фантасмагория
В этой повести всё – выдумка. Ничего такого не было. Только присутствие нечистой силы – правда. А все хорошие и плохие события вымышлены. Все города с названием «Зарайск» не имеют к фантасмагории никакого отношения. Да и всё остальное в написанном – случайное совпадение нереального с реальным.
Психиатрический диспансер, любимое место душевного отдыха граждан маленького города Зарайска, местное партийное и советское руководство поселило с размаха, одной всего ночью тёмной, скрывающей от населения богохульное деяние, в церкви. В храме. А наступил психдиспансер поверженному давненько уже Создателю на самое «не хочу» по совету одного мудреца приблудного, не местного. Который убедил горком партии с исполкомом обосновать " дурку" рядом с центром города в огромном здании храма Василия блаженного, купца первой гильдии Садчикова. Который убёг от вполне возможной насильственной гибели с помощью тяжелой руки социализма, искореняющей сгинувшее буржуйство по инерции, и в шестидесятые, специально его предварительно придумав и установив на колени. Батяня Василия Авдей Никитович, до революции успел построить себе три дома, продовольственный магазин, ювелирную фабрику и храм, перенапрягся от попутного употребления самогона и помер. Всё переплыло к Василию. Магазин работал самостоятельно под флагом потребсоюза. Два дома у Васи именем революции конфисковали под комитет комсомола и милицию. А храм он себе оставил. Так он считал. Церковью СССР в шестьдесят третьем году уже протёр все грязные тротуары, а потому пренебрегал и считал пустым местом. Поэтому Василий и планировал там регулярно замаливать грехи и напрямую беседовать со Всевышним, старым его другом по несчастью. От того и был блажен. И сердцем честным близок был он к Господу. При советской власти их сблизило общее горе. Народу запретили любить Бога и бывших буржуев. Но на одном из заключительных рандеву с Господом, творец всего сущего, несмотря на объединившую их несуразность советскую, прямо сказал Василию, чтобы он намылил верёвку и вздёрнулся. Вроде как насчёт места для Садчикова в аду он уже договорился, так как все имеющиеся у Василия семь смертных грехов он своей волей простить ему не сможет, поскольку столько воли у него нет. А другой силы небесной, пошибче господней, не имеется пока ни в преисподней, ни даже в Кремле. В шестьдесят втором году горисполком придумал правильный Указ, завершивший победное наступления атеизма. Указом номер 134-бис с храма снесли кресты, воткнули в окна решетки и открыли там психиатрический, очень востребованный классической медициной, диспансер. Вот это Бог, видать, вконец осерчал на Василия, не пожелавшего кипеть в смоле адской, И продался тогда он на время коммунистам, хоть они его и за человека -то не считали, а за Господа тем более. И наказал Всевышний купца коммунистическим способом. Сдал Васин храм с престолом, жертвенником, ризницей, алтарём и ликами святых на стенах горисполкому. В хозуправление. Покарал – стало быть.
Ну, перечить каре Божьей купец Василий не стал, а за неделю всего выкопал из земельных недр за городом наследство отцовское, тоже купеческое – три чемодана крупных казначейских билетов, пять стокилограммовых ящиков с золотыми безделушками всякими, укомплектованными бриллиантами, изумрудами да рубинами, плюс четыре коробки с облигациями первых и послевоенных советских госзаймов на два миллиона рублей в пересчёте на урон от реформы 1961 года. Ну, и немного, штук пять жестяных коробок, хранивших вечные ценности – золотые царские монеты, которые хоть где можно было переплавить в скромные слитки. А они в начале шестидесятых годов двадцатого века могли вместо немощного при власти Советов Создателя отпустить любые страшные грехи вплоть до неуплаты профсоюзных взносов. Затолкал блаженный Василий скудное накопление батянькино в свой скромный «Москвич-408», и ветреной ноябрьской ночью шестьдесят второго убыл в направлении Швейцарии, куда и продрался через кордоны пограничные, откупорив один из ящиков с казначейскими билетами,
которые милиция, пограничники и гражданские власти везде засчитывали как проездные билеты.
Ну, власти, потеряв единственного на городок буржуя, хоть и расколдованного социализмом до простого заместителя заведующего горпотребсоюзом местной кооперации, сразу остолбенели. Так как лишились последней реликвии проклятого царского прошлого. Поэтому поводу немного погоревали власти. Ведь в купца первой гильдии, в отрыжку царизма, кабы не смылся он – освобождённый народ без угрызений совести даже плевать имел право законное, пальцем показывать и зло ржать вслед. Стыдить таким общественным методом едко и справедливо. Ну, раз уж не влился буржуй в ряды светлых внутренне совслужащих потребсоюза и сдернул в загранку, не успев перековаться в апологета идей Маркса с Лениным, то и пёс с ним, гадом! Сбежал, да и пусть там гниёт вместе с капитализмом.
Секретарь обкома Максим Червонный-Золотов, присланный Москвой на службу зарайскому социализму из вечного города, пупа земли Русской, Урюпинска, проигрался там в «преф» всему составу бюро городского комитета КПСС по очереди и долги отдавать не собирался. А потому по жалобе урюпинских партийных сообщников был наказан сурово богами столичной парторганизации. Решили его пока не расстреливать, а отправить в Зарайск первым лицом власти. Это было намного хуже, поскольку на новом месте он не имел права морального отказываться от огромной зарплаты, премиальных, «конвертных» за вредность ответственного труда и просто денег. Они никак не назывались и не имели происхождения, но накатывали в ходе трудодней из неизвестных мест как слеза при воспоминании о первой любви. Общую месячную сумму самый интеллигентный язык не поворачивался называть жалованием. Даже зарплатой стеснялся считать подачку секретарь первый. А капиталом звать эти деньги, которые без арифмометра не подсчитывались, уже не положено было. Не те пришли времена. А те миновали и канули, то ли в Лету, то ли все они, тысячелетиями струившиеся повсюду влагой живительной, крупными брызгами унеслись за бугор. А там добавились к их сволочному капитализму. Знали это все партийные главари. Стало быть – долг в зубах принесёт через полгода. А если зажуёт должок, то из Урюпинска начнут подтягиваться за недоимками выигравшие в преферанс. А поскольку карточный долг свят и не имеет срока давности как ветхий, например, завет или вселенная, то обдерут бывшие друзья по КПСС Максима Червонного-Золотова до нищенского существования третьего зампреда райисполкома. Он, бедолага, с трудом, в поту набирал средства для потаённого отдыха на Золотых Песках в дружественной Болгарии. И еду там не покупал. Тащил чёрт знает куда на горбу свою. Такого позора Максим не собирался переживать и на всякий случай купил у начальника горотдела зарайской советской милиции пистолет «Тульский-Токарев», чтобы поначалу храбро от кредиторов отстреливаться, а потом пустить себе пулю в горячее коммунистическое сердце. Или, если получится, то лучше мимо. Но пока было тихо. За долгами никто не спешил нагрянуть. И это было прекрасно, поскольку единственный человек, у кого можно было занять, чтобы потом тоже не отдавать, купец Садчиков, жил радостно в Швейцарии. Он там нежился, вспоминая печально за вечерним какао свой магазин в Зарайске. И страдал купец душой за бывших грешных прихожан осквернённого психиатрией своего храма. Так, что не мог не заметить Всевышний горячую искреннюю его слезу.
А потому первый секретарь был временно свободным от мрачных перспектив, не грозивших ему из Урюпинска. Там, конечно же, все выигравшие в преферанс у Червонного-Золотова долги его давно получили в удесятеренных объёмах. Естественно, с секретарей мелких парткомов, райкомов и боящихся испепеляющего беспричинного гнева партийных вожаков профсоюзных управляющих, которые как попало сочиняли трудящимся их права, а потом как попало их перед ними же отстаивали.
Погасив в себе тлеющую искру боязни быть искусанным урюпинцами за карточные долги, он сообразил, что кроме коммунистических обязательных дел надо совершить и видный народу отчаянно добрейший поступок. И тогда имя его высекут на мраморной доске над входом в подъезд его дома и поставят бюст на въезде в город Зарайск.
–Но вот как это сделать, дело- то доброе. Народное? – Трепал себе в раздумьях кудри секретарь.– Фантазией обидно ограничен я. Родители тому виной, школа и ПТУ. Надо было, бляха, книжки читать а не с флагами по Урюпинску носиться. Тогда бы и мысли имел, наверное.
В коммунистические главари его забрали за умение хмурить сурово брови и говорить жестоким металлическим басом. Нашли кандидата в секретари случайно на митинге в слесарной мастерской урюпинского завода «Болты и гайки диаметром на шестнадцать». И взяли без совещаний. Потому что брови сурово склонены и голос как у Левитана. Не смотря на то, что сам думать он не умел. Изготовление болтов требовало правильно замерять уже отстроенным штангенциркулем диаметр. Больше ничего. Поэтому для созидания умных мыслей он прислушался к старшим товарищам и за месяц нашел через милицию всегда пьяного, но всегда умного профессора, автора учебника географии для 8 класса Карданского-Витте, который он сочинил ещё в 1933 году. Вот когда сочинил, то поумнел ещё сильнее и затащил в ЦК КПСС как-то раз пару удивительно мудрых мыслей насчёт переноса ЦК КПСС в Сибирь, в город Тайшет Иркутской области. Там, как он объяснил какому-то мужику из отдела пропаганды, с самого основания Тайшета, с 1897 года – существует сильное влияние на мозги, идущее волнами от звезды Сириус. Самое лучшее место для производства мыслительных шедевров. А это сделает КПСС ещё мудрее и она приведёт народ к коммунизму раньше, чем обещал Никита Сергеевич, на десяток лет. И счастье наступит раньше, что хорошо и для партии, и для народа.
После чего профессора быстренько переодели во всё самое хорошее, отечественное, и направили на пожизненную работу профессором географии в Зарайск. Но в этом замечательном городе учителей, представляющих крайне нужную народу область географических знаний, было на двадцать четыре человека больше, чем надо. Они годами стояли в очереди, ожидая, что кто-нибудь уйдёт преподавать алгебру, труд или пение. А может, и помрёт кто безвременно. Покрутился профессор по учебным заведениям, понял, что до учительского счастья не доживёт в связи с невозможностью сеять разумное и доброе. И преждевременно скончается от разлуки с родной наукой и от разочарования в избытке конкурентов.
И через десятерых знакомых, сильно пьющих педагогов, он чудом устроился вахтёром на пивзавод номер два. На святое почти место. За год профессор без напряжения спился до уровня некоторых сослуживцев из цехов, которые говорили на разных непонятных языках, домой и на завод ходили под ручку с маленькими зелёными чёртиками и пушистыми белками, тоже пьяными до полусмерти. Все вместе они часто блевали на помытый с утра пол в уютной комнатке вахтёра и всегда оставляли ему по парочке бутылок «жигулёвского». Профессор географии потерял все свои знания по предмету, но вместо них приобрёл нечеловеческую мудрость, которую имеют только индийские раджа-йоги и тибетские монахи с гор семитысячников, заколдобленных морозами. Зато набитых мудростью вселенской как утренние автобусы сонными мужиками и тётками. Вот его Червонный-Золотов и нашел через милицию, где профессор стоял на учёте как расхититель, вынесший однажды с завода неизвестно с чего и почему триста восемнадцать металлических пробок, похожих на шестеренки для больших часов. Первый секретарь послал за ним свою «волгу», напоил профессора азербайджанским коньяком и сказал.
– Борисыч. Нужна умная мысль.
– У меня нет умных. Я профессор, – обиделся профессор, занюхав коньяк виноградиной. – У меня мысли только мудрые. Двести семь штук. Счёт веду лично.
– Сразу всё не вываливай, – вздрогнул Червонный-Золотов. – В ЦК не поймут. И не поверят. Жил тут без умных идей, а тут на – сразу двести семь. Переведут куда-нибудь. Подполковником, например, в стройбат. Из военных умных мыслей в день по пятьсот штук вылетает. Потому, как пьют они только «солнцедар» и «агдам». Напитки благородные, мышлению способствуют, конечно. Но мысли слабенькие. Не городского масштаба. Траншею, скажем, рыть глубже двух метров. Лопаты делать из серебра. Они лучше в землю врезаются. Такой низкий уровень.
А мне нужна мудрая мысль. Одна. Но чтоб всех проняла и подняла меня на
кресло секретаря Центрального комитета КПСС. Чтобы в ЦК все сдурели и завистью захлебнулись.
– А вот снеси кресты с церкви Садчикова, – профессор сам налил и интеллигентно заглотил сто пятьдесят. – Поставь решетки на окна. И пусть там будет психбольница. У нас, обрати внимание, психов в городе как ворон на свалке, а больнички-то нет для них.
– Да нет у нас психов, – задумался секретарь. – Все в Москве. В ЦК КПСС. Но мы поработаем с населением и психов станет, сколько требуется в рамках строящегося коммунизма. Хорошая. Мудрая мысль. Вот тебе ещё пузырь армянского. Надо будет мысль ещё одну, я тебя вызову.
Кончался 1962 год когда появилась в Зарайске психиатрическая лечебница в храме Божьем. То есть стала она как и храм работать с душами людскими. С её появлением и началась главная история нашей повести.
Было у отца три сына. Близнецы. И радостно было батяне, да и мамка парила над соседями гордая уже двадцать третий год. И, что всех пугало, – не уставала. Сынов та волшебная сказка, намеренно прочитанная родителями за час перед зачатием, помогла правильно выпустить на свет божий. То есть двое получились, как велел сказочный сюжет, умными, а третий был, строго по фабуле того же шедевра народного творчества – дурак. Первые двое выросли и в армию их не призвали, так как они силой ума внедрились на работу в секретный цех зарайского мясокомбината. В «Обкомпищепром». Оттуда вынуть дозревшего для выполнения воинского долга пацана, горвоенком, суровый полковник, не смел. Бронь обкома не пробивалась ни одним армейским орудием.
Цех от глаз советских трудящихся зарыли совсем глубоко, где-то очень близко к аду, как говорил скрытно веровавший в Бога мясокомбинатовский бухгалтер. Он сосредоточено и тайно веровал. Воровал, веровал и ежедневно молился в кабинке сортира. Чтобы не дерзить атеистам. И милости Божьей просил, истово и жестко биясь челом о край унитаза. Потому что никто, кроме отлучённого от социализма Господа, не уберег бы его от высшей меры. Он под расстрельной статьёй ходил вполне заслуженно и обоснованно, как любой очень мудрый бухгалтер. Всевышний за опасную для бухгалтера тайную веру в него, коммунистической властью униженного и отринутого, решил, что хоть и крупнейшая сволочь этот его раб и бог финансов, но нехай живёт. И пусть даже временами получает грамоты и премии. Потому все проверяющие бухгалтера Автандила Хорошидзе много лет ласково обнимали его после ревизий во время финальных посиделок с коньяком и колбасными изделиями. Тосты озвучивали в честь его мастерства и умения филигранно составлять отчетные документы. Сальдо всегда до копейки совпадало с бульдо.
А ближе к пенсии, надумал Господь, пусть его заменят на честного, и смерть свою нехай он примет от переедания сырокопчёной «московской» в цехе «обкомпищепрома». Туда его пусть понизят для сытого бесплатного доживания срока неправедной воровской жизни.
А там, в цехе этом, жужжащем десятью своими электромясорубками почти возле земного ядра, вдали от мира серого и суетного, вершились великие дела. Там из разного свежайшего мяса, которое ввозили в цех вагонетками по подземному тоннелю пожизненно заключённые, творилось волшебство. В глубинных недрах планеты варили, жарили, вялили, коптили всё, что есть для просмотра народом в книге «О вкусной и здоровой пище» и, ясное дело, то, что составители постеснялись фотографировать и вставлять в любимую народную книгу.
А кроме стандартного набора дефицита под дирижирование колбасных дел атланта из Бельгии, украденного КГБшниками незаметно и насовсем, творили в подземелье вообще неизвестную населению еду. Похожие на неземные капсулы из других галактик – особо твёрдые сырокопчёные сорта «московской», «брауншвейгской», «еврейской» и «советской» и прочих, труднопроизносимых названий. Их «колбасники» терпеливо высиживали как курицы яйца.
Это была пища богов и людей с извращённым вкусом из высших кабинетов обкома партии и горкома. Точнее – обычная жратва начальников обкома партии КПСС да их партийных, профсоюзных и комсомольских деток, меньших значительностью. Вот для них и выхаживали эти невероятные вкусом колбасы, потому что от богов мифичеких отказались вообще черт знает когда. Теми же вагонетками вывозили по тоннелю валящий с ног ароматом товар за город и там расфасовывали в ящики. Поимённо всем правителям. Домашнюю, скрученную в коляску колбасу из только что поверженных свиней, карбонат, шесть видов сервелата, пять сортов салями, национальные казахские деликатесы: чужук, жая, карта и казы из конины. Да много чего ещё. Страшно называть. До сих пор называть нельзя. До того всё засекречено бессрочно.
Цех был настолько зашифрован и так глубоко зарыт под бетонный пол, что в 1963-м, год назад, директор комбината пошел туда сдуру один, проверить, сколько кидают сала в салями. Поперся без специально обученного в одесских катакомбах проводника. Ну и, ожидаемо, сгинул по дороге. Поискали его с фонариками проводники и трое работяг-колбасников, но не нашли за неделю. В справке обкому пояснили, что на долгом опасном пути он вполне мог свернуть в расщелину почвы и она его всосала очень далеко, вплоть до Северного, возможно, Ледовитого океана. Директора очередного обком вычленил из числа своих. Достойных. Заведующего отделом пропаганды. Он не ел ничего мясного и не пил водку. В обкоме он был опасной «белой вороной», а на мясокомбинате всем всё было до лампочки Ильича.
Ну, в общем, умом своим беспрецедентно радовали и поражали папу с мамой сыны. На вагонетке выезжали после смены с зеками на свет из тоннеля. Подниматься по лестнице километр было нерационально. Возле рельсов стояли их мотоциклы «Урал» с колясками, куда умные сыновья загружали не очень разорительными для обкома частями всё, что варили, коптили и вялили. И семья сама кушала неведомое остальным, и уважаемым близким родственникам перепадало. Ну, само-собой, директору и бухгалтеру железобетонного комбината, где папа с мамой работали. Попутно продукты, редкие даже для директоров всевозможных хороших магазинов, родители откладывали в сторонку и меняли уникальное мясное на телевизоры для себя, родни и отдельных очень хороших людей, на дефицитную посуду, сервизы, хрусталь, холодильники, ковры и всё такое, на что в те годы народ записывался в очередь по месту работы. Вот так повезло с двумя сыновьями Алексею Викторовичу и Маргарите Сергеевне. Так и не то слово – повезло. Свалилось на голову пушистым и безразмерным облаком счастья!
А третий сын, дурак набитый, насчет «обкомпищепрома» выражался грубо, бесчеловечно, то есть только матом.
– Нехай они, обкомовские и горкомовские пузыри, мать иху-перемать, жрут то, что весь народ, и пашут на тракторах зарайскую целину. Её вона сколько! И правнукам ихним хватит допахивать!
Дурак, в общем. Потому и не работал нигде. Всем ведь умные нужны. Даже ножки для табуреток строгать. Так что не брали его никуда, даже в армию. Потому, что дурак может тайну военную врагам легко сдать. Наш, например, Устав гарнизонной службы. И, такой документ имея, даже княжество Монако, где солдат не имеется, нас лет за сто, но одолеет! Позор! А ещё дурак в армии может неправильно пользоваться гуталином и пастой «гои» для чистки блях и пуговиц. Это унизит нашу великую и непобедимую перед буржуазным сообществом. И оно даже, возможно, плюнет гадко в сторону расположения наших доблестных воинских частей. И бояться СССР будет уже без дрожи в коленках.
– Ты, Вань, иди в писатели, – научил его сосед. Киномеханик. – Я вот сколько кручу всякое кино, так заметил, что, где есть писатель, то он, бляха, не работает нигде. И не делает ни хрена. Пьёт пиво, гуляет с бабами и думает. Ну, про то, какую чудесную скоро книжку напишет. Потом пишет, относит в издательство. Книжку выпускают. Деньги ему платят. Не зарплату, а крупные. Одну выдали в тираж – год живёшь как валет бубновый. А ты же видел, сколько книжек в магазинах? Больше чем шляп, кепок и шапок. Так от шапки польза! Башка в тепле, экономия на таблетках. Денежка остаётся на портвешок с баночкой кильки в томате. Я разок попал в книжный. Дождик был. Спрятаться забежал. Штук пятьдесят всяких книжек перелистал! Такая дурь там написана – чуть не взбесился там. Мог продавцов покусать, хоть они всё ж люди подневольные. Что завезли, то и втюхивают населению.
– Ну, ты до конца расскажи про писателей, – Ванька поскрёб затылок. – Мысль хорошая.
– Короче, дураки для дураков писали, а третьи дураки их печатали! – воспрянул мыслью киномеханик. Обрадовался, что его слушают. Никто не выдерживал пяти минут, а Ванька сам просит. Жена пугает постоянно. Будешь, мол, много трындеть, насмотревшись кина, я тебе в суп насыплю пузырёк яду крысиного. И трынди потом в аду чертям вечную вечность. Он оторопел на мгновение и обернулся к Ивану.
– Ну, слушай дальше. Вот про любовь, например, как пишут? А вот как. Он её по музеям таскает, пьют исключительно шампанское, страдают от любви, представляешь! И вслух читают друг дружке Пушкина и Цветаеву. Ночью, бляха, читают, когда положено совсем другим… Эх, мать ихнюю! Иди, Ванька, в писатели. Ты дурак. Тебя читатели любить будут. У нас, вишь ты, не любят как раз умных. Так что, сходи в областную редакцию. Там есть литературное объединение. Не издательство, но рукопись твою обсудят и в местной типографии напечатают. Для начала – это уже приятственно. И продукт на руках. Едешь в Москву с произведением. А издательств в столице – как блох на собаке. Показываешь, что ты писатель и тебе дают заказ. Сочинить, к слову, роман про то, как советские полярники спасли отставшего от стаи пингвина, напоили чаем и полгода возили его на вездеходе по ледяной пустыне. Но стаю нашли-таки!!! Заканчиваешь, что так должен поступать каждый советский человек. А?! Как оно?! Сам бы писал, но не дурак же. Кино вон кручу в клубе.
– А Пушкин из Зарайска? У нас живёт? – поинтересовался Иван. – Знакомая фамилия.
– Ну да, – подтвердил киномеханик. – На вокзале бомжует. Там на скамейке стихи свои пишет. Потом в Москву отсылает. И ничего. Любимец народа.
– Ладно, – оживился Иван. – Пойду в редакцию. Обзовусь писателем с порога.
– Всё получится, Ванёк, – киномеханик сдержанно прослезился. – Не боги горшки обс–т… Давай!
В редакции председатель литературного объединения нашелся через полчаса.
Прятался от главного редактора в тёмной каморке фотокорреспондента. Потому, что наврал в статье всё, кроме заголовка. А норма вранья – только половина статьи. То есть на «ковре» получает разнос с упоминанием мамы и родни, гонорар накрывается тазом, отпуск переносится на мартябрь. Накрывается, стало быть тем же тазом. Всё это литературный специалист рассказал мужику, которого встретил в коридоре. И только потом стал в своём кабинете очень увлеченно слушать Ваньку.
– Да… – задумался он и достал из-под стола книжку. – Вот, дарю для уважения к нашему, а теперь, возможно, и вашему литературному объединению. Ну и, не скрою, – к моему таланту. Это – моя двадцать седьмая… Про охоту на диплодоков и археоптерисов в лесах Северного Кавказа. Называется «Чтоб ты сдох, диплодок!» Ярко?
– Ой, аж слепит! – приластился Ванёк. – Ну а мне-то когда начать книгу писать? Я буквы знаю все. К утру напишу и прибегу.
– Сперва автобиографию напиши, без неё ты не писатель, а чухонец безродный – сказал мужик строго и руку протянул. – Валерий я Петрович. Воробьёв. Ну, а ты – Ваня. По роже за секунду считываю. Тоже талант, кстати. Ну, флаг тебе в руки, дышло тебе в нюх! За работу! Благословил, считай.
Дома Ванька закрылся на щеколду в своей комнатке и сел писать автобиографию. Ночью он метался по дому, будил объевшихся братовьёв и папку с маманей, но сил заорать на дурака у них не было. Ужин карбонатом, тремя разными сервелатами, баварскими сосисками и сливовой наливкой подавил их сопротивляемость ко всему, кроме сна. Иван знал, кто он есть в действительности, но никому никогда не говорил. Боялся. В СССР его могли понять не так или не понять вообще. А это могло кончится плохо, причём гораздо раньше, чем Ване хотелось.
Утром он прибежал к Воробьёву голодный, в одном ботинке и на лице имел выражение человека невинного, но несчастного, только что до смерти замученного в подвалах КГБ.
Воробьёв достал из шкафа водку, хлеб и кусочек сала. Налил, выпил, занюхал салом, открыл тетрадку и начал читать без выражения на опытном лице литератора, который перелопатил тонны похожей макулатуры по обязанности секретаря литобъединения.
– Автобиография. – он почесал во лбу и стал читать вслух.
« В Европе сперва не поверили, что я родился. Но когда слухи подтвердились, в Европе вздохнули с облегчением:
– «Ну, слава Богу! Наконец-то!»
Утром я поехал в Лондон. Надо было срочно получить звание эсквайра. Там и женился. Баба попалась наша. Советская. Чего она там делала, как отловила меня на приёме у королевы Елизаветы Второй и Филиппа, герцога Эдинбургского, я не знаю и пояснить не могу. Ну, значит, женился я прямо там, во дворце королевы. Филипп и Элизабет дружками были. Ну и папа Римский прилетел поздравить. Успел.
Апосля пошел я ручкаться с роднёй. Тесть сказал, что он Черчилль. Тёща сказала, что она – дура набитая. Справки дали посмотреть. Всё точно. Всё сошлось. Я им тоже справку показал, что эсквайр и член почетный. Понюхали. На зуб взяли. После чего успокоились.
– Тут один мужик подружится с тобой хочет, – сказал тесть Черчилль, засовывая в рот похожую на снаряд для маленькой пушки сигару.
– Кто он есть такой? По чину ли мне будет, по достоинству? – Я промеж слов быстренько сбегал к жене в спальню, мгновенно, но качественно сделал наследника и вернулся к теме – И кто таков, спрашиваю?
– Сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии, возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по нашему.
– А чего надо-то? Я разведовать-то могу чего хошь, конечно. Хоть железную руду, хоть угольные пласты. У меня книжка есть. «Самоучитель для юного геолога» Дело не хитрое, – говорю я.
Ну, приехал сэр Синклер. Нормальный мужик. В синяках весь. В бинтах. Ну, разведчик же главный. Надо соответственно выглядеть. Потрепались с ним для разминки про рыбалку, про баб лондонских и зарайских, про футбол, который они придумали для разведывательных задач. И тут он мне в лоб так прямо и говорит. По офицерски.
– От имени королевы Лизы второй поручаю тебе, Ваня, срочно построить в вашем ССССР ваш чёртов коммунизм. Один ты сможешь быстро это дело сварганить.А нам это – во как надо! Социализм развалить не успели. То да сё. Дел полно. Сам понимаешь. А вот коммунизм бы развалить! Мечта всей планеты. Но у вас его нет и до восьмидесятого года не светит. Да позже тоже… Этот Хрущёв, блин! Балаган. Давай ты, Иван. Орден Подвязки дам. В масоны примем. На тебя весь мир надеется. Я уже всех обзвонил президентов. Сказал, что ты берёшься. Не подведи, а!
Пожали мы руки, поцеловались, забрал я бабу свою и приехал вот. Буду строить коммунизм для начала в отдельно взятом колхозе. А потом развернусь на страну и осчастливлю народ на десять лет раньше, чем обещал пустобрёх Никита Сергеевич. Всё. Конец автобиографии».
Воробьёв закрыл тетрадку и побледнел. Стало тихо, как в кино, когда робкий влюблённый уже почти подобрался к возможности чмокнуть ни разу не целованную за почти весь двухсерийный фильм девушку Зину.
Прочёл, стало быть, Ванькину автобиографию литературный консультант вслух и затих. Да нет! Всё онемело вроде бы. В близкой и дальней окружающей действительности. Только один шелестящий звук уловило правое ухо Ивана-дурака. Оно было ближе к Воробьёву. Поднял Ваня правый же глаз, который рядом с ухом, на бледное лицо пережевавшего горы макулатуры специалиста, мастера художественного слова. Вгляделся и охладел внутренне всеми органами. На голове литконсультанта при полном отсутствии малейшего дуновения ветерка шевелились пушистыми каштановыми червячками почти все волосинки. Они же и шуршали как ёжик, бегущий по осенним листьям. Валерий Петрович с пятой попытки закрыл тетрадку, поскольку пальцы тоже шевелились в разнообразных направлениях, и с горем пополам вытолкал из нутра сдавленное потрясением слово.
– Забожись!
– Зуб даю, – Ваня хотел перекреститься для усиления, но газета была коммунистической и он рисковать не стал. – А чё? Не так чё-то? Так у меня с запятыми конфуз вечный. В школу-то не ходил. Гувернантка учила. Англичанка. Так в ихнем языке запятые лепят там, где рука писать устанет.
– То есть ты хочешь сказать, что это ты про себя писал? Может, ты ещё и не сбрехал вот это всё? Елизавета вторая, эсквайр, член почетный, Папа римский на свадьбу прилетал?
– А чё там лететь? Да на своём самолёте. Лизавета ему про свадьбу мою звякнула, а он как раз там на какого-то гадкого президента какой-то хорошей страны епитимию за грехи накладывал. Плюнул середь процесса, сказал: «Греши, хрен с тобой, дальше, могила тебя исправит точно. А мне некогда. Свадьба у Ванятки в Лондоне. Полетел я».
– Ы! – кивнул головой Воробьёв. Понял, мол.
– Ну, я пойду? – Ваня поднялся, взял тетрадку. – Приносить произведения для печати типографией в виде книжки? Ай не люб я творческому объединению?
А то мне на пару дней надо к Микояну Анастасу Иванычу смотаться. В Кремль, блин. Посоветоваться про чегой-то желает. Звонил вчера. Вернусь – в воскресенье роман напишу. «Люди, сидящие в проруби». Ну? Чего делать дальше?
– Ты, Ванюща, действительно не переделал для меня свою биографию в бред кобылы? Или сивой, или гнедой? Хочешь дурака из меня сделать? Герцог Эдинбургский – корефан , тесть у него Черчилль!
– Это автобиография, – сказал Иван строго. – Вы в автобиографии для редакции врали? Ну, хоть одно слово прибрехнули? Нет! Поскольку это единый и нерушимый докУмент! Как на корове клеймо «К». А на лошади – «Л». Чтоб их не путали зоотехники – кто есть кто. Вот и моя автобиография – кристалл чистой воды. Я даже не думал, что пишу. Кто-то рукой моей водил по бумаге. Ручку дал золотую. И все факты из башки моей тоже кто-то вынимал и на бумагу переносил через золотую ручку. Наверное, высшая сила. А кто ещё? Папка спал. Мамка тоже. Брательники не знают, что такое ручка вообще. Так что, чистую правду про меня только Верховный разум знает. А значит, всё, как написал, то оно и есть.
– Ну, ты тогда иди, – почему-то шепотом сказал Воробьёв. – Домой сразу иди.
С народом по пути не веди бесед. С милицией вообще не разговаривай. Стороной обходи. Адрес твой я из тетрадки переписал. Жди. Завтра часов в девять за тобой придёт наша машина. И мы здесь с тобой начнем творить шедевры за двумя подписями. Не против?
– А то! – попрощался Ваня, нацепил кепку, сделал ручкой и ушел, обрадованный перспективой. По дороге домой он видел в синем небе образы почётных дипломов за первые литературные премии, золотую звезду Героя труда и, как все крупные люди, бюст свой на въезде в Зарайск.
Спал он плохо. Или вообще не спал. Снилась ему эта вся небывальщина или явственно присутствовала в натуре – не вдумывался он. Разные люди и какие-то ещё «не пойми кто» всю ночь приходили по очереди, а баба одна как-то в окно влетела открытое. И все Ивану разные советы выдавали и наказы наказывали.
– Ты, Ванёк, дуй из дома немедля прямо в подштанниках и без обувки. Поспешай. Не трать время. Его почти нет у тебя, – говорил, наклонившись, мужик, в белую простынь завернутый. Босой, но с розовым, свежим, как роса утренняя, лицом. Не пил, видать, даже квас, не то чтоб пиво. И крылья за спиной у него топорщились. То ли от бабочки, то ли от стрекозы. – Утром увезут тебя в «дурку», в психиатрический, по науке, диспансер. На старой скорой помощи с решетками. А я твой ангел хранитель Самоедов Дмитрий. Жил правильно, потом в рай попал. Господь твоим ангелом хранителем назначил. Жалование так себе. Сто послереформенных. Но мы, ангелы, не за мзду ратуем, а за сохранность от напастей наших клиентов. Так что, беги. В «дурке» тебя заставят таблетки жрать. А от них можно стать полным дураком.
– А я кто? – удивился Иван и подкинул ангела под потолок, где он завис, трепеща крылышками. – Ангел мой, а не знаешь ни фига про подопечного. Я-то и есть Иван-дурак. Без таблеток ихних. Мне без разницы куда ехать – в диспансер или в литературное объединение. Меня сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии, который возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по-нашему, убедительно умолял за год коммунизм построить. Они его развалить жутко хотят. А вот я назло лично ему сам так светлое будущее отстрою и укреплю, что атомной бомбой не взорвешь. Тут не думать надо, а делать. И сделаем! Надёжных мужиков, думаю, в диспансере с лихвой. Слышал я, что лучших людей сюда свозят. Так что коммунизм построим. Так и передай Богу при встрече, хотя ему поровну. Что коммунизм, что капитализм.
Ну, а у меня и без коммунизма дел полно. Вот литконсультант Воробьёв из газеты книжку от меня ждёт. Роман «Люди, сидящие в проруби»! Могу я их обоих подвести? No! Never! – как говорят у нас в Лондоне. Лети давай. Мне в «дурдоме» и коммунизм построить полегче будет, и роман написать с натуры. Здесь народ свой. Дураки. Толку, говорят, с них никакого. Это умники так считают. А с дурнями то как раз полегче светлое будущее клепать. Потому, что оно – неизвестно что такое есть, это светлое. Значит умным надо без пользы соображать, что требуется шибко умное совершить. Чтобы каждому по потребностям перепадало, а каждого поработать можно было только вежливо попросить. Мол, есть ли у тебя, гражданин, желание бесплатно вкалывать, когда у тебя уже всё дармовое есть по твоим потребностям? Не… Я народ знаю. Дай ему где жить бесплатно, жратвы – какую организм принимает, водку неразбодяженную, одёжку хорошую и ковры с хрусталём – так раскудрявится народ, влёжку повалится на кроватки. Ну а если ещё да по паре телевизоров на семью по потребности, так хрен он вообще пальцем после этого шевельнёт. А когда всё сожрётся, побьётся и порвется – буза поднимется. Обещали рай земной вечный? Коммунистическое слово держите, бляха! Давайте нам рай ещё много, много раз!!!! Не отлынивайте от заботы о родном народе!
А где, блин, брать всё? От хлеба вплоть до свечек и спичек. Ботинки кожаные и ватные штаны для зимы. А? Кто их делать будет? Ты, ангел, когда человеком был, сильно рвался пахать в три смены за троих бесплатно и с неукротимым желанием? Нет.
–Я тоже в коммунизме сомневаюсь.– Задумался ангел Дмитрий Самоедов.– Вон у нас в натуральном раю кто нектар собирает, кто за клиентами носится, оберегает, Кто райские кущи поливает. Засохнут же! Так Боженька приплачивает всем. Символически, но правильно. Потрудился- заработал. Хотя на фига ангелам деньги?
–А мы, дураки, уже и так знаем, как что сделать.– Лениво завершил краткую речь Иван. – Надо всё-всё забрать у буржуев. Сперва по хорошему попросить. Потому, что на фига им столько, что они лишнее, слышал я, в ямы закапывают? Нам того, что они выбрасывают – на десяток лет хватит. Потом снова попросить. А добром второй раз не дадут – то разгромить их всех. До последнего! Армия – то у нас ого – го! Всех в лепёшку раскатает. И после этой победы честно забрать себе для цветения коммунизма всё нажитое проклятой буржуйской эксплуатацией человека человеком. Во! На триста лет для начала хватит! Понял? Так я в диспансере сразу коммунизм начну проектировать и попервой в больничке его строить, да в колхозе самом забубённом. А попутно книжку свою легко напишу. В промежутках. Когда будут снимать смирительную рубашку. А снимать-то обязательно будут. Как в сортир ходить? А завтрак, обед, полдник, ужин! А анализы сдавать в смирительной тоже не положено. Вот в это время я и буду писать в блокнотике на коленке. И имя моё скоро в мире будут гордо называть! Иван Лысой!!! Заслуженный писатель Мира! Да! Ладно, лети! Кто там следующий с нравоучением?
– Черти все вот эти нехай, Ванька, к тебе в «дурбольницу» шлындят. Давайте, пацаны, шевелите копытами отсель. Мне с Ваньком важнее поболтать сейчас про коммунизм, а вы с ним потом в аду трепитесь хоть до самого армагеддона. Времени у него в смоле кипеть будет – вечность с хвостиком. Успеете ишшо, – выгнала влетевшая в окно тётка ребят с рожками, вульгарно одетых во что-то волосатое, имевшее короткий хвостик.
– А ты откуда сама? – официально поинтересовался Иван. – И кто такая есть? Да прилетела по какому вопросу?
– Из тридевятого я царства. Из тридесятого государства. То есть из Англии, – тётка плюхнулась на край кровати. – Я, Ванёк-Джон, Баба-Яга международного статуса. Решаю все гадские вопросы, которыми забиты большие головы королевы и членов правительства, включая сюда ребят из палат лордов и общин. Дел, короче – начать да кончить. Это хорошо, что я как и Кощей, бессмертная. А то бы не успела все пакости правительственные исполнить.
– Так коммунизм – тоже пакость? – Озверел Ваня.
– Упаси тебя этот, как его… Да пошел он! Не помню, – засмущалась Баба-Яга. – Коммунизм – это удивительно, поразительно и восхитительно. Ты построй его хоть в одной деревне. А я тебе помогу его по всему белу свету раскинуть. А эти сэры, пэры, герцоги и президенты нехай пробуют его развалить. На меня рассчитывай. Я так помогу, что ни фига у них не получится.
Вот только молвила Яга слова эти роковые, так сразу и петух заорал так истерично, будто от него ушли к другому сразу все двадцать куриц. Жен, вроде, верных поначалу. Хотя, Ваня точно знал, что петухов вверху города сроду не было. Водились они в домишках нижних, притобольских, где вдоль речки жили «колёсники» – мастера обустройства гужевого транспорта да гончары и дубильщики шкур для тулупов.
Утро выбросилось из-за края степи брызгами солнца и розово-голубой тёплой небесной мозаикой. И снова тихо да безлюдно стало в комнате. Ни чертей, ни бабы в ступе, ни ангелочков, нектаром райским откормленных, с пухленькими щёчками да ручками и стрекозиными крыльями.
– Приблызится же! – протёр Иван глаза. – Не бывает же, блин, никакой нечисти и этих придурков с крыльями. Тогда кто тут торчал у меня всю ночь? К стенам прилепленные, к потолку? И на кровати откуда тётка взялась? Ко мне тётки ближе двух метров сроду не подходят. Такой я лицом страшный и умом круглый дурак. А эта за руку меня держала и в комнате покуда ещё шерстью немытой пахнет да цветочным нектаром. Причём запахи не смешиваются. А самое странное, что каждое слово этой тётки в голову запало и закрепилось. А до неё в башке было пусто. Как в свежем дупле, где и сам дятел покудова не ночевал. Как же её фамилия, бляха? Не молдавская, не грузинская …А! Она ж с Берега Слоновой Кости. Кот-д'Ивуар по ихнему. – Яа -гу- а!!! Яга по-нашему. Ну вот откуда мне, дурню, такие слова знать? Книжки только издали видел, радио не слушаю. Да… Значит, есть нечистая сила и Высший разум.
В других комнатах уже шумели. Братовья дрались в кровь и лоскуты за право сегодня изготовлять Meinen, колбасу с вином внутри. По швейцарскому рецепту. Самую дорогую колбасу на свете и самую идиотскую по замыслу. Ибо даже извращённый обкомовский «олимп» потреблял два этих компонента всё равно отдельно по генетическому приказу. Папка с мамкой тоже бились насмерть, так как наступил выходной и папане уже следовало бы отбыть на два дня в пивную, чтобы очистить себя изнутри от железобетонной вредной пыли. А маманя эффективными попаданиями сковородой по папиному натруженному горбу и добрыми нецензурными уговорами пыталась заставить его переодеться из белого парусинового костюма в старые штаны и фланелевую бордовую рубаху, с которых она умела смывать пятна от пива и рыбьего жира. В общем, хорошее, уютное утро пришло. Обычное, дружелюбное, родное. И уже начал насвистывать Ванёк любимую мелодию фокстрота «У негритянки волоса кудрявы всюду», как из-за угла вывалилась древняя колымага «ГаЗ-51» грязно-желтого цвета с будкой и красным крестом на борту. Под крестом белой эмалью аккуратно написали «Скорая помощь для сумасшедших»
– Эй! – закричал Иван в окно. – Я тут! Стойте возле калитки. Сейчас поедем!!
– Это ты псих? – крикнул из кабины щуплый мужичок в белом халате и почти белом колпаке. – У тебя своей смирительной рубашки нет? А то у нас на свободной смирительной Дмитрич, врач наш, бывший подводник, морским узлом рукава завязал и теперь даже сам обратно раскрутить не может. Так что в ней ни пообедать теперь, ни медсестру ущипнуть.
– Да мне не надо смиряться. Я смирный. Потому, что ещё не псих. Просто дурак. Иван-дурак из волшебной сказки. – Ваня подошел к машине и со всеми обнялся. Даже с носилками в будке. – Вот полежу у вас манехо и стану психом, как все. Вам же надо сперва из дурака сделать психа. Чтобы было кого лечить. А простые дураки не лечатся. Потому, что у нас дураков, не то, чтобы ума нет. Просто такой ум. Своеобразный.
– Ну, скажи своим, что лежать будешь в психиатрическом диспансере, в храме Василия блаженного, купца Садчикова. – Санитар чего-то вдруг затрясся, телом задёргал всем и пену изо рта выплюнул. – Ты сильно не выпяливайся. Я в санитары из психов переведён. Нехватка кадров, мать её! Так бы лежал как раньше весь год. Книжки бы читал и воробьёв кормил на подоконнике.
– Я им секретов не открываю, – Иван забрался в будку и лёг на носилки. – Братовья, скажем, не колятся, из чего клепают «брауншвейгскую» колбасу.
Папанька с маманей скрывают, как вышло, что Вовка с Мишкой умными родились, а меня произвели дураком. Жить-то мне в дураках получше, да поинтересней. Тем более, нас куда больше, чем умников. Потому в основном и живём мы радостно всем народом. Правительству благодарны даже умные. За то счастье, что перестало оно всех подряд сажать по пятьдесят восьмой статье без права переписки. Нам, народу советскому это и есть рай без коммунизма.
И не надо больше ничего, кроме, конечно, ещё светлее имеющегося настоящего, особо светлого будущего. Хрущёв обещал. Сейчас середина шестьдесят четвёртого, а он прикинул, придурок, что мы, народ, всем гуртом советским, энтузиазмом раненым в сердца свои, раньше не управимся. Так вот я докажу, что в конце шестьдесят пятого коммунизм будет мной лично и парой добровольных помощников сооружен и запущен в эксплуатацию благодарным мне народом. И бюсты мои будут стоять не только на въезде в Зарайск, а возле каждого дома и посреди танцплощадки в парке.
– Ну, корявая, трогай! – заорал шофер на машину, и она из последних своих сил железных, медленно раскачиваясь на вечных как вселенная зарайских ухабах, поплыла к храму. Ванька глядел вперёд через верхнее окошко будки и в тех местах на куполах, где давно не было крестов, ясно и отчетливо видел эти кресты. От них радужно струился воздух. Он был яснее и прозрачнее уличного. И чувствовалось Ивану, что таким его удерживает вокруг крестов непостижимая, но бесконечно сильная власть духа неведомого, но всемогущего. Подъехали. Уперлись капотом в ворота кованые, с крестами. Они распахнулись кем-то изнутри и через десять минут Ваня сидел в приёмном покое недалеко от клироса для певчих и ждал, куда его заберут санитары, чтобы там метать горстями таблетки, понимающими людьми сделанные для подвинутых рассудком, подставлять задницу под уколы, добавляющие духа просветлённого, спокойного и бесстрашного, какой имеет только лысый барсук «ратель», который никого и ничего не боится. Потому, что в жизни у него есть всё, но зато вообще нет врагов.
Веселее всего храмы и церквушки малые рушили не атеисты, а партийно – советская олигархия. Самая первая, революционная, одуревшая от куража и безграничной возможности поломать всё, построенное прежней подлой властью. И стереть его, проклятое, до трухи могильной, до основанья! А затем, если получится, всё то же самое, замечательное, попробовать построить точно так же. Не получилось, конечно. Но налепили всего без разбора как попало. Зато много. А вот более поздняя братва из сороковых- шестидесятых годов, без красных косынок, гвоздик в петлицах и маузеров под кожаной курткой была психически маленько полегче. Интеллигентная вполне образовалась шобла, потому, что научилась на рабфаках читать буквы и с этим богатейшим багажом легко помудрела на идеях Маркса с Лениным в Высших партийных школах. Бойцы за торжество социализма выпрыгивали на волю из школ этих чтобы править, возглавлять и повелевать.
А потому, набравшись идеологической мудрости под руководством ЦК КПСС, они прониклись общей идеологией, которая была нужна, чтобы чётко разделить всех без разбора на друзей и врагов. Господь бог в друзья не вписался. Но и злодеем и врагом народа его тоже больше не называли. Просто- нет такого, и всё! А на нет- суда нет. Даже храмы не рушили уже, а использовали в нуждах социалистического хозяйства. Добротные были строения. Стоять на земле могли веками. Чего им впустую землю давить? В них очень надёжно хранилась под надзором ликов святых картошка, морковка, капуста и даже огурцы с помидорами. В церквях уютно было ЗАГСам, комитетам комсомола, вытрезвителям, промтоварным магазинам и государственным нотариусам. Даже милицию заселяли сдуру в храм, но от жуткого мата сержантов и младших офицеров, да от предсмертных стонов подозреваемых на допросах, лики святых стали с перепугу и непривычки так мироточить слезами кровавыми, что напрочь забрызгивали протоколы допросов, кители с фуражками и табельное оружие. А психиатрический диспансер, где лечили душу как и в храме, почему- то оказался единственным на всю республику. После подсказки властелину Червонному – Золотову спившимся, но не поглупевшим ссыльным профессором географии.
– Ванятка, ай, Ванятка!– прервал вот эти воспоминания зарайских знатоков прошлого знакомый с люльки женский голос. Он стал летать эхом по храму, метался под сводами уцелевшего купола, бился о стены и улетал снова вверх, а потому расположение мамани установить Ванятка сразу не смог.
– Да вот он я, Ванятка твой! Возле клироса. Ты ж молилась раньше. лбом билась. Помнишь- где он отгорожен от алтаря?– Стал стучать Иван о перила клироса
Тут и объявилась мать, но не одна. С батянькой и братовьями. Мужики держали на горбах мешки. Маманя катила перед собой тачку с прикрытыми простынёй копчёностями.
– Это, сынок, на первое время тебе. Колбаски, карбонаты, сушеные чужуки, вяленая жая и казы на первое время. Колбасы тут все сырокопчёные, в миру неизвестные.
– Ты и сам жри. У вас в дурдоме одна баланда, небось, да от картохи кожура.– Посоветовал батяня.– А что самому уже не полезет- раздай главврачу и санитарам. Тогда, может, задобришь их и они из тебя, дурака, сделают под хорошее настроение нормального психа. Кретина, к слову, или идиота. Всё полегче жить станет. Вообще ничего не надо тебе будет. Даже коммунизма.
– Вы подурели совсем? Меня догоняете?– Иван замахал всем, чем можно было размахивать.– Давайте бегом отсюда с этой взяткой в извращенной форме Гляньте – святые на стенках, и те сморщились…Ворованное же всё. А тут хоть и «дурка», но в первую очередь храм. Господь покарает. Не даст братовьям мотоциклетными колясками тырить деликатесы. И помрёте все от лука, картошки и черного хлеба с водой. Да и едкий запах сала копчёного весь храм занял до купола. Неделю не вытравится. И психи ещё одной болезнью захворают – отравлением нюха. А это болячка не лечится. Спросят- кто эту отраву припёр? Так я ж врать не умею. Дурак ведь я. И по червонцу вам на нос строгого режима, родственники.
Испугались папаня с маманей и смылись первыми. А братовья пахнущие карбонатом и одеколоном «русский лес» подзадержались на минутку.
–Вот не будь ты, Ванька, готовым дураком, – сказал брат Вова грозно.– Я бы тебя так огрел по башке костью конской от «казы», что ты бы мгновенно ума лишился.
– Но раз у тебя его и так нет, то переделывайся тут в психа и строй свой коммунизм. А нам и так – лафа. – Добавил брат Миха. – Я вон на улице глянул – так к вам в дурдом очередь куда как подлиннее мается – ожидает, чем за чешским хрусталём и вазами из Богемии в универмаге. Знатная, видать, у вас «дурка». Лежи, дурей до предела. Хотя предела дури не выявили пока учёные.
Ушли и они, а Ваня в первые задумался глубоко о том, что Зарайск очень выгодно выделялся среди всех заведений горздрава. В связи с этой исключительностью народ с разных сторон самовольно едет ложиться в психушку. И остановить его невозможно. Потому как дошла молва до населения, что ни икон со стен активисты не сорвали и фрески с ликами святейшими суриком не замазали. Даже алтарь остался с клиросом, жертвенник, канон, иконостас, престол и ризница за царскими вратами, и даже амвон. Таинство Евхаристии на престоле, конечно, не творили даже пятеро дияконов и аж целый протоиерей- ровня минимум секретарю горкома по чину гражданскому. Бежать после замены храма на психушку им было некуда. В зарайской области под склады овощей и запчастей для грузовиков приспособили даже церкви районные и мелкие часовенки. Поэтому народ прикидывался сумасшедшим и ехал в «храм- дурдом» не лечиться, а молиться и быть к Господу поближе. Психиатра в Зарайске никогда и не было, поэтому протоиерея Афанасия коммунистический правитель области лично назначил Главным врачом, а диаконов докторами первой категории и по совместительству – санитарами. Ещё один мужик врачом напросился сам после списания по психическому нездоровью с мурманской подводной лодки. Звали его – капитан третьего ранга доктор Василь Дмитрич Маслоедов. И хорошо им было там всем. Священникам – по привычке, Дмитричу тем, что внутри храм ничем не напоминал подводную лодку. Там, главное, не было перископа и торпедных отсеков. А трём медсёстрам нравилась больница потому, что все сто тридцать шесть пациентов стационара были куда спокойнее и здоровее мозгами, чем председатель их колхоза «Ни свет, ни заря». Который, кстати, в деревенской церкви открыл пивную, предварительно спилив кресты с куполов, а все иконы развесил на берёзах в ближайшем лесу. Колхоз через год после активного потребления «святого»церковного пива поголовно всем населением, кроме детишек неразумных, разорился до неприличия и пошел по миру. Стал у всех соседей всё выпрашивать, потому как пропил народ именно всё. Даже последние вилы «толкнули» на трассе проезжим. Но никто председателю ничего не давал. Не уважительной была причина. И вскоре трудящиеся разбежались все, кроме председателя. У него была зарплата побольше и на пиво пока хватало.
–Эй, врачи!– как можно вежливее заорал Иван через час ожидания.– Я скоро уже начну в бога верить. Сижу тут промеж святых и его личного портрета. Давайте уже вяжите меня или укол всадите. Чего я торчу тут возле столика с подсвечниками? Жуткий мертвецкий запах. Удавиться тянет. Или я тогда обратно пошел. Мне вообще- то к Микояну надо лететь. К Анастасу Ивановичу. Наверное, посоветоваться насчёт выдачи народу зарплаты проездными билетами, пропусками на секретные объекты и конфетами «золотой ключик».
– Не убегай Иван!– пролился глас бархатный от купола. Обед у персонала. Скоро дожуют.
– Так десять утра пока.– Удивился Ванька.– А завтрак когда?
– В десять вечера.– Сказал тот же голос строго.– Это же «дурдом». Тут всё иначе, чем в ненормальном мире за нашими пределами. Вон главный врач идёт уже.
–А ты кто?– Иван вознёс взор под купол.
–Я – твой бред. Маниакально депрессивный психоз. Я всегда с тобой. Просто сейчас из души вылетел к свежему воздуху. Купол снесли, а под ним маленькие окошки остались. Дышу, сил набираюсь. Мне тебя ещё в бараний рог надо скрутить. Чтобы ты всю жизнь лечился.
–И что, здоровым помру?– Обрадовался Ванька.
– Не…– Голос солидно откашлялся – Я неизлечимый. Потому лечись просто из любопытства. Помрёшь всё одно психом.
Грохнули толстенные дубовые притворы, главные двери храма и психдиспансера. Веселые оптимистические голоса женские и мужицкие стали порхать в пределах толстых кирпичных стен, которые были скреплены мастерами буржуя Садчикова раствором, замешанным на куриных желтках.
Мгновенно создалась обстановка живущей здесь постоянно радости, доброты и благих дел.
О!– Увидел Ивана главный врач, протоиерей Симеон, в миру Афанасий Ильич Ухтомский, человек сочень витиеватой судьбой. – Подожди. Я схожу за твоей историей болезни и мы приступим к знакомству и лечению.
Ванька уже много про него знал. А вот откуда знания появились- так и не смог он догадаться. Афанасий был из князей, отец в Белой гвардии воевал полковником с красными в Туркмении и там от местных заимел титул «курбаши» за воинские подвиги. И потому приравнивался к командирам басмачей, которых красные не любили крепче, чем белых. Ну, отловили его, раненного, ребята со звёздами на башлыках и размазали его по стенке сотней пуль из наганов и трёхлинеек. Как злостного врага Советской власти. А семью из шести человек назначили «врагами народа» и дали каждому по десятке. Да закинули за Урал. В Копейск и Зарайск. Там же после отсидки и закрепили на поселение до конца жизни. Афанасий помыкался по двум маленьким в сороковые годы железорудным карьерам, потом случайно попал в Омскую духовную семинарию, которую в период грандиозных строек и победных лозунгов «Даёшь!!!» просто забыли закрыть. Потом дослужился в Зарайске до высокого сана. Ну а с шестьдесят второго храм прихлопнули и стал он врачевать нездоровых духом, что мало отличалось от труда священнослужителя. Через пять минут он сидел рядом и держал на коленях тетрадку с автобиографией Ивана.
– Вон там на стене лик Господа нашего, спасителя.– Сказал доктор протоиерей Симеон.– Мне ври сколько рот выговорит. А вот ему – правду и только правду. Лучше, конечно, вообще истину. Слукавишь – разверзнется земля и канешь ты в запах серы, ниже которой адское пламя и муки вечные. Ну?
–Годится, доктор.– Кивнул Ванька. Дурак же. Мог бы и ответить культурно.
Мол, мамой клянусь, в тетрадке ни одной буквы художественного вымысла. Гольная, мол, правда.
– Кто тебе предложил коммунизм строить в одиночку и раньше срока? – Симеон- Афанасий глядел на него в упор, но нежно и ласково.
– Ну, это самое…Как написано. Королева Англии Лиза вторая и сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии. Он возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по нашему. Потом ещё Папа прилетал Римский. На мою свадьбу. Ну, тоже намекнул прямо. «Ты, сказал, Ваня, построишь коммунизм за год. А мы его потом лет за пять раскрошим как булочку птичкам поклевать»
– Сестра Зинаида, галоперидол у нас есть ещё?– Спросил доктор румяную девку- медсестрицу из колхоза пропащего « Ни свет, ни заря»
– А как же! – встрепенулась Зина. Весь склад им забит.Больше ничего нам и не прислали из Москвы.
– Ну, там психов больше. Им видней.– Священник поправил на себе как бы привычную рясу. А в натуре- белый халат, на котором хоть и был крест, но красный. – Хорошо. После беседы воткни Ивану две порции. Болезнь у него запущенная.
– Не, ну если вы при Боге на стенке не чуете, что земля разверзлась и видите, что в серу адскую я не нырнул. То, стало быть, моя правда!– Засмеялся Иван как положено – дурацким смехом.
Ну так пойдём через Царские ворота, хоть тебе и не положено в них входить, к престолу. На нём телефон. Позвони Папе Римскому или Елизавете Второй. Есть их номера?
– А то!– хрюкнул от глупого вопроса Ванёк.– Пошли. Иван долго слушал гудок и наконец оба услышали голос королевы, знакомый по телевизору.
– It's you, dear Ivan- Johnny! Greetings. Why do you call so rarely? Why don't you come. We miss you. So, have you started our assignment yet? Are you building communism yet? Your aunt Lisa the Second. See you!
– Да нет, все нормально, Элизабет! Через неделю врубаюсь плотно созидать коммунизм. Найду вот пару помощников и начну. А через месяц приеду посоветоваться да глинтвейена глотнуть с герцогом. Целую, тётя Лиза Вторая. Ждите!
Сзади него послышался, усиленный храмовым пространством, звук одновременного падения трёх тел. Иван обернулся.
– Ну, это пустяки. Это просто обморок. Все живы, главное.
И он, используя паузу в беседе, неторопливо посетил нужник, который как и во всех приличных домах, находился не в доме. Зато на свежем воздухе, где пели птички и шелестела под ногами муравушка- трава.
– Я съел свою кровать! Выпишите мне новую! – кричал из-за фанерной перегородки жуткий хриплый баритон. – И трём соседям моим тоже принесите кровати. Я их тоже сожрал! И соседей других поселите. Этих нет уже. Вообще, я людей не перевариваю. Но эти были ничего. Соль, перца побольше, соус « Южный» и нормально. Без аппетита, но сожрал. Не замените всё, я прогрызу стену и улечу на Марс. И там всем расскажу, что у вас на весь коллектив бешеных всего три смирительных рубахи. Через день над вами вся вселенная ржать будет! И партия накажет. Почетное знамя не даст за год.
– Кто-то ночью спёр у меня мой личный прокатный стан и доменную печь. Как я теперь буду стране сталь давать!? – рыдал фальцетом молодой щенячий голосок. – Подключите органы внутренних дел! Или я напишу в ООН, Народный контроль, в Генштаб ВВС, ОБХСС и дяде Вите. Он вам всем шеи скрутит. Его даже муравьи боятся! И клопы!
Похожих заявлений было не менее пятидесяти, изъявлялись они настоль угрожающе, что не испугаться их могли только образа с Николаем Угодником, святой Матроной, Матерью Божьей и главный врач в образе протоиерея Симеона.
Эти вопли перепрыгивали через фанерную двухметровую изгородь, обозначавшую мужское отделение. Факт подтверждала символичная «М», выведенная элегантно славянской буквицей с завитушками как на дворовом сортире храма-дурдома.
С другой стороны церкви, в большой комнате, где раньше служили молебны «за упокой» и отпевания, разместилось женское отделение, тоже обнесённое фанерой с широкими, под все женские форматы, дверью с буквой «Ж», не менее загогулистой. Оттуда слышалось хоровое чтение молитвы «Царю Небесный».
– «Царь Небесный, Утешитель, Советник, Наставник, Дух истины, везде сущий и всё наполняющий присутствием Своим, Сокровище благ и Податель жизни, прииди и поселись в нас, очисти нас от всякого греха и спаси, Преблагий, души наши».
В процессе изречения заклинания этого большинство барышень из провинциального Зарайска и окрестных деревень тихо, ласково плакали и сморкались, конечно же, не в подолы юбок. В платочки вышитые крестиком. Но из хора выбивались-таки истеричные голоса с дежурной, заученной интонацией.
– Русалки не могут долго жить промеж кирпичей. Верните меня в родную речку Тобол, где поймали. Там и дом мой, и муж-слесарь, пьяный всю жизнь, и свекровь – сволочь! Акула белая. Отпустите, я вам всем варежки свяжу к зиме на рыбьем меху!
Кто-то тихонько, чтобы не обрушить, бился о фанеру мягкой копной волос.
Какая-то дама, явно из рафинированных ссыльных, умоляла невидимых докторов.
– Я уже три дня не была в Лувре, Галерее Уффици во Флоренции, в Сикстинской Ватиканской капелле, даже в Римских Капитолийских музеях и в Музее Галилея, плюс в любимом несравненном музее Антонио Страдивари, который в Кремоне. Позор! Я отстаю от благословенного влияния прекрасного и теряю интеллигентность! Отправьте меня вечерним поездом в Париж беспрекословно!
Ну, много звучало поверх фанерных стен и других выпадов в адрес психиатрического диспансера, главврача, медсестёр, и даже дворника невнятно ругали и стыдили, за то, что метлой он забрасывает самую вонючую пыль на головы страдальцев душевных. Правда, дворника в дурдоме пока вообще не было даже в штатном расписании.
Ваньку-дурака разместили отдельно. Возле ризницы за Царскими воротами поставили кровать, тумбочку для мыла и зубной щётки с порошком «Особый». Сами врачи имели выгородку за престолом прямо под распятием Христа.
– Чего они все горланят-то? – Иван постучал кулаком по фанерной двери и без разрешения вежливо ввалился в убогий кабинет докторский. – И какого пса меня отдельно от народа отлучили? Я смирный. Не покусаю никого.
– Вот у нас в храме, то бишь, тьфу ты, в диспансере, три отделения всего. – главврач, протоиерей Симеон-Афанасий посадил Ивана на табуретку, ногу его уложил поверх другой и постучал по коленке серебряным молоточком. Ваня проявил инстинктивную бурную реакцию и въехал ботинком главврачу поддых.
Отец Симеон отдышался за пяток минут и разъяснение довершил: -
Одно – для мужчин, другое – для женщин, а третье – для психически больных. Вот ты больной, но единственный. Больше в Зарайске нет умалишенных кроме председателя облсовпрофа Жестяного. Но его забрать не даёт первый секретарь обкома Червонный. Потому как нормального труженики перестанут бояться и не станут взносы платить. А псих собирает мзду профсоюзную аж с избытком. Ну, если натурально кто занеможет башкой, мы его к тебе и подселим. Будет веселее, да, Ванюша?
– Я – Иван-дурак, – аккуратно поправил доктора Ваня. – А дурак – это не псих. Вон те, которые орут, психи. Чего зря башкой стучаться об фанеру? Хрена ему прогрызать метровую стену и лететь на Марс? Давайте его ко мне. У меня карты с собой. Будем в дурака играть. Хотя я и без карт дурак.
– Они все – здоровые как быки. А дамы как беговые лошади-рекордсменки, -засмеялся главврач, и все стали добродушно хихикать. Включая медсестёр из пропащей деревни «Ни свет, ни заря». – Это у нас порядок такой. Я его лично разработал и ввёл приказом номер девять-бис. Дело в том, что к нам временами внезапно и инкогнито, зашифровавшись под продавцов сахарной ваты или автоматов Калашникова залетают людишки из городского управления здравоохранения. Им требуется выловить недостатки, доложить в горком и получить премию за активность и проницательность. А то и должностью возрасти. Забегут и что они слышат? Бред и несуразицу находящихся в процессе лечения больных шизофренией, паранойей или кретинизмом второй стадии. Пишут справки, что досконально всё изучили и погрозили кулачками главврачу, чтобы не ослаблял рвения. А потом ждут премиальных.
– Сто тридцать шесть здоровых человеков в дурдоме – это же подсудное дело, – Ваня озадачился. – Лет на пятнадцать тянет за насилие над личностью.
– Не, – сказал бывший подводник капитан третьего ранга доктор Василь Дмитрич Маслобойников. – По докУментам, по историям болезней они полные долболомы, обломленные на всю башку. Дебилы, идиоты, олигофрены и шизики. У нас военно-морской порядок. Первым делом – правильные докУменты. Даже если лодка потонет. На поверхность живые выкинут в бутылке справку, что мы всё одно идём на скорости 25 узлов и исполняем долг перед отечеством.
– Вот ты, Ваня, сам прикинь, – стукнул его снова по коленке молоточком главврач Симеон, получив не смертельную отдачу в пах. После чего все держали сочувственные выражения лиц минут десять. – Людишкам-то не всем живётся в ладу с миром божьим. Один украл на рубль, а сядет на все полтыщи. Лет на пяток. Он сюда бежит. Здесь он псих, который уже и так за решеткой. На окна глянь. Другой от алиментов утёк. У нас спасся. Здесь двадцать пять процентов считать не из чего. Третий начальника в колхозе по пьянке козлом назвал. Всё. Не жилец он больше в родном хозяйстве. Трудодней у него будет… на газету «Правда» месяц надо копить. Ну, это всё подранки. Все изгибы судеб я тебе не перескажу. Нет у нас с тобой столько сил и времени.
– Что, таки прямо все асфальтовым катком приплюснутые? – изумился Иван.
– К счастью нашему врачебному, кроме тебя лечить от маниакального психоза и других гадостей пока некого.– Оживился главный врач Афанасий. – Ты у нас пока один с утра после рождения в Лондоне эсквайром стал, знаком с чертями, бабой Ягой и папой римским. Не говоря о Елизавете второй. И коммунизм в одиночку собрался построить. Вот мы тебя галоперидолом и затравим. Будешь говорить только букву «А» и самостоятельно на коляске инвалидной ездить в нужник за храмом. И даже одну букву знать – милость господняя позволяет. Есть люди, которые все буквы выучили. Даже твердый знак, а толку с того? Сидят по конторам, бумажки сортируют за девяносто рублей. А у тебя будет одна буква в башке, но сколько хороших друзей останется в безмолвной памяти. Королева, герцоги, начальник разведки, папа из Ватикана, черти всякие. Духовное, в общем, богатство.
– Нет, вы мне на вопрос-то отрапортуйте недвусмысленно, – прицепился Ванёк ко всем докторам и сёстрам. – Ну, много всяких беглых тут у вас под дурочков косят – это естественно. Но не все же?
– Вот ты и втемяшь себе в нетронутый пока галоперидолом скудный дурацкий ум. – воспрянул голосом и духом выбегавший на пять минут подводник Дмитрич, после чего в каморке разместился и завис над головами похожий на яд аромат портвейна номер двенадцать. – Есть, бляха, ещё праведные православные, у которых в городках и деревнях церкви-то осквернили. В одной клуб с непотребными киношками. Где сплошь развратные поцелуи. В другой скотобойню, убогие, поместили. Тьфу на них! Гореть им в аду как бикфордов шнур до разящего взрыва. В иных храмах комсомольские вожаки сидят, щеки надувают и водяру хлещут как быки на водопое. А в остальных капусту и картоху складируют. Все иконы и роспись до потолка картоплей да луком завалены. Господь их, конечно, покарает! А люди знают, что у нас вроде больничка для умом тронутых, а в натуре – храм Господен. Сохраненный и верующих зовущий. А они Бога-то слышат, верующие. И к нам – стрелой. Косят тут под параноиков, а сами молятся усердно и денно и нощно. И мы вместе с ними.
– Во, влип я! – отчаянно взвыл Ванька-дурак. – Придется на произвол духовенства Папе Римскому звонить. Он вас, православных, не больно-то здравствует. Скажет президенту Америки, а тот нашему Червонному-Золотову и тот из вашего храма-дурдома сделает мастерскую по ремонту кожаной и резиновой обуви. А, может, вообще цирк-шапито с клоунами и гимнастками полуголыми. Вот где позор так позор! А?
– Ну, а ты чего хочешь? Мы же тебя не в канаве нашли, – сказал подводник Дмитрич с якорем на правом бицепсе. – Нам тебя орган обкома партии рекомендовал. Областная газета, хоть и дерьмовая. Врёт всё про всё и всегда. И стоит три копейки. Но орган! А редактор – член. То ли обкома, то ли бюро евойного.
– Я просто дурак дурной. Всего- то! Таких – тьма в области. Считай каждый третий, включая и обком. Но он, обком, чегой-то не чешется побыстрее коммунизм людям дать. А я вот он. Готовый строитель коммунизма вот этими мозолистыми руками. – Ваня вскипел как индонезийский вулкан Кракатау. – Вам коммунизм нужон? Что скукожились? Я ж построю его и все церкви открою враз. Иконы новые повесим. Садик яблоневый во дворе поселим. Мне только двух помощников дайте. Двух дураков моего уровня найдёте? Там в отделениях ваших наверняка дураков как свежих булок в садчиковскм магазине. Пойдет дело – вас, Симеон-Афанасий, сделаю патриархом, а тебя, Дмитрич, капитаном первого ранга и архиепископом. Ну, всех без исключения, конечно, психиатрами со званием доктор медицинских наук. Ну, чё? Погнали гусей по бездорожью?
– А малец-то дело говорит, – взялся за редеющие кудри священник-главврач. Рискнём. Всё одно – дурака не вылечишь и психом не сделаешь.
И Ванёк с главврачом весело ударили по рукам.
Консилиум священников – психиатров, а также включённые в него лихой подводный моряк Дмитрич и девчушки из залитого пивом по колено колхоза «ни свет, ни заря» постановил устно, записал в протоколе и на руки Ване дубликат выдал с печатями диспансера и областной зарайской церковной епархии.
«Разрешить больному Лысому Ивану, страдающему легкой формой заболевания «дурь обыкновенная, не отягощенная маразмом» свободно отлучаться из диспансера в любое время суток для построения коммунизма в отдельно взятом населённом пункте.
Справка действительна в течение двенадцати месяцев с 14 июля 1964 года. Главный психиатр и настоятель святого диспансера-храма Василия блаженного Садчикова протоиерей Симеон (в миру Афанасий Ильич Ухтомский)»
– Ты, Ванёк сперва сходи в мужское отделение. Поговори с народом. И компаньона – напарника избери себе. А то и двух. Коммунизм строить – это тебе не девок за титьки щипать. Помощники должны быть морально устойчивые и не умнее тебя. А то не выйдет ни хрена. Вон умники из ЦК не раньше восьмидесятого года всем миром собрались его сколотить. Светлое будущее. А движения – то не видно. А? Не видать коммунистических проблесковых маячков.– Симеон довёл его до двери и вошли они вместе.
– Вот Ване нужны надежные два человека. Будете вместе коммунизм строить.
В колхозе «ни свет, ни заря» вначале. Место подходящее, богом проклятое и забытое. Короче – чистый лист. Ну, беседуйте. А я молиться за вас пойду.
–А ты кто по болезни? – взял его за пуговицу кудрявый худой мужик в трико и майке, надетой навыворот. – Я вот здоров как дитя новорождённое. Кроме радикулита, простатита, камней в почках и постоянного предынфарктного состояния – нет ничего. А мне – то уже почти сорок. Старость без болезней! Это ж всем на зависть, выходит, я живу. Горы сворочу если помогут динамитом да бульдозерами. А коммунизм из чего делать будем?
– Ну, хорошо. Ты, значит, тоже дурак коли сам не допёр.– Иван пожал мужику руку.– Звать как? Чем пробавлялся до дурдома?
– Мухобойский Олег Иваныч. Играл на похоронах на трубе.
– И как же ты маешься без любимого дела тут, в «дурке»? От кого хоронишься? Покойники за тобой гоняются?
– Не! – вскрикнул Олег Иваныч и перекрестился как попало. Неправильно. – Закапывали милиционера одного, который отловил преступника, повязал и на горбу понёс в отделение. Но тот был килограммов за сто, а машин и мотоциклов свободных не было. Ну, мусорок дотащил его до порога, упал и помер. Ему посмертно медаль дали и грамоту почётную. Так вот когда землю в могилу стали горстями кидать, я один сыграл на трубе «мурку». Потому как два подполковника предварительно заставили весь оркестр помянуть сержанта пятью бутылками «московской» А нас всего шестеро. Корешей моих не шибко проняло. А я расстроенный был. Забыл – как на трубе ноту си бемоль брать. Это потому, что жена в меня стул утром метнула и попала. Потому, что ей про меня нашептал кто- то очень паскудную брехню. Вроде как Нинка, соседка, родила от меня близнецов позавчера. А жена Валюха от радости бегать стала по дому и всё в меня кидать. И чего попусту радовалась? Сходила бы к Нинке. Никого она и не собиралась рожать. В огороде копалась. Я ей неделю назад крикнул через забор, что купец Садчиков килограмм золота случайно у неё закопал среди картошки и не забрал, торопился смыться. Так она и ночами копала. Ну, попала Валюха стулом. Он дубовый был и нота си бемоль ушла из памяти на время. Тогда я возле могилы соло сбацал родным и близким покойника «мурку» под стук земли об гроб. Там, в «мурке» этой нотки нет. Си бемоль, блин. Отсидел пятнашку суток и чтобы не привлекать к себе добавочной беды – бегом сюда. По диагнозу я дебил, а по жизни, выходит, дурак обычный.
– Держись меня.– Посоветовал Ваня.– Ещё дурнее станешь. Тогда мы без динамита горы с землёй сравняем. Идешь коммунизм строить со мной?
– Да по мне – хоть социализм развалить, хоть капитализм тут организовать – мило дело. – Трубач сыграл на губах туш.
– Ну да. Ты, может и не дурнее меня, но основательный дурень. Почти эталонный. Ты мне подходишь. Соображаешь, что социализм надо опустошить. Извлечь стройматериалы для коммунизма. Но нам ещё один нужен.– Задумался Иван.
–Колобок, подь сюдой!– Позвал музыкант и от последней койки отделился маленький, лысый и круглый со всех сторон мужичок.
– Грыцько.– подал он руку не Ваньке, а музыканту.
– О!– Вот дурак так дурак! Развеселился Иван. – С кем здоровкаешься? Ты мне тоже дай руку на всякий случай. Я Иван. А ты кто есть такой?
– Я Гриша Лаптев. Колобок – почетное имя. Вишь я какой? За три года круглым стал. В столовой работал поваром. Там отъелся, конечно. Но суть не в том. Я весной выпил три стакана «столичной» после дня трудового и дождался ночи. А тогда в темноте кромешной спёр три здоровенных кастрюли- выварки. Одна с перловым гарниром, другая с салатом из редиски и лука, А в третьей, оказывается, шеф повар коньяк свой прятал и кубинский ром. Зачем именно кастрюли стыбзил понятия не имею. Просто каждый день я обязан что- нибудь украсть. Хоть у себя самого. Болезнь, видно, такая у меня. А кроме кастрюль всё попрятали, сволочи. Так вот… До ворот уже дошкандыбал, а тут сторожа выскочили, и сам шеф с женой. Они дома не ночевали никогда, а жили в его кабинете. Чтобы продрать глаза – и ты уже на работе. Фанатики, если цензурно выразиться.
– Побили? Мусорам сдали?– Пожалел Гришу Лаптева Ванятка, человек жалостливый и к чужим бедам чуткий.
–Да ну! – Гриша потёр ладошки пухлые.– Я ж Колобок. И от дедушки ушел, и от бабушки свалил, да от сторожей. И жил потом в доме для престарелых. У меня там кореш заведует. Но мне тридцать всего. Деды да бабки коситься начали. Ем – то я побольше, чем они всей гурьбой. Вот они меня в «мусорню» точно затолкали бы. Бабки – суровая публика. Ну, корефан рассказал мне про храм- дурдом. Приняли как родного. Написали в бумаге, что я идиот. Койку дали, жратву от пуза. И сказали, чтобы и молился побольше. Грехов – то у меня и без тех кастрюль – на троих хватит…
– Ну, ты отменный дурак. Экстра класса. Как индийский чай «три слона» Подходишь ты нам, да, Олег Иваныч?
– А чего воровать- то будем?– Прошептал Колобок.– Не тырить ничего я больше недели не могу. Болеть начинаю. Понос несёт и сердце ноет.
– Мы втроём коммунизм будем строить. – Ваня похлопал третьего компаньона по плечу.– Наворуешься до чёртиков. Аж тошнить начнёт. Чтобы построить коммунизм, надо сперва аккуратно и благородно, не нарушая Уголовного кодекса, разворовать социализм. Плюс капитализм заграничный ополовинить на деньги да товары. И всё добытое вкладывать в новое светлое общество. Понял? Я сам воровать не буду. Другие задачи есть: бухгалтеров прикармливать, чтобы клевали на наши удочки и писали то, что надо нам и не понятно для ОБХСС.
– А я только на трубе могу.– Опустил глаза Олег Иваныч.– И то без «си – бемоль» пока.
– Ты про музыкальное похоронное творчество забудь на год.– Иван поднял вверх указательный палец.– Будешь ездить по заграницам. Я с Папой Римским и Лизаветой Второй, королевой английской, договорюсь. Это кореша мои. Везде тебе пропуск будет. И там будешь просить всякой материальной помощи для постройки коммунизма в одном колхозе. Потом, скажешь, покажем всем желающим этот коммунизм в богом забытой дыре и поклянёмся всё так же сделать по всему СССР. Буржуи аж зацелуют тебя от радости! И все дадут нам много – много денег и всяких вещей, чтоб мы его по быстрому сварганили, а они его лет за пять развалили. Мечтают. На мечту любые деньги дадут. А мы – то так построим, что ничем его не сломишь. Я знаю как надо. И будем жить в раю на Земле.
– А не пришьют ему статью за вымогательство?– Озаботился Колобок. -А то у него тоже прежних грехов не замолить года за три…
– Вымогательство, это когда ты у жены ночью вымогаешь безответно.– Подбодрил его музыкант.– А у тебя вообще благородное дело. Скромно просить материальную помощь для обездоленных простых людей, чью деревню похоронил потоп. Огромная, вторая после Амазонки река Тобол разлилась и всё, что ниже десяти метров, погребло навечно. Ну, конечно и тырить попутно будешь в Союзе всё, что лежит плохо или стоит хорошо. Воруй и думай, что тоже получаешь чистосердечную материальную помощь для достижения светлого будущего.
– И тогда мы вместе своё дело святое исполним на пятёрку с премией от Червонного- Золотова. Ему коммунизм нужен для потрясения командных верхов куда больше, чем нам.– Иван взбодрился.– Я звоню Папе Римскому, ты летишь к нему, музыкант. Колобок начинает клянчить и тырить всё сначала в небольшом русском городе Ярославле и складывать всё в схроне за Зарайском. Схрон выкопай сам огромный, чтоб всё влезло. А потом расширимся. Ну, а я пошел охмурять бухгалтеров, людей умных. Потому как я дурак и просто обязан свернуть им мозги кренделем.
Переночевали в беспокойных снах. Ивану снилось, что главбух швейной фабрики «большевичка» даст ему только три рубля мелочью и банку консервов «кильки в томатном соусе» из жалости к его нищете. Колобок не спал и думал как он будет из Ярославля перевозить в плацкартном вагоне золото, серебро и драгоценные камни в мешках, чемоданах и ящиках. Музыкант видел Папу Римского в подштанниках и холщовой нательной рубахе. Который ждал его на вокзальной скамейке с пачкой билетов в разные страны и бумагой с адресами и явками самых буржуйских буржуев.
Это была последняя спокойная ночь в жизни трёх отважных борцов за построение коммунизма в залитом по колено пивной лужей колхозе «ни свет, ни заря».
Утром Иван на свежую пустую голову снова изучил бумагу главврача отца
Симеона и не восхитился как вчера. Был в ней изъян, который не даст пути ему к бухгалтерам и подпольным миллионерам, которые тайно творили всё, чего не планировал для прекрасного Зарайска и области «госплан».
– Отец Симеон.– Поймал он возле алтаря главврача.– Вот Вы мне выправили докУмент. Восторгаюсь слогом и мыслью. Но он годен для милиции только. Если бумажку мимо урны брошу или плюну в плакат « слава и почёт рационализаторам». Но в других местах, в бухгалтериях, допустим, попрут в шею. Вот читайте ещё раз.
«Разрешить больному Лысому Ивану, страдающему легкой формой заболевания «дурь обыкновенная, не отягощенная маразмом» свободно отлучаться из диспансера в любое время суток».
Но это же истинная правда!– Удивился Афанасий Ильич.– У тебя дурь выдающаяся в башке. Ни маразма, ни деменции. Сознание ясное, чистое! Аж на просвет сквозь голову видно. Не путаешь ничего, галлюцинаций не наблюдаешь. Ты чего, Вань?
– Ну, ладно, Вам – то я скажу, хоть вы и не врач в натуре. Вот в автобиографии моей Королева Елизавета, Папа римский, Герцог Эдинбургский. Друзья, блин. Это что? И родился я не пойми где, а утром в Лондон полетел, звание эсквайра получил. Заслуженное, между прочим. Начальник британской разведки просил меня построить коммунизм в одиночку, чтобы буржуи потом его уничтожили. Как Вам это? А ночью перед укладкой в храм – дурдом и черти ко мне домой прилетали, ангел мой Димитрий Маслобойников в прошлом, тётка в ступе и с метлой. Яга – зовут её. Советов дала кучу. И коммунизм обещала не позволить никому развалить. Ты, говорит, только построй его, а сохранить обязуюсь лично. Клянусь, говорит, почившим недавно Змеем Горынычем. Это не галлюцинации, не паранойя?
– Не, Ванёк.– Погладил его по сивым кудрям отец Симеон, главврач Афанасий Ильич.– Паранойя у Хрущёва. Навязчивая идея осчастливить советский народ коммунизмом. Работай если хочешь, а бери себе просто так всё, что пожелаешь. Бред! Только ты не говори никому. А у тебя – всё по- настоящему было и есть. Ты же простой дурак. А дуракам всегда везёт. И тебе повезло. Таких людей знаешь! Елизавета Вторая свадьбу тебе организовала. Да плюс такую миссию тебе самые выдающиеся личности доверили исполнить! Коммунизм построить хоть в одной деревне для начала.
Ангела своего встретил, Бабу Ягу. Кому ещё так пофартит? Но насчёт справки ты, увы, прав. А я, как главврач психдиспансера никаких других полномочий дать не в силах. Господь не одобрит. Тебе надо к Червонному – Золотову попасть. Он выпишет тебе бумагу с такими полномочиями, каких и у самого- то нет. Ради торжества коммунизма в Зарайске и области. Он же заслугу постройки коммунизма сразу себе прикарманит. Потому иди и как было, и как будет – всё расскажи. Автобиографию дай ему почитать. Он охренеет! И всё тебе выпишет.
– Я к Бабе Яге быстрее попаду, чем к нему.– Иван поморщился.– Это ж туз бубновый. К нему запись за месяц вперёд.
– Ты в автобиографии не присочинил ничего? – Осторожно спросил протоиерей.– Тесть у тебя натурально Черчилль?
– Ну, в пятый уже раз толкую всем.– Ваня даже рубаху на себе легонько порвал от горла до пупа.– Сел писать, гляжу- ручка в руке золотая. автоматическая. Чернила внутри у неё. И всего семь- восемь минут кто- то быстро начал ручкой по бумаге бегать- водить. Сильный, блин! Я только рот открыл, чтобы спросить – кто про меня такую фантастику сочиняет. А уже, бляха, и написано всё. И роспись моя, главное, в конце.
– Тут всё, как есть на самом деле.– Сказал кто-то прямо в голове моей.– Просто техническая ошибка вышла у Создателя. Случается такое. Он же без передыха всё направляет, распределяет и регулирует. А народа – то миллиарды. Вот он по запарке и затолкал тебя в Зарайск. А папаня и маманя с братовьями – твои. Настоящие. Только батя твой не арматурщик на железобетонном заводе, а король Норвегии Олаф V, а матушка – королева Марта. Братья- принцы. Ну, и ты тоже. Не смотря на территориальную путаницу. Не туда вас заслал.
– Тоже принц?– захохотал я, после чего голос в голове сказал «дурак ты, Иоанн четвертый» и заглох. Вот так и было. Ну, раз он правду сказал, что я дурак, то, стало быть, и остальное не придумал. Да и зачем ему? Это ж наверняка апостол Пётр был или Николай угодник. Думаю так.
Симеон истово перекрестился на все четыре стороны и на лик Христа в серебряном окладе.
–Ты вот что – Отвёл главврач Ваню подальше от всех ликов святых. К притвору. Автобиографию твою литконсультант прочёл и, сто процентов, рассказал главному редактору. А тот Червонному – Золотову. У нас короли да принцы, знакомые Папы римского, ему даже после двух бутылок коньяка не снятся в снах фантстических. – Иди к главному редактору, А он тебя отвезёт к первому секретарю. Всё расскажешь. И нужную бумагу, чтобы ты даже в Белый дом дверь пинком открывал – Червонный тебе со слезами радости напечатает. Ему коммунизм нужен пошибче, чем капиталистам деньги немеренные.
И пошёл Иван – дурак в редакцию, откуда поведёт его прямой путь к самому родному высшему обществу и к светлой цели- построению коммунизма в несчастном колхозе.
– Надо и Колобку с музыкантом ксивы «вездеходы» нарисовать. Втроём- то мы за год управимся вполне. В душе его птицы райские пели. Ну, во- первых, он принц. А во – вторых одному ему на Земле доверили всего за год разместить советских людей в долгожданном и чудесном светлом будущем.
Иван Лысой с утра двинул в редакцию. К литконсультанту, потом с ним вместе к редактору, который свезёт его на чёрной волге к правителю Зарайской области Червонному – Золотову. Чтобы получить три бумаги для себя и компаньонов, разрешающие вообще всё. Использовать для дела всю нечистую силу: чертей, бабу Ягу, бухгалтеров и даже руководство Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов. ВЦСПС – чтобы не ломать язык и не засорять мозг. Нёс он за пазухой две тетрадки. Одну с краткой головоломной автобиографией своей. В обкоме зачитать. А в другой покоились два стихотворения. Он написал их лежа точно под фреской лика преподобного Серафима Саровского в храме- дурдоме. Койку ему там главврач поставил и тумбочку.
–Сперва отдам произведения. Пусть печатают – Прикидывал Ваня – а увидят их люди в газете и думать будут, что я умный. Какой дурак дурака в самой областной партийной газете опубликует? Там и цензура, да гордость профессиональная. Читают газету все поголовно. И власти, и совслужащие да ещё и работяги, жуки навозные. Я по начальству блукать буду, деньги вытряхивать из казны, а начальство- то раньше увидит мою фамилию на странице, запомнит и сообразит, что я умный. А с умным и дела вести приятно и совместно свою бухгалтерию потрошить.
Только из калитки выскочил Иван, а прямо перед ним камень. Ещё вчера не было. Здоровенный, плоский, мхом поросший. На камне долотом слова выбиты. «Направо пойдёшь – мимо пройдёшь. Налево пойдёшь – жена со свету сживёт. Прямо иди. Кому сказано, придурок!»
Оскорбил маленько камень Ивана. Какой он придурок, если дурак полный!
–Не знаешь ты людей!– Грубо ткнул Ваня камень кулаком.– Тебе тыща лет, судя по наросту мха, а в людях не сечёшь ни фига. Я-то дурак готовый, а ты меня унизил. Ну, ладно. Ты булыжник и нет в тебе мозгов. Значит прямо мне?
– Лезь через меня и тогда иди верёд, не сворачивай.– Послышалось, видно, Ваньке. Вроде камень это сказал. А, может, не показалось. Чего он только ни
наслушался, ни насмотрелся после написания вместе чёрт знает с кем своей автобиографии.
Перебирался Ваня через камень час, не меньше. С сырого мха соскальзывал, руки ободрал до локтя, рубаху порвал, штаны помял и ботинок левый развалился. А возвращаться и переодеться – примета дурная. Да и порвал бы новое точно так же. Поэтому пыхтел Иван до потери сил. А когда они кончились – перевалился через вершину этого идиотского булыжника моментально. Как птица перелетел.
– Вот теперь топай прямо. Как по струнке. Через заборы, чужие дворы, через биллиардный стол в парке перелезь и там тебя встретят. Совет дадут и пойдут с тобой в редакцию и обком. Но видеть и слышать их будешь ты один. И всё у тебя сладится.– Дружелюбно сказал камень.
Обернулся Иван, чтобы спасибо сказать, а позади нет ничего. Ни камня, ни следа его на мягкой земле.
– Яга балуется- усмехнулся Ваня и пошел точно по маршруту указанному.Сел за биллиардным столом на скамейку, выдохнул и тут же слева на скамейку приземлилась Яга эта. Неплохая, кстати, тётка. И метла новая была, с крашеным под милицейский жезл черенком.
– Что, Ванятка, стартуем в большую жизнь?– Утвердительно спросила тётка Баба-Яга.– Слухай сюды! Ты сейчас идёшь куда собирался, а я стану силой, даденной мне Нечистой силой, вынуждать всех делать всё, что тебе надо. Понял? Меня они не почуют, не переживай. Ну, давай, трусцой – сперва к консультанту и далее по расписанию.
Воробьёву Ванька сразу отдал тетрадку со стихами. Валерий Петрович нетерпеливо и с удовольствием стал читать вслух. Не спросил даже как Иван смылся из психдиспансера, куда он его лично с большим желанием пристроил.
– «Стишок про поэзию» – Прочёл он.– Просто прекрасный заголовок. Феноменально мудрый. Так. А вот стихи. Он декламировал громко и с выражением. Как пионер.
«Я русскава не знаю езыку!
И ф том моё стратегиё и тахтика.
Я зная, что не только дураку
Понятен мой языковая прахтика.
И я всегда так хочется писать
Как можут надстоящие поэты
И штобы не в пивной его читать
А штоб стишок печатали в газеты.
А не возьмут – два слова. И – пока.
Пусть матом крыть считают некрасиво.
Да! Я поэт, не знамо езыка,
Зато какое, падла, в мыслях сила!!!»
– Беру, беру!!– закричал как сильно стукнуый по голове человек Валерий Петорвич, прижал тетрадку к груди и вылетел прямо сквозь закрытую дверь с возгласом- Шедевр! Второй Пушкин. Нет- Байрон. Гениально. Неповторимо!
И голос его, затихая, умер в конце коридора на повороте в кабинет редактора.
– Дверь я сейчас восстановлю. – Баба Яга прошла сквозь дырявый силуэт туда и обратно. Сказала что-то невнятное и дверь стала как новая. – А-то никто не поймёт как он сквозь доски просочился. Коситься начнут. Подозревать в потере разума. За что и уволят. И, кстати мы уже к главному сей минут пойдем. Он тоже в восторге от произведения.
Ворвался Воробьёв. Руки дрожали, пот стекал со лба на полосатый шерстяной костюм.
– Бегом!– руки его крутились в сторону редакторского кабинета как пропеллеры.
Главный редактор Ваню обнял и доложил. Что произведений такого сверхчеловеческого уровня у них никогда не было и что он будет публиковать его целый месяц на первой странице вместо передовой статьи. А гонорар Ваня получит аж тысячу рублей послереформенных. В пятницу в кассе.
Я потом ещё напишу.– Иван сел в кресло.– Вообще великое стихотворение создам. На нобелевскую премию подадите потом. Просто некогда пока. Вы меня отвезите к первому секретарю обкома. Перетереть надо с ним вопросик государственного значения.
– Автобиография при тебе, Вань? Я – то на словах рассказал что запомнил. А он хочет сам ознакомиться. Ты ведь огромное, великое дело берёшься вершить! Верно? – Главный взял Ивана под ручку и они ушли на улицу к черной «волге»
У Червонного – Золотова было всего три любимых желания. Прославиться на весь мир, завести любовницу, но чтобы никто не узнал в области, ну и последнее, самое острое – бросить пить. В шкафу кабинетном у него имелось с десяток бутылок различного дорогого пойла. Пополнял запасы личный шофер, верный, как пионер делу Ленина. И надёжным он был как ручная мясорубка Челябинского тракторного завода. При подсказках пятизвёздочного коньяка Максим Ильич каждый день что- то менял в области. Закрывал заводы на капремонт, перекапывал асфальтовые дороги, посылал в ЦК КПСС телеграммы с мольбами прислать комиссию по ликвидации НЛО, которые десятками садились на обкомовскую площадь и облучали всю контору зелёными лучами. Лучи эти вводили аппарат в транс, наступал частичный паралич мозгов и потому никто не мог делать ничего. Только сидеть и перекладывать на столах бумаги в разные стороны.
– Будет у Вас всё, что вы желаете.– Пожал секретарю руку Ваня.– И комиссия завтра прилетит. Все НЛО обезвредит и уничтожит. И пить, считай, уже бросили. Где у Вас эта гадость?
Червонный -Золотов открыл шкаф, увидел флаконы и его стошнило прямо на золотые медали импортных этикеток.
В дверь заглянула инструктор отдела пропаганды, похожая на Василису Прекрасную. Она имела светящуюся розовую кожу, голубые глаза диаметром с чайное блюдце, ресницы, достающие от двери до стола секретаря и ноги, не от ушей растущие, как обычно, а от верха химически завитой причёски.
–Максим Ильич, можно Вас в коридор на минутку.– Пропела она голосом Жар- птицы. Жарко, то есть и нежно. Через пару минут секретарь вернулся бледный, отмеченный помадой алыми пятнами на лице, шее и рубашке с костюмом.
– П-прямо так и с-с-сказала: – хочу быть Вашей любовницей. Жить без Вас не могу. Тайну встреч гарантирую. Сегодня после работы- первая.
– Иван, это всё ты организовал?– Секретарь с ходу завалился на кожаный диван и платком носовым стал промакивать ручьи холодного пота.
– Ну!– Ткнула Ваньку в бок Яга.– Чего заглох? Скажи, что конечно ты.
–Ну, я.– Ваня смутился. – Нам, дуракам, такие фокусы творить – что семечки лузгать.
– А ты, действительно, дурак?– На всякий случай уточнил Золотов.– А то я с умными измучился весь. До самой печёнки. У тебя автобиография с собой?
Ваня протянул тетрадку. Секретарь, читая, медленно поднимался и до росписи Ванькиной добрался уже стоя прямо и недвижимо. Как солдат возле
Мавзолея.
– Проси чего хочешь!– Хрипло от волнения сказал он. – Хочешь – ковёр свой с пола отдам? Новый. Персидский. Или прямой телефон с Кремлём. А?
–Не, мелочи это всё. У меня в Норвегии их во дворце и стелить некуда. Батяня мой, король Олаф пятый, половину ковров дворцовых лично порезал для стульев и кресел, чтоб заднице мягче было. Я, Максим Ильич, буду строить коммунизм. Вы про это прочли сейчас. Сначала в колхозе одном. Потом в Зарайске, ну и далее по всей области и СССР. Но это не для народа информация. Закрытая.А везде и всюду будет написано, да по радио и телевизорам сказано, что Вы лично, первый в СССР и во всём Мире взялись приблизить светлое будущее и построить коммунизм не к восьмидесятому году, а к концу шестьдесят пятого. То бишь – за год. Как мысль?
– Хрущёв меня на кол посадит за ослушание – Задумался секретарь.– Ляпнул, что к восьмидесятому, значит не лезь никто поперёд батьки.
– А мы его снимем через пару месяцев. В октябре. Надоел со своей кукурузой. Да ботинками стучит где не надо бы.– Тихо шепнула Ивану Яга.
Иван повторил уверенно.
– А я кем буду при коммунизме в Зарайской области сначала?– робко поинтересовался Червонный- Золотов. Хотел закурить, но его снова затошнило от подлой мысли.
–Вас народ изберёт Верховным хранителем идеалов коммунизма с правом проживания во дворце загородном, ношения сабли в ножнах, эполет и аксельбантов на обоих плечах. Вам дадут звание Героя Советского союза с золотой звездой и орден Кутузова всех трёх степеней. Ну и, само собой, право управлять коммунизмом сначала здесь, а потом и в планетарном масштабе.
– А ты точно Иван- дурак из волшебной сказки?– Ещё робче переспросил секретарь?– Я для дела спрашиваю. Умникам такое провернуть за год- дохлое дело.
Ваня показал справки. Свою, Гришину и Олега.
– Дурак, идиот и кретин. Солидные люди.
– Ух, тогда я выдохну. Люди надёжные. Что требуется для практического начала огромного вашего труда?
– Бумаги от Первого руководителя области.– Иван тихонько хлопнул ладонью секретаря по плечу.– Лысому Ивану Олафовичу, Лаптеву Григорию Николаевичу и Мухобойскому Олегу Ивановичу. Но такие дайте нам бумаги, чтобы нас и в рай апостол Пётр свободно пропускал, и охрана в Кремль да в Белый дом. И чтобы мы имели право получать безвозмездную материальную помощь жертвам затопления Тоболом ста сорока двух населённых пунктов. Спасать людей гуманной денежной поддержкой от СССР и заграницы.
– Так у меня полномочий- то на область всего выдано.– Поскучнел Червонный.– Не потянем всю планету, блин. Да и нюхать сразу из Москвы пришлют ищеек. Сто сорок две затопило дерёвни или сто тридцать семь. Фу! Противные люди в ЦК. На водку половина бюджета годового уйдет, чтобы они не ошиблись в наших подсчётах.
–Пусть в ящик стола глянет. В правый.– Хихикнула Яга, вылетела в окно, высморкалась там на прохожих и вернулась.
– Господи, милостивый и праведный!– Открыл ящик секретарь, оплот и лидер повального областного атеизма.– Это же печать Политбюро ЦК, это – президента США, королевы Елизаветы Второй и Всемирного Фонда Мира. Бляха- Муха. А проверять никто не будет?
– А чё? Пусть. Всё подлинное, настоящее.– Иван зевнул. -А их хозяева как раз сейчас случайно потеряли и найти не смогут. Завтра сделают новые. Такие точно.
Елизавете то деньжат отсыплем по ходу успехов?– скромно сказал Золотов.-
Это ж она да парни её предложили тебе такую канитель закрутить!
– Да всем хватит.– Иван откланялся.– Завтра в десять зайду за «вездеходами». Ну, за официальными поручениями и разрешениями.
– Да они в восемь утра готовы будут – пожал Ваньке руку секретарь.
– Ну, я полетела? – шепнула Баба Яга.– Нам в обед праздновать день рождения Кощея. Сто сорок восемь тысяч годов ему стукнуло. Я моложе на пятьсот лет всего. Нечести налетит – у-ух, сколько! Редко встречаемся. Дела ведь у всех мирового уровня. Некогда всё. Свидимся завтра.
Шел Ваня обратно в храм – дурдом и удивлялся вслух тому как всё легко сложилось. Если так же и деньги к ним потекут рекой типа Волги, то истину глаголит протоиерей Симеон:
– Верь в Бога, не верь в Бога, а он только один и есть по правде. А остальное всё блажь. Остальное всё нам только кажется. Как, однако, и мы сами себе.
Притвор, дверь в храм, был тяжелым. Но его отец Симеон настежь запретил держать. Народ у нас здоровый, психически совершенный, говорил он на общих посиделках с чаем и печеньем на престоле, и никуда из спасительного места бежать не станет. Ну, алиментщики, воришки мелкие да крупные, хозяева цехов подпольных, взломщики закона о том, что унизительной частной собственности нет у нас. Куда они побегут. Сдаваться милиции? Сидят как крысы церковные в норе своей и ждут перемен. Каждый своих. Под матрасами у них бумаги с ужасными диагнозами. Бумаги те им самим страшно читать. Хотя некоторые вполне с болезнями свыклись и были почти счастливы. На работу-то их теперь брать не станут, а даст государство пособие. Если втихаря шабашить где-то или своё дельце в погребе замутить или селе безлюдном, то и жить будет сладостно. Начальства нет, а деньги – вот они.
А сидельцы диспансерные вообще забавными были. Один мужик подкупил бухгалтершу на заводе по изготовлению и намотке на бобины медной проволоки в хлорвиниловой оплётке, растратили они совместно чуть ли не всё богатство казённое за год в кабаках зарайских, купили по блату, без записи в очередь два «москвича» последней модели и спрятали их в далёком селе Тархановке у сестрёнки мужика этого. Сеном укрыли так, что стояли в конце двора две натуральных копны для коров. Их бы вычислил даже свирепствующий первую неделю на новой работе младший лейтенант ОБХСС. Потому как у сестрёнки никогда не было коров. И купить было не на что. Мужик с бухгалтершей как-то после трёх десятков крупных пьянок всё же учуяли опасность и, использовав молву народную, укрылись в храме- дурдоме. Дяденька розовощёкий, с глазами умного слона, получил справку, что он параноик с манией патологического подозрения ко всему. Он даже Иисуса Христа, на стенке нарисованного, подозревал в сговоре с санитаром Евгением. Они вдвоем не докладывали ему в чай сахара и мяса в котлеты. Бухгалтерша заслужила диагноз более страшный – дебилизм. И её не посадили бы за растрату, даже если бы она сама написала на себя заяву в ОБХСС. За решетку увезли бы директора проволочного завода, чтобы после трёхлетней одсидки за халатность он даже больных гастритом не брал на ответственный пост.
То есть незачем было отворять огромную дубовую входную дверь, обитую для солидности отлитыми из чугуна скульптурами Змея-Искусители на левом притворе, да Адама и Евы с огромными, до колен, фиговыми листами на правом. Поэтому на улицу даже с разрешения главврача и настоятеля Симеона-Афанасия ходили самые смелые, сильные, да и те кучковались по трое. Одному дверь поддавалась так неохотно, что не успевший просочиться в узкую щель, мог получить вполне натуральную степень инвалидности в городской больнице.
Вот Ванёк подождал, когда пара-тройка дозревших мужиков побежит в нужник, а на обратном их пути вчетвером они без проблем проникали обратно в обитель свою. Кстати, проверяющие тоже ходили по трое, но из-за неопытности и с непривычки им редко удавалось вернуться на рабочие места в народном контроле без лёгких и средней тяжести телесных повреждений.
Стук двери разбудил отдыхавшую до поры психически-болезненную активность жильцов храма-диспансера. Они начинали истошно излагать положенное шизофреникам, олигофренам и идиотам, не зная пока, кто пришел.
Почти все орали невнятицу и полную ахинею. Но один голос Иван выделил и мысль запомнил. Понял, что она стопроцентно сгодится для святого дела – построения коммунизма, поскольку могла запросто объединить народ одним страхом, который на всех влияет одинаково. Народ становится покорным от боязни и в покорности своей готов исполнить любое «сверху» спущенное несусветное и тупое приказание.
– Берегитесь все! – орал мужик и что-то рвал на себе. – Стремительно надвигается на весь народ земной пандемия аппендицита. Передаётся воздушно-капельным и половым путём, а также косит всех, кто не успел закрыть пузо свинцовой пластиной, прикрученной на спине проволокой. Мы все умрём! В мире уже похоронили полмиллиарда хороших людей с диагнозом «нанайский аппендикус». Всем надеть свинцовые щиты и сидеть в дурдоме!
– Это я возьму на заметку, – вслух сказал Ваня. – Надо с Ягой посоветоваться. Или с чёртом каким. Идея-то чертовски мудрая. Под неё хорошие гуманитарные подаяния могут поплыть.
Он лёг на свою кровать и, пока не забыл, кусочком пружины кроватной нацарапал на стенке позади подушки изречение священника-главврача, которое станет потом его единственно верным путеводителем по своей и чужим судьбам.
«Верь в Бога, не верь в Бога, а он только один и есть по правде. А остальное всё блажь. Остальное всё нам только кажется. Как, однако, и мы сами себе».
Утром в кабинете Червонного-Золотова сидели три тётки, наряженные как для торжественного посещения областного драматического театра, куда дамы цепляли на себя всё золотое, бриллиантовое, рубиновое и зверски обливались «Красной Москвой». Лица тёток имели то выражение, которое обычно появляется у граждан, встретивших в очереди за колбасой либо Василия Ланового или Донатаса Баниониса. Ваня, хоть и повысил о себе вчера перед сном мнение о значимости своей в деле великом, но до высот Ланового ему было-таки пока не взлететь. В связи с этим вид тёток его озадачил и даже слегка испугал. К своей персоне он относился скромно. Как к дураку, которого считают удачливым и не от мира сего. Что являлось истиной, о которой знали те, кто и не живёт в сём мире, плюс папа с мамой, да брательники. Они сами существовали в двух измерениях, абсолютно этого не замечая. То есть папа с мамой с утра правили Норвегией, например, а во вторую смену глотали пыль на железобетонном заводе, братья ночами танцевали с девчонками в ночных клубах Лас-Вегаса, пили виски с содовой, а утром, с восьми, свежие как роса луговая, крутили фарш в Зарайском мясокомбинате для самой дорогой колбасы на свете с вином между мясом и салом. Как они перемещались в пространстве, не тратя на это и секунды – знали только те потусторонние обитатели вселенной, кто давно уже выбрал семью Короля Норвегии Алексея Викторовича Лысого – Олафа Пятого, да и не её, похоже, одну, для своих забав и экспериментов. И чего они навытворяют с фантазией неземной и задумками неведомыми – никакой дурак не догадается. Потому и Ванька не знал. Жил себе ровненько в трёх или больше измерениях и во лбу не чесал по этому неосязаемому поводу. Как и вся семья, кстати.
– Ну, Иван, доброго тебе здравия! – секретарь вышел на центр ковра и обнял будущего исполнителя святого дела. – Вот я тебе подготовил самых мудрых бухгалтеров, которые готовы вершить дела великие, крупнейшими средствами обеспеченными, неприметно для органов всевозможного контроля. Ни одна из них ни разу не была на заметке в ОБХСС, несмотря на почти цирковые манипуляции с исчезновение огромных сумм и вложением их туда, где они приносят пользу полезным людям, а не обкому, ЦК или Политбюро ЦК КПСС. Мне, не буду от тебя, можно сказать, родственной теперь души, скрывать, тоже радости с шестью нулями от них перепало – девать её некуда. Шучу. Куда надо я успешно средства направляю свои. А теперь буду вкладывать и в коммунизм. Мы же построим его за год? Подтверди дамам.
– Как нехрен делать! – твердо сказал Ванёк и интеллигентно поцеловал каждой тётке ручку, ухитрившись при этом не потерять сознания от убивающих вездесущие микробы и вирусы паров «Красной Москвы». – А вы сможете перейти работать именно туда, куда вас партия пошлёт в лице первого секретаря?
– Да как нехрен делать! – воскликнули тётки хором, и поднялись, создав в кабинете хаотичный звон всех своих золотых бубенцов.
– Где мой стол будет? – озаботился Ваня.
– Да напротив моего кабинета, – Золотов провел Ивана в такой же почти шикарный кабинет. Тут мой зам сидел. Толку с него было как от второгодника четвертого класса. Я его полчаса назад перевел директором Зарайского отделения Всемирного Фонда Мира. Там будет наша денежная перевалочная база. Там совсем тупой товарищ должен сидеть. Но не дурак. И, не дай ЦК партии – чтоб вообще умник.
– Тогда подготовьте мне к утру полное досье на всех бухгалтеров. Мы с нечистой силой, ангелами и королевой Елизаветой Второй их обсудим и распределим по местам, как укажет Высший разум.
– Он тоже в доле будет? – ужаснулась тётка с золотым колье до пупа.
– Как у вас язык это вымолвил? – возмутился Ваня. Разуму деньги не нужны. – Ему хватает разума. Деньги нужны нам, дуракам. Надеюсь, умников среди нас нет здесь?
– Что ты, Ваня.– Замахал руками Червонный, – отбор был скрупулезный и тщательный. Коммунизм должны строить люди с чистой душой и незапятнанной совестью. Поэтому среди строителей будут только дураки.
– И нечистая сила, – добавил Ваня.– Без её помощи можно только доски строгать и траншеи для водопровода ковырять. Думаете, она нам не помогала социализм закрепить в народе?
– Нет, что ты, Ваня! – сказали сразу все. – Куда ж без неё! Не то, что социализм, флаг СССР на крыше без неё не закрепишь.
– Ладно. Сработаемся. Завтра с обеда и начнем, – Ваня помахал рукой. – А мне в Лондон надо сейчас. Королева посоветоваться зовет.
Пока тётки не вышли из полуобморока он тихо исчез, пожав руку Червонному. И пошел в раздумьях о великих делах. А куда – сам не понял. То ли в храм-дурдом, то ли в Букингемский дворец.
Оказывается, в Лондон-таки закинула его нечистая. Поговорил он с королевой насчёт выборов октябрьских, которые через месяц уже грянут.
– Лейбористы лезут наверх, – без особой радости доложила Лиза Вторая. – С одной стороны – нехай. А то у нас сейчас экономика и политика хромают. Как думаешь, Иван? Пропустить их?
– Ну, а чего? – задумался Ваня. – Консерваторы же весь бардак и наколбасили. Порулили, подпортили авторитет твой, Лизавета, в мире. Я перетолкую я Ягой да Кощеем. Решим вопрос.
Баба – Яга, летавшая поверх голов их, приземлилась рядом с Иваном и шепнула.
– Скажи, что уже согласовал. Лейбористы поправят дело. Гарика пусть премьером посодют. Вильсона. Тогда попрёт всё с Божьей, тьфу на него, помощью. Да и мы подсобим. Лизавета – баба нормальная. Чего не помочь?
Тарахтели о делах насущных Ваня с Елизаветой Второй на скамеечке Грин Парка, прямо напротив дворца возле памятника с беломраморным и позолоченным оформлением бывшей королеве Виктории.
– Ты, мамка Лизавета, протолкни в премьеры Гарри Вильсона. Я уже посовещался с Высшими силами. Он потянет лямку, – Иван поднялся. – Чего надо будет – знаешь как меня позвать. В дурдом звони. В храм наш. Давай номерок телефона новый тебе на ладошке напишу. Потом внёсёшь в поминальник особо важных персон. А мне в Зарайск пора. Коммунизм завтра с обеда начинаем строить. Как обещал. Герцогу привет.
И мгновенно увидел отражение своё в цветастом окне храма-дурдома.
– Не трясло? – спросила Баба-Яга. Опять черенок на метле потрескивает. Менять надо. Слышь, Вань, мы с тобой якшаемся давно уже. Вроде даже подружились. Так ты зови меня не потусторонним именем, а правдашним. Как я тебя. Зовут меня Маргарита. Маргарет – по английски. Я оттуда. Сто сорок две тыщи лет назад родилась у парочки чертей. Фамилия моя Тэтчер. Короче, можешь звать просто Марго или Маша. Дело хорошее сделали сегодня. Я тоже немного посижу премьер министром. Но позже. Лет через пятнадцать. И посижу премьером до девяностого года. Я ж консерватор по натуре. Много чего натворю. Не люблю людей. Таких честных дураков как ты маловато будет. А остальные – козлы. Вот и «отосплюсь» на них, блин. Правда, пока просто некогда. Мировых проблем невпроворот. Теперь вот и коммунизмом с тобой займёмся. Но, ладно, прощевай до завтра. До обеденного перерыва. И начнём с колхоза «Ни свет, ни заря».
– А можно мы с мужиками моими, Гришкой да Олежкой, разделяться не будем? – спросил без особой надежды Иван. – Втроём же это аж три целых дурака получится. Облегчит мыслительные процессы.
– Да какой базар! – улетая, крикнула Марго- Маша. – Пацаны они нормальные. Завтра обойдём колхоз, осмотримся, прикинем всё, найдём живых, председателя из пивной выдернем и составим план ускоренного превращения этой дыры в рай земной. Хотя не люблю я рай вообще. Ад – это моё!!!
Сел Ваня на крылечко церковное и перекрестился автоматически.
– Значит это не сам я крестом осенился. Господь, видно, рукой моей двигал, – обрадовался Ванёк, который про Бога вообще ничего не понимал. – Надо же. Значит, похоже, и он помогать будет. Ну, а с божьей поддержкой да с силой нечистой силы мы тут такое закрутим!
Сзади заскрипела дверь полутонная и в щель просунулась голова протоиерея.
– Ванька, давай бегом сюда! – по бородатому лицу его гуляла тень испуга. – Там буза началась в мужском отделении. Один чудик, понимаешь, восстал против строительства коммунизма. Соломонов Микола, который от алиментов тут прячется. Говорит, что сразу надо делать в СССР капитализм. Весь мир, говорит, процветает от капитализма. И я буду процветать. Алименты стану платить с прибыли от бизнеса. Вот ведь сволочь какую мы пригрели, Ванёк. Змею – удава. Обещает на нас жалобу в ЦК написать. Будто мы слова Никиты Сергеевича на съезде ни в грош не ценим. Гад!
– Ладно, иди, отец Симеон, ещё пяток минут подумаю тут о своём, а потом мозги ему отремонтирую.
И стал Иван детство кусочками воскрешать в памяти. Когда носился он по Грин парку и бегал слушать как поёт колокол часов Биг Бен. Как сидел он после этого на той же самой ступеньке церкви Зарайской, живой тогда ещё, и мечтал стать Господом Богом, чтобы Землю привести в порядок. Чтобы люди любили друг друга, не знали войн, не завидовали и не жадничали. У Господа не получалось почему-то всё это.
– Ничего, – сказал он себе, поднялся и пошел к двери. – Вот построю я коммунизм и Бог сам от радости день креститься будет.
За дверью орали, стонали и неинтеллигентно матерились. Усмиряли, видно, алиментщика.
– Ничего. Всё, чего нет, когда-то явится, – вздохнул Иван.
И, покраснев, потянул он на себя кованную ручку на дубовой двери.
Советский фонд Мира сам по себе был маленьким клочком натурального коммунизма в социалистическом СССР. С самого начала жизни своей. С 1961 года. Такой малёхонький цветущий миллионами купюр оазис в суровой пустыне раскалённой социалистической отчетности за самую последнюю, топтаную каблуками на улице, копейку. Кругом свирепствовали непредсказуемые пУгала директоров и бухгалтеров. Всякие комитеты всевозможного контроля. От партийного до народного. Они трудились, как опытный ГАИшник, который никогда не отпустит жертву, если она неправильно себя поведёт. Гаишник всегда найдёт в машине неправильно закрученную гайку или недополированный до блеска металлический номер, если шофёр поведением неласков к нему будет. И влепит ощутимый штраф. Расхитителей и растратчиков казны государственной вылавливал шустрый Отдел Борьбы с Хищениями Социалистической Собственности, он же в простонародии – ОБХСС.
Работающий с деньгами народ вздрагивал и проливал пот холодный от одного только упоминания конторы «горфинотдел» и пробовал даже наложить на себя руки, когда слухи доносили до него убийственную весть о грядущей комплексной ревизии, куда вставлялось по человечку из каждой карающей организации. Если проверяющих недостаточно почётно и не благоговейно встречали – беда сваливалась на головы начальства как увесистый молот на наковальню, расплющивая всмятку то, что было между ними. И, напротив, у приветливых и обожающих всякие проверки начальников и экономистов не мог найти ничего даже профессор раскрытия микроскопических финансовых отклонений. Любящего ревизии и ревизоров начальства с его мудрыми бухгалтерами было много. Да почти все любили руку карающую. Потому находились они формально в стране социалистической, но жили как бы при коммунизме. Страну разворовывали технично, в нерушимой дружбе с контролёрами, и для уважающих себя начальников не воровать было унизительно, просто позорно перед коллегами-руководителями и даже родными семьями. В конце 1964 года, после «съедения» соратниками по партии Хрущёва, бояться стало вообще некого и нечего, поскольку Леонид Ильич Брежнев был гуманистом и страстным ценителем всего глобального. Строились всевозможные гиганты всего, что гигантизма и не требовало. Простой народ при нём зажил лучше. То есть ему стали давать немного больше. Так и замечательно.
Кроме этого население и не желало ничего, поначалу даже на подпрыгивающие цены никто особо не обижался. Продолжали с весёлым энтузиазмом растаскивать социализм фрагментарно до полного обнищания к середине семидесятых.
А партия наша просто не могла не умиляться грандиозным увеличением всего, что имеет цену. Поскольку в середине шестидесятых, в то время, о котором я пишу, рыночная стоимость всего сотворённого коммунистами подпрыгнула почти на пятьсот процентов. Только промышленность наклепала всякого разного в пять раза больше, чем при Хрущёве. И сельское хозяйство разбогатело почти втрое. Глядя на всё это благолепие с обратной стороны, любой дурак, не обделённый до предела мозгами и желанием жить по-коммунистически, соображал, что чем больше стало всего, тем больше можно стырить. Было бы куда складывать! И вот в это время «Великого подъёма» всего маленького и тихонько звенящего стало ещё меньше, а грандиозных электро и атомных станций, нефтяных монстров, необъятных комбинатов и производителей всего для войны – очень много. Деньгами они были затарены по самое «не хочу». Только что входы к их воротам не выстилали рублями и четвертаками. И цель – стыбздить всё, что можно – наплодила множество невинных с виду средств, которые, конечно, цель эту легко оправдывали.
Это отступление сделал я для того, чтобы далее читателю понятнее была суть описываемой сюрреалистической фантасмагории, в которой утрированы только наши люди, потусторонние силы и их «чудеса». А всё прочее от реалий того и сегодняшнего времени не отличается практически совсем.
Ну так вот. В конце августа шестьдесят четвёртого, 26 числа и стартовало в Зарайской области созидание коммунизма. После хорошего совместного обеда в обкомовской столовой всей бригадой «революционеров».
– Ну! – поднял пустой бокал отрезвлённый нечистой силой секретарь Максим Червонный-Золотов. – Благое, мирового значения, эпохальное замесили мы, друзья, дельце. Можем закономерно остаться навеки во всемирной истории.
Но можем и загреметь на зону или кичу разных степеней строгости. Некоторые, не дай КПСС, могут и под «вышака» влететь. Опасностью быть непонятыми и осужденными попервой, пока до всех не дойдёт светлый наш порыв, чуть ли не каждый шаг чреват. Кто в смятении и неверии – без последствий могут спрыгнуть сейчас с поезда. Пока он не тронулся.
Все хрустально чокнулись армянским с пятью звездами, сглотнули и дружно, по очереди сказали каждый своё. Но мысль была едина – «С нами Ленин, Господь бог и нечистые силы небесные. Вместе на дело идём, вместе его и вскипятим. Нет среди нас пугливых. Мы – бухгалтеры, своё отбоялись. А мы дураки круглые, знать не знаем, что оно такое – перепуг. А я, профессор географии, до сего момента жив, хотя в учебнике для восьмого класса забыл нарисовать на карте Австрию, Лихтенштейн и Ватикан, а Францию разместил вдоль Берингова пролива. За учебник мне и дали профессора, хотя я в нём по пьяне вообще не вспомнил про Ненецкий автономный округ. Из моих слов всем ясно, что я готов идти в любой конец до его конца? Ну, тогда и шарик земной в наши надёжные руки. Ура!»
Аплодисменты стихли только после слов Червонного-Золотова:
– А теперь трём рты салфетками, сшибаем крошки и крем от тортов, да пакуемся в приличном виде в обкомовский автобус и убываем на место происшествия будущего чуда – в колхоз «Ни свет, ни заря». Ура, товарищи!
Выход бригады к автобусу был стремителен как боевая атака. Он сопровождался криками «ура!» и почти пьяными клятвами верности Родине.
Колхоз соорудили от города недалеко, километров за полста, но туда было легче долететь воронам, чем допрыгать зайцам. Хорошо отрихтованный автобус из обкомовского гаража хромал до него, как инвалид войны, выбравший к дому родному краткий путь через буераки, овраги, топь и разломы коры земной. После того, как из колхоза суровый председатель попёр всех, кто в церкви, переделанной под огромную пивную, пропил даже последние грабли со двора своего, он остался жить и допивать недопитое в одиночестве, всё окрест быльём поросло и тиной затянулось. Никто и не пробовал проникнуть в деревню. Жестоко пострадать на пути могло всё. От собственных ног до лошадей или тракторов. Но обкомовский автобус был покрепче челябинского трактора. Его готовили не землю родную пахать, а возить ответственные тела. Для которых природа ещё не смогла придумать преград.
А потому через пять часов движения по колдобистой поверхности, похожей на полосу препятствий для испытаний бойцов из воздушно-десантных войск, автобус притормозил возле церкви, имевшей и внутри под образами, и во дворе у стен святой обители высокие и низкие круглые столы, усыпанные старой рыбной шелухой, костями и пустыми кружками, от которых почему-то не успели вовремя отклеиться толстые зелёные мухи.
– Фиглярский! Председатель! – рука секретаря держала у рта серебристый, имевшийся в реестре необходимого шоферского оборудования, «матюгальник». Мегафон, говоря языком граждан из высших сфер. – Николай Степаныч! Выползай! Это лично я, первый секретарь обкома Червонный-Золотов.
– Да мне по колено! Хоть тень отца Гамлета! – голос пробивался из подземелья. В церкви был подвал и когда её осквернили: подпол забили до потолка бочками с пивом. – Чё приехал, Максимушка? Увольнять меня? Так хренушки! Только общее собрание могёт это зло совершить. Но нет кворума. В деревне я, шесть собак, одиннадцать кошек, чуть живой агроном и одна доярка с одной коровой. Им идти некуда. Живут в хлеву, пасутся вместе на лужочке и обе хлещут молоко как я пиво. Потому они розовые и толстые, а я…
Из подвала высунулась голова с чем-то напоминавшим лицо. Ногти Фиглярского были почти орлиными, лохмотья бесцветными, а взгляд безумца – оловянный, от которого не отражалось ничто, делал его похожим на временно воскресшего для страшных дел казнённого злодея.
Бухгалтерши, профессор и Ваня с двумя компаньонами ушли осматривать развалины колхоза, а секретарь налил председателю хрустальный стакан коньяка и потрепал его по кудрям, которые спутались до состояния недокатанного валенка.
– Заливай, Коля, в себя и вертайся назад, да дело станем обдумывать. Не увольнять я тебя решил, а наоборот, сделать славой и гордостью земли зарайской!
Фиглярский как-то загрузил в рот и стакан хрустальный вместе с коньяком. А когда извлёк его пустым, с лицом произошла перемена к лучшему. Оно стало постепенно приобретать человеческие черты и после откашливания председатель молвил.
– В пояс тебе кланяюсь, секретарь, за качественный царский опохмел. Пиво-то не берёт уже меня. Только выпью – падаю. Только встану – выпью! А как выпью…
– Падаешь, – Догадался Червонный. Он взял матюгальник и, пугая ворон с воробьями, созвал разошедшийся народ к месту определения задачи.
– Вот именно в твоём колхозе наш скромный, но прогрессивный коллектив с тобой под ручку будет строить настоящий коммунизм. Такой, какой прописан в пропагандистской литературе и материалах последнего съезда. Тот самый, что Никитка обещал к восьмидесятому построить. Радуйся и ликуй. Всё у вас тут будет по потребностям. То есть сколько влезет. А работать можно будет только по собственного желанию. По возможности, стало быть.
– А это что за народец? Не наши это! – испуганно отшатнулся от тёток и профессора Фиглярский. – Вы не из облфинотдела? Не из народного контроля? Так лучше я сам при вас застрелюсь. Потому как проверять нечего. Всё мы пропили кроме агронома и коровы с дояркой. Ну, ещё несколько шурупов осталось на машдворе и разводной ключ.
– Я бухгалтер высшей категории Мария Ивановна. Я волшебница денежных оборотов и маг правильной для контролёров отчётности. Это – мои соратницы. Жонглёры миллионами и миллиардами рублей. Со всего Союза собрала самых великих мастеров делать из ничего – всё, из копейки – рубль, а из миллионов пустоту, которую не видят даже через трое очков лучшие пожиратели бухгалтеров из ОБХСС.
– Я – Иван-дурак из волшебной сказки, – доложился Ваня. – Дурнее меня только король Норвегии Олаф Пятый, папаня мой. Это соратники мои. Дураки ещё те!!! Самые годные для созидания светлого будущего.
– А меня величать профессором Карданским-Витте, – поклонился Степанычу профессор. – Тоже дурак. Только мудрый. У меня в башке нет ни одной умной мысли. Максим Ильич знает. Только мудрые, достойные быть изложенными в нетленных научных фолиантах. Но, к несчастью, работая вахтёром на пивзаводе, я забыл все буквы. Говорить могу, писать – стёрся навык. Но и мудрых слов моих для безупречной стройки коммунизма – выше крыши.
Ещё нам будут помогать волшебные существа из потустороннего мира. Баба Яга, Кощей, черти всякие, ангелы и так далее по убыванию значимости.
– А он точно дурак? – шепнул Червонному председатель. – Не псих? А может, он засланный казачок из Народного контроля? Это они там с чертями хороводы водят.
– Наш человек, – шлепнул Ивана по плечу секретарь. – Это он всё и придумал. Мы просто исполнители. А нечистая сила – его опора и верная подмога. Вон, ЦК КПСС помогает же не отверженный им Господь, а сатана. А мы чем ему уступаем? Да только деньгами и глупостью. Они глупее будут. Хотя таких дураков, как наш Ваня и у них нет ни фига.
Фиглярский задумался, затылок потёр до боли. Зубами скрипел и вверх глазами метал молнии. Золотов налил ему ещё стакан, после которого из председателя стали вываливаться совершенно неожиданные предложения, которые оригинальностью потрясли команду созидателей светлого будущего.
– Так хрена ли нам мелочиться!? – восклицал председатель. – Силища-то у нас какая! Волшебница манипуляций с деньжищами Марья Иванна! Жонглёрши миллиардами и мастера дриблинга между контрольными конторами гадскими. Секретарь целого обкома, Иван-дурак с равноценными друзьями. Профессор, обдуривший науку и сумевший подняться до вахтёра пивзавода!
– Про нечистую силу не забудь и батяньку моего, норвежского короля Олафа Пятого, – толкнул его в бок Ванятка. – И чё тебе не нравится, охальник? Церковь омрачил пьяными рожами и колхоз утопил в жигулёвском. И чего-то кочевряжится тут! Есть пистолет, Максим Ильич? Порешу гада как революционеры делали.
– Я это…Я не против… – упёрся взглядом в землю Фиглярский.– Но, может, тогда лучше сразу капитализм тут организуем? Весь мир живёт-загнивает в нём. И всё у них есть, и на мордах радость улыбчивая. А процветают как! Аромат аж до нашей деревни дотягивается. Бизнесов запустим чёртову кучу.
Автомобильный завод, казино откроем, киностудию мирового уровня замастырим, заводы, фабрики, оружие будем выпускать и толкать в Африку, как все. У всех дворцы, банков с десяток, Туристов начнём со всех стран таскать – озеро наше показывать. В нём уже пару десятков лет Водяной живёт с семьёй. Деньжищи попрут. Где такое увидишь?! И отдыхать сами станем только в Калифорнии. На пляжах, где девки бегают без бюстгальтеров. И начальства у нас не будет. Каждый сам кузнец своих денег! А? Давайте!
– Мне Баба Яга сказала честно. А она видит всё и вперёд и назад. И всё точно чует. Маргарет Тэтчер зовут, – Ваня вышел в центр круга. – После социализма и коммунизма капитализм сам неизбежно появится. Причём ждать-то недолго, сказала Марго. Лет двадцать с хвостиком. Так что, доживём все. Ещё и обратно потом потянет, в СССР. Но уж там хрен! Баба Яга говорит, что прогресс держится не на вере и совести. А на жадности и зависти. Вот они и у нас хиленькие, но есть. А в капитализме – это мотор. Главный двигатель.
– И ты ей веришь, нечисти? – изумился председатель. – Она ж тварь замогильная.
– Лучше верить нечисти, которой врать неохота и смысла нет. Потому, что ей и истины хватает, которую людям не дано знать, – Иван насупился. – А кому верить тогда? Обкому партии? ВЦСПС?
Червонный-Золотов стеснительно отвернулся.
– Короче, здесь, Фиглярский, сперва будет идеальный коммунизм, – сказал он
голосом члена Политбюро Косыгина.– Прославишь родную область на весь мир, потом делай тут хоть феодализм. Или первобытно-общинный строй. Хотя он у вас и так тут уже готовый.
– Ну, что? Я полетел? Мне в Норвегию к папаньке на часок. Потом вечерком детали обсудим и документацию заведём, – Иван глянул в сторонку. – А то Баба яга меня час уже ждёт. Неудобно. Он сделал шаг в сторону и исчез. Все перекрестились кроме профессора. Не любил он попусту руками сучить.
– Ну? – спросила Яга. – Сдвинулось? Помочь не надо?
Потрогал Иван черенок на метле. Заменила его Марго на новый.
– Да нет, – Иван засмеялся. – Ты уже помогла.
Он летел. Но не в воздухе. И не в космосе. Ни быстро, ни медленно. Он с помощницей своей пересекал со скоростью, выше световой, бесконечное небытиё. Потусторонний мир, проще говоря. И было в этом движении всё. И
путь верный, и влетающие на ходу в самую середину души Ванькиной, самые надёжные силы небесные. Так нужные для великого дела.
Ночью Ваня проснулся от запаха прогоревшей серы, сверлящего ноздри и даже имеющийся в минимальной дозе мозг.
– Ванька, а ну, давай, зенки растопыривай. Да сядь. А то пошлю тебя к моей матери! С ней мирно не поболтаешь.
– Ты кто? Чёрт, что ль? – никак не мог пробудиться Иван. – И чего так воняешь? За день не проветрится после тебя.
– Ни меня себе! Не узнал. Богатым будешь. Если доживёшь. Какого меня ты валяешься? Что, точно загнать тебя к матери моей?
– Чёрт, бляха! – Ваня продрал глаза. – А чё, днём из ада вас не выпускают? Ты вообще как попал сюда? Это ж храм. Вон Иисус нарисован, святые, каких художник вспомнил. Промеж них, глянь, все члены Политбюро в рамочках. Они, правда, не к храму относятся. К дурдому. Но вешать-то некуда больше. Так что, считай, они тоже почти святые. Пока в Политбюро сидят. Тебя что, крестом осенить, чтобы издох тут же под всеми образами? По делу из ада выполз или в домино постучать?
– Какое там к моей матери домино! По работе я. А попасть к вам ни меня не стоит. Крестов-то нет на куполах. – Черт отряхнул излишки шерсти в окно и сел рядом на кровать. – Ну, привет. Помнишь меня? На шабаш ты прилетал с Бабкой Ягусей. Меня Калигулой звать. Вижу – вспомнил. Я управляющий адским коммунизмом. Посоветовать хочу кое-что.
– Чем? – Ваня и глаза округлил, и рот. – Может, ты управляющий рабовладельцами? Грешники ваши, Баба Яга Марго мне говорила, лопатами ад расширяют вдаль и вглубь. Как в тюрьмах – мест бедолагам не хватает. Чаны ставить новые некуда. Смолу складывать – тоже. Серу вообще в миру честнОм храните. На заводе серной кислоты в Челябе и в совхозах на складах фунгицидов.
– Чего матюгаешься? – осклабился Калигула ехидно. – Грех это этический. К нам в смолу попадёшь.
– Фунгицид, сам себя ещё раз побери, это не матюг! – Ваня покрутил пальцем чуть ниже рога Калигулы. – Это сера против грибка, который пшеницу жрёт снизу. Да и не только её. Вот вы свою с совхозной вместе и держите.
– Матери скажу, что ты шпион – так хватит тебе и серы, и смолы! – заржал чёрт.– Шутка. Я по делу и вот по какому. Ты следи за мыслью. Вот у нас все всё получают по потребности. Не споришь? Кто сколько навалял здесь у вас мерзостей, тот только за них и получает. Одни кипятятся ровно сорок три минуты. Другие – час и четырнадцать минут. Там всё строго. Сам Плутон отслеживает.
– Это бог подземного царства и смерти? – уточнил Ваня. – Кощей мне рассказывал про него. – Ух, суровый дед!
– Так вот, – черт сбегал к окну и ещё раз стряхнул под фундамент храма лишнюю шерсть. – Линяю, блин. Сезон. Ну, продолжим. Копают лопатами по возможностям. Кто хочет и сколько может.
– А кто не хочет – того в смолу вниз головой, – хихикнул Иван.
– А меня с два!!! – обрадовался чёрт. – Лежит и дышит серой. Отдыхает. Еда бесплатная. Лопай сколько влезет. В меню свежие черви навозные, аскариды, острицы, гельминты, свиной цепень. Как в кабаке выбор. Пьют, сколько гадкая душа просит. Исключительно самогон. Из смолы и гоним. От него каждые триста лет ещё раз по сто помирают, но от нас-то не уходят. Потому что хорошо. Все равны. У всех всё есть. Не хочешь – не вкалывай. Ничего из шмоток вообще не надо. Голые же. Вместо телевизора – окошко пробито в рай. Он же не на небесах. Врут церкви. Рядом с нами райские кущи. На той же глубине. Смотри – кайфуй. Это что, Ванька, не коммунизм?
– Ну, ладно, нехай! А от меня-то чего хочешь? Я вроде на земле коммунизм собрался строить.
– Ну, а где всё брать для него, земного? Материалы для домов, машины, одёжку не советскую, бытовую технику? Короче всё-всё! Чтобы у всех оно было и всё бесплатное! Чтоб деньги не нужны были никому. На это же вы, строители, должны лаве иметь. Башли. Деньжищи! Очень много! А пахать и сеять, стричь, брить, заводы, фабрики ставить, родильные дома, клубы, где надо плясать от радости и кино смотреть про свой коммунизм? Тут как будете выкручиваться? Только если кто сдуру сам пожелает развлекухи ради попахать-размяться, или если уговорите его? Так, что ли?
– Мне королева Англии Лизавета Вторая обещала на одну деревню сколько надо денег дать, – Ваня почесал во лбу. – Два компаньона у меня есть. Два таких же дурака. Один – вор мастерский. Натырит у социализма столько – не только на колхоз хватит. В самом Зарайске коммунизм сделаю. А другой ему помогать будет. Прорвёмся! Плюс Баба Яга со всего света белого денег снимет безмерно, у всех стран возьмёт.
– Я давно рядом сижу, – сказала Яга Маргарет Тэтчер и её стало видно. – Сказала – сделаю. Тут, Ванюша, в другом закавыка. Вы-то на земле живёте. Законы у вас свои. Отчитываться надо. Откуда деньги, за что вам такие миллиарды, чем вы их заработали. Я тут не помощница. В бухгалтерии – дура не хуже тебя.
– Вот к чему я и хотел свернуть, – сказал чёрт Калигула. – Тут вам надо с нами деловые партнёрские отношения ладить. С чертями, бесами, с Сатаной самим. Нам деньги нужны. Не для ада, нет. Пойми: каждый чёрт имеет свою копию на земле в виде жадного и завистливого человека. Так это поболе половины населения будет на всей планете-то. Как хранить денежки, чтобы их не видели контролёры, знают ваши бухгалтеры. Тоже копии чертей адовых. Не все, но самые умелые. А вот где их брать, деньжатки, да так хитро, чтобы за вами желающие дать вам миллион – другой сами бегали и в чемоданы впихивали?
– Во, блин! – Ваня расстроился.– Тут лажанулись мы всей бригадой. Хотели только у врагов коммунизма просить безотчётные. Они же сами предлагали. Мол, построй, Ваня, нам на радость. А мы потом показательно, празднично и с радостным базаром на весь мир его раскрошим в пыль практически.
– Так вот, среди буржуев наших ребят, чертей, конечно, не сосчитать. Это верно. – Калигула стал гулять по алтарю, оставляя копытами вмятины на паркете. – Но они, вишь ли какая штука, шибко уж жадные. Капитализм. В нём жадность – основа. Ещё денег, ещё больше прибыли – закон. Потому много давать они не станут. Даже Сатана не заставит. Не говоря о Бабе Яге.
А вот мы, черти, наплодили в СССР столько всяких контор, куда миллионы сплывают отовсюду. Даже от школьников.
– Ух ты! – взлетела под купол Баба Яга. – Запамятовала я, Ванёк. Казни меня. Отбери метлу и ступу. Да, надо с чертями договор заключать. Надо. В разрухе всего, что можно и невозможно – нет им равных. Есть у них схема вывода денег на свежий воздух, где они превращаются в невидимки. Миллионы, миллиарды, триллионы и секстиллионы, то есть миллиарды триллионов!
– Ну, а я о чём! – выдохнул чёрт. – Имей дело с нами. Вывели мы вам триллион – двадцать процентов наши. Пойдёт?
– А рога не скрутятся? – улыбнулся Иван. – Расшустримся – тогда ради Бо..тьфу ты, Плутона вашего. А начнем с десяти. Пойдёт?
Они ударили по рукам.
– Утром принесу схему всего расклада и адреса, контор, с которых просто непременно надо сдаивать лаве. Потому, что мы им столько накидали, что они, дуроломы, уже не туда их тратить начали. Мы и сами с них берём, сколько надо. Но твоя добавка не повредит. Ещё один ад выкопаем. А то грешников – хоть в рай отправляй. У них там полупустые кущи. А мы в одном котле по пять рыл жарим.
На том и расстались. Чёрт вдохнул поглубже и провалился сквозь пол без следа. Если не считать вонючей серы.
– Вань, сегодня с утра пойдут машины в колхоз. Со стройматериалами. Много машин, – зевнула Баба Маргарет Тэтчер. – И ещё уборщики территории. Грейдеры – дороги делать. Грузовики с саженцами. В сентябре сады начнём разбивать. Ты проследи. И бухгалтера озадачь, что всё добро надо оформить как безвозмездную помощь от английской Королевы колхозу, утонувшему в разливе Тобола. Да чудом выжившим в почти всемирном потопе несчастным старикам, детям и их горем пристукнутым родителям. Пусть потом проверит ОБХСС Лизу Вторую. Ха- ха! Ну всё, мне в США надо. В конгрессе заседание. Позвали совет дать. Полетела я.
Вышел Иван, с трудом пробившись в дверную щель, сел на ступеньку и насвистывать начал любимую мелодию фокстрота «А у негритянки всюду волосы кудрявы». Хорошо ему было. Дело всей жизни вроде бы складывалось. Чего ещё хотеть? Да нечего более.
Утром он проснулся под обязательные крики из мужского и женского отделений.
–Я летать хочу как лебедь белая! Дайте мне крылья! Дайте шею длинную. На своих коротких крылышках выше потолка подняться не могу! Где главврач?! Где забота о несчастных больных!? – верещала дама, спрятавшаяся в психушке от приехавших на полгода родственников мужа из города Киева.
– Четыре умножить на четыре – будет сорок четыре. Я один нашел верный ответ. Назначьте меня директором обувной фабрики или командиром зарайского авиаотряда, – это орал мужик, преподаватель математики двенадцатой школы, откуда ночью он в одиночку вынес все парты, спрятал их в камышах Тобола и уже почти продал парты заготовителям дров, но ОБХСС стал вызывать всех подряд на допросы и он втихаря убежал в диспансер-храм, получил там диагноз дебил с признаками второй стадии кретинизма. Теперь его не могли не то, что судить. Даже подойти к нему ближе двух метров не позволено было никому. Только главврачу.
В общем, поглядел Иван в потолок да на лик Серафима Саровского над головой и опустил глаза. На животе у него лежала толстая пачка бумаг, перетянутая резинкой для нижнего белья. Он резинку снял и перелистал все бумаги. Глаза сами вылезли из орбит, взлетели на лоб и в таком виде, уложив бумажки в стопку, он понёсся к отцу Симеону, главврачу Афанасию Ухтомскому. Тот почитал всё внимательно, но спрашивать, откуда такие секретные документы, не стал. Видно было, что догадался.
– Не суть насколь праведен путь твой, Иван, – сказал он и перекрестился на четыре стороны. – Да послужит себе в наказание сила нечистая делу праведному. Может и одумается, да придет к Богу. А и не придет – хрен бы с ней. Коммунизм, Ванёк, если бумажки правильно использовать, считай уже, победил в отдельно взятом колхозе. А там и дальше – дорога широка. Про меня не забудь, наставника твоего. Церковь мне восстанови размером поболее, да денег отсыпь при случае немало на божьи дела. Свечки, крестики, «волгу-ГаЗ 21», чтоб по сану мне пришлась. Тебе ж тут ещё жить да жить. Лечиться да молиться. Ступай к Первому. Обрадуй и зачинай деятельность прямую. Непосредственную. И он осенил Ивана крестом да иконой «пресвятая троица», которая, как клялся отец Симеон, оказалась оригиналом работы преподобного Андрея Рублёва. Но каким чудом занесло её в Зарайск, смущался предположить и он.
Через полчаса Ваня уже входил в кабинет управляющего будущим коммунизмом секретаря Червонного-Золотова.
– Чего, Ванятка, акции Нью-Йоркской товарно-сырьевой биржи принёс? У кого украли? Или Олаф Пятый подарил? И кому мы их сбагрим здесь, в нищем Зарайске?
– Вы, Максим Ильич, кличьте сюда главную бухгалтершу Марьванну, – Иван запыхался не от бега, а от волнения и предвкушения чуда.
Секретарь взял кипу, позвонил бухгалтерше и снял с пачки резинку.
– Начнем, бляха офицерская! – начал он бодро. Но, перелистывая бумаги, замедлился, побледнел, покраснел, поседел висками и распустил галстук. Дыхание его стало мелким и прерывистым, а пальцы задрожали так зябко и аккуратно, будто под рукой у него лежала эфемерная, лёгкая как пылинка золотая паутина высшей пробы.
– Кхе! – сказал он с победной нотой на последней букве. – Не Ленин – наше всё! Не Пушкин! И не советские непобедимые вооруженные силы! А вот эти неказистые бумажки, которые только черти могли добыть. Человеку не под силу такое.
И они стали читать вдвоём вслух. Громко, отчётливо и так увлеченно, будто Червонный в детстве не дочитал «Трёх мушкетеров» и дорвался только сейчас. А Ваня впервые увидел букварь и ошалел от возможностей всяких букв.
– Фонд мира! – восклицал Золотов. – Вот тут про него всё. И где он, и сколько народа там, какими деньгами ворочают, а, главное, никто их не проверяет и не спрашивает – куда они суют деньги. Во имя какого мира. Дают безвозмездно и собирают с богатых, бедных и желающих подарить фонду миллион. Ой, как хорошо. И начальник у них вряд ли чего в бухгалтерии шурупит. Борис Полевой. Писатель. Очень, кстати, хороший. Герой труда, лауреат трёх сталинских премий! Человечище! «Повесть о настоящем человеке» читал? Прочти, Ваня. Гениальная книга про лётчика Маресьева. Но как его занесло в этот водоворот денег? Ну, да ладно. Это первое. Вот про них написано: принимают пожертвования от богатых. А откуда в СССР богатые? Но написанному надо верить. Ну, желающие сдать в фонд миллион – это обычные люди. Хотят помочь бедам братьев и сестер по социализму.
– Так дальше читайте, Максим Ильич, – Иван потянул руку к листочкам.
– Переедание вредно для желудка. Избыток информации – для башки стресс, – секретарь поправил галстук и медленно возвращался сам в себя. – Мы освоим пока первый пункт. Значит так. Сперва я еду в Москву сам. Не попаду к Полевому – найду заместителей. Надо официально открыть в Зарайске филиал фонда. Чтобы мы и от них деньги получали на ликвидацию бед наших, и своих подпольщиков промышленных трясли, добрых простых людей просили пожертвовать сиротам, погорельцам, инвалидам и так далее. И им будет хватать. Да и мы на коммунизм по сусекам скрести не будем.
Иван кивнул. Согласился.
– Остальное завтра дочитаем.
А тут и бухгалтерша пришла. Они с секретарём сели прикидывать сальдо да бульдо, связанные с Фондом Мира, а Ваня домой пошел. В Храм-дурдом. Где ждали от него Гриша с Олежкой новостей хороших.
– Ну, что, пацаны! – обнял обоих Ваня. – Теперь, кажется, можно без хвастовства заявить себе и миру, что коммунизм в долбаном этом колхозе мы сварганим к весне. В полном объёме. А дальше руки дружественных нам фондов, профсоюзов и прочие хитромудрые грабли в руках здорового тела социализма сгребут к ногам нашим счастье, которое, как нас учили, не в деньгах, а в их количестве. Извините за пафос.
И стало в храме светлее. Заткнулись «косившие» под идиотов здоровые духом друзья по диспансеру. И от икон всевозможных полился нежный тёплый свет. Покоя сердцА и залечивая ещё слегка болевшие затаившейся неуверенностью дУши.
Ночью жажда придушила Ивана. Ссохлось всё у него и внутри, и снаружи. И рот не открывался, сжатый чем-то липким, похожим по сладковатому запаху на столярный клей. Даже глаза пальцами не сумел он раздвинуть. Накрепко пришил кто-то нитками верхние веки к щекам.
– Может, меня кто-нито напоил незаметно? В автобусе подозрительный мужичок, приплюснутый толпой к телу, вчера какую-то хрень втирал мне в уши, – Ваня напряг подсохший до состояния ржаного сухаря мозг. – А я его слушал-то как! Аж рот открыл. Что-то он мне про двухэтажные автобусы в Англии пел, где свободно всем. Которые я сто раз сам видел. А он, видать, гипнотизёр, мужик тот. Чего бы мне рот открывать и вообще про эти автобусы слушать? Точно. Вот он и влил мне под гипнозом литр самогона. А в давке автобусной тебя и разденут, и постригут, да карманы вывернут – а и не заметишь. Не то, что горлышко от бутылки в рот воткнуть. Вообще – проще простого.
– Да,,. Плохо дело, – Ваня попробовал задуматься. Не вышло. Тогда он без мыслей подумал: «В таком состоянии не коммунизм строить, а могилу себе – и то не докопаешь до положенных двух метров».
Он в темноте спустил с кровати ноги и наугад пошел туда, где стоял в храме бак с водой, к которому цепочкой пристегнули для сохранности кружку. Но в этом месте не бак стоял, а здоровенный памятник из холодного гранита. Облапал Ванёк фигуру с себя ростом и по очертаниям определил в куске камня родного батяньку, короля Норвегии Олафа Пятого.
– Папаша, ты тут откуда? – вроде бы как не своим голосом поразился Иван.
Тут же засияли хрустальные люстры, кидающие разноцветные икры света на блестящие от лака дубовые стены, от которых их отталкивало прямо в сомкнутые очи Ваняткины, прошивая их тысячеваттной мощностью лучей.
– Ванька, ты дома. В Норвегии. Во дворце, – сказал королевским голосом отец. – А в половине второго ночи я тебя на третьем этаже в баре для высоких гостей нашел. Орал ты песню громко больно. Про какую-то кудрявую негритянку. И в спальню тебя, вдрызг отмоченного, перевёл.
– Перевел? – обалдел Иван. – Ты уже переводчик или, пока король, блин?
– Ну, сынок, не дуркуй, – папаня подвел его к нефритовой раковине, умыл ему лицо и дал выпить большой хрустальный стакан холодной воды из глубокой подземной скважины, имеющей отдельный кран в душевой. Открыл Иван глаза и мгновенно в себя пришел.
– Позвал бы погромче, я и сам мог прилететь. Долго, что ли?
– Ты принц, не забывай никогда для общей безопасности, что нашей семье Силы Высшие позволили жить в трёх реальностях. В советской, в буржуйской и в потусторонней. Этот фокус они с человеками творят разок в триста-пятьсот лет. Выбирают семей двадцать на шарике нашем и вот так вот развлекаются. Им же скучно. Всё у них есть, возможности безграничные, проблем – ноль. Вот они чудят с нами и балдеют над тем как мы в мирах да измерениях путаемся, реальность с нереальностью связываем в морские узелки да распутываем потом. И смешно им, слава богу. И нам не грустно, да?
– А в бар-то я зачем приземлился? – Ваня выпил ещё стакан артезианской.
– Да, вишь ли, я тебя позвал, но никого конкретно не просил. А тебя, ядрён норвежский зимний холод, черт, видать принёс. Есть в этой братве знакомые?
– Ну, – кивнул Ваня.
– Вот вы с ним в баре и нахрюкались. Куда бы чёрт мог тебя занести? В фортепианный зал? Или в оранжерею? Я знаю, что ты не пьёшь. Так то ж чёрт был. Он кого хошь с пути истинного своротит. Джин пили, виски, виньяк и ликёр «шартрез».
– Мне ж, бляха, в колхоз сегодня позарез надо, – Ваня взялся за кудрявую голову. – Там уже стройка коммунизма началась. Расчищают всё. Облагораживают. А я должен бухгалтеру подсказать, как документы оформить.
– Ты поучи ещё отца… – Сказал Олаф Пятый. – Она без тебя давно все знает. Чертовка тоже ведь. Сестрёнка этого Калигулы в обличье земном. Из народного контроля учётчики смущаются даже мимо её кабинета на мясокомбинатовском «Обкомпищепроме» ползком проползать. Другим этажом от директора на выход идут.
– А меня зачем вытащил? У тебя же сегодня смена на железобетонном. А маманя где? Братовья? – улыбнулся Ванятка добро, как положено сыну послушному.
– Да я, Алексей Викторович Лысой, на смене. Вон, вижу, болгаркой арматуру пилю. Маманя, ЛысАя Маргарита Сергеевна, на кране козловом панель как раз сей момент в конец цеха перетаскивает. А королева Маргезэ Вольден почивают покедова. Вчерась устали их величество из моржового клыка дюймовочку строгать. Братки твои, ЛысЫе, Миха с Вовкой колбасу в Зарайске крутят мясорубками. А принцы Матс и Верманд Вольдены на яхте моей поплыли с девчонками, дочками министра торговли нашего и министра обороны. Песни попеть на просторе, коктейлей в трубочку всосать граммов по двести. А чё! Молодёжь! Чего им!
– Не, ну а я тут каким боком? Пусть катаются, пока за воровство в Зарайске не посадили. Меня зачем сюда чёрт принёс? – набычился Ванёк.
– Слушай, Ингварр. Или, блин, Иван… – Батя Олаф Пятый сел рядом на диван. – Яга была вечером у меня. Просила, чтобы не она, а я сам уговорил тебя ездить по всем фондам с Червонным-Золотовым. Да чтоб ещё своих дружков двух брал. Ему не дадут денег. Так она сказала. А если с ним вы втроём будете – озолотят безмерно.
Чего вдруг? – удивился Ваня-Ингварр. Максим – пробивной мужик.
– Ты, Ваня, лови разницу. У него полномочия от ЦК КПСС. А у тебя от Нечистой силы! Что перевешивает? КПСС-то кто организовать дозволил? Правильно. На шабаше решали всем кагалом из преисподней да из миров, которые за нашей жизнью раскинулись по ту сторону света божьего.
– Ну, договорюсь. Ладно, – Иван потянулся. Не выспался. – Пора мне. К Золотову, в колхоз, а потом лететь в Москву. Фонд Мира дербанить на святое коммунистическое лихое дело!
Сказал он последние слова уже в полумраке, где не было ни времени, ни пространства, ни солнца с Луной и звездами вокруг.
– Ваня, ты не елозь по черенку-то! – крикнула Маргарет Тэтчер-Яга. – Как стала тебя катать, седьмой черенок меняю. К Червонному летим. В колхозе я уже всё поставила. Дома деревянные двухэтажные, дворцы всякие. Для спорта, для концертов, банки с банкирами. Мои люди, не переживай. Парки, скверы, Дворец для управляющего коммунизмом, Дом Бухгалтера, Гостиниц пять штук. Люксовых. Магазин центральный. Десятиэтажный. Аэропорт международный, морской порт. Ну и так, по мелочи всякого понатыкала. По ходу добавлять будем.
– А морской на кой чёрт? – удивился Иван громко.
– Ну, какого меня ты меня разбудил, Ванька? – сказал заспанно Калигула. – Я до утра, считай, с дьяволами в преф резался. Целую Францию им, падла, проиграл. Ну, не завидую французам. А вы куда?
– К Червонному, – сказал Иван. – В Москву полетим. Деньги на коммунизм вытряхивать из Фонда Мира.
– Помочь надо будет – позови, – сказал из неизвестности чёрт и захрапел. На Земле, над Сибирью, сразу же гроза началась. С грохотом громовым и ливнем, гнущим к траве кедры и осины.
– А я к колхозу Красное море подтянула. С курортами, деревьями да цветами невиданными.
– А на том месте что осталось? – взял Бабу Маргарет за плечо Ваня.
– Да я просто копию сделала. Только моря одного и пляжей. Без океана Индийского, Египта, Судана, Аравии Саудовской, Израиля и Иордана. Хрена им тут делать? Пока русский выучат, Кощей бессмертный, и тот помрёт. Да и воюют постоянно. А коммунизм – это мир, братство, тишина и райское наслаждение. А?
– Ну, – ответил Иван, уже протягивая руку Червонному-Золотову.
– Вань, я вот тут покумекал усиленно и решил, что ездить везде, начиная с Фонда Мира, надо нам как бы комиссией. Я и твои напарники. Это и солиднее, да и уболтать троим одного или даже пятерых – не сравнить как проще. Короче Фонд мира должен помогать деньгами тем, у кого мир подломился, накренился и рухнет вот-вот, где грозят нарушить покой и счастье мирное бюрократизм, взяточничество, мздоимство.
Секретарь раскраснелся, пиджак расстегнул и рукой махал так, как на обочине ловят попутку.
– А можно я Гришу с Олежкой вызову. Обсудим в четыре мозга, да и в Москву с ходу. Чего резину жевать?
– Ну, кто ж возразит? – Максим Ильич сел и успокоился.
– Они в приёмной. Я их притащила уже, – сказала Баба Тэтчер-Яга.
– Короче, делаем так, – собрал всех вокруг стола Иван. – Стихийное бедствие природное – это почти война вселенной с нами, людьми. Но все мы, и КПСС в первую очередь, – за мир. Приструнить агрессию природы – тоже борьба за мир и благополучие. А у нас могучая река Тобол и Красное море, которое Баба Яга перенесла к колхозу и Зарайску, разлились. Штормят. Залили сто сорок две деревни и почти весь Зарайск. Беда у нас. Горе. И нет мира, тишины и покоя. Люди спасаются, теряя силы, жильё, отталкивая других. И даже агрессивно нападают на тех, кто сухое место нашел, кусают их и пинают потом ногами. Это мир? Нет! Это гражданская война! И нам нужна щедрая материальная помощь, чтобы мир победил, когда мы всё осушим на эти деньги и построим всё новое. Фонд Мира не может бросить советских людей в жерло разрухи и антагонизма между простыми людьми.
При незнакомом слове «антагонизм» Олег с Гришаней вздрогнули. Страшную картину нарисовал Иван Лысой.
– А проверят? – посмотрел в окно на памятник Ленину секретарь. – Вышак за такие басни каждому и зёлёнку на лоб.
– Вы думаете, что в Фонде мира знают, где Зарайск и его сто сорок две деревни? – засмеялся Иван искренне и заливисто. – Да они там и про такой крупный город как Сыктывкар не слышали даже вполуха. Про город Клин, который рядом с Москвой, и то вряд ли. Да и не поедет сюда никто, если мы у них разрешение получим открыть зарайский областной Филиал Фонда. Это ж им плюс какой! Растут вширь. Сближаются с периферией! Им даже медали за это могут раздать. Любые.
– Иван со мной на метле, а остальных черти к Фонду доставят, – сказала Баба Тэтчер и через миг все четверо стояли перед Бежевым полукруглым домом в три этажа с маленькими колоннами, лепниной по фасаду, дубовыми решетчатыми окнами и такими же дверьми. Построили его, явно, при царе и жил в нём когда-то, явно не менее, чем купец первой гильдии. Но советское начальство его подшаманило, подкрасило и пустило на благое дело. Собирать с советских граждан лаве, башли, казначейские билеты и деньги с деньжищами для процветания Мира в советском мире.
Кабинет Бориса Полевого, председателя, имелся, но писатель бывал там реже, чем честный и достопочтенный глава идеальной семьи у любовницы.
И потому пошел коллектив просителей к заведующему спецотделением Фонда по распределению денежных средств товарищу Бронштейну Микаэлу Абрамовичу, родственнику, как позже от него же и выяснилось, Лейбы Давидовича Бронштейна-Троцкого.
Микаэл Абрамович вымочил группу в сорокаминутном ожидании при пустой приёмной и пригласил-таки.
После длинного рассказа о жути, разрушающей мир в зарайской области, который каждый рассказчик в общем изложил коротко – часа за три всего, товарищ Бронштейн достал из френча, которые в провинциях уже не носили, носовой платок размером с полотенце, и пустил в него обильную слезу, сопровождая её всхлипами и вскрикиванием фразы: «Эти поцы ответят за такой позорный шухер». После чего он высморкался в платок-полотенце, протер сырость на щеках и сказал торжественно.
– Вы меня потрясли и трясёте даже в эту секунду. Денег я вам дам. Бедные дети и простые люди! Много дам денег! И филиал фонда откроем у вас непременно и обязательно. Чтобы ни один шлимазл не сказал потом, что мы не работаем с народом от Москвы до самых до окраин.
– Как мы благодарны вам от имени КПСС, ВЦСПС и СССР, – пожал руку Микаэлу Абрамовичу Червонный. Секретарь. Глава группы.
– Мы расскажем о вашей доброте к советскому народу, чей спокойный мир разрушила стихия, во всех газетах, журналах и на радио с телевидением.
– Не возражну ни разу! – откликнулся Заведующий. – Исключите лишь журналы «Свиноводство», «Кукуруза» и «Радиотехник-любитель». Ну, и газетку «Программы радио и телевидения на неделю»
– Да, конечно! Какой базар! – вскрикнул, чуя, что деньги вполне почти осязаемы, воришка Гриша Лаптев.
– Но нам с вами предстоит большая и немного напряженная организационная работа, – добавил Бронштейн. – И продлится она ни час, ни день, а месяц минимум. Готовьтесь.
– Да век воли не видать! – опять влез Гриша, но Иван его оттеснил.
– Всегда готовы! Мы же верные ленинцы. С чего начинаем?
– А, естественно, с первого установочного заседания, – заведующий спецотделом откинулся на черную матовую спинку кресла из тонкого хрома. – Назначаю его на завтра, на девятнадцать часов вечера в ресторане «Славянский Базар». Там мы распределим вступительные обоюдные усилия. Я приду на заседание с секретарём Людмилой и тремя помощниками-экономистами. Стол закажите на десять персон.
– Сделаем, – махнул небрежно рукой Олег Мухобойский, компаньон.
И стороны, удовлетворенные началом начала, расстались, чередуя объятья с пожиманием рук.
Компаньоны вышли на улицу и сквозь густой шум Москвы Червонный – Золотов сказал угрюмо.
– Денег у кого сколько? Чую я – разденет нас Бронштейн до трусов.
– Ваня, ты скажи всем, что денег хватит, – тихо шепнула на ухо Баба Яга Марго. – Пусть руки на себя не накладывают раньше времени. Вот сколько денег надо будет, столько и будешь брать из левого внутреннего кармана пиджака. По мелочам. А по-крупному – из портфеля. Видишь, рядом с левой ногой я тебе портфель поставила? Там тоже денег будет, сколько надо. А получим в тысячу раз больше. Ну, всё, мне к отцу твоему по делу надо, к королю Норвегии.
– Привет передай, – сказал Ваня громко.
– Чего? – переспросил секретарь. – Что говоришь?
– Я говорю – денег навалом. Не переживайте. А получим в тыщу раз больше.
Все облегченно засмеялись.
Первый день в Москве они закончили в ресторане «Прага», где через три часа секретарь Золотов вступил в длительную интимную беседу с вождём мирового пролетариата Владимиром Ильичём. При этом все остальные и Ленина тоже слышали, и даже слова отдельные вставляли.
А к закрытию фешенебельного кабака Владимир Ильич был до кончика козырька своей кепки убеждён ораторами, что коммунизм, о котором мечтали революционеры, уже победил. В колхозе «Ни свет, ни заря», который, конечно же, надо было срочно переименовывать просто, но правдиво, естественно для яркого очага коммунистического: « Свет коммунистической зари»
Это секретарь придумал вместе с Лениным. Но еле выговорил. А вождь даже повторять не стал.
Что именно готовил им день грядущий, точно не знал никто. Понятно было только то, что коммунизм в развалившемся колхозе скоро все назовут высшей ступенью развития человечества.
Заведующему спецотделением советского Фонда Мира по распределению денежных средств товарищу Бронштейну Микаэлу Абрамовичу нравилась
Америка. А он работал после смерти Отца народов главным бухгалтером ЦК КПСС. И сам не хотел бы, но, деваться некуда – вынужденно знал всякие тайны. Поэтому его не пустили бы даже в Монголию, где вездесущие американские шпионы могли бы схватить его, стреножить и пытать до полусмерти. И выдавить из него с кровью из носа дорогую врагам информацию про прикрытое грифом «секретно» «сальдо» ЦК, а то и про помеченное двумя такими грифами «бульдо».
А он так хотел смыться в Америку, где был Лас-Вегас, Голливуд и огромное еврейское поселение внутри Нью-Йорка. И мечтал Абрамович купить половину этого славного города, «Большого Яблока», как аппетитно звали его старожилы. Денег в разных местах бухгалтерского чудотворного труда, куда для наладки дел направляла его партия, он за сорок с хвостом послереволюционных лет изъял безвозмездно из казны столько, что мог, скажем, Австралию выкупить целиком. Но он любил Америку. И мечтал на выкупленную половину Нью-Йорка перевезти всех евреев из СССР да творить с ними волшебство уникального еврейского бизнеса, хотя слегка сомневался что евреи в половинку «Большого Яблока» втиснутся.
Имелся всего один беспроигрышный вариант. Он должен был стать диссидентом, облаивать советскую власть как врожденный и обученный враг народа. А потом обязательно совершить незначительную диверсию, не годящуюся для расстрельной статьи. Посадили бы его лет на десять, через пять бы выпустили и выгнали из социалистической родины, которую он, гад, унизил. Примеров-то много было. Мешала маленькая проблемка, правда. Как-то надо было перетащить в США деньги. Скромные двадцать два миллиарда рублей. Или почти в два раза больше, если считать долларами.
И в шестьдесят втором году главбух ЦК товарищ Бронштейн совершил диссидентский подвиг. Он вышел в Центральном парке культуры и отдыха на площадь тридцати восьми памятников героям войны и труда, босой, без штанов, но в еврейской лёгкой тряпичной шапочке «кипа» со звездой Давида на макушке. Пейсы вились из-под неё как ядовитые змеи, а на груди белой рубахи он написал кисточкой: «СССР – тюрьма народов. Свободу угнетённым евреям всех советских республик». Этот же текст он сто раз прокричал в мегафон и помочился для убедительности отвращения к СССР на уголок памятника знатному шахтёру.
С разных скамеек как по свистку встали парни в серых костюмах и черных лакированных туфлях, и увели бухгалтера в большой дом на Лубянке. В кабинет с табличкой «Особые дела. П.П. Вакуленко».
– Вы, товарищ Бронштейн, диссидент или враг народа? – скучно спросил его лысый пожилой дядя в сером костюме и белом галстуке на голубой рубахе.
– Да шо вы, товарищ Вакуленко! – воскликнул Бронштейн, глядя в честные чистые глаза КГБшника довольно высокого уровня, судя по запонкам с бриллиантами. – Какой с меня враг!? Да упаси меня Народный контроль и ОБХСС. Я скромный главный бухгалтер из ЦК КПСС. И на досуге, в выходные или в период отгулов за переработку – диссидентствую я. Держусь в тонусе прогресса! Модно же! А я виноват, несомненно. И готов смыть кровью.
– Ну, ну… – сказал добрым голосом Вакуленко. Он глотнул холодного чая из хрустального стакана в золотом подстаканнике и подмигнул портрету Феликса Эдмундовича. – Диссиденты нам нужны. Запад пусть видит, что коммунистам тут не только ручки целуют. Пусть отмечают, что и критикуют нас. Куда ж без справедливой критики! Вон у них нет диссидентов, а потому имеют они такой бардак. Цены растут. Негров притесняют. Безработица. А народ, дурачок, капитализму проклятому радуется. Всё ж везде есть. Денег, правда не у всех на всё хватает. Только буржуям. Так ведь это же срам сплошной и экономическое безобразие. Капитализм ихний. Отсутствие планового хозяйства и ударников капиталистического труда. Кризисы сплошные. А народ без присмотра. Бездомные в коробках из-под поп-корна живут. Нехорошо это.
– Да, да… – вставился Бронштейн. – Я вот специально и мягко критикую.
Свободу угнетённым евреям!! Только и прошу-то. Ничего для себя!
– Вот и продолжайте. А мы постепенно вас от угнетения избавим. Способы уже разработаны. Выходите в разные места и шумите. Только вот памятник, осквернённый вами, вымойте водой и протрите сухой тряпкой. А так – ради КПСС. Кричите на здоровье. Вы человек простой, из народа. Бухгалтер главный ЦК. К Вам прислушаются. Ну, идите пока с миром…
Диверсию Микаэл Абрамович готовил как праздничную мацу. Нет, как святой кулич на Пасху. С любовью и тщательно. Он придумал проникнуть в Центральный комитет Народного контроля, куда имел пропуск. Он спланировал затаиться там до конца рабочего дня в туалете. А ночью с фонариком везде, во всех кабинетах, на столах, стеллажах и в шкафах – перемешать самым жестоким способом все бумаги с отчетностью, возбуждёнными делами и планами работы на год и всю пятилетку. Это был бы удар кирпичом по слабенькой головке народных, тьфу на них, контролёров. Смешалось бы в поисках правды-истины бухгалтерской. Всё без исключения. Как в доме Облонских.
Так и провел он её с блеском, диверсию. Учебник по ней можно было бы написать или хотя бы развернутую инструкцию. Вернулся Бронштейн утром в свой кабинет и стал ждать стонов, всхлипов, паники, самоубийств и увольнений придурков из Народного контроля. Потому, что восстановить бумаги в прежний режим, который изуродовал Микаэл Абрамович, было невозможно категорически. Бронштейн ждал, когда его вычислят, схватят, и посадят. А потом выдворят из Союза. Теперь уже точно выпрут. Если и не как врага всего народа, то Народного контроля – точно. Неделю ждал, месяц, полгода. Потом не выдержал, побежал как бы по делу в Народный контроль. И после того, как выяснил, что никто его крупной подрывной деятельности вообще не заметил, сначала заболел неврозом, неврастенией и истерией, а потом запил. Коньяка и виски он выпил ведра три и забыл, как его зовут, где его дом и кто такой ЦК КПСС.
Нашли его перед квартальной сдачей отчёта ЦК КПСС самому себе. Потому как выше него только Создатель был, но его уже послали к едреней фене так давно, что обе стороны друг о друге и не вспоминали уже. По крайней мере,
словами, которые пропускала небесная канцелярия и советская цензура.
Изъяли бухгалтера Бронштейна силами сверхсекретных подразделений суперсекретного отряда-«невидимки», который охранял коридоры ЦК, туалеты и крышу, куда вполне могли скинуть на парашютах агентов ЦРУ.
Нашли его на правом берегу реки Оки в пивной города Кашира Московской области, где он на пальцах обучал новых друзей вершинам бухгалтерии. Ртом он этого делать не мог, да и фамилию свою выговорил только после пыток газированной водой без сиропа и порки книгой «Бюджет страны шестой пятилетки» из пятисот страниц.
Его отмыли, доставили в бухгалтерию ЦК, где выяснилось, что он не помнит слов «отчёт», «балансовая стоимость», «квалифицируемый актив» и даже «корректирующие события после даты баланса». Собрали Политбюро, и Хрущёв посоветовался с товарищами по проблеме отсутствия квартального отчёта, на что коллектив единогласно заржал, а товарищ Косыгин напомнил, что сдавать отчёт некуда и некому. Разве что в Белый дом для смеха.
После чего напечатали приказ «о возбуждении уголовного дела против Бронштейна Микаэла Абрамовича», и суд, чтобы не обидеть хороших людей из ЦК, посадил его всего на семь лет. Вышел Микаэл по амнистии через пару годочков, но даже в тюрьме очень большие люди из друзей з/к не смогли найти лазейку, в которые пролезли бы миллиарды Бронштейна и осели в банках США.
– Живи тут, Михась, – посоветовал бывший главбух НИИ сельского хозяйства и растениеводства из Минска Барсукович, который ободрал казну всего на тридцать два миллиона. – Сделай из бумажек золото и алмазы, закопай их в железных ящиках в деревнях наших республик. В степях, лесах и на побережьях. Пометь погреба настоящими могильными коробами из жести. Оградку поставь, цветы из бумаги повесь и напиши, что тут разбился шофер или мотоциклист. Копать никто не будет. И живи себе. У нас социализм, слава богу, дозволяет покедова творить всё, что захочешь. И людей умных с идеями – девать некуда. А потом на просторы СССР всё одно капитализм придёт. Как бухгалтер бухгалтеру говорю. Всё остальное не для людей. Идеи, патриотизм, слава Ленину. Людям нужны деньги, деньги и очень много денег. Свои заводы, фермы, фабрики, самолёты-пароходы. Прибыль постоянная нужна. Люди – самые жадные звери, Михась. В
фантасмагория
В этой повести всё – выдумка. Ничего такого не было. Только присутствие нечистой силы – правда. А все хорошие и плохие события вымышлены. Все города с названием «Зарайск» не имеют к фантасмагории никакого отношения. Да и всё остальное в написанном – случайное совпадение нереального с реальным.
Глава первая
Психиатрический диспансер, любимое место душевного отдыха граждан маленького города Зарайска, местное партийное и советское руководство поселило с размаха, одной всего ночью тёмной, скрывающей от населения богохульное деяние, в церкви. В храме. А наступил психдиспансер поверженному давненько уже Создателю на самое «не хочу» по совету одного мудреца приблудного, не местного. Который убедил горком партии с исполкомом обосновать " дурку" рядом с центром города в огромном здании храма Василия блаженного, купца первой гильдии Садчикова. Который убёг от вполне возможной насильственной гибели с помощью тяжелой руки социализма, искореняющей сгинувшее буржуйство по инерции, и в шестидесятые, специально его предварительно придумав и установив на колени. Батяня Василия Авдей Никитович, до революции успел построить себе три дома, продовольственный магазин, ювелирную фабрику и храм, перенапрягся от попутного употребления самогона и помер. Всё переплыло к Василию. Магазин работал самостоятельно под флагом потребсоюза. Два дома у Васи именем революции конфисковали под комитет комсомола и милицию. А храм он себе оставил. Так он считал. Церковью СССР в шестьдесят третьем году уже протёр все грязные тротуары, а потому пренебрегал и считал пустым местом. Поэтому Василий и планировал там регулярно замаливать грехи и напрямую беседовать со Всевышним, старым его другом по несчастью. От того и был блажен. И сердцем честным близок был он к Господу. При советской власти их сблизило общее горе. Народу запретили любить Бога и бывших буржуев. Но на одном из заключительных рандеву с Господом, творец всего сущего, несмотря на объединившую их несуразность советскую, прямо сказал Василию, чтобы он намылил верёвку и вздёрнулся. Вроде как насчёт места для Садчикова в аду он уже договорился, так как все имеющиеся у Василия семь смертных грехов он своей волей простить ему не сможет, поскольку столько воли у него нет. А другой силы небесной, пошибче господней, не имеется пока ни в преисподней, ни даже в Кремле. В шестьдесят втором году горисполком придумал правильный Указ, завершивший победное наступления атеизма. Указом номер 134-бис с храма снесли кресты, воткнули в окна решетки и открыли там психиатрический, очень востребованный классической медициной, диспансер. Вот это Бог, видать, вконец осерчал на Василия, не пожелавшего кипеть в смоле адской, И продался тогда он на время коммунистам, хоть они его и за человека -то не считали, а за Господа тем более. И наказал Всевышний купца коммунистическим способом. Сдал Васин храм с престолом, жертвенником, ризницей, алтарём и ликами святых на стенах горисполкому. В хозуправление. Покарал – стало быть.
Ну, перечить каре Божьей купец Василий не стал, а за неделю всего выкопал из земельных недр за городом наследство отцовское, тоже купеческое – три чемодана крупных казначейских билетов, пять стокилограммовых ящиков с золотыми безделушками всякими, укомплектованными бриллиантами, изумрудами да рубинами, плюс четыре коробки с облигациями первых и послевоенных советских госзаймов на два миллиона рублей в пересчёте на урон от реформы 1961 года. Ну, и немного, штук пять жестяных коробок, хранивших вечные ценности – золотые царские монеты, которые хоть где можно было переплавить в скромные слитки. А они в начале шестидесятых годов двадцатого века могли вместо немощного при власти Советов Создателя отпустить любые страшные грехи вплоть до неуплаты профсоюзных взносов. Затолкал блаженный Василий скудное накопление батянькино в свой скромный «Москвич-408», и ветреной ноябрьской ночью шестьдесят второго убыл в направлении Швейцарии, куда и продрался через кордоны пограничные, откупорив один из ящиков с казначейскими билетами,
которые милиция, пограничники и гражданские власти везде засчитывали как проездные билеты.
Ну, власти, потеряв единственного на городок буржуя, хоть и расколдованного социализмом до простого заместителя заведующего горпотребсоюзом местной кооперации, сразу остолбенели. Так как лишились последней реликвии проклятого царского прошлого. Поэтому поводу немного погоревали власти. Ведь в купца первой гильдии, в отрыжку царизма, кабы не смылся он – освобождённый народ без угрызений совести даже плевать имел право законное, пальцем показывать и зло ржать вслед. Стыдить таким общественным методом едко и справедливо. Ну, раз уж не влился буржуй в ряды светлых внутренне совслужащих потребсоюза и сдернул в загранку, не успев перековаться в апологета идей Маркса с Лениным, то и пёс с ним, гадом! Сбежал, да и пусть там гниёт вместе с капитализмом.
Секретарь обкома Максим Червонный-Золотов, присланный Москвой на службу зарайскому социализму из вечного города, пупа земли Русской, Урюпинска, проигрался там в «преф» всему составу бюро городского комитета КПСС по очереди и долги отдавать не собирался. А потому по жалобе урюпинских партийных сообщников был наказан сурово богами столичной парторганизации. Решили его пока не расстреливать, а отправить в Зарайск первым лицом власти. Это было намного хуже, поскольку на новом месте он не имел права морального отказываться от огромной зарплаты, премиальных, «конвертных» за вредность ответственного труда и просто денег. Они никак не назывались и не имели происхождения, но накатывали в ходе трудодней из неизвестных мест как слеза при воспоминании о первой любви. Общую месячную сумму самый интеллигентный язык не поворачивался называть жалованием. Даже зарплатой стеснялся считать подачку секретарь первый. А капиталом звать эти деньги, которые без арифмометра не подсчитывались, уже не положено было. Не те пришли времена. А те миновали и канули, то ли в Лету, то ли все они, тысячелетиями струившиеся повсюду влагой живительной, крупными брызгами унеслись за бугор. А там добавились к их сволочному капитализму. Знали это все партийные главари. Стало быть – долг в зубах принесёт через полгода. А если зажуёт должок, то из Урюпинска начнут подтягиваться за недоимками выигравшие в преферанс. А поскольку карточный долг свят и не имеет срока давности как ветхий, например, завет или вселенная, то обдерут бывшие друзья по КПСС Максима Червонного-Золотова до нищенского существования третьего зампреда райисполкома. Он, бедолага, с трудом, в поту набирал средства для потаённого отдыха на Золотых Песках в дружественной Болгарии. И еду там не покупал. Тащил чёрт знает куда на горбу свою. Такого позора Максим не собирался переживать и на всякий случай купил у начальника горотдела зарайской советской милиции пистолет «Тульский-Токарев», чтобы поначалу храбро от кредиторов отстреливаться, а потом пустить себе пулю в горячее коммунистическое сердце. Или, если получится, то лучше мимо. Но пока было тихо. За долгами никто не спешил нагрянуть. И это было прекрасно, поскольку единственный человек, у кого можно было занять, чтобы потом тоже не отдавать, купец Садчиков, жил радостно в Швейцарии. Он там нежился, вспоминая печально за вечерним какао свой магазин в Зарайске. И страдал купец душой за бывших грешных прихожан осквернённого психиатрией своего храма. Так, что не мог не заметить Всевышний горячую искреннюю его слезу.
А потому первый секретарь был временно свободным от мрачных перспектив, не грозивших ему из Урюпинска. Там, конечно же, все выигравшие в преферанс у Червонного-Золотова долги его давно получили в удесятеренных объёмах. Естественно, с секретарей мелких парткомов, райкомов и боящихся испепеляющего беспричинного гнева партийных вожаков профсоюзных управляющих, которые как попало сочиняли трудящимся их права, а потом как попало их перед ними же отстаивали.
Погасив в себе тлеющую искру боязни быть искусанным урюпинцами за карточные долги, он сообразил, что кроме коммунистических обязательных дел надо совершить и видный народу отчаянно добрейший поступок. И тогда имя его высекут на мраморной доске над входом в подъезд его дома и поставят бюст на въезде в город Зарайск.
–Но вот как это сделать, дело- то доброе. Народное? – Трепал себе в раздумьях кудри секретарь.– Фантазией обидно ограничен я. Родители тому виной, школа и ПТУ. Надо было, бляха, книжки читать а не с флагами по Урюпинску носиться. Тогда бы и мысли имел, наверное.
В коммунистические главари его забрали за умение хмурить сурово брови и говорить жестоким металлическим басом. Нашли кандидата в секретари случайно на митинге в слесарной мастерской урюпинского завода «Болты и гайки диаметром на шестнадцать». И взяли без совещаний. Потому что брови сурово склонены и голос как у Левитана. Не смотря на то, что сам думать он не умел. Изготовление болтов требовало правильно замерять уже отстроенным штангенциркулем диаметр. Больше ничего. Поэтому для созидания умных мыслей он прислушался к старшим товарищам и за месяц нашел через милицию всегда пьяного, но всегда умного профессора, автора учебника географии для 8 класса Карданского-Витте, который он сочинил ещё в 1933 году. Вот когда сочинил, то поумнел ещё сильнее и затащил в ЦК КПСС как-то раз пару удивительно мудрых мыслей насчёт переноса ЦК КПСС в Сибирь, в город Тайшет Иркутской области. Там, как он объяснил какому-то мужику из отдела пропаганды, с самого основания Тайшета, с 1897 года – существует сильное влияние на мозги, идущее волнами от звезды Сириус. Самое лучшее место для производства мыслительных шедевров. А это сделает КПСС ещё мудрее и она приведёт народ к коммунизму раньше, чем обещал Никита Сергеевич, на десяток лет. И счастье наступит раньше, что хорошо и для партии, и для народа.
После чего профессора быстренько переодели во всё самое хорошее, отечественное, и направили на пожизненную работу профессором географии в Зарайск. Но в этом замечательном городе учителей, представляющих крайне нужную народу область географических знаний, было на двадцать четыре человека больше, чем надо. Они годами стояли в очереди, ожидая, что кто-нибудь уйдёт преподавать алгебру, труд или пение. А может, и помрёт кто безвременно. Покрутился профессор по учебным заведениям, понял, что до учительского счастья не доживёт в связи с невозможностью сеять разумное и доброе. И преждевременно скончается от разлуки с родной наукой и от разочарования в избытке конкурентов.
И через десятерых знакомых, сильно пьющих педагогов, он чудом устроился вахтёром на пивзавод номер два. На святое почти место. За год профессор без напряжения спился до уровня некоторых сослуживцев из цехов, которые говорили на разных непонятных языках, домой и на завод ходили под ручку с маленькими зелёными чёртиками и пушистыми белками, тоже пьяными до полусмерти. Все вместе они часто блевали на помытый с утра пол в уютной комнатке вахтёра и всегда оставляли ему по парочке бутылок «жигулёвского». Профессор географии потерял все свои знания по предмету, но вместо них приобрёл нечеловеческую мудрость, которую имеют только индийские раджа-йоги и тибетские монахи с гор семитысячников, заколдобленных морозами. Зато набитых мудростью вселенской как утренние автобусы сонными мужиками и тётками. Вот его Червонный-Золотов и нашел через милицию, где профессор стоял на учёте как расхититель, вынесший однажды с завода неизвестно с чего и почему триста восемнадцать металлических пробок, похожих на шестеренки для больших часов. Первый секретарь послал за ним свою «волгу», напоил профессора азербайджанским коньяком и сказал.
– Борисыч. Нужна умная мысль.
– У меня нет умных. Я профессор, – обиделся профессор, занюхав коньяк виноградиной. – У меня мысли только мудрые. Двести семь штук. Счёт веду лично.
– Сразу всё не вываливай, – вздрогнул Червонный-Золотов. – В ЦК не поймут. И не поверят. Жил тут без умных идей, а тут на – сразу двести семь. Переведут куда-нибудь. Подполковником, например, в стройбат. Из военных умных мыслей в день по пятьсот штук вылетает. Потому, как пьют они только «солнцедар» и «агдам». Напитки благородные, мышлению способствуют, конечно. Но мысли слабенькие. Не городского масштаба. Траншею, скажем, рыть глубже двух метров. Лопаты делать из серебра. Они лучше в землю врезаются. Такой низкий уровень.
А мне нужна мудрая мысль. Одна. Но чтоб всех проняла и подняла меня на
кресло секретаря Центрального комитета КПСС. Чтобы в ЦК все сдурели и завистью захлебнулись.
– А вот снеси кресты с церкви Садчикова, – профессор сам налил и интеллигентно заглотил сто пятьдесят. – Поставь решетки на окна. И пусть там будет психбольница. У нас, обрати внимание, психов в городе как ворон на свалке, а больнички-то нет для них.
– Да нет у нас психов, – задумался секретарь. – Все в Москве. В ЦК КПСС. Но мы поработаем с населением и психов станет, сколько требуется в рамках строящегося коммунизма. Хорошая. Мудрая мысль. Вот тебе ещё пузырь армянского. Надо будет мысль ещё одну, я тебя вызову.
Кончался 1962 год когда появилась в Зарайске психиатрическая лечебница в храме Божьем. То есть стала она как и храм работать с душами людскими. С её появлением и началась главная история нашей повести.
Глава вторая
Было у отца три сына. Близнецы. И радостно было батяне, да и мамка парила над соседями гордая уже двадцать третий год. И, что всех пугало, – не уставала. Сынов та волшебная сказка, намеренно прочитанная родителями за час перед зачатием, помогла правильно выпустить на свет божий. То есть двое получились, как велел сказочный сюжет, умными, а третий был, строго по фабуле того же шедевра народного творчества – дурак. Первые двое выросли и в армию их не призвали, так как они силой ума внедрились на работу в секретный цех зарайского мясокомбината. В «Обкомпищепром». Оттуда вынуть дозревшего для выполнения воинского долга пацана, горвоенком, суровый полковник, не смел. Бронь обкома не пробивалась ни одним армейским орудием.
Цех от глаз советских трудящихся зарыли совсем глубоко, где-то очень близко к аду, как говорил скрытно веровавший в Бога мясокомбинатовский бухгалтер. Он сосредоточено и тайно веровал. Воровал, веровал и ежедневно молился в кабинке сортира. Чтобы не дерзить атеистам. И милости Божьей просил, истово и жестко биясь челом о край унитаза. Потому что никто, кроме отлучённого от социализма Господа, не уберег бы его от высшей меры. Он под расстрельной статьёй ходил вполне заслуженно и обоснованно, как любой очень мудрый бухгалтер. Всевышний за опасную для бухгалтера тайную веру в него, коммунистической властью униженного и отринутого, решил, что хоть и крупнейшая сволочь этот его раб и бог финансов, но нехай живёт. И пусть даже временами получает грамоты и премии. Потому все проверяющие бухгалтера Автандила Хорошидзе много лет ласково обнимали его после ревизий во время финальных посиделок с коньяком и колбасными изделиями. Тосты озвучивали в честь его мастерства и умения филигранно составлять отчетные документы. Сальдо всегда до копейки совпадало с бульдо.
А ближе к пенсии, надумал Господь, пусть его заменят на честного, и смерть свою нехай он примет от переедания сырокопчёной «московской» в цехе «обкомпищепрома». Туда его пусть понизят для сытого бесплатного доживания срока неправедной воровской жизни.
А там, в цехе этом, жужжащем десятью своими электромясорубками почти возле земного ядра, вдали от мира серого и суетного, вершились великие дела. Там из разного свежайшего мяса, которое ввозили в цех вагонетками по подземному тоннелю пожизненно заключённые, творилось волшебство. В глубинных недрах планеты варили, жарили, вялили, коптили всё, что есть для просмотра народом в книге «О вкусной и здоровой пище» и, ясное дело, то, что составители постеснялись фотографировать и вставлять в любимую народную книгу.
А кроме стандартного набора дефицита под дирижирование колбасных дел атланта из Бельгии, украденного КГБшниками незаметно и насовсем, творили в подземелье вообще неизвестную населению еду. Похожие на неземные капсулы из других галактик – особо твёрдые сырокопчёные сорта «московской», «брауншвейгской», «еврейской» и «советской» и прочих, труднопроизносимых названий. Их «колбасники» терпеливо высиживали как курицы яйца.
Это была пища богов и людей с извращённым вкусом из высших кабинетов обкома партии и горкома. Точнее – обычная жратва начальников обкома партии КПСС да их партийных, профсоюзных и комсомольских деток, меньших значительностью. Вот для них и выхаживали эти невероятные вкусом колбасы, потому что от богов мифичеких отказались вообще черт знает когда. Теми же вагонетками вывозили по тоннелю валящий с ног ароматом товар за город и там расфасовывали в ящики. Поимённо всем правителям. Домашнюю, скрученную в коляску колбасу из только что поверженных свиней, карбонат, шесть видов сервелата, пять сортов салями, национальные казахские деликатесы: чужук, жая, карта и казы из конины. Да много чего ещё. Страшно называть. До сих пор называть нельзя. До того всё засекречено бессрочно.
Цех был настолько зашифрован и так глубоко зарыт под бетонный пол, что в 1963-м, год назад, директор комбината пошел туда сдуру один, проверить, сколько кидают сала в салями. Поперся без специально обученного в одесских катакомбах проводника. Ну и, ожидаемо, сгинул по дороге. Поискали его с фонариками проводники и трое работяг-колбасников, но не нашли за неделю. В справке обкому пояснили, что на долгом опасном пути он вполне мог свернуть в расщелину почвы и она его всосала очень далеко, вплоть до Северного, возможно, Ледовитого океана. Директора очередного обком вычленил из числа своих. Достойных. Заведующего отделом пропаганды. Он не ел ничего мясного и не пил водку. В обкоме он был опасной «белой вороной», а на мясокомбинате всем всё было до лампочки Ильича.
Ну, в общем, умом своим беспрецедентно радовали и поражали папу с мамой сыны. На вагонетке выезжали после смены с зеками на свет из тоннеля. Подниматься по лестнице километр было нерационально. Возле рельсов стояли их мотоциклы «Урал» с колясками, куда умные сыновья загружали не очень разорительными для обкома частями всё, что варили, коптили и вялили. И семья сама кушала неведомое остальным, и уважаемым близким родственникам перепадало. Ну, само-собой, директору и бухгалтеру железобетонного комбината, где папа с мамой работали. Попутно продукты, редкие даже для директоров всевозможных хороших магазинов, родители откладывали в сторонку и меняли уникальное мясное на телевизоры для себя, родни и отдельных очень хороших людей, на дефицитную посуду, сервизы, хрусталь, холодильники, ковры и всё такое, на что в те годы народ записывался в очередь по месту работы. Вот так повезло с двумя сыновьями Алексею Викторовичу и Маргарите Сергеевне. Так и не то слово – повезло. Свалилось на голову пушистым и безразмерным облаком счастья!
А третий сын, дурак набитый, насчет «обкомпищепрома» выражался грубо, бесчеловечно, то есть только матом.
– Нехай они, обкомовские и горкомовские пузыри, мать иху-перемать, жрут то, что весь народ, и пашут на тракторах зарайскую целину. Её вона сколько! И правнукам ихним хватит допахивать!
Дурак, в общем. Потому и не работал нигде. Всем ведь умные нужны. Даже ножки для табуреток строгать. Так что не брали его никуда, даже в армию. Потому, что дурак может тайну военную врагам легко сдать. Наш, например, Устав гарнизонной службы. И, такой документ имея, даже княжество Монако, где солдат не имеется, нас лет за сто, но одолеет! Позор! А ещё дурак в армии может неправильно пользоваться гуталином и пастой «гои» для чистки блях и пуговиц. Это унизит нашу великую и непобедимую перед буржуазным сообществом. И оно даже, возможно, плюнет гадко в сторону расположения наших доблестных воинских частей. И бояться СССР будет уже без дрожи в коленках.
– Ты, Вань, иди в писатели, – научил его сосед. Киномеханик. – Я вот сколько кручу всякое кино, так заметил, что, где есть писатель, то он, бляха, не работает нигде. И не делает ни хрена. Пьёт пиво, гуляет с бабами и думает. Ну, про то, какую чудесную скоро книжку напишет. Потом пишет, относит в издательство. Книжку выпускают. Деньги ему платят. Не зарплату, а крупные. Одну выдали в тираж – год живёшь как валет бубновый. А ты же видел, сколько книжек в магазинах? Больше чем шляп, кепок и шапок. Так от шапки польза! Башка в тепле, экономия на таблетках. Денежка остаётся на портвешок с баночкой кильки в томате. Я разок попал в книжный. Дождик был. Спрятаться забежал. Штук пятьдесят всяких книжек перелистал! Такая дурь там написана – чуть не взбесился там. Мог продавцов покусать, хоть они всё ж люди подневольные. Что завезли, то и втюхивают населению.
– Ну, ты до конца расскажи про писателей, – Ванька поскрёб затылок. – Мысль хорошая.
– Короче, дураки для дураков писали, а третьи дураки их печатали! – воспрянул мыслью киномеханик. Обрадовался, что его слушают. Никто не выдерживал пяти минут, а Ванька сам просит. Жена пугает постоянно. Будешь, мол, много трындеть, насмотревшись кина, я тебе в суп насыплю пузырёк яду крысиного. И трынди потом в аду чертям вечную вечность. Он оторопел на мгновение и обернулся к Ивану.
– Ну, слушай дальше. Вот про любовь, например, как пишут? А вот как. Он её по музеям таскает, пьют исключительно шампанское, страдают от любви, представляешь! И вслух читают друг дружке Пушкина и Цветаеву. Ночью, бляха, читают, когда положено совсем другим… Эх, мать ихнюю! Иди, Ванька, в писатели. Ты дурак. Тебя читатели любить будут. У нас, вишь ты, не любят как раз умных. Так что, сходи в областную редакцию. Там есть литературное объединение. Не издательство, но рукопись твою обсудят и в местной типографии напечатают. Для начала – это уже приятственно. И продукт на руках. Едешь в Москву с произведением. А издательств в столице – как блох на собаке. Показываешь, что ты писатель и тебе дают заказ. Сочинить, к слову, роман про то, как советские полярники спасли отставшего от стаи пингвина, напоили чаем и полгода возили его на вездеходе по ледяной пустыне. Но стаю нашли-таки!!! Заканчиваешь, что так должен поступать каждый советский человек. А?! Как оно?! Сам бы писал, но не дурак же. Кино вон кручу в клубе.
– А Пушкин из Зарайска? У нас живёт? – поинтересовался Иван. – Знакомая фамилия.
– Ну да, – подтвердил киномеханик. – На вокзале бомжует. Там на скамейке стихи свои пишет. Потом в Москву отсылает. И ничего. Любимец народа.
– Ладно, – оживился Иван. – Пойду в редакцию. Обзовусь писателем с порога.
– Всё получится, Ванёк, – киномеханик сдержанно прослезился. – Не боги горшки обс–т… Давай!
В редакции председатель литературного объединения нашелся через полчаса.
Прятался от главного редактора в тёмной каморке фотокорреспондента. Потому, что наврал в статье всё, кроме заголовка. А норма вранья – только половина статьи. То есть на «ковре» получает разнос с упоминанием мамы и родни, гонорар накрывается тазом, отпуск переносится на мартябрь. Накрывается, стало быть тем же тазом. Всё это литературный специалист рассказал мужику, которого встретил в коридоре. И только потом стал в своём кабинете очень увлеченно слушать Ваньку.
– Да… – задумался он и достал из-под стола книжку. – Вот, дарю для уважения к нашему, а теперь, возможно, и вашему литературному объединению. Ну и, не скрою, – к моему таланту. Это – моя двадцать седьмая… Про охоту на диплодоков и археоптерисов в лесах Северного Кавказа. Называется «Чтоб ты сдох, диплодок!» Ярко?
– Ой, аж слепит! – приластился Ванёк. – Ну а мне-то когда начать книгу писать? Я буквы знаю все. К утру напишу и прибегу.
– Сперва автобиографию напиши, без неё ты не писатель, а чухонец безродный – сказал мужик строго и руку протянул. – Валерий я Петрович. Воробьёв. Ну, а ты – Ваня. По роже за секунду считываю. Тоже талант, кстати. Ну, флаг тебе в руки, дышло тебе в нюх! За работу! Благословил, считай.
Дома Ванька закрылся на щеколду в своей комнатке и сел писать автобиографию. Ночью он метался по дому, будил объевшихся братовьёв и папку с маманей, но сил заорать на дурака у них не было. Ужин карбонатом, тремя разными сервелатами, баварскими сосисками и сливовой наливкой подавил их сопротивляемость ко всему, кроме сна. Иван знал, кто он есть в действительности, но никому никогда не говорил. Боялся. В СССР его могли понять не так или не понять вообще. А это могло кончится плохо, причём гораздо раньше, чем Ване хотелось.
Утром он прибежал к Воробьёву голодный, в одном ботинке и на лице имел выражение человека невинного, но несчастного, только что до смерти замученного в подвалах КГБ.
Воробьёв достал из шкафа водку, хлеб и кусочек сала. Налил, выпил, занюхал салом, открыл тетрадку и начал читать без выражения на опытном лице литератора, который перелопатил тонны похожей макулатуры по обязанности секретаря литобъединения.
– Автобиография. – он почесал во лбу и стал читать вслух.
« В Европе сперва не поверили, что я родился. Но когда слухи подтвердились, в Европе вздохнули с облегчением:
– «Ну, слава Богу! Наконец-то!»
Утром я поехал в Лондон. Надо было срочно получить звание эсквайра. Там и женился. Баба попалась наша. Советская. Чего она там делала, как отловила меня на приёме у королевы Елизаветы Второй и Филиппа, герцога Эдинбургского, я не знаю и пояснить не могу. Ну, значит, женился я прямо там, во дворце королевы. Филипп и Элизабет дружками были. Ну и папа Римский прилетел поздравить. Успел.
Апосля пошел я ручкаться с роднёй. Тесть сказал, что он Черчилль. Тёща сказала, что она – дура набитая. Справки дали посмотреть. Всё точно. Всё сошлось. Я им тоже справку показал, что эсквайр и член почетный. Понюхали. На зуб взяли. После чего успокоились.
– Тут один мужик подружится с тобой хочет, – сказал тесть Черчилль, засовывая в рот похожую на снаряд для маленькой пушки сигару.
– Кто он есть такой? По чину ли мне будет, по достоинству? – Я промеж слов быстренько сбегал к жене в спальню, мгновенно, но качественно сделал наследника и вернулся к теме – И кто таков, спрашиваю?
– Сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии, возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по нашему.
– А чего надо-то? Я разведовать-то могу чего хошь, конечно. Хоть железную руду, хоть угольные пласты. У меня книжка есть. «Самоучитель для юного геолога» Дело не хитрое, – говорю я.
Ну, приехал сэр Синклер. Нормальный мужик. В синяках весь. В бинтах. Ну, разведчик же главный. Надо соответственно выглядеть. Потрепались с ним для разминки про рыбалку, про баб лондонских и зарайских, про футбол, который они придумали для разведывательных задач. И тут он мне в лоб так прямо и говорит. По офицерски.
– От имени королевы Лизы второй поручаю тебе, Ваня, срочно построить в вашем ССССР ваш чёртов коммунизм. Один ты сможешь быстро это дело сварганить.А нам это – во как надо! Социализм развалить не успели. То да сё. Дел полно. Сам понимаешь. А вот коммунизм бы развалить! Мечта всей планеты. Но у вас его нет и до восьмидесятого года не светит. Да позже тоже… Этот Хрущёв, блин! Балаган. Давай ты, Иван. Орден Подвязки дам. В масоны примем. На тебя весь мир надеется. Я уже всех обзвонил президентов. Сказал, что ты берёшься. Не подведи, а!
Пожали мы руки, поцеловались, забрал я бабу свою и приехал вот. Буду строить коммунизм для начала в отдельно взятом колхозе. А потом развернусь на страну и осчастливлю народ на десять лет раньше, чем обещал пустобрёх Никита Сергеевич. Всё. Конец автобиографии».
Воробьёв закрыл тетрадку и побледнел. Стало тихо, как в кино, когда робкий влюблённый уже почти подобрался к возможности чмокнуть ни разу не целованную за почти весь двухсерийный фильм девушку Зину.
Глава третья
Прочёл, стало быть, Ванькину автобиографию литературный консультант вслух и затих. Да нет! Всё онемело вроде бы. В близкой и дальней окружающей действительности. Только один шелестящий звук уловило правое ухо Ивана-дурака. Оно было ближе к Воробьёву. Поднял Ваня правый же глаз, который рядом с ухом, на бледное лицо пережевавшего горы макулатуры специалиста, мастера художественного слова. Вгляделся и охладел внутренне всеми органами. На голове литконсультанта при полном отсутствии малейшего дуновения ветерка шевелились пушистыми каштановыми червячками почти все волосинки. Они же и шуршали как ёжик, бегущий по осенним листьям. Валерий Петрович с пятой попытки закрыл тетрадку, поскольку пальцы тоже шевелились в разнообразных направлениях, и с горем пополам вытолкал из нутра сдавленное потрясением слово.
– Забожись!
– Зуб даю, – Ваня хотел перекреститься для усиления, но газета была коммунистической и он рисковать не стал. – А чё? Не так чё-то? Так у меня с запятыми конфуз вечный. В школу-то не ходил. Гувернантка учила. Англичанка. Так в ихнем языке запятые лепят там, где рука писать устанет.
– То есть ты хочешь сказать, что это ты про себя писал? Может, ты ещё и не сбрехал вот это всё? Елизавета вторая, эсквайр, член почетный, Папа римский на свадьбу прилетал?
– А чё там лететь? Да на своём самолёте. Лизавета ему про свадьбу мою звякнула, а он как раз там на какого-то гадкого президента какой-то хорошей страны епитимию за грехи накладывал. Плюнул середь процесса, сказал: «Греши, хрен с тобой, дальше, могила тебя исправит точно. А мне некогда. Свадьба у Ванятки в Лондоне. Полетел я».
– Ы! – кивнул головой Воробьёв. Понял, мол.
– Ну, я пойду? – Ваня поднялся, взял тетрадку. – Приносить произведения для печати типографией в виде книжки? Ай не люб я творческому объединению?
А то мне на пару дней надо к Микояну Анастасу Иванычу смотаться. В Кремль, блин. Посоветоваться про чегой-то желает. Звонил вчера. Вернусь – в воскресенье роман напишу. «Люди, сидящие в проруби». Ну? Чего делать дальше?
– Ты, Ванюща, действительно не переделал для меня свою биографию в бред кобылы? Или сивой, или гнедой? Хочешь дурака из меня сделать? Герцог Эдинбургский – корефан , тесть у него Черчилль!
– Это автобиография, – сказал Иван строго. – Вы в автобиографии для редакции врали? Ну, хоть одно слово прибрехнули? Нет! Поскольку это единый и нерушимый докУмент! Как на корове клеймо «К». А на лошади – «Л». Чтоб их не путали зоотехники – кто есть кто. Вот и моя автобиография – кристалл чистой воды. Я даже не думал, что пишу. Кто-то рукой моей водил по бумаге. Ручку дал золотую. И все факты из башки моей тоже кто-то вынимал и на бумагу переносил через золотую ручку. Наверное, высшая сила. А кто ещё? Папка спал. Мамка тоже. Брательники не знают, что такое ручка вообще. Так что, чистую правду про меня только Верховный разум знает. А значит, всё, как написал, то оно и есть.
– Ну, ты тогда иди, – почему-то шепотом сказал Воробьёв. – Домой сразу иди.
С народом по пути не веди бесед. С милицией вообще не разговаривай. Стороной обходи. Адрес твой я из тетрадки переписал. Жди. Завтра часов в девять за тобой придёт наша машина. И мы здесь с тобой начнем творить шедевры за двумя подписями. Не против?
– А то! – попрощался Ваня, нацепил кепку, сделал ручкой и ушел, обрадованный перспективой. По дороге домой он видел в синем небе образы почётных дипломов за первые литературные премии, золотую звезду Героя труда и, как все крупные люди, бюст свой на въезде в Зарайск.
Спал он плохо. Или вообще не спал. Снилась ему эта вся небывальщина или явственно присутствовала в натуре – не вдумывался он. Разные люди и какие-то ещё «не пойми кто» всю ночь приходили по очереди, а баба одна как-то в окно влетела открытое. И все Ивану разные советы выдавали и наказы наказывали.
– Ты, Ванёк, дуй из дома немедля прямо в подштанниках и без обувки. Поспешай. Не трать время. Его почти нет у тебя, – говорил, наклонившись, мужик, в белую простынь завернутый. Босой, но с розовым, свежим, как роса утренняя, лицом. Не пил, видать, даже квас, не то чтоб пиво. И крылья за спиной у него топорщились. То ли от бабочки, то ли от стрекозы. – Утром увезут тебя в «дурку», в психиатрический, по науке, диспансер. На старой скорой помощи с решетками. А я твой ангел хранитель Самоедов Дмитрий. Жил правильно, потом в рай попал. Господь твоим ангелом хранителем назначил. Жалование так себе. Сто послереформенных. Но мы, ангелы, не за мзду ратуем, а за сохранность от напастей наших клиентов. Так что, беги. В «дурке» тебя заставят таблетки жрать. А от них можно стать полным дураком.
– А я кто? – удивился Иван и подкинул ангела под потолок, где он завис, трепеща крылышками. – Ангел мой, а не знаешь ни фига про подопечного. Я-то и есть Иван-дурак. Без таблеток ихних. Мне без разницы куда ехать – в диспансер или в литературное объединение. Меня сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии, который возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по-нашему, убедительно умолял за год коммунизм построить. Они его развалить жутко хотят. А вот я назло лично ему сам так светлое будущее отстрою и укреплю, что атомной бомбой не взорвешь. Тут не думать надо, а делать. И сделаем! Надёжных мужиков, думаю, в диспансере с лихвой. Слышал я, что лучших людей сюда свозят. Так что коммунизм построим. Так и передай Богу при встрече, хотя ему поровну. Что коммунизм, что капитализм.
Ну, а у меня и без коммунизма дел полно. Вот литконсультант Воробьёв из газеты книжку от меня ждёт. Роман «Люди, сидящие в проруби»! Могу я их обоих подвести? No! Never! – как говорят у нас в Лондоне. Лети давай. Мне в «дурдоме» и коммунизм построить полегче будет, и роман написать с натуры. Здесь народ свой. Дураки. Толку, говорят, с них никакого. Это умники так считают. А с дурнями то как раз полегче светлое будущее клепать. Потому, что оно – неизвестно что такое есть, это светлое. Значит умным надо без пользы соображать, что требуется шибко умное совершить. Чтобы каждому по потребностям перепадало, а каждого поработать можно было только вежливо попросить. Мол, есть ли у тебя, гражданин, желание бесплатно вкалывать, когда у тебя уже всё дармовое есть по твоим потребностям? Не… Я народ знаю. Дай ему где жить бесплатно, жратвы – какую организм принимает, водку неразбодяженную, одёжку хорошую и ковры с хрусталём – так раскудрявится народ, влёжку повалится на кроватки. Ну а если ещё да по паре телевизоров на семью по потребности, так хрен он вообще пальцем после этого шевельнёт. А когда всё сожрётся, побьётся и порвется – буза поднимется. Обещали рай земной вечный? Коммунистическое слово держите, бляха! Давайте нам рай ещё много, много раз!!!! Не отлынивайте от заботы о родном народе!
А где, блин, брать всё? От хлеба вплоть до свечек и спичек. Ботинки кожаные и ватные штаны для зимы. А? Кто их делать будет? Ты, ангел, когда человеком был, сильно рвался пахать в три смены за троих бесплатно и с неукротимым желанием? Нет.
–Я тоже в коммунизме сомневаюсь.– Задумался ангел Дмитрий Самоедов.– Вон у нас в натуральном раю кто нектар собирает, кто за клиентами носится, оберегает, Кто райские кущи поливает. Засохнут же! Так Боженька приплачивает всем. Символически, но правильно. Потрудился- заработал. Хотя на фига ангелам деньги?
–А мы, дураки, уже и так знаем, как что сделать.– Лениво завершил краткую речь Иван. – Надо всё-всё забрать у буржуев. Сперва по хорошему попросить. Потому, что на фига им столько, что они лишнее, слышал я, в ямы закапывают? Нам того, что они выбрасывают – на десяток лет хватит. Потом снова попросить. А добром второй раз не дадут – то разгромить их всех. До последнего! Армия – то у нас ого – го! Всех в лепёшку раскатает. И после этой победы честно забрать себе для цветения коммунизма всё нажитое проклятой буржуйской эксплуатацией человека человеком. Во! На триста лет для начала хватит! Понял? Так я в диспансере сразу коммунизм начну проектировать и попервой в больничке его строить, да в колхозе самом забубённом. А попутно книжку свою легко напишу. В промежутках. Когда будут снимать смирительную рубашку. А снимать-то обязательно будут. Как в сортир ходить? А завтрак, обед, полдник, ужин! А анализы сдавать в смирительной тоже не положено. Вот в это время я и буду писать в блокнотике на коленке. И имя моё скоро в мире будут гордо называть! Иван Лысой!!! Заслуженный писатель Мира! Да! Ладно, лети! Кто там следующий с нравоучением?
– Черти все вот эти нехай, Ванька, к тебе в «дурбольницу» шлындят. Давайте, пацаны, шевелите копытами отсель. Мне с Ваньком важнее поболтать сейчас про коммунизм, а вы с ним потом в аду трепитесь хоть до самого армагеддона. Времени у него в смоле кипеть будет – вечность с хвостиком. Успеете ишшо, – выгнала влетевшая в окно тётка ребят с рожками, вульгарно одетых во что-то волосатое, имевшее короткий хвостик.
– А ты откуда сама? – официально поинтересовался Иван. – И кто такая есть? Да прилетела по какому вопросу?
– Из тридевятого я царства. Из тридесятого государства. То есть из Англии, – тётка плюхнулась на край кровати. – Я, Ванёк-Джон, Баба-Яга международного статуса. Решаю все гадские вопросы, которыми забиты большие головы королевы и членов правительства, включая сюда ребят из палат лордов и общин. Дел, короче – начать да кончить. Это хорошо, что я как и Кощей, бессмертная. А то бы не успела все пакости правительственные исполнить.
– Так коммунизм – тоже пакость? – Озверел Ваня.
– Упаси тебя этот, как его… Да пошел он! Не помню, – засмущалась Баба-Яга. – Коммунизм – это удивительно, поразительно и восхитительно. Ты построй его хоть в одной деревне. А я тебе помогу его по всему белу свету раскинуть. А эти сэры, пэры, герцоги и президенты нехай пробуют его развалить. На меня рассчитывай. Я так помогу, что ни фига у них не получится.
Вот только молвила Яга слова эти роковые, так сразу и петух заорал так истерично, будто от него ушли к другому сразу все двадцать куриц. Жен, вроде, верных поначалу. Хотя, Ваня точно знал, что петухов вверху города сроду не было. Водились они в домишках нижних, притобольских, где вдоль речки жили «колёсники» – мастера обустройства гужевого транспорта да гончары и дубильщики шкур для тулупов.
Утро выбросилось из-за края степи брызгами солнца и розово-голубой тёплой небесной мозаикой. И снова тихо да безлюдно стало в комнате. Ни чертей, ни бабы в ступе, ни ангелочков, нектаром райским откормленных, с пухленькими щёчками да ручками и стрекозиными крыльями.
– Приблызится же! – протёр Иван глаза. – Не бывает же, блин, никакой нечисти и этих придурков с крыльями. Тогда кто тут торчал у меня всю ночь? К стенам прилепленные, к потолку? И на кровати откуда тётка взялась? Ко мне тётки ближе двух метров сроду не подходят. Такой я лицом страшный и умом круглый дурак. А эта за руку меня держала и в комнате покуда ещё шерстью немытой пахнет да цветочным нектаром. Причём запахи не смешиваются. А самое странное, что каждое слово этой тётки в голову запало и закрепилось. А до неё в башке было пусто. Как в свежем дупле, где и сам дятел покудова не ночевал. Как же её фамилия, бляха? Не молдавская, не грузинская …А! Она ж с Берега Слоновой Кости. Кот-д'Ивуар по ихнему. – Яа -гу- а!!! Яга по-нашему. Ну вот откуда мне, дурню, такие слова знать? Книжки только издали видел, радио не слушаю. Да… Значит, есть нечистая сила и Высший разум.
В других комнатах уже шумели. Братовья дрались в кровь и лоскуты за право сегодня изготовлять Meinen, колбасу с вином внутри. По швейцарскому рецепту. Самую дорогую колбасу на свете и самую идиотскую по замыслу. Ибо даже извращённый обкомовский «олимп» потреблял два этих компонента всё равно отдельно по генетическому приказу. Папка с мамкой тоже бились насмерть, так как наступил выходной и папане уже следовало бы отбыть на два дня в пивную, чтобы очистить себя изнутри от железобетонной вредной пыли. А маманя эффективными попаданиями сковородой по папиному натруженному горбу и добрыми нецензурными уговорами пыталась заставить его переодеться из белого парусинового костюма в старые штаны и фланелевую бордовую рубаху, с которых она умела смывать пятна от пива и рыбьего жира. В общем, хорошее, уютное утро пришло. Обычное, дружелюбное, родное. И уже начал насвистывать Ванёк любимую мелодию фокстрота «У негритянки волоса кудрявы всюду», как из-за угла вывалилась древняя колымага «ГаЗ-51» грязно-желтого цвета с будкой и красным крестом на борту. Под крестом белой эмалью аккуратно написали «Скорая помощь для сумасшедших»
– Эй! – закричал Иван в окно. – Я тут! Стойте возле калитки. Сейчас поедем!!
– Это ты псих? – крикнул из кабины щуплый мужичок в белом халате и почти белом колпаке. – У тебя своей смирительной рубашки нет? А то у нас на свободной смирительной Дмитрич, врач наш, бывший подводник, морским узлом рукава завязал и теперь даже сам обратно раскрутить не может. Так что в ней ни пообедать теперь, ни медсестру ущипнуть.
– Да мне не надо смиряться. Я смирный. Потому, что ещё не псих. Просто дурак. Иван-дурак из волшебной сказки. – Ваня подошел к машине и со всеми обнялся. Даже с носилками в будке. – Вот полежу у вас манехо и стану психом, как все. Вам же надо сперва из дурака сделать психа. Чтобы было кого лечить. А простые дураки не лечатся. Потому, что у нас дураков, не то, чтобы ума нет. Просто такой ум. Своеобразный.
– Ну, скажи своим, что лежать будешь в психиатрическом диспансере, в храме Василия блаженного, купца Садчикова. – Санитар чего-то вдруг затрясся, телом задёргал всем и пену изо рта выплюнул. – Ты сильно не выпяливайся. Я в санитары из психов переведён. Нехватка кадров, мать её! Так бы лежал как раньше весь год. Книжки бы читал и воробьёв кормил на подоконнике.
– Я им секретов не открываю, – Иван забрался в будку и лёг на носилки. – Братовья, скажем, не колятся, из чего клепают «брауншвейгскую» колбасу.
Папанька с маманей скрывают, как вышло, что Вовка с Мишкой умными родились, а меня произвели дураком. Жить-то мне в дураках получше, да поинтересней. Тем более, нас куда больше, чем умников. Потому в основном и живём мы радостно всем народом. Правительству благодарны даже умные. За то счастье, что перестало оно всех подряд сажать по пятьдесят восьмой статье без права переписки. Нам, народу советскому это и есть рай без коммунизма.
И не надо больше ничего, кроме, конечно, ещё светлее имеющегося настоящего, особо светлого будущего. Хрущёв обещал. Сейчас середина шестьдесят четвёртого, а он прикинул, придурок, что мы, народ, всем гуртом советским, энтузиазмом раненым в сердца свои, раньше не управимся. Так вот я докажу, что в конце шестьдесят пятого коммунизм будет мной лично и парой добровольных помощников сооружен и запущен в эксплуатацию благодарным мне народом. И бюсты мои будут стоять не только на въезде в Зарайск, а возле каждого дома и посреди танцплощадки в парке.
– Ну, корявая, трогай! – заорал шофер на машину, и она из последних своих сил железных, медленно раскачиваясь на вечных как вселенная зарайских ухабах, поплыла к храму. Ванька глядел вперёд через верхнее окошко будки и в тех местах на куполах, где давно не было крестов, ясно и отчетливо видел эти кресты. От них радужно струился воздух. Он был яснее и прозрачнее уличного. И чувствовалось Ивану, что таким его удерживает вокруг крестов непостижимая, но бесконечно сильная власть духа неведомого, но всемогущего. Подъехали. Уперлись капотом в ворота кованые, с крестами. Они распахнулись кем-то изнутри и через десять минут Ваня сидел в приёмном покое недалеко от клироса для певчих и ждал, куда его заберут санитары, чтобы там метать горстями таблетки, понимающими людьми сделанные для подвинутых рассудком, подставлять задницу под уколы, добавляющие духа просветлённого, спокойного и бесстрашного, какой имеет только лысый барсук «ратель», который никого и ничего не боится. Потому, что в жизни у него есть всё, но зато вообще нет врагов.
Глава четвёртая
Веселее всего храмы и церквушки малые рушили не атеисты, а партийно – советская олигархия. Самая первая, революционная, одуревшая от куража и безграничной возможности поломать всё, построенное прежней подлой властью. И стереть его, проклятое, до трухи могильной, до основанья! А затем, если получится, всё то же самое, замечательное, попробовать построить точно так же. Не получилось, конечно. Но налепили всего без разбора как попало. Зато много. А вот более поздняя братва из сороковых- шестидесятых годов, без красных косынок, гвоздик в петлицах и маузеров под кожаной курткой была психически маленько полегче. Интеллигентная вполне образовалась шобла, потому, что научилась на рабфаках читать буквы и с этим богатейшим багажом легко помудрела на идеях Маркса с Лениным в Высших партийных школах. Бойцы за торжество социализма выпрыгивали на волю из школ этих чтобы править, возглавлять и повелевать.
А потому, набравшись идеологической мудрости под руководством ЦК КПСС, они прониклись общей идеологией, которая была нужна, чтобы чётко разделить всех без разбора на друзей и врагов. Господь бог в друзья не вписался. Но и злодеем и врагом народа его тоже больше не называли. Просто- нет такого, и всё! А на нет- суда нет. Даже храмы не рушили уже, а использовали в нуждах социалистического хозяйства. Добротные были строения. Стоять на земле могли веками. Чего им впустую землю давить? В них очень надёжно хранилась под надзором ликов святых картошка, морковка, капуста и даже огурцы с помидорами. В церквях уютно было ЗАГСам, комитетам комсомола, вытрезвителям, промтоварным магазинам и государственным нотариусам. Даже милицию заселяли сдуру в храм, но от жуткого мата сержантов и младших офицеров, да от предсмертных стонов подозреваемых на допросах, лики святых стали с перепугу и непривычки так мироточить слезами кровавыми, что напрочь забрызгивали протоколы допросов, кители с фуражками и табельное оружие. А психиатрический диспансер, где лечили душу как и в храме, почему- то оказался единственным на всю республику. После подсказки властелину Червонному – Золотову спившимся, но не поглупевшим ссыльным профессором географии.
– Ванятка, ай, Ванятка!– прервал вот эти воспоминания зарайских знатоков прошлого знакомый с люльки женский голос. Он стал летать эхом по храму, метался под сводами уцелевшего купола, бился о стены и улетал снова вверх, а потому расположение мамани установить Ванятка сразу не смог.
– Да вот он я, Ванятка твой! Возле клироса. Ты ж молилась раньше. лбом билась. Помнишь- где он отгорожен от алтаря?– Стал стучать Иван о перила клироса
Тут и объявилась мать, но не одна. С батянькой и братовьями. Мужики держали на горбах мешки. Маманя катила перед собой тачку с прикрытыми простынёй копчёностями.
– Это, сынок, на первое время тебе. Колбаски, карбонаты, сушеные чужуки, вяленая жая и казы на первое время. Колбасы тут все сырокопчёные, в миру неизвестные.
– Ты и сам жри. У вас в дурдоме одна баланда, небось, да от картохи кожура.– Посоветовал батяня.– А что самому уже не полезет- раздай главврачу и санитарам. Тогда, может, задобришь их и они из тебя, дурака, сделают под хорошее настроение нормального психа. Кретина, к слову, или идиота. Всё полегче жить станет. Вообще ничего не надо тебе будет. Даже коммунизма.
– Вы подурели совсем? Меня догоняете?– Иван замахал всем, чем можно было размахивать.– Давайте бегом отсюда с этой взяткой в извращенной форме Гляньте – святые на стенках, и те сморщились…Ворованное же всё. А тут хоть и «дурка», но в первую очередь храм. Господь покарает. Не даст братовьям мотоциклетными колясками тырить деликатесы. И помрёте все от лука, картошки и черного хлеба с водой. Да и едкий запах сала копчёного весь храм занял до купола. Неделю не вытравится. И психи ещё одной болезнью захворают – отравлением нюха. А это болячка не лечится. Спросят- кто эту отраву припёр? Так я ж врать не умею. Дурак ведь я. И по червонцу вам на нос строгого режима, родственники.
Испугались папаня с маманей и смылись первыми. А братовья пахнущие карбонатом и одеколоном «русский лес» подзадержались на минутку.
–Вот не будь ты, Ванька, готовым дураком, – сказал брат Вова грозно.– Я бы тебя так огрел по башке костью конской от «казы», что ты бы мгновенно ума лишился.
– Но раз у тебя его и так нет, то переделывайся тут в психа и строй свой коммунизм. А нам и так – лафа. – Добавил брат Миха. – Я вон на улице глянул – так к вам в дурдом очередь куда как подлиннее мается – ожидает, чем за чешским хрусталём и вазами из Богемии в универмаге. Знатная, видать, у вас «дурка». Лежи, дурей до предела. Хотя предела дури не выявили пока учёные.
Ушли и они, а Ваня в первые задумался глубоко о том, что Зарайск очень выгодно выделялся среди всех заведений горздрава. В связи с этой исключительностью народ с разных сторон самовольно едет ложиться в психушку. И остановить его невозможно. Потому как дошла молва до населения, что ни икон со стен активисты не сорвали и фрески с ликами святейшими суриком не замазали. Даже алтарь остался с клиросом, жертвенник, канон, иконостас, престол и ризница за царскими вратами, и даже амвон. Таинство Евхаристии на престоле, конечно, не творили даже пятеро дияконов и аж целый протоиерей- ровня минимум секретарю горкома по чину гражданскому. Бежать после замены храма на психушку им было некуда. В зарайской области под склады овощей и запчастей для грузовиков приспособили даже церкви районные и мелкие часовенки. Поэтому народ прикидывался сумасшедшим и ехал в «храм- дурдом» не лечиться, а молиться и быть к Господу поближе. Психиатра в Зарайске никогда и не было, поэтому протоиерея Афанасия коммунистический правитель области лично назначил Главным врачом, а диаконов докторами первой категории и по совместительству – санитарами. Ещё один мужик врачом напросился сам после списания по психическому нездоровью с мурманской подводной лодки. Звали его – капитан третьего ранга доктор Василь Дмитрич Маслоедов. И хорошо им было там всем. Священникам – по привычке, Дмитричу тем, что внутри храм ничем не напоминал подводную лодку. Там, главное, не было перископа и торпедных отсеков. А трём медсёстрам нравилась больница потому, что все сто тридцать шесть пациентов стационара были куда спокойнее и здоровее мозгами, чем председатель их колхоза «Ни свет, ни заря». Который, кстати, в деревенской церкви открыл пивную, предварительно спилив кресты с куполов, а все иконы развесил на берёзах в ближайшем лесу. Колхоз через год после активного потребления «святого»церковного пива поголовно всем населением, кроме детишек неразумных, разорился до неприличия и пошел по миру. Стал у всех соседей всё выпрашивать, потому как пропил народ именно всё. Даже последние вилы «толкнули» на трассе проезжим. Но никто председателю ничего не давал. Не уважительной была причина. И вскоре трудящиеся разбежались все, кроме председателя. У него была зарплата побольше и на пиво пока хватало.
–Эй, врачи!– как можно вежливее заорал Иван через час ожидания.– Я скоро уже начну в бога верить. Сижу тут промеж святых и его личного портрета. Давайте уже вяжите меня или укол всадите. Чего я торчу тут возле столика с подсвечниками? Жуткий мертвецкий запах. Удавиться тянет. Или я тогда обратно пошел. Мне вообще- то к Микояну надо лететь. К Анастасу Ивановичу. Наверное, посоветоваться насчёт выдачи народу зарплаты проездными билетами, пропусками на секретные объекты и конфетами «золотой ключик».
– Не убегай Иван!– пролился глас бархатный от купола. Обед у персонала. Скоро дожуют.
– Так десять утра пока.– Удивился Ванька.– А завтрак когда?
– В десять вечера.– Сказал тот же голос строго.– Это же «дурдом». Тут всё иначе, чем в ненормальном мире за нашими пределами. Вон главный врач идёт уже.
–А ты кто?– Иван вознёс взор под купол.
–Я – твой бред. Маниакально депрессивный психоз. Я всегда с тобой. Просто сейчас из души вылетел к свежему воздуху. Купол снесли, а под ним маленькие окошки остались. Дышу, сил набираюсь. Мне тебя ещё в бараний рог надо скрутить. Чтобы ты всю жизнь лечился.
–И что, здоровым помру?– Обрадовался Ванька.
– Не…– Голос солидно откашлялся – Я неизлечимый. Потому лечись просто из любопытства. Помрёшь всё одно психом.
Грохнули толстенные дубовые притворы, главные двери храма и психдиспансера. Веселые оптимистические голоса женские и мужицкие стали порхать в пределах толстых кирпичных стен, которые были скреплены мастерами буржуя Садчикова раствором, замешанным на куриных желтках.
Мгновенно создалась обстановка живущей здесь постоянно радости, доброты и благих дел.
О!– Увидел Ивана главный врач, протоиерей Симеон, в миру Афанасий Ильич Ухтомский, человек сочень витиеватой судьбой. – Подожди. Я схожу за твоей историей болезни и мы приступим к знакомству и лечению.
Ванька уже много про него знал. А вот откуда знания появились- так и не смог он догадаться. Афанасий был из князей, отец в Белой гвардии воевал полковником с красными в Туркмении и там от местных заимел титул «курбаши» за воинские подвиги. И потому приравнивался к командирам басмачей, которых красные не любили крепче, чем белых. Ну, отловили его, раненного, ребята со звёздами на башлыках и размазали его по стенке сотней пуль из наганов и трёхлинеек. Как злостного врага Советской власти. А семью из шести человек назначили «врагами народа» и дали каждому по десятке. Да закинули за Урал. В Копейск и Зарайск. Там же после отсидки и закрепили на поселение до конца жизни. Афанасий помыкался по двум маленьким в сороковые годы железорудным карьерам, потом случайно попал в Омскую духовную семинарию, которую в период грандиозных строек и победных лозунгов «Даёшь!!!» просто забыли закрыть. Потом дослужился в Зарайске до высокого сана. Ну а с шестьдесят второго храм прихлопнули и стал он врачевать нездоровых духом, что мало отличалось от труда священнослужителя. Через пять минут он сидел рядом и держал на коленях тетрадку с автобиографией Ивана.
– Вон там на стене лик Господа нашего, спасителя.– Сказал доктор протоиерей Симеон.– Мне ври сколько рот выговорит. А вот ему – правду и только правду. Лучше, конечно, вообще истину. Слукавишь – разверзнется земля и канешь ты в запах серы, ниже которой адское пламя и муки вечные. Ну?
–Годится, доктор.– Кивнул Ванька. Дурак же. Мог бы и ответить культурно.
Мол, мамой клянусь, в тетрадке ни одной буквы художественного вымысла. Гольная, мол, правда.
– Кто тебе предложил коммунизм строить в одиночку и раньше срока? – Симеон- Афанасий глядел на него в упор, но нежно и ласково.
– Ну, это самое…Как написано. Королева Англии Лиза вторая и сэр Джон Александр Синклер, генерал британской армии. Он возглавляет Секретную разведывательную службу. SIS – по нашему. Потом ещё Папа прилетал Римский. На мою свадьбу. Ну, тоже намекнул прямо. «Ты, сказал, Ваня, построишь коммунизм за год. А мы его потом лет за пять раскрошим как булочку птичкам поклевать»
– Сестра Зинаида, галоперидол у нас есть ещё?– Спросил доктор румяную девку- медсестрицу из колхоза пропащего « Ни свет, ни заря»
– А как же! – встрепенулась Зина. Весь склад им забит.Больше ничего нам и не прислали из Москвы.
– Ну, там психов больше. Им видней.– Священник поправил на себе как бы привычную рясу. А в натуре- белый халат, на котором хоть и был крест, но красный. – Хорошо. После беседы воткни Ивану две порции. Болезнь у него запущенная.
– Не, ну если вы при Боге на стенке не чуете, что земля разверзлась и видите, что в серу адскую я не нырнул. То, стало быть, моя правда!– Засмеялся Иван как положено – дурацким смехом.
Ну так пойдём через Царские ворота, хоть тебе и не положено в них входить, к престолу. На нём телефон. Позвони Папе Римскому или Елизавете Второй. Есть их номера?
– А то!– хрюкнул от глупого вопроса Ванёк.– Пошли. Иван долго слушал гудок и наконец оба услышали голос королевы, знакомый по телевизору.
– It's you, dear Ivan- Johnny! Greetings. Why do you call so rarely? Why don't you come. We miss you. So, have you started our assignment yet? Are you building communism yet? Your aunt Lisa the Second. See you!
– Да нет, все нормально, Элизабет! Через неделю врубаюсь плотно созидать коммунизм. Найду вот пару помощников и начну. А через месяц приеду посоветоваться да глинтвейена глотнуть с герцогом. Целую, тётя Лиза Вторая. Ждите!
Сзади него послышался, усиленный храмовым пространством, звук одновременного падения трёх тел. Иван обернулся.
– Ну, это пустяки. Это просто обморок. Все живы, главное.
И он, используя паузу в беседе, неторопливо посетил нужник, который как и во всех приличных домах, находился не в доме. Зато на свежем воздухе, где пели птички и шелестела под ногами муравушка- трава.
Глава пятая
– Я съел свою кровать! Выпишите мне новую! – кричал из-за фанерной перегородки жуткий хриплый баритон. – И трём соседям моим тоже принесите кровати. Я их тоже сожрал! И соседей других поселите. Этих нет уже. Вообще, я людей не перевариваю. Но эти были ничего. Соль, перца побольше, соус « Южный» и нормально. Без аппетита, но сожрал. Не замените всё, я прогрызу стену и улечу на Марс. И там всем расскажу, что у вас на весь коллектив бешеных всего три смирительных рубахи. Через день над вами вся вселенная ржать будет! И партия накажет. Почетное знамя не даст за год.
– Кто-то ночью спёр у меня мой личный прокатный стан и доменную печь. Как я теперь буду стране сталь давать!? – рыдал фальцетом молодой щенячий голосок. – Подключите органы внутренних дел! Или я напишу в ООН, Народный контроль, в Генштаб ВВС, ОБХСС и дяде Вите. Он вам всем шеи скрутит. Его даже муравьи боятся! И клопы!
Похожих заявлений было не менее пятидесяти, изъявлялись они настоль угрожающе, что не испугаться их могли только образа с Николаем Угодником, святой Матроной, Матерью Божьей и главный врач в образе протоиерея Симеона.
Эти вопли перепрыгивали через фанерную двухметровую изгородь, обозначавшую мужское отделение. Факт подтверждала символичная «М», выведенная элегантно славянской буквицей с завитушками как на дворовом сортире храма-дурдома.
С другой стороны церкви, в большой комнате, где раньше служили молебны «за упокой» и отпевания, разместилось женское отделение, тоже обнесённое фанерой с широкими, под все женские форматы, дверью с буквой «Ж», не менее загогулистой. Оттуда слышалось хоровое чтение молитвы «Царю Небесный».
– «Царь Небесный, Утешитель, Советник, Наставник, Дух истины, везде сущий и всё наполняющий присутствием Своим, Сокровище благ и Податель жизни, прииди и поселись в нас, очисти нас от всякого греха и спаси, Преблагий, души наши».
В процессе изречения заклинания этого большинство барышень из провинциального Зарайска и окрестных деревень тихо, ласково плакали и сморкались, конечно же, не в подолы юбок. В платочки вышитые крестиком. Но из хора выбивались-таки истеричные голоса с дежурной, заученной интонацией.
– Русалки не могут долго жить промеж кирпичей. Верните меня в родную речку Тобол, где поймали. Там и дом мой, и муж-слесарь, пьяный всю жизнь, и свекровь – сволочь! Акула белая. Отпустите, я вам всем варежки свяжу к зиме на рыбьем меху!
Кто-то тихонько, чтобы не обрушить, бился о фанеру мягкой копной волос.
Какая-то дама, явно из рафинированных ссыльных, умоляла невидимых докторов.
– Я уже три дня не была в Лувре, Галерее Уффици во Флоренции, в Сикстинской Ватиканской капелле, даже в Римских Капитолийских музеях и в Музее Галилея, плюс в любимом несравненном музее Антонио Страдивари, который в Кремоне. Позор! Я отстаю от благословенного влияния прекрасного и теряю интеллигентность! Отправьте меня вечерним поездом в Париж беспрекословно!
Ну, много звучало поверх фанерных стен и других выпадов в адрес психиатрического диспансера, главврача, медсестёр, и даже дворника невнятно ругали и стыдили, за то, что метлой он забрасывает самую вонючую пыль на головы страдальцев душевных. Правда, дворника в дурдоме пока вообще не было даже в штатном расписании.
Ваньку-дурака разместили отдельно. Возле ризницы за Царскими воротами поставили кровать, тумбочку для мыла и зубной щётки с порошком «Особый». Сами врачи имели выгородку за престолом прямо под распятием Христа.
– Чего они все горланят-то? – Иван постучал кулаком по фанерной двери и без разрешения вежливо ввалился в убогий кабинет докторский. – И какого пса меня отдельно от народа отлучили? Я смирный. Не покусаю никого.
– Вот у нас в храме, то бишь, тьфу ты, в диспансере, три отделения всего. – главврач, протоиерей Симеон-Афанасий посадил Ивана на табуретку, ногу его уложил поверх другой и постучал по коленке серебряным молоточком. Ваня проявил инстинктивную бурную реакцию и въехал ботинком главврачу поддых.
Отец Симеон отдышался за пяток минут и разъяснение довершил: -
Одно – для мужчин, другое – для женщин, а третье – для психически больных. Вот ты больной, но единственный. Больше в Зарайске нет умалишенных кроме председателя облсовпрофа Жестяного. Но его забрать не даёт первый секретарь обкома Червонный. Потому как нормального труженики перестанут бояться и не станут взносы платить. А псих собирает мзду профсоюзную аж с избытком. Ну, если натурально кто занеможет башкой, мы его к тебе и подселим. Будет веселее, да, Ванюша?
– Я – Иван-дурак, – аккуратно поправил доктора Ваня. – А дурак – это не псих. Вон те, которые орут, психи. Чего зря башкой стучаться об фанеру? Хрена ему прогрызать метровую стену и лететь на Марс? Давайте его ко мне. У меня карты с собой. Будем в дурака играть. Хотя я и без карт дурак.
– Они все – здоровые как быки. А дамы как беговые лошади-рекордсменки, -засмеялся главврач, и все стали добродушно хихикать. Включая медсестёр из пропащей деревни «Ни свет, ни заря». – Это у нас порядок такой. Я его лично разработал и ввёл приказом номер девять-бис. Дело в том, что к нам временами внезапно и инкогнито, зашифровавшись под продавцов сахарной ваты или автоматов Калашникова залетают людишки из городского управления здравоохранения. Им требуется выловить недостатки, доложить в горком и получить премию за активность и проницательность. А то и должностью возрасти. Забегут и что они слышат? Бред и несуразицу находящихся в процессе лечения больных шизофренией, паранойей или кретинизмом второй стадии. Пишут справки, что досконально всё изучили и погрозили кулачками главврачу, чтобы не ослаблял рвения. А потом ждут премиальных.
– Сто тридцать шесть здоровых человеков в дурдоме – это же подсудное дело, – Ваня озадачился. – Лет на пятнадцать тянет за насилие над личностью.
– Не, – сказал бывший подводник капитан третьего ранга доктор Василь Дмитрич Маслобойников. – По докУментам, по историям болезней они полные долболомы, обломленные на всю башку. Дебилы, идиоты, олигофрены и шизики. У нас военно-морской порядок. Первым делом – правильные докУменты. Даже если лодка потонет. На поверхность живые выкинут в бутылке справку, что мы всё одно идём на скорости 25 узлов и исполняем долг перед отечеством.
– Вот ты, Ваня, сам прикинь, – стукнул его снова по коленке молоточком главврач Симеон, получив не смертельную отдачу в пах. После чего все держали сочувственные выражения лиц минут десять. – Людишкам-то не всем живётся в ладу с миром божьим. Один украл на рубль, а сядет на все полтыщи. Лет на пяток. Он сюда бежит. Здесь он псих, который уже и так за решеткой. На окна глянь. Другой от алиментов утёк. У нас спасся. Здесь двадцать пять процентов считать не из чего. Третий начальника в колхозе по пьянке козлом назвал. Всё. Не жилец он больше в родном хозяйстве. Трудодней у него будет… на газету «Правда» месяц надо копить. Ну, это всё подранки. Все изгибы судеб я тебе не перескажу. Нет у нас с тобой столько сил и времени.
– Что, таки прямо все асфальтовым катком приплюснутые? – изумился Иван.
– К счастью нашему врачебному, кроме тебя лечить от маниакального психоза и других гадостей пока некого.– Оживился главный врач Афанасий. – Ты у нас пока один с утра после рождения в Лондоне эсквайром стал, знаком с чертями, бабой Ягой и папой римским. Не говоря о Елизавете второй. И коммунизм в одиночку собрался построить. Вот мы тебя галоперидолом и затравим. Будешь говорить только букву «А» и самостоятельно на коляске инвалидной ездить в нужник за храмом. И даже одну букву знать – милость господняя позволяет. Есть люди, которые все буквы выучили. Даже твердый знак, а толку с того? Сидят по конторам, бумажки сортируют за девяносто рублей. А у тебя будет одна буква в башке, но сколько хороших друзей останется в безмолвной памяти. Королева, герцоги, начальник разведки, папа из Ватикана, черти всякие. Духовное, в общем, богатство.
– Нет, вы мне на вопрос-то отрапортуйте недвусмысленно, – прицепился Ванёк ко всем докторам и сёстрам. – Ну, много всяких беглых тут у вас под дурочков косят – это естественно. Но не все же?
– Вот ты и втемяшь себе в нетронутый пока галоперидолом скудный дурацкий ум. – воспрянул голосом и духом выбегавший на пять минут подводник Дмитрич, после чего в каморке разместился и завис над головами похожий на яд аромат портвейна номер двенадцать. – Есть, бляха, ещё праведные православные, у которых в городках и деревнях церкви-то осквернили. В одной клуб с непотребными киношками. Где сплошь развратные поцелуи. В другой скотобойню, убогие, поместили. Тьфу на них! Гореть им в аду как бикфордов шнур до разящего взрыва. В иных храмах комсомольские вожаки сидят, щеки надувают и водяру хлещут как быки на водопое. А в остальных капусту и картоху складируют. Все иконы и роспись до потолка картоплей да луком завалены. Господь их, конечно, покарает! А люди знают, что у нас вроде больничка для умом тронутых, а в натуре – храм Господен. Сохраненный и верующих зовущий. А они Бога-то слышат, верующие. И к нам – стрелой. Косят тут под параноиков, а сами молятся усердно и денно и нощно. И мы вместе с ними.
– Во, влип я! – отчаянно взвыл Ванька-дурак. – Придется на произвол духовенства Папе Римскому звонить. Он вас, православных, не больно-то здравствует. Скажет президенту Америки, а тот нашему Червонному-Золотову и тот из вашего храма-дурдома сделает мастерскую по ремонту кожаной и резиновой обуви. А, может, вообще цирк-шапито с клоунами и гимнастками полуголыми. Вот где позор так позор! А?
– Ну, а ты чего хочешь? Мы же тебя не в канаве нашли, – сказал подводник Дмитрич с якорем на правом бицепсе. – Нам тебя орган обкома партии рекомендовал. Областная газета, хоть и дерьмовая. Врёт всё про всё и всегда. И стоит три копейки. Но орган! А редактор – член. То ли обкома, то ли бюро евойного.
– Я просто дурак дурной. Всего- то! Таких – тьма в области. Считай каждый третий, включая и обком. Но он, обком, чегой-то не чешется побыстрее коммунизм людям дать. А я вот он. Готовый строитель коммунизма вот этими мозолистыми руками. – Ваня вскипел как индонезийский вулкан Кракатау. – Вам коммунизм нужон? Что скукожились? Я ж построю его и все церкви открою враз. Иконы новые повесим. Садик яблоневый во дворе поселим. Мне только двух помощников дайте. Двух дураков моего уровня найдёте? Там в отделениях ваших наверняка дураков как свежих булок в садчиковскм магазине. Пойдет дело – вас, Симеон-Афанасий, сделаю патриархом, а тебя, Дмитрич, капитаном первого ранга и архиепископом. Ну, всех без исключения, конечно, психиатрами со званием доктор медицинских наук. Ну, чё? Погнали гусей по бездорожью?
– А малец-то дело говорит, – взялся за редеющие кудри священник-главврач. Рискнём. Всё одно – дурака не вылечишь и психом не сделаешь.
И Ванёк с главврачом весело ударили по рукам.
Глава шестая
Консилиум священников – психиатров, а также включённые в него лихой подводный моряк Дмитрич и девчушки из залитого пивом по колено колхоза «ни свет, ни заря» постановил устно, записал в протоколе и на руки Ване дубликат выдал с печатями диспансера и областной зарайской церковной епархии.
«Разрешить больному Лысому Ивану, страдающему легкой формой заболевания «дурь обыкновенная, не отягощенная маразмом» свободно отлучаться из диспансера в любое время суток для построения коммунизма в отдельно взятом населённом пункте.
Справка действительна в течение двенадцати месяцев с 14 июля 1964 года. Главный психиатр и настоятель святого диспансера-храма Василия блаженного Садчикова протоиерей Симеон (в миру Афанасий Ильич Ухтомский)»
– Ты, Ванёк сперва сходи в мужское отделение. Поговори с народом. И компаньона – напарника избери себе. А то и двух. Коммунизм строить – это тебе не девок за титьки щипать. Помощники должны быть морально устойчивые и не умнее тебя. А то не выйдет ни хрена. Вон умники из ЦК не раньше восьмидесятого года всем миром собрались его сколотить. Светлое будущее. А движения – то не видно. А? Не видать коммунистических проблесковых маячков.– Симеон довёл его до двери и вошли они вместе.
– Вот Ване нужны надежные два человека. Будете вместе коммунизм строить.
В колхозе «ни свет, ни заря» вначале. Место подходящее, богом проклятое и забытое. Короче – чистый лист. Ну, беседуйте. А я молиться за вас пойду.
–А ты кто по болезни? – взял его за пуговицу кудрявый худой мужик в трико и майке, надетой навыворот. – Я вот здоров как дитя новорождённое. Кроме радикулита, простатита, камней в почках и постоянного предынфарктного состояния – нет ничего. А мне – то уже почти сорок. Старость без болезней! Это ж всем на зависть, выходит, я живу. Горы сворочу если помогут динамитом да бульдозерами. А коммунизм из чего делать будем?
– Ну, хорошо. Ты, значит, тоже дурак коли сам не допёр.– Иван пожал мужику руку.– Звать как? Чем пробавлялся до дурдома?
– Мухобойский Олег Иваныч. Играл на похоронах на трубе.
– И как же ты маешься без любимого дела тут, в «дурке»? От кого хоронишься? Покойники за тобой гоняются?
– Не! – вскрикнул Олег Иваныч и перекрестился как попало. Неправильно. – Закапывали милиционера одного, который отловил преступника, повязал и на горбу понёс в отделение. Но тот был килограммов за сто, а машин и мотоциклов свободных не было. Ну, мусорок дотащил его до порога, упал и помер. Ему посмертно медаль дали и грамоту почётную. Так вот когда землю в могилу стали горстями кидать, я один сыграл на трубе «мурку». Потому как два подполковника предварительно заставили весь оркестр помянуть сержанта пятью бутылками «московской» А нас всего шестеро. Корешей моих не шибко проняло. А я расстроенный был. Забыл – как на трубе ноту си бемоль брать. Это потому, что жена в меня стул утром метнула и попала. Потому, что ей про меня нашептал кто- то очень паскудную брехню. Вроде как Нинка, соседка, родила от меня близнецов позавчера. А жена Валюха от радости бегать стала по дому и всё в меня кидать. И чего попусту радовалась? Сходила бы к Нинке. Никого она и не собиралась рожать. В огороде копалась. Я ей неделю назад крикнул через забор, что купец Садчиков килограмм золота случайно у неё закопал среди картошки и не забрал, торопился смыться. Так она и ночами копала. Ну, попала Валюха стулом. Он дубовый был и нота си бемоль ушла из памяти на время. Тогда я возле могилы соло сбацал родным и близким покойника «мурку» под стук земли об гроб. Там, в «мурке» этой нотки нет. Си бемоль, блин. Отсидел пятнашку суток и чтобы не привлекать к себе добавочной беды – бегом сюда. По диагнозу я дебил, а по жизни, выходит, дурак обычный.
– Держись меня.– Посоветовал Ваня.– Ещё дурнее станешь. Тогда мы без динамита горы с землёй сравняем. Идешь коммунизм строить со мной?
– Да по мне – хоть социализм развалить, хоть капитализм тут организовать – мило дело. – Трубач сыграл на губах туш.
– Ну да. Ты, может и не дурнее меня, но основательный дурень. Почти эталонный. Ты мне подходишь. Соображаешь, что социализм надо опустошить. Извлечь стройматериалы для коммунизма. Но нам ещё один нужен.– Задумался Иван.
–Колобок, подь сюдой!– Позвал музыкант и от последней койки отделился маленький, лысый и круглый со всех сторон мужичок.
– Грыцько.– подал он руку не Ваньке, а музыканту.
– О!– Вот дурак так дурак! Развеселился Иван. – С кем здоровкаешься? Ты мне тоже дай руку на всякий случай. Я Иван. А ты кто есть такой?
– Я Гриша Лаптев. Колобок – почетное имя. Вишь я какой? За три года круглым стал. В столовой работал поваром. Там отъелся, конечно. Но суть не в том. Я весной выпил три стакана «столичной» после дня трудового и дождался ночи. А тогда в темноте кромешной спёр три здоровенных кастрюли- выварки. Одна с перловым гарниром, другая с салатом из редиски и лука, А в третьей, оказывается, шеф повар коньяк свой прятал и кубинский ром. Зачем именно кастрюли стыбзил понятия не имею. Просто каждый день я обязан что- нибудь украсть. Хоть у себя самого. Болезнь, видно, такая у меня. А кроме кастрюль всё попрятали, сволочи. Так вот… До ворот уже дошкандыбал, а тут сторожа выскочили, и сам шеф с женой. Они дома не ночевали никогда, а жили в его кабинете. Чтобы продрать глаза – и ты уже на работе. Фанатики, если цензурно выразиться.
– Побили? Мусорам сдали?– Пожалел Гришу Лаптева Ванятка, человек жалостливый и к чужим бедам чуткий.
–Да ну! – Гриша потёр ладошки пухлые.– Я ж Колобок. И от дедушки ушел, и от бабушки свалил, да от сторожей. И жил потом в доме для престарелых. У меня там кореш заведует. Но мне тридцать всего. Деды да бабки коситься начали. Ем – то я побольше, чем они всей гурьбой. Вот они меня в «мусорню» точно затолкали бы. Бабки – суровая публика. Ну, корефан рассказал мне про храм- дурдом. Приняли как родного. Написали в бумаге, что я идиот. Койку дали, жратву от пуза. И сказали, чтобы и молился побольше. Грехов – то у меня и без тех кастрюль – на троих хватит…
– Ну, ты отменный дурак. Экстра класса. Как индийский чай «три слона» Подходишь ты нам, да, Олег Иваныч?
– А чего воровать- то будем?– Прошептал Колобок.– Не тырить ничего я больше недели не могу. Болеть начинаю. Понос несёт и сердце ноет.
– Мы втроём коммунизм будем строить. – Ваня похлопал третьего компаньона по плечу.– Наворуешься до чёртиков. Аж тошнить начнёт. Чтобы построить коммунизм, надо сперва аккуратно и благородно, не нарушая Уголовного кодекса, разворовать социализм. Плюс капитализм заграничный ополовинить на деньги да товары. И всё добытое вкладывать в новое светлое общество. Понял? Я сам воровать не буду. Другие задачи есть: бухгалтеров прикармливать, чтобы клевали на наши удочки и писали то, что надо нам и не понятно для ОБХСС.
– А я только на трубе могу.– Опустил глаза Олег Иваныч.– И то без «си – бемоль» пока.
– Ты про музыкальное похоронное творчество забудь на год.– Иван поднял вверх указательный палец.– Будешь ездить по заграницам. Я с Папой Римским и Лизаветой Второй, королевой английской, договорюсь. Это кореша мои. Везде тебе пропуск будет. И там будешь просить всякой материальной помощи для постройки коммунизма в одном колхозе. Потом, скажешь, покажем всем желающим этот коммунизм в богом забытой дыре и поклянёмся всё так же сделать по всему СССР. Буржуи аж зацелуют тебя от радости! И все дадут нам много – много денег и всяких вещей, чтоб мы его по быстрому сварганили, а они его лет за пять развалили. Мечтают. На мечту любые деньги дадут. А мы – то так построим, что ничем его не сломишь. Я знаю как надо. И будем жить в раю на Земле.
– А не пришьют ему статью за вымогательство?– Озаботился Колобок. -А то у него тоже прежних грехов не замолить года за три…
– Вымогательство, это когда ты у жены ночью вымогаешь безответно.– Подбодрил его музыкант.– А у тебя вообще благородное дело. Скромно просить материальную помощь для обездоленных простых людей, чью деревню похоронил потоп. Огромная, вторая после Амазонки река Тобол разлилась и всё, что ниже десяти метров, погребло навечно. Ну, конечно и тырить попутно будешь в Союзе всё, что лежит плохо или стоит хорошо. Воруй и думай, что тоже получаешь чистосердечную материальную помощь для достижения светлого будущего.
– И тогда мы вместе своё дело святое исполним на пятёрку с премией от Червонного- Золотова. Ему коммунизм нужен для потрясения командных верхов куда больше, чем нам.– Иван взбодрился.– Я звоню Папе Римскому, ты летишь к нему, музыкант. Колобок начинает клянчить и тырить всё сначала в небольшом русском городе Ярославле и складывать всё в схроне за Зарайском. Схрон выкопай сам огромный, чтоб всё влезло. А потом расширимся. Ну, а я пошел охмурять бухгалтеров, людей умных. Потому как я дурак и просто обязан свернуть им мозги кренделем.
Переночевали в беспокойных снах. Ивану снилось, что главбух швейной фабрики «большевичка» даст ему только три рубля мелочью и банку консервов «кильки в томатном соусе» из жалости к его нищете. Колобок не спал и думал как он будет из Ярославля перевозить в плацкартном вагоне золото, серебро и драгоценные камни в мешках, чемоданах и ящиках. Музыкант видел Папу Римского в подштанниках и холщовой нательной рубахе. Который ждал его на вокзальной скамейке с пачкой билетов в разные страны и бумагой с адресами и явками самых буржуйских буржуев.
Это была последняя спокойная ночь в жизни трёх отважных борцов за построение коммунизма в залитом по колено пивной лужей колхозе «ни свет, ни заря».
Утром Иван на свежую пустую голову снова изучил бумагу главврача отца
Симеона и не восхитился как вчера. Был в ней изъян, который не даст пути ему к бухгалтерам и подпольным миллионерам, которые тайно творили всё, чего не планировал для прекрасного Зарайска и области «госплан».
– Отец Симеон.– Поймал он возле алтаря главврача.– Вот Вы мне выправили докУмент. Восторгаюсь слогом и мыслью. Но он годен для милиции только. Если бумажку мимо урны брошу или плюну в плакат « слава и почёт рационализаторам». Но в других местах, в бухгалтериях, допустим, попрут в шею. Вот читайте ещё раз.
«Разрешить больному Лысому Ивану, страдающему легкой формой заболевания «дурь обыкновенная, не отягощенная маразмом» свободно отлучаться из диспансера в любое время суток».
Но это же истинная правда!– Удивился Афанасий Ильич.– У тебя дурь выдающаяся в башке. Ни маразма, ни деменции. Сознание ясное, чистое! Аж на просвет сквозь голову видно. Не путаешь ничего, галлюцинаций не наблюдаешь. Ты чего, Вань?
– Ну, ладно, Вам – то я скажу, хоть вы и не врач в натуре. Вот в автобиографии моей Королева Елизавета, Папа римский, Герцог Эдинбургский. Друзья, блин. Это что? И родился я не пойми где, а утром в Лондон полетел, звание эсквайра получил. Заслуженное, между прочим. Начальник британской разведки просил меня построить коммунизм в одиночку, чтобы буржуи потом его уничтожили. Как Вам это? А ночью перед укладкой в храм – дурдом и черти ко мне домой прилетали, ангел мой Димитрий Маслобойников в прошлом, тётка в ступе и с метлой. Яга – зовут её. Советов дала кучу. И коммунизм обещала не позволить никому развалить. Ты, говорит, только построй его, а сохранить обязуюсь лично. Клянусь, говорит, почившим недавно Змеем Горынычем. Это не галлюцинации, не паранойя?
– Не, Ванёк.– Погладил его по сивым кудрям отец Симеон, главврач Афанасий Ильич.– Паранойя у Хрущёва. Навязчивая идея осчастливить советский народ коммунизмом. Работай если хочешь, а бери себе просто так всё, что пожелаешь. Бред! Только ты не говори никому. А у тебя – всё по- настоящему было и есть. Ты же простой дурак. А дуракам всегда везёт. И тебе повезло. Таких людей знаешь! Елизавета Вторая свадьбу тебе организовала. Да плюс такую миссию тебе самые выдающиеся личности доверили исполнить! Коммунизм построить хоть в одной деревне для начала.
Ангела своего встретил, Бабу Ягу. Кому ещё так пофартит? Но насчёт справки ты, увы, прав. А я, как главврач психдиспансера никаких других полномочий дать не в силах. Господь не одобрит. Тебе надо к Червонному – Золотову попасть. Он выпишет тебе бумагу с такими полномочиями, каких и у самого- то нет. Ради торжества коммунизма в Зарайске и области. Он же заслугу постройки коммунизма сразу себе прикарманит. Потому иди и как было, и как будет – всё расскажи. Автобиографию дай ему почитать. Он охренеет! И всё тебе выпишет.
– Я к Бабе Яге быстрее попаду, чем к нему.– Иван поморщился.– Это ж туз бубновый. К нему запись за месяц вперёд.
– Ты в автобиографии не присочинил ничего? – Осторожно спросил протоиерей.– Тесть у тебя натурально Черчилль?
– Ну, в пятый уже раз толкую всем.– Ваня даже рубаху на себе легонько порвал от горла до пупа.– Сел писать, гляжу- ручка в руке золотая. автоматическая. Чернила внутри у неё. И всего семь- восемь минут кто- то быстро начал ручкой по бумаге бегать- водить. Сильный, блин! Я только рот открыл, чтобы спросить – кто про меня такую фантастику сочиняет. А уже, бляха, и написано всё. И роспись моя, главное, в конце.
– Тут всё, как есть на самом деле.– Сказал кто-то прямо в голове моей.– Просто техническая ошибка вышла у Создателя. Случается такое. Он же без передыха всё направляет, распределяет и регулирует. А народа – то миллиарды. Вот он по запарке и затолкал тебя в Зарайск. А папаня и маманя с братовьями – твои. Настоящие. Только батя твой не арматурщик на железобетонном заводе, а король Норвегии Олаф V, а матушка – королева Марта. Братья- принцы. Ну, и ты тоже. Не смотря на территориальную путаницу. Не туда вас заслал.
– Тоже принц?– захохотал я, после чего голос в голове сказал «дурак ты, Иоанн четвертый» и заглох. Вот так и было. Ну, раз он правду сказал, что я дурак, то, стало быть, и остальное не придумал. Да и зачем ему? Это ж наверняка апостол Пётр был или Николай угодник. Думаю так.
Симеон истово перекрестился на все четыре стороны и на лик Христа в серебряном окладе.
–Ты вот что – Отвёл главврач Ваню подальше от всех ликов святых. К притвору. Автобиографию твою литконсультант прочёл и, сто процентов, рассказал главному редактору. А тот Червонному – Золотову. У нас короли да принцы, знакомые Папы римского, ему даже после двух бутылок коньяка не снятся в снах фантстических. – Иди к главному редактору, А он тебя отвезёт к первому секретарю. Всё расскажешь. И нужную бумагу, чтобы ты даже в Белый дом дверь пинком открывал – Червонный тебе со слезами радости напечатает. Ему коммунизм нужен пошибче, чем капиталистам деньги немеренные.
И пошёл Иван – дурак в редакцию, откуда поведёт его прямой путь к самому родному высшему обществу и к светлой цели- построению коммунизма в несчастном колхозе.
– Надо и Колобку с музыкантом ксивы «вездеходы» нарисовать. Втроём- то мы за год управимся вполне. В душе его птицы райские пели. Ну, во- первых, он принц. А во – вторых одному ему на Земле доверили всего за год разместить советских людей в долгожданном и чудесном светлом будущем.
Глава седьмая
Иван Лысой с утра двинул в редакцию. К литконсультанту, потом с ним вместе к редактору, который свезёт его на чёрной волге к правителю Зарайской области Червонному – Золотову. Чтобы получить три бумаги для себя и компаньонов, разрешающие вообще всё. Использовать для дела всю нечистую силу: чертей, бабу Ягу, бухгалтеров и даже руководство Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов. ВЦСПС – чтобы не ломать язык и не засорять мозг. Нёс он за пазухой две тетрадки. Одну с краткой головоломной автобиографией своей. В обкоме зачитать. А в другой покоились два стихотворения. Он написал их лежа точно под фреской лика преподобного Серафима Саровского в храме- дурдоме. Койку ему там главврач поставил и тумбочку.
–Сперва отдам произведения. Пусть печатают – Прикидывал Ваня – а увидят их люди в газете и думать будут, что я умный. Какой дурак дурака в самой областной партийной газете опубликует? Там и цензура, да гордость профессиональная. Читают газету все поголовно. И власти, и совслужащие да ещё и работяги, жуки навозные. Я по начальству блукать буду, деньги вытряхивать из казны, а начальство- то раньше увидит мою фамилию на странице, запомнит и сообразит, что я умный. А с умным и дела вести приятно и совместно свою бухгалтерию потрошить.
Только из калитки выскочил Иван, а прямо перед ним камень. Ещё вчера не было. Здоровенный, плоский, мхом поросший. На камне долотом слова выбиты. «Направо пойдёшь – мимо пройдёшь. Налево пойдёшь – жена со свету сживёт. Прямо иди. Кому сказано, придурок!»
Оскорбил маленько камень Ивана. Какой он придурок, если дурак полный!
–Не знаешь ты людей!– Грубо ткнул Ваня камень кулаком.– Тебе тыща лет, судя по наросту мха, а в людях не сечёшь ни фига. Я-то дурак готовый, а ты меня унизил. Ну, ладно. Ты булыжник и нет в тебе мозгов. Значит прямо мне?
– Лезь через меня и тогда иди верёд, не сворачивай.– Послышалось, видно, Ваньке. Вроде камень это сказал. А, может, не показалось. Чего он только ни
наслушался, ни насмотрелся после написания вместе чёрт знает с кем своей автобиографии.
Перебирался Ваня через камень час, не меньше. С сырого мха соскальзывал, руки ободрал до локтя, рубаху порвал, штаны помял и ботинок левый развалился. А возвращаться и переодеться – примета дурная. Да и порвал бы новое точно так же. Поэтому пыхтел Иван до потери сил. А когда они кончились – перевалился через вершину этого идиотского булыжника моментально. Как птица перелетел.
– Вот теперь топай прямо. Как по струнке. Через заборы, чужие дворы, через биллиардный стол в парке перелезь и там тебя встретят. Совет дадут и пойдут с тобой в редакцию и обком. Но видеть и слышать их будешь ты один. И всё у тебя сладится.– Дружелюбно сказал камень.
Обернулся Иван, чтобы спасибо сказать, а позади нет ничего. Ни камня, ни следа его на мягкой земле.
– Яга балуется- усмехнулся Ваня и пошел точно по маршруту указанному.Сел за биллиардным столом на скамейку, выдохнул и тут же слева на скамейку приземлилась Яга эта. Неплохая, кстати, тётка. И метла новая была, с крашеным под милицейский жезл черенком.
– Что, Ванятка, стартуем в большую жизнь?– Утвердительно спросила тётка Баба-Яга.– Слухай сюды! Ты сейчас идёшь куда собирался, а я стану силой, даденной мне Нечистой силой, вынуждать всех делать всё, что тебе надо. Понял? Меня они не почуют, не переживай. Ну, давай, трусцой – сперва к консультанту и далее по расписанию.
Воробьёву Ванька сразу отдал тетрадку со стихами. Валерий Петрович нетерпеливо и с удовольствием стал читать вслух. Не спросил даже как Иван смылся из психдиспансера, куда он его лично с большим желанием пристроил.