Доступные очерки об учении о слепках
.
Животное как вещь в себе обладает потенцией к социальной коммуникации посредством не идеального, герметического языка, а подлинным бессознательным актом, предопределённым его природой, то есть низшей категорией души. Подлинно из себя акт коммуникации есть обусловленный не творческий, но природообусловленный "слепок" во времени и пространстве, привлекающий таких же животных. И кроме привлечения своих, есть отдельные слепки, что могут намеренно привлекать или отторгать чужих, если учесть при этом, что коммуникация инаковых животных может происходить и без формирования таких слепков, как то происходит например в общении собак с кошками, воронами и т.д.
Можно сказать, что общение, потенциально-необязанное к "слепкам", используется подлинно не для общения как такового. И если вопрос коммуникации в пространстве обязан к понимаю слепков, то привлечение и отторжение субъектов на почве бессознательной характеристики подлинной природы "из себя", как например если учесть, что тем или иным животным приятна музыка определенного свойства, можно здесь утвердить, что каждое какое-то животное из себя представляет подлинный кооперативный, или коммуникативный опыт.
Поэтому изображая животное, мы не столько идеально должны понимать, что это животное из себя представляет, сколько обязаны сами пережить его становление собственным нутром, и потому сориентироваться в написании последующих слов таким образом, чтобы иметь понимание о цели, из-за которой мы и делаем «слепок», вместо немой кооперации. Здесь же известно, что слепки служат необходимости над-кооперативной, они служат не слову ради слова, но выражают особое намерение, цель, ради чего и составляется этот слепок. Здесь же понятно, что слепки служат личной, авторской потенции хотения от мира, его обозначения в мире, его желание т.е.
Таким образом есть некоторая часть животных, подлинно из себя выражающие "слепки" как хотения и целеопределения, что направлены в мир. Этим же слепкам посвящено отдельное учение, что изучает их «геометрию» и отношение этой геометрии к цели и желанию. Получаемые данные соотнесения слепков и желаемого образуют систему письменности пространственно-временных акцентов. В зависимости от региона распространения того или иного животного вида отличается и письменность. Так понятно, что разные животные могут выражать одинаковые желания разными слепками, однако желания эти возникают в разных условиях, потому и разница в обретении желаемого на лицо. Обезьяна получает банан, медведь лосося и т.д.
Те животные, что по каким-то причинам не могут быть изучены в пределах учения, становятся созерцательными: им посвящают игры, и считается, что чем больше игр существует, а также чем более игрок победил в таких играх к ряду, тем более он стал созерцаемой животной сущностью, потому тем более его познал, потому его подлинный пережитый опыт обладает силой на желание, подобное созерцаемому. Таким образом есть условный подражательный язык, заряжаемый играми, и есть такая письменность, что состоит не из знаков, не из символов, а прямо из воли, вещи в себе, самой природы. В качестве примера лисий логос непознаваем лисой, но он есть, и это суть главный момент в учении о слепках, ведь если рассуждать о том, что животные тем и животные, что обладают собственным логосом, который сами не могут осмыслить, их чисто-опытное бытие проистекает не от индивида к индивиду, но заколдованно, не выходя за пределы оберегающего их естества. Но естество это, эта природа, подвластна человеческой дрессировке и приручению, и потому, получив шерсть того или иного вида тем путём, что животное само позволит с себя эту шерсть снять, как то происходит, например, если просто его погладить, практикующие учение о слепках получают таким образом силу не индивида, но целого вида, и потому обладают полным правом не только на использование этой шерсти в качестве пишущей принадлежности, но и на само использование слепков соответствующего вида. И здесь учение о слепках обретает важное значение для рассматриваемой культуры, ведь сами слепки постигаемы человеческим разумом, то есть подлинный животный опыт взаправду описываем каким-то интеллектуальным актом, волшебство животного бытия обретает написание, и само это написание одновременно и чисто-опытно, а потому сакрально и переживаемо индивидуально, и в это же время экзотерично, ибо используется как обыкновенное письмо в кругу общества принимающего учение. И так как один любой такой символ заключает в себе вневременные принципы волшебства как общего логоса, достаточно собственной воли, чтобы нанесённый на поверхность символ обрёл то принципиальное бытие, необходимое для активации волшебных принципов видового естества.
Обретя таким образом понимание принципов работы слепковой письменности, меня посвятили в тонкости правил использования этой весьма чудодейственной практики. Конечно, не обретя благословения ни от одного животного вида, иероглифер, как таких практиков принято называть среди самих практиков и лиц их окружающих, просто не сможет практиковать такую письменность ни на одних поверхностях кроме тех, что держат краски и чернила. Также известно, что благословение можно получить как с помощью дружественных отношений, приручения и дрессировки, и тогда иероглиферу откроются волшебные естественные слепки повседневности, и также с помощью «одержания верха» в том естественном для животного «ремесле», которое и заявляет о его праве на существование в этом мире, требуется-ли для этого перегнать зайца, залезть на гору к козлам, или стать злее осы. Очевидно, по отношению к насекомым, рыбам и бесшерстным животным второй вариант более действенен.
Рассуждая и описывая нечто естественное, иероглиферу следует ставить свой текст на письме в их событиях таким подражательно-игровым способом, как это должен из себя представлять вид животного, чья шерсть используется в качестве пишущего материала, а само это животное в конце высказанного должно изобразиться, перед изображением же поместить слепок, а изображение залить воском. Так читающий ваше повседневное замечание может угадать что именно за животное дало вам благословение, и раз угадает как вскроет восковую точку, получит подлинный опыт на желание в ремесленном деле, свойственное угаданному животному. Вы же за искусное составление такого текста тем больше получите силу собственной воли. Учёная письменность в отличии от письменности повседневной составляется по этому же принципу, но в своей структуре использует поэзию. Так, чем смешнее будет учёный текст, тем более откровенным он считается, и чем он более вызывает остальные чувства, тем очевиднее становится для практикующих иероглиферов его предвзятость. Поэзия же этим образом является одной из преимущественных метод для изучения животных слепков, и если прочитанный стих неоднократно при повторном перепрочитывании вызывает смех, или если такой стих подлинно находит отклик в сердце при созерцании животного, коему этот стих и посвящен, то его геометрия, а потому и его слепок становится подлинным символом, уходящим в распоряжение всех практиков. Интересно, что подлинные геометрические принципы поэтического текста используются как обусловленные и необходимые правила для участия в празднестве творцов, устраиваемого по случаю возникновения нового слепка. Об этом празднестве непременно стоит поведать далее.
На моменте возникновения нового слепка как символа следует учесть, что символ этот не включается в какой-то особый «общий алфавит» сразу же, но выставляется в качестве «претендента на правление», где его номинальная кандидатура рассматривается наравне с другими такими же слепками каждые двенадцать лет. Здесь можно описать особый инициатический обряд, что тесно связан с системой письма: ребёнок, чтобы вступить во взрослую жизнь, обязан достичь двенадцатилетия на обеспечении собственных родителей, и достигнув сего возраста, и до наступления «астродрома» (или праздника «звёздного пути») встаёт на фундамент культурно-нравственного воспитания и занимается философией, геометрией, и естественными науками, находясь на обеспечении всего общества в целом и именуясь «бутоном», где в одну из главнейших задач такого бутона входит посвятиться собственными стараниями в принципы творения искусства. Когда наступает «астродром», а он непременно наступает раз в двенадцать лет и длится весь месяц начиная с первого зимнего дня, все бутоны собираются на театральных площадях и слушают то, во что ранее не были посвящены: они слушают в первый раз и стихи тех слепков что «приняты на правление», и ту поэзию, что была явлена на свет авторами за минувшие двенадцать лет. До этого момента бутонам разрешено ознакамливаться только с поэзией минувших поколений. У каждого из бутонов есть 3 голоса, которые они могут распределить как им будет угодно, а потому могут они отдать свои голоса как за новую поэзию, так и за старую, так и за ту, что правит сейчас, а все уже-посвященные имеют только один голос.
Всего может быть выбрано двенадцать «кисточек», то есть двенадцать животных на правление, и на каждое такое животное может выбраться путём голосования до 12 слепков. Таким образом за время астродрома бутонами и посвященными выбирается до 144 правящих над всей наукой и магией слепка, и по окончании празднества бутоны расцветают, становясь посвященными, а потому полноправными членами. Тем более представляет интерес тот факт, что, став бутоном, кандидат на прохождение инициации уже имеет право на написание священной, учёной поэзии, а все ранее прошедшие инициацию могут пожертвовать свой голос в общее пользование: для этого такой посвящённый должен пожертвовать лист лавра организаторам астродрома, что состоят целиком из победивших поэтов всех минувших астродромов, который те совместно с другими лаврами будут разыгрывать в азартных играх, приуроченных к празднику. Происходит это следующим образом: завершив ознакомление со всей новой поэзией, поэты-организаторы астродрома объявляют о праве посвященных сдать свои голоса в общее пользования бутонам, и все в этом заинтересованные прилюдно объявляют об этом намерении и жертвуют лавр в чашу той игры, которую хотят видеть на общем празднике; каждый поэт-организатор выдвигает свою игру, и потому у каждого такого организатора своя собственная чаша.
Каждый из бутонов по выбору двенадцати кисточек демонстрирует на финальной неделе праздника собственные творения искусства, за основу беря тот или иной геометрический принцип «старой» поэзии, хотя на самом деле для наблюдающего со стороны такая демонстрация больше походит на представление. Насколько мне доносится известным, в демонстрации участвуют комплексы разрозненных работ, выстраиваемых в единую композицию поэтом-организатором. Так в одной из демонстрации может звучать несколько музык и песен, выставляться ряд изображений и скульптур, а сами демонстрирующие могут выходить в костюмах сложенных согласно всей композиции. На каждую такую демонстрацию ведут практика, которого, не будь он ответственен только за судейство, можно было назвать шаманом. Практик этот вкушая творческую композицию и геометрию её вручает маски тех животных поэту-организатору (и куратору-композитору бутонов), чьё присутствие ощутил он в себе, хотя конечно может ничего и не вручить, если то было сделано не искусно. Вверив поэту эти маски, он по праву становится одушевлённым покровителем для всех, кто пытается обуздать и приручить то или иное животное, ему носят подношения в повседневной жизни, но не поклоняются ему, а он же, обуздавший одержимость животного собственным созерцанием, отныне становится свободным, и поэтому может не участвовать в каких-либо событиях и торжествах, однако при этом становится тем, кто принимает решения на правах высшей инстанции.
Те же, кто не избрал путь поэта, или те, кто не стал поэтом-победителем, а потому и организатором грядущего астродрома, посвятившись в таинства минувшего письма и избрав на правление новые слепки, подлинно становится частью культуры слепков, и потому где бы тот ни оказался, имеет право нести свою волю в мир. Судьёй для вручения масок может стать любой желающий, но выбрать его могут только бутоны; отсюда следует, что бутоны объединяются вокруг судьи, однако судят не бутонов, а их кураторов. Также считается, что чем больше судья пережил астродромов, тем сильнее маски им сделанные. В целом так оно и есть, ведь если первый астродром проходит без участия индивида, второй астродром становится инициатическим обрядом, а третий астродром уже встречает индивида в лучшем случае в 36 лет, те, кто доживает хотя бы до пятого такого астродрома и до сих пор имеют силы ощущать в себе животных, свидетельствуют сами собой о неимоверной силе тех, кто собственным духом привлекаются к искусству и откликаются в сердце. Здесь же и очевидное табу: судья не имеет право раньше времени ознакамливаться с композицией поэта, если обратного не разрешит высшая инстанция.
До сих пор осталось непонятным каким образом вообще происходит письменность, и данное следует описать из того, как в это меня посвятили, и лучше данное разобрать на примере. Представьте двустишье, например:
«Муха села на варенье,
Вот и всё стихотворенье.»
Здесь наглядно заметно то, что именуется «квадратной рифмой»; в ученье же о слепках, такое двустишье будет представлено в форме не квадрата, но отрезка. Если стих будет построен преимущественно на такой рифме, иероглиферу следует описывая его начертить отрезок, рядом же с ним поместить столько точек, сколько было соблюдено рифм в таком тексте, и чем их было больше, тем больше должно быть само из себя то животное, о котором идёт речь в тексте. Здесь мы получаем глиф «I.», нечто простое и очень маленькое, и так как речь в тексте идёт о мухе, мы по праву поверх «I.» можем нанести изображение мухи, и превратить глиф в иероглиф. Здесь видно, как небольшое двустишье на квадратной рифме имеет размер из двух точек (вареньЕ-стихотвореньЕ). Однако можно переделать данное двустишье в следующий вид:
«На варенье села муха,
Вот и всё стихотворенье».
Здесь акценты идут не друг под другом, но искоса, образуя тем самым не прямое отношение, то есть угол. Здесь, только по той причине, что речь идёт о мухе, стих продолжаться не должен, а сам по себе глиф должен принять вид «\.», поверх которого опять-таки рисуется эта самая муха. Однако своё положение на письме по отношению к другому иероглифу она должна занимать не прямое, но косвенное. И теперь, если в первом случае муха своим естеством должна занимать прямое положение, теперь же она должна относиться к основному, главному действующему естеству косвенно. Поэтому, рисуя муху по отношению к другому иероглифу, следует учесть их положение, а также отношения иероглифов. Так, если муха существует сама по себе, и она косвенно влияет на главное лицо, муха не должна быть повёрнута на письме лицом к главному иероглифу, а главный иероглиф должен тем или иным образом к ней относиться, взглядом-ли, действием, или чем-либо ещё.
В том или ином стихе может встретиться множество отношений рифм отдельно друг от друга. Считается, что чем больше отношений, тем «выше» пищевую цепочку затрагивает животное. Так, анализируя каждую рифму на каждый гласный звук, глиф разделяется на руны, где каждая рифма таким образом анализируется в отношении к другой рифме. Если соединение рифм в один глиф не представляет из себя эстетически-конструктивной синергии, такой глиф изображается как круг, в связи с чем написание того или иного животного как иероглифа обязательно внутри себя должно заключить руну, вписанную в круг. Так можно представить хищника, но маленького (о.). И можно представить, что на письме было выбрано нами следующая руна отношений (Y). Теперь же вспомним о мухе, указанной ранее, и соотнесём её положение к малому хищнику. Если естество мухи прямо влияет на хищную натуру нашего животного, мы рисуем их в прямом положении смотрящими друг на друга, если муха не прямо влияет на эту самую натуру, как то может происходить если в животном проснётся игривая природа, наше животное обращено собственным взором к мухе, муха же должна находиться также в прямом отношении, но отвёрнутой. Используя руну «Y» здесь видно, как существуют два косвенных и одно прямое отношение, а значит наша муха, если рассматривать первый вариант двустишья, займёт положение снизу, а если второй вариант, то положение в верхнем левом или верхнем правом углах. Полученное иероглифическое изображение вписывается в геометрическую фигуру, если такое требуется для детальной заклинательной формулы, или на поверхность объекта как действенную магическую печать. Чтобы соединить одно изображение с другим, потребуется чтобы грани фигур соприкасались друг с другом, чтобы показать косвенное отношение, или одна грань являлась также гранью другой фигуры, чтобы показать прямое отношение изображений и потому и заключенных в них сил; этим образом наисильнейшей разновидностью иероглифических артефактов являются книги.
Говоря о «поверхности объекта» и о пишущих принадлежностях для объекта непосредственно, известно здесь, что существуют два типа письма, которые среди посвященных делятся на «амулетные, загробные и все суть претендующие на уровень звёзд» и «конкретные, изнашиваемые и живущие силой своей, подобные всему живому». Первый тип, как то может описать профан и как то и описывают дети возраста до-бутонов, это «если сначала нацарапать, а потом изобразить», если в качестве поверхности используется камень, например. Однако это не совсем так, ибо когда дело письма доходит до всякой растительной ткани, до скелета растительного мира, никаких «царапаний» не требуется, потому дело обходится кисточкой с красками. Здесь, в учении о слепках, существует один показательный момент, та мысль, кою знает практически каждый бутон, и которую здесь же по логике следует привести как принятую догму: «Камни и минералы сами по себе выделяются из организма планеты, как из тела всякого животного в процессе жизнедеятельности выделяются разного рода неподконтрольные его душе субстанции. Однако всякому культурному человеку известны магические субстанциональные категории, будь то волосы, ногти, следы и отпечатки, кровь и пот, и подобные им, и через материю эту деятель культуры обладает всем доступным, дабы желание его по отношению к объекту субстанцию эту выделившую обрело право на реализацию выше, чем то может себе позволить простое заклинание. Этим образом обращаясь к камням и минералам, мы обращаемся к самой воле нашего мира», часто при этом добавляя «согласно принципу подобия». Учитывая эту догму можно перейти к осмотру разницы между двумя типами письменности.
Нанося на каменную поверхность изображение, то есть прямо воздействуя на душу мира силами животных отношений и принципами их подчинившегося, но от этого неизменённого естества, духа, а потому увенчав сам человеческий дух, иероглифер обращает и ставит в известность о своих желаниях всё течение неостановимых звёздных отношений, которые теперь диктуются не силой собственного духа наперекор всему миру, но согласно с ним.
Здесь же иероглиферу предоставляется на выбор два замка, где письменность слепков или гармонично входит в мир становясь его дополнением и новой, порождённой во исполнительное служение силой и исчезает, стоит только всем нанесённым краскам, всей выраженной субъекции исчезнуть, сделав всё от себя зависящее и всё от себя возможное согласно потенциям мастера, или такая письменность становится силой не в исполнительное, но в законодательное служение, что стёрта будет не от времени ей отведённой, ибо сила её не исчезает, но всегда существует как опора и истина, но от того, что сам сосуд закон носимый исчезнет. Когда исчезает звезда, не исчезнет её закон и принципы её, как когда исчезает всякое животное не исчезает её логос, но всякую звезду и всякую собаку можно направить себе во служение, и нет службы от той собаки, что более не охраняет не по природе своей, но сама собой. Можно сказать, что вопрос исполнительной силы затрагивает вопрос наличия этой силы, а законодательной силы затрагивает как раз вопрос веры как истинного знания в эту силу.
Далее просвещённые бутоны меня поражают больше обычного: известно им из эмпирических наблюдений, как для всякого живого естества существуют пределы гармонии, порядка, в которых это самое естество и может существовать. Камни и минералы (и многие другие магические субстанции), понимаемые как субстанции по причине того, что не могут дать из себя больше чем они есть, сами из себя есть гармонирующие, законные и необходимые, даже можно сказать составляющие само естество планеты, позволяют понимать и саму планету как гармонию, узаконенную и упорядоченную, и потому писание на камнях, рудах, металлах, минералах настолько законно, что писание можно производить как искусной «реформацией» субстанции (начиная от грубого повреждения поверхности формируя из таких травм письменность и оканчивая искусным скульпторством, претворяя письмо), так и «наделением» субстанции тем, чем из себя она не являлась изначально, то есть привнесением в неё извне хотя бы инаковых цветов. Другое дело обстоит с теми, кто имеют в себе соки, а именно все организмы, будь то малые организмы, насекомые, грибы, растения, животные, люди, или планеты. Здесь учение уже делит материалы на те, что даны жизнью и свидетельствуют о её деятельности и те, что даны самой жизненной необходимостью в том, чтобы созерцать что-то выше самой жизни. Такие материалы не сброшенная кожа, но кожа, что целенаправленно снята с туши, не камни, но ткани, не береста, но папирус. Всё не отмершее, выделенное и отторгнутое, но оставшееся от мёртвого уже только незаконно может признаться живым, а потому оставшееся от мёртвого не является ни силой, ни субстанцией, ни принадлежит потому к жизни. Лишённое соков и самодвижущей силы, её гармоничное естество само из себя лишь может только принять всякий сок, всякие чернила и краски, всё то, без чего она и не мыслится тем более, когда ещё обладала гармонией, в то время, когда обладающей гармонией естество обходится само по себе, само собой. Потому наделение всякой не «остаточной от живой», но именно что неживой материи соком, самодвижением, силой или смыслом, столь же гармонично и законно, сколь законно воздействие на живое посредством деструктивного, через остаточную-ли субстанцию или прямо повреждая во имя и ради чего-то то живое, при этом его не убивая. Эту гармонию подтверждает тот факт, что всякая ткань впитывая краску или получив какой-то цвет становится сама собой только с этой краской и с этим цветом, без него же такая ткань становится другой тканью.
Здесь видно, как материя мёртвого служит субъекции, и как субъекция служит живой материи, и как поэтому нанесение чего-либо на материю некогда-живого естества законно, гармонично порождает нечто такое, лежащее уже выше жизни, но что можно направить на саму жизнь. Нанесённое на свитке папируса не воздействует не на сам папирус (так как он уже мёртв) и не на душу планеты и космос (ибо папирус отделен от планеты). И если можно написать на живом папирусе хотя бы один символ нацарапав что-либо поверх него, и если сделать из самого живого папируса символ надломив его, то эти же действия к мёртвой ткани ничего более чем преумножение его деструктивной сущности ему же не принесёт до его полного нисхождения в ничто. Узримо здесь, как «загробие» оставляет подлинный, чистый материал для практики письма, и само письмо гармонично и необходимо для такого материала, и само оно из себя становится сущностью не живой и не мёртвой. Если вспомнить за какой чистейший, духовный опыт ответственно учение о слепковой письменности, нанесение её символов на ткань, то есть совмещая тем самым в себе и силу исполнительную (ибо наделяется материал тем, что из себя сам не представляет), и силу законодательную (ибо материал гармонично становится тем, чему и за счет чего должен служить, наделяясь таким образом конструктивным минимумом субъектности), и силу подчинённого разумному субъекту логоса и его подлинного опыта, иероглифер получает в своём распоряжении нечто, что описывается как «источник подлинного немого слова, чистая интуитивная форма мышления о пространственно-временной разновидности изображённого на ней». Иероглифер медитирует и созерцает эти «источники», запоминает и впитывает их опыт отдельно от ассоциаций происходящий вокруг, что ведёт личность по пути воистину легендарного просвещения, ибо здесь учение о слепках обретает свой золотой венец.
Подлинный опыт животного Духа, его логос, «вещь в себе», воля, всё это непознаваемо, и того и не требует то, что именуется жизнью. Всякая жизнь, даже жизнь как субстанция проистекает в гармонии, и сама гармония есть закон жизни, и мерой этого закона выступает дух всякого живого (дух кошки определяет жизнь всякой кошки, дух собаки жизнь собаки и т.д.). То есть раз закон жизни стоит выше жизни, а потому вне неё, но и не является смертью, которая является необходимым условием того, чтобы познать и утвердить закон выше жизни, ибо не будь смерти, то и не было жизни, но было лишь то бытие, в коем и пребывают животные субъекты в своём Духе. Смерть всякого живого является необходимым условием для возникновения той ткани, что порождает трудом иероглифера «источник», а потому сами «источники» возникают законно и гармонично путём работы интеллектуального характера. Понимая здесь, что гармония как закон жизни выше жизни, где смерть выступает этому как свидетель и как необходимое тому мыслимое условие, всё равно несведущий профан (как я) упирается в вопрос о том, каким образом опыт, причём что очевидно непознаваемый интеллектом, может стать интеллектуальной категорией, то есть «мерой» жизни для всякой отдельной жизни.
Проблематика заданного вопроса раскрывается сама из себя если вернуться к тому условию, что для жизни в принципе-то и не требуется чтобы её как-то интеллигибельно обозначали, она лишь требует своей единственности и одержимости ею же в пределах порождаемой ей же природой. То же что открывает нам смерть, прежде всего созерцание чего-то иного вне жизни, побуждает нас, людей, отделить жизнь от не-жизни, выйти из одержимости живым бытием как единственным, и обозначить что есть единственное, а что отдельное от него. Формируя тем самым язык и письменность, мы отделяем из общего единственного множество «отдельностей», как выражаются иероглиферы: «обнаружив жизнь и не-жизнь, мы единый и необъятный организм стали уже резать на тканевые инаковые лоскуты и тем более умножать мёртвое». Для них тот язык и та письменность что «умножает мёртвое» является языком профанов, повседневным языком, который, стоит только вымереть той или иной культуре «возвращается своими разрезанными лоскутами в единое целое организма, которое всегда и было таким».
Непознаваемый жизненный организм на время лишается души дабы его самость обрела слово профанного языка, и затем сам профан, опытно возвращаясь в организм, несёт за собой слово мертвецов, механизм, который отныне по собственному неведению применяет на всё, что механизмом и не было никогда в собственной своей природе. Тот же, кто созерцает, запоминает и впитывает непроизносимые профанным языком «источники», то есть по сути созерцает выраженный своим естеством в символ подлинный опыт, не представляющий из себя ничего что не является им же, утверждает, что язык «источника» не «режет на инаковые лоскуты», то есть не выходит из вневремения и потому не механизирует организмы, но является подлинным языком самой жизни, и лишь по причине собственной непроизносимости, ибо произнести можно лишь механическое, мёртвое, язык этот подлинно лишь становится языком тогда, когда иероглифер занесёт его множественное единство в чертоги собственного царства памяти. Здесь, в мыслеощущающем органе всякое невысказанное повседневное слово не исчезнет в небытии, но с помощью работы подсознательного характера «вольётся в источник». Учение о такой словесной деконструкции именуется «эльфизмом», и практикующих эльфизм – эльфами.
Эльфизм красочно утверждает, что «слова для бытия сродни тренировкам перед проведением игр, ибо несут в себе пользу сами по себе даже если одержишь поражение, выполняют свою прямую функцию в случае удержания победы, и недоступны животным, которые не могут выйти за пределы бытия и потому не владеют они ни тренировками, то есть пониманием того, что приносит им победу, ни словом. Однако игры неповторимы при своём проведении, за жизнью всегда стоит нечто неподвластное тренировкам, как за всяким словом стоит контекст. Профаны попадаются в ловушку интерпретаций и тем самым оживляют мёртвый лоскутный мир собственной самостью, и здесь же образуют ту реальность, что именуется «общественной». Выйдя за пределы общественного лоскутного королевства человек обнаружит, что обретённые им в «загробии» слова не имеют никакой силы для окружающей его действительности, ибо как оказалось, общение этими словами не общение вовсе, но игра, в которую не посвящены многие духи. То, что всегда считалось «миром первого плана» оказалось лишь сладкой эгоистичной грёзой, перекидыванием разноцветных платков, камушков, бусинок и иных сувениров с тура по загробию; показать же эту бусинку дереву, так дереву будет ни тепло, ни холодно. По легенде учения эльф здесь не устрашится, как то сделает человек, пожелав вернуться обратно в лоно интерпретационных игр на логику, ведь одерживать малые, но постоянные победы в понимании других тем прекраснее, чем дольше продолжается такая игра.
Деконструируя «лоскутные» слова в «источники», всякое такое слово теряет свою способность к интерпретации, ибо границы его размываются и сами собой становятся частью единой непроизносимой силы, и сила эта сама собой выйдет мир, когда лёгкая воля эльфа возжелает чего-то; игровое отграниченное от подлинного мира пространство лоскутного словоблудия ослабеет и выльется в подлинный мир посредством эльфов. Как сейчас люди собственных детей обучают словам, так сейчас и эльфы обучают бутоны «источникам», прямо ведущей к подлинной коммуникации посредством, не побоюсь этого слова, телепатии, и всякому иному волеизъявлению на языке самой жизни.
Однако отнюдь не каждый из бутонов разделяет эльфийскую позицию по отношению к обществу и миру в целом. Учение, сулящее неисчерпаемую мощь её последователю чаще вселяет ужас, чем почтение со стороны тех, кто так и остаётся человеком. Эльфы это объясняют тем, что люди живя в лоскутном королевстве терпят неприязнь к тем, кого они не понимают, по причине того, что понимание есть победа в игре коммуникаций, и ужас настигает их перед теми, кого они не понимают, но кто понимает при этом друг друга. Тем более для них ужасно видеть одурманенных чем-то головокружительным, ибо тогда они лишаются сами по себе возможности выражаться словами и становятся сродни животным. И представить какого не уподобиться животным, но подлинно понимать тот язык, из чего дух всякого такого животного был скроен, и так понимать, чтобы обладать возможностью общаться, не подавая при этом ни малейшего намёка, ни единого жеста для принимающего такую информацию, и тем более собственной волей иметь возможность им управлять, в воззрении устрашённых это обретает понимание об эльфах как о лишённых человеческого естества субъектах: ещё вчера твой брат по крови был человеком, а сегодня его эльфийская природа позволяет ему же читать твои мысли и управлять тобой на расстоянии усилием одной лишь собственной воли. Испытавшим этот страх предстаёт нелёгкий выбор: или уверовать благость новой ступень человеческого естества и довериться их учению как подлинному, или установить форпосты на подступах к лоскутному королевству, укрепив его стены и усилив его границы, явив его игру еще существенней чем есть и было изначально.
Бутоны, что не пойдут по эльфийским стопам разделятся: одни заживут обыкновенной жизнью в лоскутном королевстве, практикуя иероглифическую письменность и воспроизводя традицию эльфийского народа если и серьезно, то только в пределах какой-то своей, малой магической практики сродни мантики, а другие столь подлинно устрашившись перед эльфийским откровением уверуют не только в слова, но и в механистические единицы счёта как истинные, когда эльфы числам и геометрии никогда не поклонялись, но почитали их как благие инструменты. «Устрашившиеся» или те, кто сами себя назовут «киберами» войдут в лоскутное королевство на правах новой элиты, как те, кто наиболее всех среди всех был в загробии и познал оккультное естество профанационных символов. Они будут покровителями, потребителями и производителями техники, и они непременно заставят уверовать в то, что границы лоскутного королевства не заканчиваются нигде, ни в «мире первого плана», ни в параллельных и воображаемых мирах. Числа они будут отождествлять со всем и говорить, что число и есть всё, и раз оно всё, то будут врать они, что интерпретировать каждое число в моменте и есть подлинная суть человеческого естества. Всё обретёт программу, смысл, ради которой цифровой объект стал объектом, даже то, что этой программы и не имело. Границы этой лжи будут проистекать и распространяться даже на мир за пределами лоскутного королевства, ибо, захватив воображение, мир за пределами его также отождествится с королевством; эту ложь не нужно будет транслировать и заставлять слушать, её достаточно будет купить, особенно если покупка будет сулить еще больше и ещё быстрее интерпретационных побед, чем то само себе может позволить человечество.
Можно представить, как вместо того чтобы встретиться с друзьями в королевстве за километр друг от друга, будет достаточно обратиться к трупу-транслятору, техническому информационному алтарю и выйти на общий коммуникативный процесс сразу же. И все возражающие против этого, все те, кто заявит: «нет, а как же запахи, как же такты и акты» вскоре получат стимуляторы, что должны будут работать по своему предназначению как обонятельные и тактильные согласуясь с принципами технического торжества над эльфийским естеством. Города этого королевства замкнутся сами в себе и станут величайшим достижением киберов. В самом начале такие города будут служить в качестве космических станций на поверхности иных планет, затем такие станции появятся в глубинах океана и на небесах эльфийского мира, и после будут приняты за градостроительную практику повсеместно, и благо для человечества, если всё произойдёт без войны, ибо на осуществление таких проектов потребуются ресурсы, каким не сможет обладать ни одна страна по своей единичности. А когда этот момент настанет, разница между людьми и эльфами будет столь отлична от настоящего момента, что войну между расами сможет предотвратить лишь подавляющая интуицию и волю техника киберов, в ином случае эльфы, носители подлинной природы рода человеческого возьмутся за оружие. То единственное, что может позволить эльфам победить в будущей войне, это вера и храбрость восставших людей против современного мира, те, кто сами уйдут из городов и те, кто останется верен собственной религиозности. Воистину это будет священная война эльфов и рыцарей против коммунмаркетполисов!
В завершение к приведённому эльфийскому видению, которое я получил и изложил так, как мне то предстало возможным, эльфы также добавили тот момент, что азартные игры и игры головокружительные в лоскутном королевстве мыслятся как игры деструктивного характера, не стимулирующего культуру, вызывающего страх и отвращение из-за обессмысливания роли профанических слов и символов, самого пространства постоянных побед, вокруг которого и функционирует общество бутонов. Алкоголиков, картёжников, акробатов и всех падших в играх этих эльфы не осуждают и держат с ними союз, и посвящают потому им то, что именуется эльфийской кулинарией, принципы чьи я также намерен сообщить на страницах далее.
Лоскутное королевство ширится неостановимо; всякий раз, когда её житель временно отправляется в миры второго плана, в пределы магического круга иного символического поля, возвращение обратно в королевство в той или иной активной форме привносит за собой новые смысловые структуры, образуя фундаментальные становления принимаемых королевством пространств. Временное замещение одного пространство другим сопровождается иными формами правил позитивного взаимодействия с окружением, правила же эти состоят из интеллигибельных форм, что образуются посредством воображения. Интеллектуальная работа с воображаемым миром обозначит его символическую структуру, эти же символы и будут впоследствии перенесены в королевство, если в такой воображаемый мир сможет проникнуть кто-то другой. Для проникновения в этот другой мир и пишутся правила, а сам процесс ознакомления с правилами суть обряд посвящения. Если человек рождается с потребностью быть частью лоскутного королевства, значит сам процесс рождения есть инициация, причём что очевидно, рождение никаким образом нельзя назвать инициацией интеллектуальной, и желание выхода из под власти такой потребности обязано привести к новому типу человеческой природы, эльфийской категории; если же такой потребности у человека нет (не в общении, а в интерпретации символов), тогда человек волен выйти за пределы общественной игры и приступить к подлинному, эльфийскому общению по праву наличия собственной свободы. В первом случае эльфизм является учением о преображении человеческой природы, во втором случае эльфизм является учением о подлинном обществе, о выходе за пределы игры символических интерпретаций и гармоничному переходу к новому типу социального взаимодействия.
Эльфизм здесь, признавая потребности в качестве позитивной интеллектуальной меры субъектного развития предстаёт в глазах непосвящённого или как учение античеловеческое, или как учение антисоциальное. Как учение антисоциальное, эльфийское видение уже предопределило приход киберически-оккультных сил в мир человеческий, как учение античеловеческое, здесь я постараюсь не затрагивать ни весь спектр антропологическо-религиоведческой Софии, ни какой-то конкретной её частности. Буду исходить из того, что эльфы в своём антисоциальном действительно обращаются к какой-то части античеловеческого и деструктивного, раз признают позитивную роль азартных игр и телесного экстаза: культурного как физкультуру, естественного как коитус, головокружительного как алкоголь и ему подобное в своём главном качестве и экстремального; и не увидит разве что слепец, что эльфы обладают магическим мышлением и сами магию практикуют, признавая за ней в их видении её конструктивность. Можно найти достаточное множество культур, популярных и непопулярных, в которых та или иная часть из перечисленного перечня как просто табуирована, так и чисто греховна. Однако для эльфов такие «грехи» значимы и не вызывают порицания, и каждый из тех людей, вне зависимости от того на чью сторону он встанет в священной эльфийской войне, кто познал и не отвратился, но и не встал во служение этим категориям, уже понимает сколь хрупки границы лоскутного королевства; их эльфы именуют тем, что можно интерпретировать как «самосознающий гриб», а те из них, кто практикуют эльфийскую кулинарию но не разделяют взгляды эльфийского учения называются не много ни мало «чайными грибами»; все творения эльфийской кулинарии именуются «комбучей», соответственно. То есть эльфийская «античеловечность» со стороны самих эльфов не признаётся в качестве подлинного и необходимого эльфийского принципа, но именно она формирует чайный гриб и комбучу, и по праву свободного выбора самим человеком.
Иным светом играет эльфийская античеловечность, если та или иная культура признаёт в себе видение человека как совершенства. Идя в обход потребности человек избавится от той необходимости, что и формирует его природу. В том случае если потребности в смысле необходимости в интерпретации символов у человека нет, мы возвращаемся обратно к эльфийству как учению в видении несведущего профана антисоциальному. Если же такая необходимость всё-таки у человека имеется, а эльфийство утверждает, как от неё можно освободиться, человек освобождаясь от потребности, а потому от природообусловленной необходимости обретает «дополненную свободу», становясь по своей природе здесь более свободным чем был при рождении. В первом случае, если культура ценит человеческую свободу, «античеловеческий» эльф становится более высшей формой развития человека, античеловеческий контекст здесь есть контекст освобождения от собственной природы, побеждающий природно-человеческий дух. Во втором же случае, если культура ценит именно что человека нетленного, неосвободимого от собственной природы, здесь эльф становится не формой индивидуального становления, но подлинно античеловеческой формой становления. Третий случай синкретизирует оба эти понимания, тем самым образуя понимание «эльфа», во-первых, не как человека, и во-вторых, как более свободной и более совершенной формой разума, то есть эльфа как человекоуподобленного создания иной природы и иного духа, которому дух человека подвластен благословению также, как человеку подвластно благословление животного духа.
Если учесть, что интерпретация символов есть игра интеллектуального характера, следует уточнить понимание вопроса, «обладает-ли человек потребностью в интеллектуальной игре», или «обладает-ли человек потребностью именно в интерпретации символов как разновидности интеллектуальной игры». В эльфийском учении животные не могут отделить бытие от небытия, разделив жизнь и смерть во вневременных «лоскутных» понятиях, поэтому известно, что животные точно не обладают потребностью в интеллектуальных играх, ибо сам животных дух не обладает должным уровнем своего становления, чтобы иметь возможность играть. Значит интеллектуальные игры как явление появляются на неустановимой границе человеческого духа, того, кто есть человек разумный и такого его предка, что не мог себе позволить переступить границу бытия. Появление именно такого интеллектуального органа явило следствие интеллектуальной игры, или сам высший интеллект явил следственную необходимость в формировании такого органа, а также само следствие было обусловлено свободой, или необходимостью, – вот ключевые вопросы эльфийства как становления античеловеческого учения.
Если сам высший разум явил как следствие более развитый интеллектуальный орган, явил он его в мир или свободно, то есть необусловленного никакой необходимостью, или необходимостью, то есть руководствуясь чем-либо. Первый случай рассматривает такое следствие как подлинный акт творения, и само творчество воспринимает не только как подлинную экзистенцию уподобляющую всякого творца единому такому свободному и высшему. Если рассматривать второй случай, можно руководствоваться тем пониманием, что даже высший разум обладает какой-то особой, свойственной ему природой, что даже сам такой высший разум может обладать несвободой. Здесь, раз существует для высшего из высших необходимость, можно предположить, что существует ещё нечто более свободное чем он сам. Посчитать здесь, что разум руководствовался необходимостью собственной свободы, значит утвердить, что творчество есть не только подлинная свобода, но и подлинная необходимость всякого разумного. Творчество здесь есть высшая ступень развития всякого животного, и обладатель творческой потенции прямо свидетельствует за собой торжество высшего разума и обладание им же. В ином случае, если природа разума руководствуется не необходимостью собственной свободы, тогда начнётся такой акт воображения, который будет предполагать и интерпретировать имеющиеся положения во всякой анекдотичной форме, то есть по сути опять-таки творить. Если что-то и есть, что преступает в своём понимании границы разума как субстанции, никаким иным образом в обход творчества рассуждать возможным мне не представляется, а значит в любом случае человек или созерцает свою границу, или признаёт эту границу за истинную. Стоит-ли понимать творчество как подлинный акт разумной деятельности? Не утверждая этого, противопоставить этому утверждению можно лишь всякое утверждение творческое, что не противопоставит, но утвердит; понимать творчество как подлинный акт разумной деятельности как минимум смиренно, а о смирении как благодетели мыслят культуры достойные (благодетель в них, выходит, стоит выше творчества). Смирение есть здесь и акт во времени и пространстве, и интеллектуально-созерцаемый принцип; само смирение есть в этом контексте необходимое качество всякого разумного, а разумный здесь есть познавший творчество как подлинный экзистенциальный акт и признающий его верховенство над всем иным, что есть в человеческой природе. Здесь возникает вопрос морального характера, сколь эгоистично судить о развитии мира через призму разумного становления; раз этот вопрос возникает только у человеческого естества, то вопрос морали также упирается в вопрос разумности человека. Морально считать человека моральным за наличие у него творческих потенций, это не эгоистично, но смиренно.
Если интерпретация символов есть игра интеллектуальная, осуществляется она посредством разума, не всякого, но расширяющего свои границы до творческих категорий. Интерпретировать символы можно согласно собственному интеллекту и воображению, то есть по сути разумно. Интерпретация символов есть игра только по той причине, что разум обретает необходимость иную чем он сам из себя представляет. Теперь ему необходимо не только подлинно экзистенциировать, но и ограничить, усмирить самого себя и утвердить из множества самостей, интеллектуальных или воображаемых нечто единичное, что и будет являться выбранной интерпретацией, и за выбором явить в мир своё отношение к собственной же интерпретации, отреагировать. Реакция эта также обналичивается в символ, каким бы тот символ ни был, жестовый, вербальный, или иной. Человек не теряет потенций животного постижения мира, или иных состояний, однако и человеческая разумность дана ему вместе с остальными такими состояниями. То есть по сути интерпретация символов как игровой творческий акт есть прямая необходимость именно только человеческого духа. Значит потребность в интерпретации символов есть категория не коммуникативной потребности, но потребности высшего для человеческого естества характера, потребности в творчестве. Сама игра интерпретаций возникает в тот момент, когда человек сталкивается с инаковым миром, когда выходит за пределы бытия и обличает бытие на бытие и небытие. Здесь в учении эльфов созерцание смерти отождествляется моменту созерцания младенцем собственной самости; обретение самости есть одно из следствий человеческого духа, но не должная духу необходимость.
Поэтому, раз игра символических интерпретаций невозможна без самости, которая в то же время является следствием, которое человек может избежать, такая игра не находится в высших потребностях человеческого духа необходимо. А раз лоскутное королевство следственно формируется из игры интерпретаций, «общество» человеческое возникает свободно, и не необходимо. И таким образом вопрос «обладает-ли человек потребностью в интеллектуальной игре» обретает ответ «да», а вопрос «обладает-ли человек потребностью именно в интерпретации символов как разновидности интеллектуальной игры» обретает ответ «нет», если рассматривать человека на чисто-духовном уровне. И здесь видно, раз сам интеллект позволяет утверждать вышесказанное, что обретение более развитого органа не приводит к необходимости играния именно что в игру интерпретации символов. Однако, как человеческий дух мыслится без человека, так и дух игр мыслится без игр: без мыслительного органа всякий субъект может быть участником игры, но не игроком. Появление более развитого интеллектуального органа явило потенцию потому человеческому естеству стать игроком в интеллектуальной игре, сама такая «интеллектуальная игра» существует и за пределами человеческой природы. Ведь раз мы живём в том же мире что и животные, для них также существуют интеллектуальные игры, в которые те не играют, ибо не обладают должным развитым органом. Но необладание должным развитым органом не отрицает для нас такие игры, и для них следственно тоже. Это всё равно что утверждать, что субъект, не обладая обонятельным органом своим естеством отрицает само существование запахов. А о том, сколь многое от нашей человеческой природы скрыто по причине отсутствия подходящего органа, так и говорить не приходится.
Человек что придерживается рассуждений о духе здесь не увидит эльфизм учением античеловеческим, но таким, которое предлагает новый способ постижения человеческого естества; материалист же увидит неисчерпаемый потенциал в развитии мыслительного органа с помощью эльфийских принципов существования, что непременно расширит его представления о мыслительном органе и о том, каким способом такой орган вообще обладает потенциалом формироваться и развиваться в истории природы. А значит эльфизм не выступает как движение античеловеческое ни в воззрении материалистов, ни в воззрении идеалистов, если такое изначально могло быть помыслимо. И даже как антисоциальное оно понимается лишь по той причине, что эльфы выступают не против символических интеракций, но против того утверждения, что не может быть иного социального мира чем мир лоскутного королевства, противопоставляя ему примитивные, почти животные формы человеческих отношений.
Эльфизм как следственное учение о слепках до сих пор не предоставило внятных объяснений о слепках как таковых, но лишь по той причине, что (в их же видении) не познавший принципы эльфийской кулинарии и не обладающей потенцией сотворить комбучу в целом и не удостоится получить ни знания, ни опыта.
Всякий житель лоскутного королевства представляет из себя потенциальный октаэдр, в чьём центре можно узреть три оси координат: сакральное-профанное, эзотерическое-экзотерическое, явленное – воображаемое. Всякий символ в понимании эльфов житель лоскутного королевства интерпретирует в образуемых из осей координат плоскостях такого октаэдра, и тем считается человек опаснее, чем более тот обладает мыслить, интерпретируя символы в различных плоскостях одновременно. Так мыслят киберы в понимании эльфов.
Если сакральное противопоставляется профанному и эзотерическое противопоставляется экзотерическому на правах естественного знания, то выглядит весьма странным здесь не столько тот факт, что явленное противопоставляется воображаемому, сколько факт именно наличия такой оси координат в октаэдре. Сакральное и профанное знание есть знание чисто-условное, разнящееся только по причине социального характера, однако и сакральное и профанное знание не противопоставляется друг другу как «истина» и «не истина», и потому потенциальная интерпретация символа другим учитывает, относится-ли «транслятор» к сообществу другого, или нет. Экзотерика и эзотерика по существу вопрос о знании функций, о знании отношений внешних и внутренних, о свободе сгущать и совмещать и о необходимости иметь инаковость. Здесь роль общества является мерой не столько истинности, сколько самой по себе мерой существования такого знания. Потому видно, как интерпретация символа в контексте «эзотерик-профан» претендует на ложь, а «экзотерик-сакральный» претендует на истину; сакральный экзотерик есть в этом видении учёный. Однако было сказано ранее, что ни сакральное ни профанное знание по своей отдельности не является истиной. Эзотерика не является также подлинной ложью, как экзотерика не является подлинной правдой, ибо за ложь и правду отвечают не сами формы знания, а методология их «добычи» и сама по себе доказательная база. Учитывая, что интерпретация символов есть процесс общественный, здесь мера истинности знания символа действительно измеряется лишь наличием сообщества, ибо нельзя утверждать об эзотерической форме символа, не имея при этом то общество, которое также принимает эзотерическую семиотику. Но здесь мы упираемся в корень той проблемы, что общество как мера истинности внутреннего значения символа не является истинной мерой, в то время как для самого общества такая истинность неоспорима: не по правилам интерпретировать символ ссылаясь на самого себя. Здесь и требуется внести киберам ось явленного и воображаемого, сформировав кристалл.
Теперь можно представить видение символа на почве воображаемой сакральной экзотерики, что претендует на истинность транслируемого знания более, чем на почве той же сакральной экзотерики, но явленной в мире. И теперь, обладая потенцией так помыслить, знания о внешних и внутренних отношениях символа подвластны контролю киберов: здесь можно утвердить, что все неявленное до сих пор в мире не обладает правом на участие в играх символических интерпретаций, а всё в мире явленное не обладает истинностью, если то существует силой воображения одного эзотерика-профана, и здесь же утвердить, что если воображаемое сообщество станет временной частью реального, то в этом случае за символом признается заслуга его истинности. Этим образом происходит захват новых символов, мир игры лоскутного королевства пополняется армией инаковых смыслов, что были изъяты из множества других игровых миров, сами за собой при этом не обозначив происхождение из Духа игр.
Эльфийская кулинария предлагает стереть разницу между воображаемым и являемым на тех принципах, что всё воображаемое не должно противоречить законам мира не лоскутного королевства, но за его пределами, там, где живут эльфы. Здесь всякому чайному грибу следует вчитаться в этот принцип подробнее, ибо тут мы убираем из сердцевины октаэдра его третью ось, оставляя при этом его измерение. То есть по факту не убираем саму ось, но воспринимаем её за единую точку отсчёта, ибо её противоположности синкретизируются в единый принцип комбучи, и здесь октаэдр становится сферой эльфийской кулинарии. Теперь, если в пределах октаэдра вас могли вынести на поверхность и измерить, ныне вы хоть и остались в пределах лоскутного королевства, но уже находитесь вне власти киберов, вы одновременно мыслите в 8 плоскостях октаэдра, не рассуждая о каждом из 8 плоскостей по отдельности.
Представьте, что вам требуется приготовить ресторанное блюдо, не используя при этом ничего из достижений лоскутного королевства. Здесь вдруг окажется, что реализовать на своём столе меню ресторана столь же невозможно, сколь невозможным оказывается приготовить блюдо из собственного воображения, ведь как воображаемый, так и «реальный», игровой общественный мир просто не приспособлен вам себя явить в реальном, внеигровом мире. Общество и воображение здесь отождествляется также, как отождествляется реальное и воображаемое. Находясь на границе периферий двух сфер, чайный гриб получает некоторое пространство для героических свершений во имя учреждения воображаемого как реального и явленного в мире. Теперь чтобы приготовить хлеб, потребуется самому посадить, вырастить, собрать и перемолоть солод в муку, а если то представляется в глазах чайного гриба непосильным, ему потребуется заменить солодовую муку на иную её разновидность, например, на желудёвую муку.
Всё в пределах эльфийской кулинарии должно быть явленно в своём рецепте таким образом, чтобы готовящий блюдо мог его изготовить в этом, а потому и в любом другом воображаемом мире за пределами лоскутного королевства. Такой автономный от мира кулинар потому и именуется чайным грибом, а сама эльфийская кулинария порождает популярный среди бутонов жанр кулинарного эпоса, именуемого комбучей. Здесь, конечно, культура эльфов разделяет комбучу как принцип, как жанр и как напиток.
Не все иероглиферы обретая источники, о которых так немного было описано ранее, обращаются к эльфийскому искусству памяти и подсознательного. Если источник действительно представляется возможным нанести на материю, которая ничего более из себя кроме самой себя не представляет в пределах надлежащей ей гармонии, то его равноценно использовать как в пределах памяти и подсознательного, так и прямо обращаясь к его обналиченному естеству, – так утверждают иероглиферы.
Это самое обналиченное естество источника признается в качестве мифа, который описывает сам себя бесконечным множеством инаковых историй, и потому единственное как его можно выразить подлинно, так только в истории к нему не относящейся изначально. Поэтому в культуре иероглиферов распространены символические, вполне выражаемые «профанным словом» гравюры, которым даётся пояснение источником, и которые исполняются обналичено в качестве карты. Гравюры эти как правило рисуются, соблюдая сюжетные отсылки к произведениям о событиях в мире, что повлекли за собой силу источника, воздействующего на изображаемого героя, и очень редко встречаются те карты, где гравюры отражают видение самого героя. В первом случае, как и было сказано ранее, силы источника воздействуют на героя из мира, во втором же случае сам герой на гравюре воздействует на мир волеизъявлением своим. Первый тип карт можно именовать «магическим» (или «заклинательным»), а второй «волшебным» (или «чудесным»).
Среди иероглиферов существует табу на смешивание в одной колоде два типа карт, ибо традиция их использования учитывает принципиальную разницу в методах практики такого весьма занимательного чародейства: карты «заклинательные» должны выпадать сами собой путём их предварительного перемешивания и вытягивания одного счастливого случая. Таким образом соблюдается закон приведённого в движение мироздания, и таким образом само мироздание предоставит вариант, который звёздам будет «в лёгкость» обустроить в качестве подходящего пространства. Чудесные карты наоборот не выпадают, но заранее размещаются в угодной, заранее подготовленной последовательности в колоде, что символизирует эльфийский «дворец памяти», и вытаскиваются из неё. Одновременно с тем как чудесная карта вытаскивается, практик должен наделить её собственным волением, ведь в тот момент как карта выпадет на руку, само воление приведёт в движение силу источника на чудесной карте. Если практик ещё может отказаться от того, чтобы приводить силу заклинательной карты в движение, чудесная карта обязана своим появлением на свет быть отождествлённой с тем, что она уже явлена в мире не как карта, как то происходит у эльфов в практике их воздействия на мир и общения с ним же.
Совместить в одной колоде два типа карт или применить к картам традицию им не предназначенную, значит использовать достижение условной истины эльфийской философии в позиции очень опасной как для практика, так и для мира, по крайней мере так принято считать. Для традиции отождествить чудо с выпадением, значит утвердить собственное неспособное воление в мире, а заранее запомнить и вытянуть заклинание, значит участвовать в крахе космической гармонии: смерть звёзд в обход естественного хода событий может быть обусловлено только чёрной магией. Волевое профанирование в силе своего следствия и в силу воздействующей силы самой воли профанируемого приводят к тому, что практик занимается «самопроклятием» и сам же себя околдовывает, а чёрная магия прямо влияет на гармонию и существование всего космоса в целом и жизни каждой планеты в частности. И если самооколдовывающая глупость ещё поддаётся эльфийскому исцелению, то последствия чёрной магии терпит не только всякая планета, но и всякое её микромировое пространство, так или иначе. А практики, в которой последствия были просчитаны, определены и исправлены до наступления самих последствий заранее эльфам неизвестны.
В составлении колоды вне зависимости от того «чудесна-ли» такая колода или «заклинательна», значение имеет лишь карта в каждой своей отдельности от другой карты. Колода – чистилище оторванных и существующих друг от друга, выраженных в специфической символике сил, и потому привести в движение такие символические силы подвластны некто, кто не находятся в этом самом чистилище, то есть или практик собственной волей, или сам мир заклинательной молитвой практика. Книга же не является таким потайным герметичным карманом, ибо составляется она в гармонии с входящими в неё символами, и сама собой выражает закон собственной же гармонии, то есть такую гармонию, по которым правилам она была составлена, и такую гармонию, что позволяет ей присутствовать в мире собственным наличием. Если в такой книге занесены источники и гравюры, она именуется антинекроастротропом.
Антинекроастротроп составляется таким образом, чтобы его чтение могло проистекать в созидательном понимании как слева-направо, как справа-налево, так и в случайном порядке, ведь сам антинекроастротроп выражает пространственно-временную гармонию сил, которую естественно воспринимать и в пределах её собственного космоса, и в пределах некоторой части общего космоса. Чтение слева-направо отвечает за естественные законы этого собственного космоса, и причём так, что последняя страница гармонично продолжается первой страницей, как бы приводя этим образом силы к взаимообусловленной логике. Чтение справа-налево имеет в этом случае конец на последней странице, и это чтение отвечает за роль антинекроастротропа для общего космоса. Случайное чтение ответит за собственное влияние на жизнь читающего как бы собственным своим естеством. Это сродни вполне привычному гаданию по страницам и строкам обыкновенной, не антинекроастротропической книги, только сам антинекроастротроп на своих страницах существует в гармонии с силами каждой страницы, а не с предопределённым смысловым порядком автора.
Существуют же такие книги ради того, чтобы наделять мёртвые звёзды («некроастры») и пространство ими образующее («некроастротропы») силой гармонического комплекса гравюр и источников, что позволяет эльфам иметь, выражаясь грубо, обратную связь с космосом и в это же время рычаг взаимодействия с космосом не задействуя дух планеты. То есть еще раз: антинекроастротроп наделяет космос мёртвой звезды чистой психической субъектностью, которая по сути прямо вплетается в единую гармонию космоса. Связано это с тем, что материя мёртвой звезды в понимании эльфов сродни любой некогда-живой планетарной материи, что еще больше расширяет масштаб учения и сферу применения иероглифического искусства. Обращаясь к антинекроастротропу практик не взирает на чисто-интеллектуальный, воображаемый мир, но взгляд его устремлён к действительному союзнику, невыразимому профанным словом микрокосмосу в едином макрокосмосе, и достаточно лишь воления, чтобы выраженная в книге гармония источников явила свои последствия на Дух планеты. Чем больше антинекроастротропов, тем больше можно влиять на планету, соответственно. О принципах составления антинекроастротропа для, например, обильного низвержения дождя, известно лишь группе посвящённых, что формируется из тех иероглиферов, которые сами собственной практикой смогли определить прямое влияние составленной ими книги на планету, то есть по факту изначально об этих принципах не знает никто.
Очевидно, что книги посвящённых составляют костяк духовной эльфийской традиции. На основе таких книг как «концентрация солнечного луча через облачную призму», «фата моргана» и т.д. пишется беллетристическая литература, доступная повсеместно. Её авторами очень часто становятся вставшие на путь эльфизма иероглиферы, выражающие свой опыт таким поэтическим образом.
Непосвящённый такие книги сможет прочесть лишь на интуитивном уровне, но собственным языком так и не прийти к пониманию выраженной гармонии и её влияний. Максимум себе позволения – молитвенные обращения к антинекроастротропу, дабы тот собственным влиянием помог в каком-либо деле, мореходстве-ли, путешествии в горы и т.п. Эльфы же по взаимосогласию не читают антинекроастротропы в то время, когда их читает кто-то другой на том расстоянии, в пределах которого могут возникнуть природные противоречия. Также эльфам известно, что нельзя применять антинекроастротроп без цели, если не существует еще некоторое количество таких антинекроастротропов последствия устраняющих.
Рассуждая о том, что «новый космос» мёртвой звезды всё-таки есть отдельная песнь в общей вселенской гармонии, здесь иероглиферы преступают самую на мой взгляд существенную сказочную черту.
Некоторое множество гармоний выступает между собой в тех отношениях, в которых выступают и гармонии в каждом отдельном субъекте. Рассуждая в качестве примера о каждом отдельном «грехе» как типе гармонирующей субстанции можно узреть как в каком-то одном человеке «чревоугодие» и «блуд» стоит в прямом отношении (в прямом угле), а в другом такое прямое отношение занимает «чревоугодие» и «гнев». Так можно выстраивать вневременную модель не души, но личности, и этим же образом можно выстраивать вневременную модель отношений антинекроастротропических гармоний, тем самым образуя созвездия.
По причине понимания субъектного мира антинекроастротропа как песни, созвездия понимаются как композиции, выстроенные в многомерном пространстве. Отождествляя при этом всякое созвездие с некоторого рода личностной моделью, в которой проявляются отношения отдельных гармоний друг к другу, гармонии эти теперь не мыслятся ни в пределах одной плоскости (источник), ни в пределах комбинации отношения плоскостей (карты), ни в пределах гармонизирующих в едином космосе плоскостей (антинекроастротропы), но в пределах явленного в самом мире пространства. Созвездия есть отношения нескольких гармонизирующих в своем микромире песен в единой личностной композиции, невыражаемой никак иначе чем в мире подлинно. Значит составляющий созвездия деятель в культуре эльфов есть ещё и композитор.
Композитором по очевидным причинам не может быть такой деятель, что не может читать антинекроастротропы, истинно понимая их гармонию источников, а значит композитор точно эльф. И дабы различать тех приставленных за бутонами композиторов и тех, кто формирует созвездия, первых называют «пчёлами», а вторых композиторами в обозначенном сейчас смысле этого слова. Но не всякий эльф становится композитором, ибо между собой эльфийский народ хоть и не делится выраженно и ярко, но является свободным по праву собственной природы, немногие готовы жертвовать эту самую свободу во благо общей пользы такого характера. Обуславливается это тем, что всякая композиция сталкивается с миром надэльфийских категорий.
Представьте, что у вас есть благословение, например, Духа мыши, а также в вашем распоряжении есть созвездие, которое вы силой собственного воления обращаете к соответствующему Духу. Не много ни мало, вы обращаете «личность» выражаемой только в этом пространстве через призму Духовной формы, а сила вашей воли обеспечивает претворение этих пустых символов в реальное одушевлённое в этом же мире нечто. Можно и не обращаться к духу: представьте, как одно созвездие будет составлено из некоторого множества гармоний, вызывающих молнию, и как наделение волей такого созвездия сочетается с магией обращения к самому Духу планеты. Истинное, надэльфийское волшебство начинается именно с того момента, как эльф приступает к композиции. Для составления этих композиций необходимо обладать возможностью созерцать последствия используемых антинекроастротропов и приводить эти же последствия к разрешению. Представить сколько потребуется соответствующих книг для реализации одной композиции – значит утвердить сколь множество гармоний нужно постигнуть и выразить хотя бы в одном антинекроастротропе. За свою жизнь эльф может составить не один такой труд, если конечно именно этим он имеет хотение заниматься, но как показывает время, на счету даже не каждого первого эльфа имеется хотя бы один антинекроастротроп. Как правило, он включает космос самого эльфа, причём (слева-направо) как идеальный, так (справа-налево) и автобиографический.
Всякий свободный эльф, приступая к написанию антинекроастротропа встаёт перед выбором принципиальной методы: «из себя в космос» или «из космоса в себя», что по сути заключает в себе выбор из путешествия как вечного становления себя и созерцания множества являемых микрокосмосов бутонов и иероглиферов. То есть или эльфы уходят в собственное искание, или остаются среди своих; ушедших принято изображать в красной остроконечной широкополой шляпе, которые те проецируют на себя психически, и которую потому могут видеть только другие эльфы.
Так как у антинекроастротропов нет единой «базы» хранения, от региона к региону, от народа к народу разнятся труды. Потому выбравший путь становления себя обычно путешествует от одной эльфийской «библиотеки» к другой, собирая и переписывая соответствующие антинекроастротропы в форму беллетристических произведений (или запоминая их).
Для составления композиции на практике используется подобие, простите за такой бриколаж, «волшебной палочки», которой тренируют начертание положений звёзд в трёхмерном пространстве, доводя соответствующие начертания до уровня мышечной памяти, закладываемой также подсознательно, дабы те работали так, как работают источники; немногие искусные деятели за всю историю эльфийского народа достигли такой отточенной техники, если еще учитывать в памяти сколь много требуется времени для формирования композиции. Саму практику составления композиций нельзя назвать традицией в подлинном смысле этого слова, ибо её принципы корнями истекают из учения о слепках, до которой можно дойти самому чисто интеллектуально. Композиторы об этой практике не отзываются вовсе, но всякий открывший новую композицию волением своим выпускает её в мир, создавая таким образом духа, блуждающего по миру; и всякий кто нашел такого духа может впитать его гармонию, знание о нём, и силу его, если получит его благословение. Духов этих и именуют слепками, разделяя их на «данных до эльфов» в непроизносимом языке и «эльфами творимых», созерцаемых, явленных и сильных.
Завершить своё описание эльфизма мне не представляется возможным без конкретизации их игр; сейчас, когда мы вернулись к тому с чего и начинали собственное повествование, то есть к слепкам, следует вспомнить эпизод приведённый мной вначале: животные и всякого разного рода существа, благословение которых не представляется возможным получить, могут сами собой явить некоторое множество игр, побеждая в которых игрок обретёт чистейший опыт, который сможет использовать в обход собственного воления через Дух животного. В играх такого характера опыт подлинно переживается и собственным естеством, и как бы вне себя. Игры в пределах собственного пространства порождают сами собой мифологизированный символизм; играя, субъект вступает в мир иной символики, то есть всегда погружается в мир опыта вне-себя, но всякая его победа как субъекта подлинно-его: всякая победа приводит субъект к единому рассматриваемому понятию через мифологию иных символов в пределах игры.
То есть представим, что победа есть рассматриваемое понятие «Пиво». В мире социальной символической игры победить в контексте «пива», значит включить ряд каких-то определённых мифологик: сварить, купить, украсть, найти и т.д. В пределах их, мы к «пиву» придём через символы социальной мифологии. К этому же «пиву» можно прийти и вне пределов игр социальных символов, однако оно перестанет называться «пивом», ибо пиво само по себе как понятие исходит из профанного языка, мифологии социальных символов. Можно расширить понимание мифа такой игры, и «побеждать» в «пиво», например, с помощью творчества, хоть изображая его, хоть высекая из камня. Однако следует-ли из этого, что качество такой игры вышло за пределы мифологии того символа, которое само по себе и подразумевается в понятии победы? Нет, «пиво» осталось самим собой.
Постараюсь описать как то происходит теперь у эльфа: выйдя на уровень созерцания Духов, понимая под Духами несомненно само понятие не путём интерпретации этого понятия или рефлекторно, но чисто, опытно, в «потоке», без необходимости его обличать в это самое понятие, подлинно (чувственно) и интуитивно он определяет из этого потока одну вещь от другой. То есть всякую вещь он переживает психически, от каждой терпит воздействие в пределах психики, и каждое такое воздействие так или иначе передаётся его телу. Ощущение этой вещи из общего потока может обозначиться или источником, или победой, или благословением. Благословение наделяет даром самости в этом потоке, источник позволяет эту самость обналичить в мире, победа позволяет пережить эту самую самость вещи. Проблема в том, что благословением может наделить только истинный хранитель Духа (и то не всякий этого захочет), вещи же иного характера благословением наделить не могут, их можно лишь переживать во множестве их же самопорождений, то есть мифах, в пределах игровых пространств. Игровой опыт такого характера является силой хоть и не являющейся волей, но обладающей потенцией эту самую волю постичь в пределах её мифической множественности; сила эта не жизнеутверждающая, но жизнепостигающая. Синтез этих двух сил и являет в мире слепки.
«Благословляющий Дух», очевидно, микрокосм и субстанция; множественный опыт жизнепостигающей силы приведённый к жизни волей будет таким же микрокосмом и субстанцией, но не обладающей при этом таким телом, чтобы находиться во множестве тел. Он будет путешествовать по миру, созерцая гармонию зарождающихся тел из музыки космоса и образовываясь самим собой в такое астральное тело, которое позволит ему переживать его же самого в его единичности. Получив благословение такого слепка, необходимо будет при себе иметь могущественное вместилище сил его, и по необходимости к ним же можно будет обращаться, вызывая чудеса; могущественнейшим вместилищем благословения всякого слепка является сотворивший этот самый слепок, будь это эльф, человек, или кто-то ещё. В этом контексте несомненно, что принципы составления астродрома есть прежде всего игровые принципы.
«Воля» и «случай» выступают в причине всякой причины в обход исторического, следственного становления. Случай, что предоставил человечеству язык, предоставил ему также понимание окружающей действительности отграничено от этой действительности, и в то же время обналичил, что случая возникновения языка могло и не произойти. Случай этот есть следствие свободного воления, нежели целенаправленного творения: человек обрёл язык в магическом, а не механическом ключе, в чистой ощущающей Душе Мира. Воление это не было выражено ни одним человеческим языком, и результаты её произошли потому в обход всякому потенциальному планированию; «случай» наделения был не только для нас, но и для волеизъявившего, ибо был согласен с желанием, выраженным подсознательно, интуитивно, нежели конструктивно, с применением той или иной семиотической системы.
Если понимать действительный мир гармонизирующего космоса как организм, можно представить, как некоторый Вы собственным волением воздействуете на гармонию организма, которая в потоке единой ощущающей мировой Души чисто психически согласуясь с собственным желаемым волеизъявляет собственным естеством такое изменение в себе, которое Вам же и требовалось на этом чистом психическом волении. Такие принципы волевого взаимосогласия представляют из себя механизм, если понимать, что и мы, и мировая Душа суть части этого самого гармонизирующего космоса. Иным образом можно представить, что данное есть не механизм, а чистая магия, то есть если наделить Себя инаковой свободой от свободы мировой Души. Здесь человек не является частью гармонизирующего космоса, ибо диктует свою волю в обход воли, опять-таки, мировой Души. То есть первый случай представляет из себя «необходимость», а второй «свободу».
Понимая, что «языком» человек наделился свободно, то есть не обязательно, можно представить или как человек действительно «случайно» стал носителем языка, или как действительно свободно воление человека согласовалось с волением единой мировой Души. Понимая первый вариант, «действительно случайный», мы отграничиваем себя от мира полностью и помещаемся в Хаос, второй же вариант утверждает такое понимание как «гармонизирующий случай», то есть не идущий вразрез двух волеизъявлений. То, что идёт вразрез и приводит к желаемому результату у эльфов и есть «чёрная магия». «Гармонизирующий случай» здесь есть, очевидно, следствие обретения языка, с помощью которого можно постигнуть гармонию космоса; он же и приводит нас к главному эльфийскому мифу о человеке:
«Бесконтрольная прогрессия жизни преодолела рубеж, за пределами которой появился первый сосуд, преодолевающий сам Единый Дух. Он не нёс в себе новых ощущающих качеств, лишь сам собой разрушал и опустошал, себе подчиняя и за собой никого не видя. Воление Единого Духа впервые проистекло за пределы Его, и человек, этот первый сосуд преодолевший самость Единого Духа наделился Языком, созерцательным инструментом самого этого Единого Духа. Обретя Язык и отныне прибегая к нему, человек волеизъявляет в гармонии с Духом и обретает всё им желаемое, но обретя Язык, человек, часто прибегая к его вневременному свойству, лишился возможности волеизъявлять без него, и потому всякое обращённое Языком относилось собственным посылом не волей, но созерцанием Единого Духа, обретя очертание молитвы».
Видно, что в пределах эльфийского мифа человек есть одновременно и часть единого гармонирующего космоса, и в то же время деструктивная к этому же космосу волеизъявительная сила, которая сама собой обналичила и вывела в мир себя «отдельно» от Единого. Это и лежит в основе того, что человек, порождённый сам собой законно и гармонично, не является таким же «околдованным», каким являются животные. Человек остался волимым, но с помощью Языка его деструктивная сила, диктуемая природной же необходимостью в, например, пропитании, обрела потенцию к гармонирующему волеизъявлению в мир за пределами самих потребностей. Мир за пределами потребностей, что очевидно, мир мифический, что немыслим без языка, то есть без инструмента созерцания Единого. Эльфы же здесь намерены вернуться в «поток» Единого, ощущая себя при этом не заколдованно, но, как и полагает человеку обрётшего язык, но такой Язык, который погружает в мифический мир природы чистым ощущающим знанием. В этом мифическом потоке и проистекает источник всей Свободы Единого Духа и мировой Души; воление в пределах этого потока – подлинное установление гармонирующей власти над Свободой, а отсюда и формирование новой Жизни и потому нового Мира, Мира эпохи подлинной Эльфийской Кулинарии.
Доступные очерки об учении о слепках
.
Животное как вещь в себе обладает потенцией к социальной коммуникации посредством не идеального, герметического языка, а подлинным бессознательным актом, предопределённым его природой, то есть низшей категорией души. Подлинно из себя акт коммуникации есть обусловленный не творческий, но природообусловленный "слепок" во времени и пространстве, привлекающий таких же животных. И кроме привлечения своих, есть отдельные слепки, что могут намеренно привлекать или отторгать чужих, если учесть при этом, что коммуникация инаковых животных может происходить и без формирования таких слепков, как то происходит например в общении собак с кошками, воронами и т.д.
Можно сказать, что общение, потенциально-необязанное к "слепкам", используется подлинно не для общения как такового. И если вопрос коммуникации в пространстве обязан к понимаю слепков, то привлечение и отторжение субъектов на почве бессознательной характеристики подлинной природы "из себя", как например если учесть, что тем или иным животным приятна музыка определенного свойства, можно здесь утвердить, что каждое какое-то животное из себя представляет подлинный кооперативный, или коммуникативный опыт.
Поэтому изображая животное, мы не столько идеально должны понимать, что это животное из себя представляет, сколько обязаны сами пережить его становление собственным нутром, и потому сориентироваться в написании последующих слов таким образом, чтобы иметь понимание о цели, из-за которой мы и делаем «слепок», вместо немой кооперации. Здесь же известно, что слепки служат необходимости над-кооперативной, они служат не слову ради слова, но выражают особое намерение, цель, ради чего и составляется этот слепок. Здесь же понятно, что слепки служат личной, авторской потенции хотения от мира, его обозначения в мире, его желание т.е.
Таким образом есть некоторая часть животных, подлинно из себя выражающие "слепки" как хотения и целеопределения, что направлены в мир. Этим же слепкам посвящено отдельное учение, что изучает их «геометрию» и отношение этой геометрии к цели и желанию. Получаемые данные соотнесения слепков и желаемого образуют систему письменности пространственно-временных акцентов. В зависимости от региона распространения того или иного животного вида отличается и письменность. Так понятно, что разные животные могут выражать одинаковые желания разными слепками, однако желания эти возникают в разных условиях, потому и разница в обретении желаемого на лицо. Обезьяна получает банан, медведь лосося и т.д.
Те животные, что по каким-то причинам не могут быть изучены в пределах учения, становятся созерцательными: им посвящают игры, и считается, что чем больше игр существует, а также чем более игрок победил в таких играх к ряду, тем более он стал созерцаемой животной сущностью, потому тем более его познал, потому его подлинный пережитый опыт обладает силой на желание, подобное созерцаемому. Таким образом есть условный подражательный язык, заряжаемый играми, и есть такая письменность, что состоит не из знаков, не из символов, а прямо из воли, вещи в себе, самой природы. В качестве примера лисий логос непознаваем лисой, но он есть, и это суть главный момент в учении о слепках, ведь если рассуждать о том, что животные тем и животные, что обладают собственным логосом, который сами не могут осмыслить, их чисто-опытное бытие проистекает не от индивида к индивиду, но заколдованно, не выходя за пределы оберегающего их естества. Но естество это, эта природа, подвластна человеческой дрессировке и приручению, и потому, получив шерсть того или иного вида тем путём, что животное само позволит с себя эту шерсть снять, как то происходит, например, если просто его погладить, практикующие учение о слепках получают таким образом силу не индивида, но целого вида, и потому обладают полным правом не только на использование этой шерсти в качестве пишущей принадлежности, но и на само использование слепков соответствующего вида. И здесь учение о слепках обретает важное значение для рассматриваемой культуры, ведь сами слепки постигаемы человеческим разумом, то есть подлинный животный опыт взаправду описываем каким-то интеллектуальным актом, волшебство животного бытия обретает написание, и само это написание одновременно и чисто-опытно, а потому сакрально и переживаемо индивидуально, и в это же время экзотерично, ибо используется как обыкновенное письмо в кругу общества принимающего учение. И так как один любой такой символ заключает в себе вневременные принципы волшебства как общего логоса, достаточно собственной воли, чтобы нанесённый на поверхность символ обрёл то принципиальное бытие, необходимое для активации волшебных принципов видового естества.
Обретя таким образом понимание принципов работы слепковой письменности, меня посвятили в тонкости правил использования этой весьма чудодейственной практики. Конечно, не обретя благословения ни от одного животного вида, иероглифер, как таких практиков принято называть среди самих практиков и лиц их окружающих, просто не сможет практиковать такую письменность ни на одних поверхностях кроме тех, что держат краски и чернила. Также известно, что благословение можно получить как с помощью дружественных отношений, приручения и дрессировки, и тогда иероглиферу откроются волшебные естественные слепки повседневности, и также с помощью «одержания верха» в том естественном для животного «ремесле», которое и заявляет о его праве на существование в этом мире, требуется-ли для этого перегнать зайца, залезть на гору к козлам, или стать злее осы. Очевидно, по отношению к насекомым, рыбам и бесшерстным животным второй вариант более действенен.
Рассуждая и описывая нечто естественное, иероглиферу следует ставить свой текст на письме в их событиях таким подражательно-игровым способом, как это должен из себя представлять вид животного, чья шерсть используется в качестве пишущего материала, а само это животное в конце высказанного должно изобразиться, перед изображением же поместить слепок, а изображение залить воском. Так читающий ваше повседневное замечание может угадать что именно за животное дало вам благословение, и раз угадает как вскроет восковую точку, получит подлинный опыт на желание в ремесленном деле, свойственное угаданному животному. Вы же за искусное составление такого текста тем больше получите силу собственной воли. Учёная письменность в отличии от письменности повседневной составляется по этому же принципу, но в своей структуре использует поэзию. Так, чем смешнее будет учёный текст, тем более откровенным он считается, и чем он более вызывает остальные чувства, тем очевиднее становится для практикующих иероглиферов его предвзятость. Поэзия же этим образом является одной из преимущественных метод для изучения животных слепков, и если прочитанный стих неоднократно при повторном перепрочитывании вызывает смех, или если такой стих подлинно находит отклик в сердце при созерцании животного, коему этот стих и посвящен, то его геометрия, а потому и его слепок становится подлинным символом, уходящим в распоряжение всех практиков. Интересно, что подлинные геометрические принципы поэтического текста используются как обусловленные и необходимые правила для участия в празднестве творцов, устраиваемого по случаю возникновения нового слепка. Об этом празднестве непременно стоит поведать далее.
Астродром.
На моменте возникновения нового слепка как символа следует учесть, что символ этот не включается в какой-то особый «общий алфавит» сразу же, но выставляется в качестве «претендента на правление», где его номинальная кандидатура рассматривается наравне с другими такими же слепками каждые двенадцать лет. Здесь можно описать особый инициатический обряд, что тесно связан с системой письма: ребёнок, чтобы вступить во взрослую жизнь, обязан достичь двенадцатилетия на обеспечении собственных родителей, и достигнув сего возраста, и до наступления «астродрома» (или праздника «звёздного пути») встаёт на фундамент культурно-нравственного воспитания и занимается философией, геометрией, и естественными науками, находясь на обеспечении всего общества в целом и именуясь «бутоном», где в одну из главнейших задач такого бутона входит посвятиться собственными стараниями в принципы творения искусства. Когда наступает «астродром», а он непременно наступает раз в двенадцать лет и длится весь месяц начиная с первого зимнего дня, все бутоны собираются на театральных площадях и слушают то, во что ранее не были посвящены: они слушают в первый раз и стихи тех слепков что «приняты на правление», и ту поэзию, что была явлена на свет авторами за минувшие двенадцать лет. До этого момента бутонам разрешено ознакамливаться только с поэзией минувших поколений. У каждого из бутонов есть 3 голоса, которые они могут распределить как им будет угодно, а потому могут они отдать свои голоса как за новую поэзию, так и за старую, так и за ту, что правит сейчас, а все уже-посвященные имеют только один голос.
Всего может быть выбрано двенадцать «кисточек», то есть двенадцать животных на правление, и на каждое такое животное может выбраться путём голосования до 12 слепков. Таким образом за время астродрома бутонами и посвященными выбирается до 144 правящих над всей наукой и магией слепка, и по окончании празднества бутоны расцветают, становясь посвященными, а потому полноправными членами. Тем более представляет интерес тот факт, что, став бутоном, кандидат на прохождение инициации уже имеет право на написание священной, учёной поэзии, а все ранее прошедшие инициацию могут пожертвовать свой голос в общее пользование: для этого такой посвящённый должен пожертвовать лист лавра организаторам астродрома, что состоят целиком из победивших поэтов всех минувших астродромов, который те совместно с другими лаврами будут разыгрывать в азартных играх, приуроченных к празднику. Происходит это следующим образом: завершив ознакомление со всей новой поэзией, поэты-организаторы астродрома объявляют о праве посвященных сдать свои голоса в общее пользования бутонам, и все в этом заинтересованные прилюдно объявляют об этом намерении и жертвуют лавр в чашу той игры, которую хотят видеть на общем празднике; каждый поэт-организатор выдвигает свою игру, и потому у каждого такого организатора своя собственная чаша.
Каждый из бутонов по выбору двенадцати кисточек демонстрирует на финальной неделе праздника собственные творения искусства, за основу беря тот или иной геометрический принцип «старой» поэзии, хотя на самом деле для наблюдающего со стороны такая демонстрация больше походит на представление. Насколько мне доносится известным, в демонстрации участвуют комплексы разрозненных работ, выстраиваемых в единую композицию поэтом-организатором. Так в одной из демонстрации может звучать несколько музык и песен, выставляться ряд изображений и скульптур, а сами демонстрирующие могут выходить в костюмах сложенных согласно всей композиции. На каждую такую демонстрацию ведут практика, которого, не будь он ответственен только за судейство, можно было назвать шаманом. Практик этот вкушая творческую композицию и геометрию её вручает маски тех животных поэту-организатору (и куратору-композитору бутонов), чьё присутствие ощутил он в себе, хотя конечно может ничего и не вручить, если то было сделано не искусно. Вверив поэту эти маски, он по праву становится одушевлённым покровителем для всех, кто пытается обуздать и приручить то или иное животное, ему носят подношения в повседневной жизни, но не поклоняются ему, а он же, обуздавший одержимость животного собственным созерцанием, отныне становится свободным, и поэтому может не участвовать в каких-либо событиях и торжествах, однако при этом становится тем, кто принимает решения на правах высшей инстанции.
Те же, кто не избрал путь поэта, или те, кто не стал поэтом-победителем, а потому и организатором грядущего астродрома, посвятившись в таинства минувшего письма и избрав на правление новые слепки, подлинно становится частью культуры слепков, и потому где бы тот ни оказался, имеет право нести свою волю в мир. Судьёй для вручения масок может стать любой желающий, но выбрать его могут только бутоны; отсюда следует, что бутоны объединяются вокруг судьи, однако судят не бутонов, а их кураторов. Также считается, что чем больше судья пережил астродромов, тем сильнее маски им сделанные. В целом так оно и есть, ведь если первый астродром проходит без участия индивида, второй астродром становится инициатическим обрядом, а третий астродром уже встречает индивида в лучшем случае в 36 лет, те, кто доживает хотя бы до пятого такого астродрома и до сих пор имеют силы ощущать в себе животных, свидетельствуют сами собой о неимоверной силе тех, кто собственным духом привлекаются к искусству и откликаются в сердце. Здесь же и очевидное табу: судья не имеет право раньше времени ознакамливаться с композицией поэта, если обратного не разрешит высшая инстанция.
Иероглиферы и популярные магические практики учения.
До сих пор осталось непонятным каким образом вообще происходит письменность, и данное следует описать из того, как в это меня посвятили, и лучше данное разобрать на примере. Представьте двустишье, например:
«Муха села на варенье,
Вот и всё стихотворенье.»
Здесь наглядно заметно то, что именуется «квадратной рифмой»; в ученье же о слепках, такое двустишье будет представлено в форме не квадрата, но отрезка. Если стих будет построен преимущественно на такой рифме, иероглиферу следует описывая его начертить отрезок, рядом же с ним поместить столько точек, сколько было соблюдено рифм в таком тексте, и чем их было больше, тем больше должно быть само из себя то животное, о котором идёт речь в тексте. Здесь мы получаем глиф «I.», нечто простое и очень маленькое, и так как речь в тексте идёт о мухе, мы по праву поверх «I.» можем нанести изображение мухи, и превратить глиф в иероглиф. Здесь видно, как небольшое двустишье на квадратной рифме имеет размер из двух точек (вареньЕ-стихотвореньЕ). Однако можно переделать данное двустишье в следующий вид:
«На варенье села муха,
Вот и всё стихотворенье».
Здесь акценты идут не друг под другом, но искоса, образуя тем самым не прямое отношение, то есть угол. Здесь, только по той причине, что речь идёт о мухе, стих продолжаться не должен, а сам по себе глиф должен принять вид «\.», поверх которого опять-таки рисуется эта самая муха. Однако своё положение на письме по отношению к другому иероглифу она должна занимать не прямое, но косвенное. И теперь, если в первом случае муха своим естеством должна занимать прямое положение, теперь же она должна относиться к основному, главному действующему естеству косвенно. Поэтому, рисуя муху по отношению к другому иероглифу, следует учесть их положение, а также отношения иероглифов. Так, если муха существует сама по себе, и она косвенно влияет на главное лицо, муха не должна быть повёрнута на письме лицом к главному иероглифу, а главный иероглиф должен тем или иным образом к ней относиться, взглядом-ли, действием, или чем-либо ещё.
В том или ином стихе может встретиться множество отношений рифм отдельно друг от друга. Считается, что чем больше отношений, тем «выше» пищевую цепочку затрагивает животное. Так, анализируя каждую рифму на каждый гласный звук, глиф разделяется на руны, где каждая рифма таким образом анализируется в отношении к другой рифме. Если соединение рифм в один глиф не представляет из себя эстетически-конструктивной синергии, такой глиф изображается как круг, в связи с чем написание того или иного животного как иероглифа обязательно внутри себя должно заключить руну, вписанную в круг. Так можно представить хищника, но маленького (о.). И можно представить, что на письме было выбрано нами следующая руна отношений (Y). Теперь же вспомним о мухе, указанной ранее, и соотнесём её положение к малому хищнику. Если естество мухи прямо влияет на хищную натуру нашего животного, мы рисуем их в прямом положении смотрящими друг на друга, если муха не прямо влияет на эту самую натуру, как то может происходить если в животном проснётся игривая природа, наше животное обращено собственным взором к мухе, муха же должна находиться также в прямом отношении, но отвёрнутой. Используя руну «Y» здесь видно, как существуют два косвенных и одно прямое отношение, а значит наша муха, если рассматривать первый вариант двустишья, займёт положение снизу, а если второй вариант, то положение в верхнем левом или верхнем правом углах. Полученное иероглифическое изображение вписывается в геометрическую фигуру, если такое требуется для детальной заклинательной формулы, или на поверхность объекта как действенную магическую печать. Чтобы соединить одно изображение с другим, потребуется чтобы грани фигур соприкасались друг с другом, чтобы показать косвенное отношение, или одна грань являлась также гранью другой фигуры, чтобы показать прямое отношение изображений и потому и заключенных в них сил; этим образом наисильнейшей разновидностью иероглифических артефактов являются книги.
Говоря о «поверхности объекта» и о пишущих принадлежностях для объекта непосредственно, известно здесь, что существуют два типа письма, которые среди посвященных делятся на «амулетные, загробные и все суть претендующие на уровень звёзд» и «конкретные, изнашиваемые и живущие силой своей, подобные всему живому». Первый тип, как то может описать профан и как то и описывают дети возраста до-бутонов, это «если сначала нацарапать, а потом изобразить», если в качестве поверхности используется камень, например. Однако это не совсем так, ибо когда дело письма доходит до всякой растительной ткани, до скелета растительного мира, никаких «царапаний» не требуется, потому дело обходится кисточкой с красками. Здесь, в учении о слепках, существует один показательный момент, та мысль, кою знает практически каждый бутон, и которую здесь же по логике следует привести как принятую догму: «Камни и минералы сами по себе выделяются из организма планеты, как из тела всякого животного в процессе жизнедеятельности выделяются разного рода неподконтрольные его душе субстанции. Однако всякому культурному человеку известны магические субстанциональные категории, будь то волосы, ногти, следы и отпечатки, кровь и пот, и подобные им, и через материю эту деятель культуры обладает всем доступным, дабы желание его по отношению к объекту субстанцию эту выделившую обрело право на реализацию выше, чем то может себе позволить простое заклинание. Этим образом обращаясь к камням и минералам, мы обращаемся к самой воле нашего мира», часто при этом добавляя «согласно принципу подобия». Учитывая эту догму можно перейти к осмотру разницы между двумя типами письменности.
Нанося на каменную поверхность изображение, то есть прямо воздействуя на душу мира силами животных отношений и принципами их подчинившегося, но от этого неизменённого естества, духа, а потому увенчав сам человеческий дух, иероглифер обращает и ставит в известность о своих желаниях всё течение неостановимых звёздных отношений, которые теперь диктуются не силой собственного духа наперекор всему миру, но согласно с ним.