NOTES ON A NERVOUS PLANET
by Matt Haig
THIS EDITION IS PUBLISHED BY ARRANGEMENT
WITH CANONGATE BOOKS LTD, 14 HIGH STREET, EDINBURGH
EH1 1TE AND THE VAN LEAR AGENCY LLC
В оформлении обложки использовано изображение Indypendenz©Shutterstock.com
Оформление обложки Виктории Лебедевой
Copyright © by Matt Haig, 2018
© Ольга Белякова, перевод на русский язык, 2019
© ООО Издательство «Лайвбук», оформление, 2019
Последнее семейство в Англии
The Dead Fathers Club
The Possession of Mr Cave
Семья Рэдли
Люди и я
Humans: An A – Z
Эхобой
Как остановить время
How Come You Don’t Have An E-Strategy
Выдающиеся брэнды
Влюбиться в жизнь:
Как научиться жить снова,
когда ты почти уничтожен депрессией
Быть котом
Мальчик по имени Рождество
Девочка, которая спасла Рождество
Отец Рождество и Я
Тенистый лес
Сбежавший тролль
The Truth Pixie
Evie and the Animals
ПОСВЯЩАЕТСЯ АНДРЕА
«Тото, у меня такое чувство,
что мы больше не в Канзасе».
Дороти, «Волшебник страны Оз»[1]
Я был изможден.
Я ходил кругами по комнате, пытаясь выиграть спор в Сети. Андреа смотрела на меня. Или мне казалось, что смотрела. Я не мог точно сказать, потому что пялился в свой телефон.
– Мэтт? Мэтт?
– А, что?
– Что происходит? – спросила она с отчаянием в голосе, которое появляется у людей в браке. Точнее, в браке со мной.
– Ничего.
– Вот уже час ты не отрываешься от своего телефона. Ходишь кругами и натыкаешься на мебель.
Мое сердце бешено колотилось. В груди была тяжесть. Бей или беги. Я чувствовал, что в Интернете меня припер к стенке кто-то, кто живет в восьми тысячах милях от меня и кого я никогда в жизни не увижу, но этот кто-то успешно загубил мои выходные.
– Мне просто нужно кое с чем разобраться.
– Мэтт, хватит уже.
– Мне просто нужно…
Вот какая штука с нашей психикой: так много вещей дарят нам сиюминутное счастье, но эти же вещи играют с нами злую шутку в отдаленной перспективе. Мы отвлекаемся, хотя на самом деле то, что нам нужно, – это познать себя.
– Мэтт!
Часом позже мы ехали в машине; за рулем была Андреа. Она бросила на меня быстрый взгляд.
Я уже не смотрел в телефон, но крепко сжимал его в руках, как монашки обычно сжимают четки.
– Мэтт, с тобой все в порядке?
– Да, а что?
– Ты выглядишь потерянным. Ты выглядел так, когда…
Она осеклась на словах «когда у тебя была депрессия», но я знал, что́ она хотела сказать. К тому же я чувствовал, что депрессия и тревога подбираются ко мне. Что они уже близко. Словно ореол воспоминаний, до которого я почти мог дотронуться в спертом воздухе салона.
– Я в порядке, – соврал я. – В порядке, в порядке.
Всю неделю я валялся на диване, провалившись в приступ тревоги, одиннадцатый по счету.
Я боялся. Не мог не бояться. Страх – неотъемлемая часть тревоги.
Приступы участились. Я начал волноваться о том, к чему это приведет. Казалось, что отчаянию нет предела.
Я пытался переключиться. Опыт, однако, подсказывал мне, что алкоголь – вариант неподходящий. Поэтому я делал то, что когда-то помогло мне выкарабкаться. То, что я забывал делать в повседневной жизни. Я внимательно следил за своим рационом. Я занимался йогой. Я старался медитировать. Я ложился на пол, клал руки на живот и глубоко дышал – вдох-выдох, вдох-выдох – и сосредотачивался на прерывистом ритме своего дыхания.
Все давалось мне сложно. Даже выбирая, что надеть утром, я мог расплакаться. Не имело никакого значения, что раньше я уже испытывал это. Когда у вас болит горло, вам не становится легче только потому, что когда-то оно уже болело.
Я пытался читать, но мне было сложно сконцентрироваться. Слушал подкасты. Смотрел новые сериалы на Netflix. Заходил в социальные сети. Я старался выполнять свою работу досконально и отвечал на все электронные письма.
Я открывал глаза по утрам, хватал телефон и молился найти там хоть что-то, способное отвлечь меня от самого себя.
Но – внимание, спойлер! – это не работало.
Мне становилось хуже. Почти все способы переключить внимание затягивали меня все глубже в отчаяние. Как в «Четырех квартетах» Т. С. Элиота, я был «в отчаянье отчаявшимися от отчаянья»[2].
Я с ужасом пялился на неотвеченное электронное письмо и не мог написать ответ. Затем я заметил, что когда заходил в Twitter – мою онлайн палочку-выручалочку по отвлечению внимания, – тревога усиливалась. Даже просто листая ленту сообщений, я чувствовал, как мои душевные раны обнажаются.
Я читал новостные сайты – еще один способ отвлечься – и совершенно не понимал, о чем читаю. Осознание того, как много страданий в мире, мешало мне трезво взглянуть на свою боль. Я чувствовал бессилие; чувствовал себя жалким оттого, что парализован своим незначительным горем, в то время как в мире так много горя настоящего. Мое отчаяние росло.
Поэтому я решил хоть что-то сделать. Я вышел из Сети.
Я решил не заглядывать в социальные сети, настроил автоответчик на своей электронке, перестал смотреть и читать новости. Я не смотрел ни телевизор, ни видеоклипы. Я избегал даже журналов. (Во времена моего первого нервного срыва каждый раз перед сном в моем сознании вертелся лихорадочный калейдоскоп ярких образов со страниц журналов.)
Когда я отправлялся спать, то оставлял свой телефон на первом этаже. Я старался чаще бывать на свежем воздухе. На моем ночном столике царил хаос из каких-то проводов, гаджетов и книг, которые я даже не брал в руки. Так что я навел порядок и здесь.
Я выключал свет в доме и пытался как можно чаще находиться в темноте – так иногда справляются с мигренью. С тех пор как в двадцать лет меня впервые посетили суицидальные мысли, у меня появилась идея: выздоровлению способствует некая жизненная правка. Генеральная уборка.
Приверженец минимализма Фумио Сасаки сказал: «Счастье в том, чтобы владеть малым». Во время первых панических атак я избавился только от тяги к алкоголю, сигаретам и крепкому кофе. Теперь, годы спустя, стало понятно, что я был перегружен чем-то более глобальным.
Речь о жизненном перегрузе. И конечно, о перегрузе технологическом. Единственное, что я позволял себе во время моего выздоровления – помимо машины и кухонной плиты, – были ролики по йоге на YouTube, которые я смотрел на экране с пониженной яркостью.
Тревога не исчезла волшебным образом. Конечно нет. В отличие от моего смартфона у тревоги нет функции «отключить».
Однако мне не становилось хуже. Процесс замер. А спустя несколько дней я почувствовал себя спокойнее.
Я довольно быстро встал на знакомый путь выздоровления. Воздержание от стимулирующих веществ – их список не ограничивается алкоголем и кофеином, он гораздо длиннее – это часть пути.
Если коротко, я снова начал ощущать себя свободным.
Большинству людей известно, что современный мир оказывает на нас физическое воздействие. Это воздействие, хоть и имеет свои очевидные плюсы, опасно для жизни: автомобильные аварии, курение, загрязнение воздуха, диванный образ жизни, пицца навынос, облучение, четвертый бокал мерло.
Даже пользоваться ноутбуком может быть вредно: мы сидим весь день в одной позе и зарабатываем проблемы со здоровьем, вызванные монотонной деятельностью. Один офтальмолог сказал мне, что моя глазная инфекция и непроходимость слезного канала являются следствием работы за компьютером. Оказывается, глядя на экран, мы реже моргаем.
Если физическое и психическое здоровье взаимосвязаны, нельзя ли то же самое сказать о современном мире и состоянии нашего ума? Может ли то, как мы живем, быть причиной того, как мы себя чувствуем?
Речь идет не только о вещах, но в том числе и о ценностях современной жизни. Эти ценности побуждают нас хотеть больше того, что у нас есть. Ценить работу больше отдыха. Сравнивать худшее в себе с лучшим в других. Чувствовать, что нам постоянно чего-то не хватает.
По мере того как день за днем мне становилось лучше, у меня появился замысел книги – вот этой самой книги.
Я уже писал о своем психическом здоровье в книге «Влюбиться в жизнь: Как научиться жить снова, когда ты почти уничтожен депрессией»[3]. Но сейчас вопрос не в том, почему стоит жить. На этот раз мой вопрос шире – как нам жить жить в сумасшедшем мире и не сойти с ума?
Когда я начал свое исследование, то довольно быстро обнаружил, что цепляющие внимание заголовки в прессе отражают нашу пожирающую внимание эпоху. Новости, разумеется, созданы для того, чтобы мы чувствовали напряжение. Если бы они нас успокаивали, то это были бы уже не новости, а, скажем, йога. Ну или щенок. Есть в этом доля иронии – новостные агентства освещают феномен тревожности, хотя сами ее усиливают.
Как бы то ни было, вот некоторые загловки:
«Стресс и социальные сети обостряют ментальные расстройства у девочек» – The Guardian;
«Хроническое одиночество стало эпидемией современности» – Forbes;
«Facebook может сделать вас несчастным», – заявил Facebook» – Sky News;
«Резко участились случаи самоповреждения среди подростков» – ВВС;
«73 % сотрудников подвержены стрессу на рабочем месте» – The Australian;
«Знаменитости виноваты в стремительном росте пищевых расстройств» – The Guardian;
«Самоубийство в университетском городке и бремя поиска идеала» – The New York Times;
«Количество жертв стресса на работе неумолимо растет» – Radio New Zealand;
«Рабочие места наших детей достанутся роботам?» – The New York Times;
«Американские старшеклассники страдают от стресса и всплесков жестокости в эпоху Трампа» – The Washington Post;
«Детей в Гонконге учат жить ради достижений, а не ради счастья» – South China Morning Post;
«Высокий уровень тревожности: все больше и больше людей принимают наркотики, чтобы справиться со стрессом» – El Pais;
«Армию психотерапевтов отправят в школы, чтобы купировать эпидемию тревожности» – The Telegraph;
«Интернет заражает нас СДВГ?»[4] – The Washington Post;
«Наш ум может быть похищен: разработчики технологий рисуют мрачные картины развития смартфонов» – The Guardian;
«Подростки становятся более тревожными и подавленными» – The Economist;
«Instagram – самая опасная угроза для психического здоровья молодежи» – CNN;
«Во всем мире стремительно растет число самоубийств. Почему?» – AlterNet.
Как я уже сказал, ирония состоит в том, что мы читаем о вещах, провоцирующих тревожность и депрессию, и тревожимся еще сильнее; заголовки выше говорят сами за себя.
Я не преследую цель рассказать в этой книге о том, какая катастрофа разворачивается вокруг и как все мы «попали»; для этого у нас уже есть Twitter. Нет. Я даже не преследую цель сказать, что дела современного мира намного хуже, чем раньше. Наоборот, в некоторых аспектах дела заметно улучшились. По данным Всемирного банка, число людей, испытывающих серьезные экономические трудности, значительно упало, а за последние тридцать лет более одного миллиарда людей вышли из условий полной нищеты. Здесь же можно подумать о миллионах детей по всему миру, жизни которых были спасены благодаря вакцинации. В одной из своих статей 2017 года журналист The New York Times Николас Кристоф заметил: «Если самое страшное, что может случиться с родителем, – это смерть ребенка, то сейчас вероятность детской смерти вдвое меньше, чем в 1990 году». Поэтому, несмотря на существующее насилие, нетерпимость и экономическую несправедливость, царящие на Земле, у нас – в мировом масштабе – есть причины для гордости и надежды.
Проблема в том, что любая эпоха сталкивается со своим набором уникальных и трудных задач. Многое становится лучше, но не все. До сих пор существует неравенство. К тому же возникают новые проблемы. Зачастую люди, которые более чем обеспечены в материальном плане, живут в страхе, чувствуют себя неполноценными и даже склонны к самоубийству.
Однако я отдаю себе отчет в том, что бесполезно искать преимущества в современном мире, такие как уровень здоровья, образования и среднего дохода. Это все равно, что призывать человека в депрессии почувствовать благодарность за то, что все кругом живы и здоровы. Цель этой книги – признать, что то, что мы чувствуем, так же важно, как то, что мы имеем. Что наше душевное здоровье имеет такое же значение, как здоровье тела, и более того – является частью телесного здоровья. И что, учитывая все вышесказанное, с этим мире что-то явно не в порядке.
Если в современном мире у нас на душе скребут кошки, то какая разница, сколько вокруг преимуществ; чувствовать душевную боль – это отстой. А чувствовать душевную боль, когда тебе говорят, что для этого нет никаких причин, – полный отстой.
В этой книге я хочу добраться до смысла пугающих газетных заголовков и понять, как защитить себя в нашем мире процветающей паники. Какими бы благами нас не окружала современная жизнь, наша психика все же уязвима. Количество ментальных расстройств неизменно растет, и если мы верим в важность нашего психического здоровья, то нам нужно – очень нужно – понять, что же могло стать причиной таких перемен.
✓ не повальное увлечение;
✓ не дань моде;
✓ не причуда;
✓ не тенденция среди знаменитостей;
✓ не результат осведомленности о ментальных расстройствах;
✓ не то, о чем всегда просто говорить;
✓ не то же самое, что случалось с людьми всегда.
Итак, это сказка о двух реальностях.
Многим из нас есть за что быть благодарными современному миру – это правда. Продолжительность жизни растет, младенческая смертность падает, еда и жилье доступны, глобальных войн нет. Мы удовлетворили наши базовые физические потребности. Многие из нас живут в относительной безопасности, у нас есть крыша над головой и еда на столе. Но разве после решения одних проблем не появляются другие? Разве социальный прогресс не несет с собой новые сложности? Разумеется, несет.
Порой кажется, будто мы временно решили проблему дефицита и заменили ее проблемой избытка. Куда ни посмотришь, везде люди ищут способы изменить свою жизнь за счет отказа от чего бы то ни было. Диеты – наглядный пример нашей страсти к ограничениям. Здесь же стоит вспомнить, как люди склонны посвящать себя веганству или трезвости. И не стоит забывать о растущей потребности в цифровом детоксе. Популярность осознанности, медитации и минималистического подхода к жизни – зримый ответ культуре перегруза. Инь противостоит неистовому ян двадцать первого века.
Когда недавний приступ тревоги остался позади, я погрузился в сомнения.
Может, все это глупая затея. Я сомневался в том, стоит ли рассуждать на такую трудную тему. Но потом решил, что как раз замалчивание и есть самая большая проблема. Оно является причиной срывов на работе и в школах. Из-за него больницы и клиники по лечению зависимостей переполнены, а статистика суицидов неуклонно растет. В конечном итоге я решил, что лично для меня очень важно понять все это. Я хочу найти причины для позитивного настроя и способы быть счастливым, но сначала необходимо увидеть реальное положение вещей.
Я, к примеру, хочу понять, почему мне страшно сбавлять темп, словно я тот автобус из фильма «Скорость», который взорвался бы, если бы снизил скорость до 50 километров в час. Я хочу разобраться, есть ли взаимосвязь между моей личной скоростью и скоростью мира.
Причина проста и отчасти эгоистична. Мысль о том, куда может завести меня мой ум, вводит меня в ступор, ведь я знаю, где мы с ним уже побывали. Я также подозреваю, что мой образ жизни в двадцать лет стал одной из причин моей болезни. Алкоголь, проблемы со сном, стремление быть кем-то другим и социальное давление в целом. Я ни за что не хочу возвращаться в то состояние, поэтому меня заботит не только то, куда стресс может завести людей, но и откуда он, собственно, берется. Мне интересно: если иногда я оказываюсь на грани срыва, возможно ли, что одна из причин тому – мир, который иногда оказывается на грани срыва.
Срыв[5] – крайне неоднозначный термин, поэтому профессиональные медики избегают его использования; однако можно догадаться о буквальном значении этого слова. По большому счету, срыв – это нарушение; словарь дает два значения: 1) механическая поломка, механический отказ; 2) крах отношений или системы.
Перед срывом не так уж сложно заметить предупреждающие сигналы, причем не только внутренние, но и внешние. Возможно, это прозвучит слишком пафосно, но наша планета движется к краху. По меньшей мере нет сомнений в том, что она меняется во многих отношениях – технологическом, политическом, экологическом. Меняется быстро. Поэтому сейчас – больше, чем когда-либо, – нам необходимо понять, какие изменения внести в мир, чтобы он никогда не поломал нас.
Жизнь прекрасна.
Даже современная жизнь. Наверное, особенно современная жизнь. Мы окружены несметным количеством сиюминутного волшебства. Мы можем взять гаджет и связаться с человеком на другом полушарии. Когда мы выбираем место для отпуска, мы можем почитать отзывы людей, которые неделю назад останавливались в приглянувшейся нам гостинице. Мы можем разглядеть все дороги в Тимбукту на спутниковой карте. Когда мы болеем, мы можем пойти к доктору, получить антибиотики и вылечить заболевания, которые раньше убивали нас. Мы можем пойти в супермаркет и купить питахайю из Вьетнама и вино из Чили. Если политик заявляет о чем-то, с чем мы не согласны, в наши дни не составляет никакого труда озвучить свои возражения. Нам доступно больше информации, больше фильмов, больше книг, больше всякой всячины, чем когда-либо.
В девяностые годы слоганом Microsoft была фраза: «Куда ты хочешь пойти сегодня?»; вопрос, конечно, был риторическим. В век информационных технологий на него есть ответ: «Куда угодно». Согласно философу Сёрену Кьеркегору тревогой может быть «головокружение свободы»[6], но свобода выбора – это ведь настоящее чудо. Однако выбор бесконечен, а наша жизнь имеет временные рамки. Невозможно прожить все жизни, посмотреть все фильмы, прочитать все книги или побывать во всех уголках этой прекрасной планеты. Вместо того, чтобы впадать в ступор из-за своих ограничений, нам нужно скорректировать выбор, стоящий перед нами. Нам необходимо выяснить, что именно хорошо для нас, и отбросить то, что нам не подходит. Нам не нужен другой мир. В нашем мире есть все, что нам нужно, но только если мы перестанем думать, будто нам нужно сразу все.
В тревожности есть одна досадная штука – зачастую сложно разобраться в том, почему нам тревожно. Никакой видимой угрозы может не быть, но тем не менее нас охватывает смятение. Как сцена из фильма, в которой нет действия, но есть тревожное ожидание. Словно фильм «Челюсти» без акулы.
Однако в море жизни есть акулы. Образные, невидимые акулы. Ведь даже когда мы чувствуем беспокойство без причин, причины все же имеются.
«Нам понадобится лодка побольше», – сказал Броуди в фильме «Челюсти». Наше внимание приковано к метафорическим акулам, но его нужно сместить на метафорические лодки. Вероятно, мы лучше справлялись бы с этим миром, если бы знали, где эти самые акулы и как нам переплыть жизненное море целыми и невредимыми.
Иногда мне кажется, что моя голова – это компьютер, на рабочем столе которого открыто слишком много окон. На рабочем столе – хаос. У меня внутри есть радужный курсор ожидания. Я подвисаю, и он вращается. Если бы я только мог закрыть хоть какие-то окна и выкинуть хоть какой-то мусор в корзину, мне стало бы лучше. Но как выбрать, что́ именно закрыть, когда все окна кажутся такими важными? Как освободить свой перегруженный мозг, если весь мир перегружен? Мы способны думать о чем угодно. Поэтому кажется разумным, что рано или поздно мы начинаем-таки думать обо всем. Время от времени нам просто необходимо быть достаточно смелыми и выключать гаджеты для того, чтобы включить самих себя. Прервать одно соединение с целью восстановления другого.
✓ Почта.
✓ Машины.
✓ Бегуны на Олимпиаде.
✓ Новости.
✓ Производительность.
✓ Фотография.
✓ Кадры в фильмах.
✓ Финансовые транзакции.
✓ Путешествия.
✓ Рост мирового населения.
✓ Вырубка лесов в джунглях Амазонки.
✓ Навигация.
✓ Развитие технологий.
✓ Отношения.
✓ Политические события.
✓ Мысли в вашей голове.
Слово «волнение» само по себе звучит довольно приятно, и кажется, что не так уж сложно противостоять ему. И все же волнение о будущем – будь то следующие десять минут или десять лет – это главное, что мешает нам жить здесь и сейчас и наслаждаться моментом.
Я паникер. Я не просто волнуюсь. Нет. Мое волнение честолюбиво. Оно безгранично. Моя тревожность – даже если само слово начинается со строчной буквы – настолько велика, что способна поглотить все. У меня всегда легко получалось нарисовать себе худшее развитие событий и продумать его до мельчайших деталей.
Я такой, сколько себя помню. Много раз я, уверенный в своей неминуемой смерти от болезни, которую сам себе диагностировал по Интернету, обращался к доктору. Когда я был в начальных классах, мама забирала меня из школы, и если она опаздывала, то мне хватало всего минуты, чтобы убедить себя в ее смерти в жуткой аварии. Мама так и не попала в аварию, но это не отменяло вероятности того, что катастрофа все равно могла произойти. Когда мамы не было рядом, я боялся, что она больше никогда не придет.
Картины жутких катастроф в мельчайших подробностях, вроде искореженного металла и россыпи бело-голубых стеклянных осколков, поблескивающих на асфальте, занимали мой ум намного чаще, чем разумная мысль о маловероятности таких событий. Если Андреа не берет трубку, я ничего не могу с собой поделать и представляю возможные варианты развития событий: она упала с лестницы или, что тоже вероятно, самовоспламенилась. Я волнуюсь о том, не обижаю ли я людей, сам того не желая. Волнуюсь о том, что я редко вспоминаю о всех преимуществах своего положения. Волнуюсь о заключенных, отбывающих срок за преступления, которые они не совершали. Меня волнуют нарушения прав человека. Меня волнуют предрассудки, политика, загрязнение окружающей среды и весь этот мир, который унаследует поколение моих детей. Я волнуюсь за все биологические виды, исчезающие по вине человека, и еще за объем углеродных выбросов. Меня волнует то, как сильно я поглощен собой, из-за чего я погружаюсь в себя еще больше.
Задолго до того, как я начал заниматься сексом, я легко мог представить, что болен СПИДом, – так сильно на меня влияли социальные ролики, которые крутили по телевизору в 80-х годах по заказу британского правительства. И если я ем что-то с немного подозрительным вкусом, то немедленно воображаю, как я уже госпитализирован с пищевым отравлением, хотя таковое случилось со мной всего один раз в жизни.
Находясь в аэропорту, я всегда чувствую себя – а следовательно действую – подозрительно. В любой припухлости, язвочке или родинке я вижу потенциальный рак. В любом провале памяти – ранние признаки болезни Альцгеймера. И так далее и тому подобное. Все это происходит со мной, когда я чувствую себя более или менее здоровым. Когда же я болен, способность создать катастрофу на ровном месте превращается в суперспособность.
Если подумать, то эти картинки являются для меня ключевой характеристикой тревоги. Нескончаемая работа воображения на тему «как дела могут стать еще хуже». Лишь с недавних пор я начал понимать, как много воды льет на эту мельницу современный мир. Как сильно состояние нашей психики – больны ли мы по-настоящему или просто измотаны – зависит от состояния нашего общества и наоборот. Я хочу понять, чем именно отравляет нас планета нервных.
Есть огромная разница между усталостью и настоящей болезнью. Скажем, такая же, как разница между чувством голода и голодной смертью; эти два состояния имеют следующую взаимосвязь: то, что плохо воздействует на нас в первом состоянии (скажем, нехватка еды), воздействует еще хуже во втором. Есть вещи, от которых я чувствую себя плохо, когда здоров, но сильно устал; зачастую от этих же вещей мне становится намного хуже, когда я болен. Чему учит болезнь, так это тому, как предотвратить ухудшение после ремиссии. Боль – чертовски хороший учитель.
✓ Новости.
✓ Поезда метро. Когда я спускаюсь в метро, я представляю себе все, что может пойти не так. Поезд может застрять в тоннеле. Может возникнуть пожар. Может случиться террористическая атака. Меня может хватить сердечный приступ. Справедливости ради, нужно добавить, что однажды со мной приключился ужасный эпизод в подземке. Я вышел из поезда в парижском метро и попал в жгучую дымку слезоточивого газа. Наверху как раз происходили столкновения между членами профсоюзов и полицией; последняя применила слезоточивый газ близко от станции. Но тогда я этого не знал. Закрывая лицо шарфом, чтобы можно было дышать, я решил – это теракт. Это оказалось не так. Но мысль о теракте стала травматичной для меня. По словам Монтеня: «Кто боится страданий, тот уже страдает от боязни»[7].
✓ Самоубийство. Раньше у меня были суицидальные наклонности: в юности я почти бросился с обрыва; но с недавних пор тяга совершить самоубийство превратилась в страх совершить его.
✓ Разные проблемы со здоровьем. К примеру, внезапные серьезные повреждения сердца из-за панических атак (их вероятность смехотворно мала); развитие настолько безнадежной депрессии, что я больше не смогу двигаться и, словно после взгляда Медузы Горгоны, окаменею навсегда; рак; сердечно-сосудистые заболевания (у меня высокий уровень холестерина и наследственность); умру слишком молодым; умру слишком старым; бренность всего сущего в целом.
✓ Внешний вид. Фраза «Мужчинам все равно, как они выглядят» – устаревший миф. Меня всегда волновал мой внешний вид. Раньше я регулярно покупал журнал Men’s Health и добросовестно тренировался, чтобы выглядеть как модель с обложки. Меня всегда волновали мои волосы – их густота и возможное выпадение. Также меня волновали родинки на лице. Я подолгу смотрел на себя в зеркало, словно ждал, что отражение изменится. Я все еще волнуюсь из-за морщин на лице, но уже не так сильно. Горькая ирония состоит в том, что самое действенное средство от боязни старения – это, собственно, само старение.
✓ Вина́. Порой меня накрывала вина за то, что я недостаточно идеальный сын или муж, или гражданин, или человеческий организм. Я чувствовал вину, когда работал слишком много и пренебрегал семьей, и наоборот, когда работал не в полную силу. Впрочем, у вины не всегда есть причина. Иногда вина просто есть.
✓ Неполноценнность. Я волнуюсь о том, что мне чего-то не хватает, и о том, как я могу это восполнить. Мне кажется, внутри меня есть что-то вроде ледяной черной дыры, и в разные периоды жизни я пытался заполнить ее, чем ни попадя – алкоголем, вечеринками, твитами, лекарствами по рецепту, легкими наркотиками, спортом, едой, работой, популярностью, путешествиями, тратой денег, зарабатыванием денег, изданием своих книг, – но это, конечно, не сработало. Все, брошенное мною в эту пустоту, делало ее только бездоннее.
✓ Ядерное оружие. Если по телевизору показывают новости о ядерном оружии – а это случается все чаще и чаще в наши дни, – мне кажется, что из каждого окна я вижу ядерные грибы. Слова бывшего генерала армии США Омара Нельсона Брэдли сегодня отзываются жутковатым эхо: «Наш мир – это мир ядерных гигантов и нравственной инфантильности. Мы больше знаем о том, как убивать, чем о том, как жить».
✓ Роботы. Здесь, конечно, есть доля шутки, но лишь доля. Наше роботизированное будущее – вполне оправданный повод для беспокойства. Я бойкотирую кассы самообслуживания; таким образом я выражаю протест против роботов в защиту людей. Но есть и обратная сторона: мысли о роботах порой помогают мне ценить волнительную тайну жизни.
1. Уильям Шекспир не был роботом. И Эмили Дикинсон не была. Роботами не были ни Аристотель, ни Евклид, ни Пикассо, ни Мэри Шелли (хотя она писала как раз о роботах). Все, кого вы любили и кем дорожили, не были роботами. Мы создания, способные восхищать друг друга. Мы люди.
2. Мы непостижимы. Мы не знаем, зачем мы здесь. Нам нужно создавать смысл своего бытия. Робот создан для выполнения определенных задач. Тысячи поколений людей жили на земле, но мы до сих пор в поиске ответов на свои вопросы. Наша тайна зачаровывает.
3. Наши не такие далекие предки писали стихи, храбро сражались на войне, влюблялись, танцевали и с тоской наблюдали закаты. А предками будущих роботов с искусственным интеллектом будут кассы самообслуживания и неисправный пылесос.
4. В этом списке только четыре пункта. Для того, чтобы запутать роботов. В общем, я поспрашивал своих друзей в Сети, почему люди лучше роботов, и в числе их ответов было вот что: самоирония, любовь, мягкая кожа и оргазмы, умение удивляться, эмпатия. Возможно, в один прекрасный день роботы смогут развить в себе все это, но сегодня нам с вами стоит помнить о том, что мы весьма особенные.
Описанное мною паникерство иррационально, но оно имеет огромное влияние на нас. Об этом знают не только те, кто страдает от приступов тревоги. Об этом знают:
– рекламщики;
– продавцы страховок;
– политики;
– редакторы новостей;
– политические агитаторы;
– террористы.
На самом деле, продается не секс. Продается страх.
В наше время нам совершенно не нужно представлять жуткие катастрофы. Мы можем их увидеть. В прямом смысле. Камера на телефоне сделала всех нас тележурналистами. Когда случается что-то ужасное – теракт, лесной пожар, цунами, – люди всегда тут как тут, чтобы снять это.
Сейчас у нас больше поводов для ночных кошмаров. Мы не получаем информацию из одного достоверного источника – газеты или новостного репортажа, как прежде. Сейчас мы получаем ее из новостных сайтов, социальных сетей и электронной почты. Кроме того, телевизионные новости стали иными. Сегодня экстренные новости непрерывны. Чем ужаснее новости, тем выше рейтинг.
Это не означает, что все журналисты охотятся за плохими новостями. Хотя, судя по тому, как некоторые из них подают новости, очень даже охотятся. Но даже лучшие новостные компании гонятся за рейтингами; с течением времени они разобрались в том, какие приемы работают, а какие – нет, и борьба за внимание аудитории стала еще острее; именно поэтому можно провести параллель между новостями и тревожным расстройством. Разделенные экраны, комментаторы и бесконечные всплывающие баннеры – это визуальный образ того, как чувствуется тревожность. Все эти споры на повышенных тонах, шум, скандальные драмы. Напряжение от просмотра новостей может появиться даже тогда, когда день не богат событиями. Ведь на самом деле сейчас не существует такого понятия, как «день, не богатый событиями».
Когда случается что-то по-настоящему страшное, никому не помогают бесконечные трансляции в аккаунтах очевидцев, видео-хроники произошедшего и пустые рассуждения. Это шумиха, которая не несет никакой информации. Если вам кажется, что новости ухудшают ваше душевное состояние, вам нужно ВЫКЛЮЧИТЬ их. Не позволяйте страху завладеть вами. Человек, парализованный и ослабленный непрерывным потоком новостей, вряд ли сделает что-нибудь хорошее.
Новости строятся по тому же принципу, что и чувство страха: концентрация на худшем развитии событий, паранойя, бесконечный поток информации на одни и те же волнующие темы. Так что сложно сказать, где в наши дни кончается тревожное расстройство и начинаются новости.
Именно поэтому нужно запомнить следующее:
✓ нет ничего постыдного в том, чтобы не смотреть новости;
✓ нет ничего постыдного в том, чтобы не выходить в Twitter;
✓ нет ничего постыдного в том, чтобы отключиться от Сети.
«Почти никто не знает, например, что наши самые сокровенные мысли и эмоции в действительности не являются нашими собственными. Ведь мы мыслим с помощью языка и образов, которые мы не изобрели сами, а получили в процессе воспитания в обществе».
Алан Уотс «Культура и контркультура: Исправленные транскрипты»
Разумеется, с точки зрения вселенной, вся история человечества – это мгновение.
Мы здесь совсем недолго. Возраст нашей планеты составляет примерно 4,6 миллиарда лет. Наш особый, удивительный и весьма проблематичный вид – Homo sapiens – живет на планете 200 000 лет. И лишь 50 000 лет назад скорость происходящего увеличилась. Мы начали носить одежду из шкур животных, стали хоронить умерших, усовершенствовали способы охоты.
Самое древнее из известных нам наскальных изображений сделано в Индонезии, вероятно, 40 000 лет назад. По меркам мира это было совсем недавно. Искусство, впрочем, старше сельского хозяйства. Последнее, по сути, зародилось вчера.
Фермы появились 10 000 лет назад. А письменность, по имеющимся данным, – всего 5000 лет назад.
Возраст цивилизации, зародившейся в Месопотамии (примерно там, где сейчас Ирак и Сирия), составляет менее 4000 лет. С появлением цивилизации события стали развиваться очень быстро, и настало время пристегнуть ремни. Деньги. Первый алфавит. Первая система записи нот. Пирамиды. Буддизм, индуизм, христианство, ислам и сикхизм. Философия Сократа. Концепция демократии. Стекло. Мечи. Военные суда. Каналы. Дороги. Мосты. Школы. Туалетная бумага. Часы. Компасы. Бомбы. Очки. Шахты. Оружие. Более современное оружие. Газеты. Телескопы. Первое пианино. Швейные машины. Морфин. Холодильники. Трансатлантический телеграфный кабель. Многоразовые батарейки. Телефоны. Машины. Самолеты. Шариковые ручки. Джаз. Телевикторины. Кока-кола. Полиэстер. Термоядерное оружие. Ракеты на Луну. Персональные компьютеры. Видеоигры. Чертова электронная почта. Всемирная паутина. Нанотехнологии.
Вжих.
Все эти изменения – даже за последние четыре миллиона лет – это вовсе не красивая прямая линия, идущая вверх на графике. Скорее, это кривая, словно трасса с крутыми виражами, которой испугался бы даже профессиональный скейтбордист. Процесс изменения может быть постоянным, а темп – нет.
Терапевты, проанализировав триггеры психических расстройств, признали самым значимым из них радикальные перемены в жизни. Часто переменам сопутствует страх. Переезд, потеря работы, женитьба или замужество, уменьшение или увеличение дохода, смерть близких, проблемы со здоровьем, сорокалетие – да что угодно. Иногда эти перемены кажутся хорошими со стороны – рождение ребенка, продвижение по службе. Дело не в качестве. Именно масштаб перемен может стать потрясением для системы.
А что если речь идет не о личных переменах?
Что если перемены касаются всех?
Что происходит, когда все общество – или вся человеческая популяция – претерпевает серьезные изменения?
Что тогда?
Эти вопросы, разумеется, содержат в себе предположение о том, что мир меняется. Так как же он меняется?
Самыми очевидными и ощутимыми можно назвать технологические изменения. Кроме них, конечно, есть и другие перемены – социальные, политические, экономические, экологические, – однако технологии имеют отношение ко всем перечисленным изменениям и лежат в их основе, поэтому мы начнем именно с них.
Безусловно, человечество формировалось за счет технологий. Они стали фундаментом для многого.
Слово «технология», по большому счету, означает инструмент или прием. Инструментами могут оказаться язык, огниво или сухие щепки для разведения костра. Многие антропологи говорят о том, что технологический прогресс – самое важное условие для развития общества.
Человек научился добывать огонь, изобрел колесо, плуг и печатный станок – все эти изобретения были важны не только сами по себе, но и с точки зрения их вклада в развитие общества в целом.
В девятнадцатом веке американский антрополог Льюис Генри Морган заявил, что технологические изобретения могут привести человечество в новую эру. Он выделил три этапа социальной эволюции – первобытность, варварство и цивилизация; переход от одного к другому происходил за счет технологического прорыва. Я думаю, что сейчас эта теория выглядит сомнительно, ведь скачок от дикаря к цивилизованному человеку кажется довольно неправдоподобным.
Другие эксперты тоже выдвигали свои предположения.
В 1960-х русский астрофизик и охотник за пришельцами по имени Николай Кардашёв полагал, что измерять развитие лучше всего в единицах информации. В самом начале наши гены содержали незначительное количество информации. Далее возникли язык, письменность, книги и, наконец, – информационные технологии.
Современные социологи и антропологи согласны с тем, что мы живем в стремительно развивающемся постиндустриальном обществе, и перемены сегодня происходят быстрее, чем когда-либо.
Но насколько быстрее?
Согласно закону Мура – названного так в честь Джона Гордона Мура, сооснователя компании Intel, – мощность компьютеров удваивается каждые несколько лет. Эта геометрическая прогрессия и есть причина того, что производительность смартфона в вашем кармане намного больше той, которая была у громадных – с комнату величиной – компьютеров в 1960-х.
Однако такой высокий темп развития касается не только компьютеров. Он возникает в различных технологических сферах – от хранения информации до скорости Интернета. Все это говорит о том, что технологии не просто развиваются – увеличивается скорость их развития. Прогресс порождает прогресс.
Сегодня без особенного вмешательства человека компьютеры создают компьютеры. Из-за этого многие люди задумываются над понятием «сингулярность». Кто-то стремится к ней, кого-то посещают горячечные галлюцинации и ночные кошмары. Сингулярность – это момент, когда искусственный интеллект превзойдет самый острый человеческий ум. А затем – и здесь многое зависит от того, в какой пропорции в вас уживаются оптимизм и пессимизм, – либо мы объединимся, пойдем вперед вместе с этой «новой жизнью» и станем бессмертными счастливыми киборгами, либо наши думающие роботы, ноутбуки и тостеры завоюют нас, и тогда мы будем их питомцами, рабами или обедом из трех блюд.
Кто знает?
Но мы движемся именно в этом направлении. По мнению всемирно известного изобретателя и футуролога Рэя Курцвейла, сингулярность уже близко. Дабы подчеркнуть важность этой идеи, он написал бестселлер, который, как ни странно, называется «Сингулярность уже близко».
На заре века он заявил: «В XXI веке 100 лет прогресса будут ощущаться как 20 000 лет (по сегодняшним меркам)». Курцвейл не какой-то там обкуренный чудак, одуревший от научно-фантастических фильмов. Его предсказания имеют свойство сбываться. К примеру, в 1990 году он предсказал, что к 1998 году компьютер победит чемпиона мира по шахматам. Над ним смеялись. Но потом в 1997 году компьютер Deep Blue, разработанный IBM, выиграл партию у величайшего игрока мира Гарри Каспарова.
Просто подумайте о том, что произошло в первые двадцать лет этого века. Поразмыслите над тем, как быстро меняется то, что мы считаем нормальным.
Интернет овладевает нашими жизнями. Мы все больше привязаны к нашим умнеющим на глазах смартфонам. Машины секвенируют человеческий геном в огромных количествах.
Кассы самообслуживания сейчас – новая норма. Беспилотные машины от далекого пророчества стали совершенно реальным бизнесом, и таксисты боятся потерять работу.
Просто подумайте. В 2000 году никто не слыхивал о селфи. Google уже существовал, но никакого глагола «гуглить» не было. Не было ни YouTube, ни видеоблогов, ни Википедии, ни WhatsApp, ни Snapchat, ни Skype, ни Spotify, ни Siri, ни Facebook, ни биткойнов, ни гифок в Twitter, ни Netflix, ни iPad, ни «LoL», ни ICYMI[8], ни смеющегося до слез смайлика; почти ни у кого не было навигаторов, мы просто рассматривали фотографии в альбомах, а облака лишь плыли по небу, и из них шел дождь. Я пишу этот абзац и понимаю, как быстро он устареет. Как много будет нелепых упущений в этом списке через несколько лет, ведь так много брендов и изобретений, которые еще не появились. Как невероятно устаревают технологии за какие-то несколько лет. Вспомните факсы, старые мобильники, компакт-диски, подключение к Интернету через модем, видеокассеты Betamax и VHS, первые электронные книги, службу бесплатного хостинга GeoCities и поисковую систему AltaVista.
Итак, вне зависимости от того, что вы или я думаем о сингулярности, нет сомнений в том, что: а) наша жизнь насквозь пронизана технологиями; и б) технологии развиваются с невероятной скоростью.
Точно так же как технологии всегда лежали в основе социальных перемен, головокружительный темп их развития запускает другие перемены. Мы движемся к разного рода сингулярностям. К разным точкам невозврата. Мы, вероятно, уже прошли некоторые из них, даже не заметив.
Возможно, мир быстро развивается в некоторых сферах, но скорость перемен не способствует нашему спокойствию. Некоторые изменения, особенно те, которые спровоцированы технологиями, произошли куда быстрее остальных. Вот, например:
✓ Политика. Политическое разделение на левых и правых частично подпитывается нашими замкнутыми мирками и зонами боевых действий в социальных сетях, где давно нет места таким понятиям, как компромисс, общие точки соприкосновения и объективная истина; эти понятия считаются устаревшими. По мнению американского социолога Шерри Теркл, мы живем в мире, где «ожидаем большего от технологий, чем друг от друга». А ведь, чтобы быть собой, нужно быть открытыми перед людьми. В каком-то смысле эти изменения можно назвать хорошими. Вирусная природа Интернета сыграла свою положительную роль в распространении знаний о психическом здоровье. Однако есть и кое-что плохое. Растущее количество сфабрикованных новостей в социальных сетях, злобных политических ботов в Twitter и повсеместных нарушений конфиденциальности в Сети направило политику в странное и необратимое русло.
✓ Работа. Компьютеры и роботы захватывают рабочие места. Работодатели уменьшают количество выходных. Трудоустройство перестает быть ориентировано на человека, словно человек существует для работы, а не наоборот.
✓ Социальные медиа. Социальные сети быстро поглощают наши жизни. Мы листаем странички в Facebook, Twitter и Instagram, словно журналы наших жизней. Полезно ли это для нас? Все чаще мы сталкиваемся с нарушениями этики, к примеру, Cambridge Analitica незаконно составляет психологические портреты пользователей Facebook и использует эту информацию, чтобы влиять на результаты выборов. Кроме того, социальные сети – это источник психологического давления. Ведь мы вовлечены в постоянную гонку самопредставления: изображаем из себя кого-то, кем не являемся на самом деле. Да еще постоянно сравниваем себя с другими: они хорошо выглядят и делают что-то веселое, чего не делаем мы.
✓ Язык. Согласно исследованию Университетского колледжа Лондона, английский язык меняется так быстро, как никогда за свою историю. Сегодня сообщения стали распространенным коммуникативным средством, и обилие в них аббревиатур, акронимов, смайликов и гифок является наглядным примером того, как развитие технологий влияет на язык. Вспомните еще о том, как много веков назад развитие книгопечатания привело к стандартизации орфографии и грамматики языка. Выходит, дело не в том, что говорят люди, а в том – как они это делают. Миллионы людей в наше время чаще общаются по электронной переписке, чем вживую. Эта беспрецедентная трансформация произошла в рамках всего одного поколения. Не стоит думать, что это плохо, но над этим явно стоит поразмыслить.
✓ Окружающая среда. В этой сфере определенно есть перемены к худшему. По правде говоря, эти перемены просто ужасны. Изменения нашей планеты настолько серьезны, что некоторые ученые утверждают, будто мы – или наша планета – вступили в фундаментально новую фазу. На Международном геологическом конгрессе в 2016 году в Кейптауне ведущие ученые пришли к выводу о том, что подходит к концу эпоха голоцена (эта эпоха длится уже 12 000 лет; для нее характерен стабильный климат, не менявшийся со времен последнего ледникового периода) и человечество вступает в новую эпоху антропоцена – или «новую эру человека». Массовые выбросы углекислого газа, снижение уровня моря, загрязнение океанов, растущее производство пластика (по данным Всемирного экономического форума, с 1960-х годов оно увеличилось в 20 раз), вымирание животных видов, вырубка лесов, промышленное сельское хозяйство и рыболовство, урбанизация – все это означает, что мы достигли нового периода развития Земли. Попросту говоря, современная жизнь медленно убивает планету. Немудрено, что такое токсичное общество может нанести ущерб и нам.
Когда развитие происходит так стремительно, кажется, что будущее уже свершилось в настоящем. Когда смотришь популярное видео, где робот человеческого роста делает кувырок назад, кажется, будто реальность стала научной фантастикой.
Нас поощряют принимать такое положение дел. Примите будущее «с распростертыми объятиями» и «отпустите» прошлое. В основе идеи потребления лежит постоянное желание приобрести что-то новое, а не довольствоваться тем, что у нас есть. Именно так выглядит отличный рецепт несчастья.
В нас не культивируют желание жить настоящим. Нас готовят к жизни в будущем. Сначала нас отправляют в ясли или детский сад, которые готовят нас к тому, что ждет впереди, – школе. Как только мы попадаем в школу в довольно раннем возрасте, нас методично готовят к тому, чтобы сдавать тесты. В итоге эти тесты перерастают в настоящие экзамены, от которых, как мы знаем, зависит развитие будущих событий – пойдем ли мы в институт получать высшее образование или решим устроиться на работу в шестнадцать или семнадцать лет. Хотя с поступлением в университет тревога о будущем не заканчивается. Там нас ожидает еще больше тестов, экзаменов и туманной неопределенности; еще больше вопросов о том, где вы видите себя через несколько лет, какая карьерная стезя вас привлекает; еще больше нотаций из серии «хорошенько подумай о своем будущем» или «все окупится в долгосрочной перспективе».
Система образования приучает нас ориентироваться исключительно на будущее. Выходит что-то вроде семинаров по футурологии, на которых под прикрытием математики, литературы, истории, информатики или французского нас учат жить в будущем, а не в настоящем.
Если мы учимся не ради знаний, а ради того, чтобы эти знания окупились в будущем, это нивелирует чудесную суть человеческой природы. Мы – дивные, любознательные существа, наделенные способностью думать, чувствовать, создавать искусство – понимаем себя и окружающий мир через познание. Оно и есть самоцель. Помимо информации, которую мы сможем указать в анкете, познание способно дать нам нечто большее. Оно позволяет нам любить жизнь здесь и сейчас.
Я начинаю понимать, насколько ошибочными были мои стремления. Я сильно оторван от своего настоящего. Мне всегда хотелось получить больше того, что у меня уже было. Я должен научиться опираться на свое настоящее и, как говорила моя бабушка, довольствоваться тем, что имею.
Вы будете счастливы, когда получите хорошие оценки.
Вы будете счастливы, когда поступите в университет, или когда поступите в правильный университет. Вы будете счастливы, когда вас примут на работу, или повысят вам зарплату, или вы получите повышение. Вы будете счастливы, когда наконец-то начнете работать на себя. Вы будете счастливы, когда станете богаты. Вы будете счастливы, когда у вас будет собственная оливковая роща на Сардинии.
Вы будете счастливы, когда кто-то посмотрит на вас по-особенному. Вы будете счастливы, когда вступите в отношения, выйдете замуж или женитесь. Вы будете счастливы, когда у вас появятся дети и когда ваши дети будут именно такими, как вы себе представляли.
Вы будете счастливы, когда покинете родительский дом. Вы будете счастливы, когда приобретете свой собственный дом и оплатите ипотеку. Вы будете счастливы, когда у вас будет сад побольше, конечно, в сельской местности, с приятными соседями, которые будут приглашать вас на барбекю в солнечные субботы июля, и будет дуть теплый ветерок, а ваши дети будут играть вместе.
Вы будете счастливы петь. Вы будете счастливы петь перед публикой. Вы будете счастливы, когда ваш дебютный альбом получит Грэмми и будет первым в хит-парадах тридцати двух стран, включая Латвию.
Вы будете счастливы взяться за перо. Вы будете счастливы, когда вашу книгу опубликуют. Вы будете счастливы, когда ее опубликуют снова. Вы будете счастливы, когда ваша книга станет бестселлером. Вы будете счастливы, когда она станет лучшей среди других бестселлеров. Вы будете счастливы, когда вашу книгу экранизируют, и потом будете счастливы еще разок, когда этот фильм окажется великим. Вы будете счастливы, когда станете Джоан Роулинг.
Вы будете счастливы, когда будете нравиться людям. Вы будете счастливы, когда еще больше людей полюбят вас. Вы будете счастливы, когда вы станете нравиться всем. Вы будете счастливы, когда люди начнут мечтать о вас.
Вы будете счастливы хорошо выглядеть. Вы будете счастливы, когда люди начнут оборачиваться вам вслед. Вы будете счастливы, когда ваша кожа станет нежнее. Вы будете счастливы, когда у вас будет плоский живот. Вы будете счастливы, когда у вас появятся шесть кубиков пресса, а потом и восемь. Вы будете счастливы, когда каждое ваше фото будет получать десять тысяч лайков в Instagram.
Вы будете счастливы, когда сможете превозмочь все земные беды. Вы будете счастливы, когда испытаете единство со вселенной. Вы будете счастливы, когда поймете, что вы и есть вселенная. Вы будете счастливы, когда станете одним из богов. Вы будете счастливы, когда будете главным богом. Вы будете счастливы, когда станете Зевсом, правящим небесами с заоблачной вершины Олимпа.
Возможно. Наверное.
Может быть.
Может быть, счастье вовсе не в нашей индивидуальности. Возможно, это не то, что приходит к нам. Может, счастье ощущается, когда что-то отдаешь, а не получаешь. Может быть, счастье – это не то, чего мы заслуживаем. Может, счастье не в том, что мы можем получить, и даже не в том, что мы уже имеем. Возможно, счастье – это то, что мы можем отдавать. Возможно, его не поймаешь в сачок, словно бабочку. Может, нет единственного способа быть счастливым. Надо полагать, гипотезы можно строить бесконечно. Если «Навек – из множества Сейчас» (как писала в одном из своих стихотворений Эмили Дикинсон)[9], то, возможно, «сейчас» состоит из множества гипотез. Быть может, смысл жизни как раз в том, чтобы отпустить уверенность и довериться прекрасной неопределенности.
«Довольно странно, что молодежь смотрит на искаженные изображения и считает их правдой».
Дэйзи Ридли о своем уходе из Instagram
За всю историю у человечества еще никогда не было такого множества товаров и услуг, которые делали бы нас моложе и привлекательнее.
Дневные кремы, ночные кремы, кремы для шеи, кремы для рук, отшелушивающие средства, спреи, туши для ресниц, антивозрастные сыворотки, антицеллюлитные кремы, маски для лица, консилеры, кремы для бритья, триммеры для бороды, тональные основы, помады, наборы для домашней депиляции, восстанавливающие масла, корректоры для пор, подводки для глаз, ботокс, маникюр, педикюр, микродермабразия (по звучанию – нечто среднее между современным пилингом и средневековыми пытками), грязевые ванны, обертывания водорослями и комплексная пластическая хирургия. Есть триммеры для волос на лице, триммеры для носа и для удаления волос на лобке (или «грумеры для тела»). Можно даже отбелить анус, было бы настроение. («Интимное отбеливание» – процветающий субрынок.)
Мы живем в век бьюти-блогов, видео-блогов о макияже и онлайн фитнес-инструкторов – мир еще никогда не видел такого количества советов о том, как хорошо выглядеть. Нас со всех сторон атакуют книги по диетам, абонементы в тренажерные залы, тренировки «пресс вашей мечты» и «супергерой», видео по йоге для лица, доступные на YouTube. А цифровых приложений и фильтров, чтобы улучшить то, что не удалось исправить всеми перечисленными способами, еще больше! Превратиться в то, какими мы видим себя в своих фантазиях, и создать еще большую пропасть между своим реальным отражением в зеркале и образом, улучшенным с помощью цифровых технологий, – проще простого. Стоит только захотеть. Женщины – и все чаще мужчины – больше, чем когда-либо, делают все возможное для улучшения внешности.
Тем не менее, несмотря на все новые методы и приемы, помогающие выглядеть лучше, многие по-прежнему недовольны своей внешностью. Крупнейшее глобальное исследование в этой области, проведенное группой GfK и опубликованное в журнале Time в 2015 году, показало, что миллионы людей не удовлетворены тем, как они выглядят. Например, 38 % японцев серьезно недовольны своей внешностью. Опрос выявил интересную закономерность: удивительно, но то, как вы относитесь к внешнему виду, гораздо больше зависит от страны проживания, нежели, скажем, от пола. На самом деле, уровень беспокойства по поводу внешности во всем мире одинаково высок как у мужчин, так и у женщин.
Если вы из Мексики или Турции, то, скорее всего, будете довольны своим отражением в зеркале, так как более 70 % жителей этих стран «полностью удовлетворены» или «вполне удовлетворены» своей внешностью. Тогда как жители Японии, Великобритании, России и Южной Кореи чаще чувствуют себя жалкими и ничтожными, глядя на себя в зеркало.
Так почему же так много людей – за исключением мексиканцев и турок – недовольны своей внешностью?
Кажется, есть несколько причин:
1. Несмотря на то что выглядеть мы стали лучше, чем когда-либо, стандарты красоты тоже стали гораздо выше.
2. Никогда еще на нас не сыпалось столько изображений людей, которые по стандартам считаются красивыми. Не только с экранов телевизоров, кинотеатров и билбордов, но и через социальные сети, где каждый выставляет напоказ миру лучшую, самую отфильтрованную версию себя.
3. Так как люди в целом становятся более невротичными, растет и беспокойство из-за внешности. По словам авторов другого опроса (для Национального центра биотехнологической информации США от 2017 года), люди, которые были недовольны своей внешностью, «чаще страдали неврозом, уходили в себя, были склонны к нездоровым привязанностям и проводили больше времени перед телевизором».
4. Наша внешность представляется как одна из проблем, которую можно решить с помощью денег (на косметику, фитнес-журналы, правильное питание, посещение тренажерного зала и т. д.). Но это не так. И кстати, вы не перестанете беспокоиться о внешнем виде, даже если начнете соответствовать всем стандартам. В Японии и России столько же красивых людей, сколько в Мексике и Турции. И конечно, многие очень красивые люди – например, модели – больше обеспокоены своей внешностью, чем те, чей заработок не связан с подиумом.
5. Мы все еще смертны. Все эти продукты, нацеленные на то, чтобы мы выглядели моложе и ярче или меньше походили на зомби, не решают главную проблему. На самом деле, они не могут сделать нас моложе. Clarins и Clinique выпустили тонну антивозрастных кремов, но люди, которые ими пользуются, все еще стареют. Просто эти люди чуть больше беспокоятся, отчасти благодаря миллиардным маркетинговым кампаниям, цель которых – заставить нас стыдиться морщин, складок и старения. Стремление выглядеть молодо обнажает страх старения. Так что, возможно, если бы мы приняли старение, приняли свои и чужие морщины, маркетологи лишились бы такого инструмента, как наш страх, который они используют и подпитывают.
Я был самым высоким парнем в школе, и при этом худым, как щепка. Я переедал и пил пиво, лишь бы только стать потолще. Как я понимаю, вероятно, я страдал от дисморфии. Я был несчастлив в своем теле. И недоволен им. Я делал подходы по 50 отжиманий и корчился от боли, стремясь выглядеть как Жан-Клод Ван Дамм. Я не просто не любил свое тело, я люто ненавидел его. Я испытывал сильнейший стыд за него, хотя все считают, что он присущ только девушкам и женщинам. Я хотел бы вернуться назад и сказать себе: «Прекрати. Это все не имеет значения. Расслабься».
Подростком я так ненавидел родинку у себя на лице, что взял зубную щетку и попытался ее соскоблить. Но проблема была не в родинке, а в том, что я смотрел на свое лицо сквозь призму собственной неуверенности. Сейчас мне нравится эта родинка. Ума не приложу, почему она так раздражала меня, почему я смотрел на нее в зеркало и хотел, чтобы она исчезла.
Гамлет сказал Розенкранцу: «Ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»[10]. Он говорил о Дании. Но то же можно сказать и о нашей внешности. Возможно, людей пытаются заставить чувствовать себя неполноценными, но они не должны поддаваться, ведь чувство никак не связано с тем, что беспокоит нас на самом деле. Кажется, чем больше мы думаем об опасности ожирения, тем меньше беспокоимся о других проблемах с нашим внешним видом. Если мы ужасно чувствуем себя из-за того, как выглядим, то нужно сконцентрироваться именно на чувстве, а не на внешнем виде.
Профессор Памела Кил из Флоридского университета всю жизнь изучала расстройства пищевого поведения и проблемы, связанные с образом женского и мужского тела, и пришла к выводу, что смена внешности никогда не решает проблему неудовлетворенности внешним видом. В начале 2018 года, представляя результаты своего последнего исследования, она задала вопрос: «Что на самом деле сделает нас счастливее и здоровее: если мы сбросим десять фунтов или пересмотрим деструктивное отношение к своему телу?» Когда человек не чувствует такого сильного давления по поводу того, как он выглядит, становится легче не только его уму, но и телу. «Когда люди довольны своим телом, они больше заботятся о себе, а не воспринимают тело, как врага, или, что еще хуже, как объект. Хороший повод переосмыслить свои новогодние обещания».
Это может объяснить, почему результаты исследования показывают рост случаев ожирения. Если бы мы были довольны своим телом, то были бы добрее к нему.
Ровно так же, как и чрезмерное беспокойство из-за денег парадоксальным образом может привести к спусканию их направо и налево, беспокойство из-за фигуры не гарантирует, что наше тело станет лучше.
Нас заставляют беспокоиться о внешности, правильном питании, наличии «просвета» между бедрами, о готовности к пляжному сезону, и это давление всегда было гендерно-ориентировано: рекламодатели намного сильнее давят на женщин. Сейчас все больше мужчин также попадают под это влияние (их призывают выглядеть так, как мужчины обычно не выглядят, иметь тело качка, стыдиться своих физических недостатков, хорошо смотреться на селфи и беспокоиться о седине или выпадении волос), но подобное давление на женщин сильнее, чем когда-либо. Вместо того, чтобы попытаться уменьшить беспокойство по поводу внешности у женщин, мы повышаем его у мужчин. В некоторых сферах, в каком-то искаженном представлении о равенстве, мы, похоже, пытаемся сделать всех одинаково тревожными, а не одинаково свободными.
Буквально минуту назад я залез в Twitter и увидел статью из New York Post под заголовком «К 2019 году появятся секс-куклы, имитирующие мужчин с бионическими пенисами». Картинки прилагаются: гладкие и донельзя подтянутые тела, с волосами, которые никогда не выпадут, и пенисами, которые никогда не подведут. Конечно, бионические секс-роботы в виде женщин тоже развиваются, и куда стремительнее. Так вот, желание выглядеть как отфотошопленная модель с обложки журнала – это одно. Но что дальше? Желание выглядеть столь же безупречными и совершенными, как андроид или робот? Может, еще попробуем оседлать радугу?
Элис Уокер пишет: «В природе нет ничего идеального, и одновременно все идеально. Деревья могут быть кривыми или изогнутыми странным образом, но все равно красивыми». Наши тела никогда не будут такими же крепкими, симметричными и вечно молодыми, как бионические секс-роботы. Поэтому мы должны довольно быстро научиться быть счастливыми без этого нереалистичного образа «лучшего» тела и довольствоваться тем телом, что нам дано. Ведь недовольство не делает нас красивее; от него становится только хуже. Мы намного лучше самых совершенных бионических секс-роботов. Мы – люди. Давайте не будем стыдиться нашего внешнего вида.
Привет. Я пляж. Меня создали волны и течения. Я сделан из обточенных водой камней. Я живу рядом с морем. Я существую уже тысячи лет. Я был на заре самой жизни. И мне нужно сказать вам кое-что.
Мне плевать на ваши тела.
Я пляж. Мне буквально по барабану. Мне абсолютно безразличен ваш индекс массы тела. Меня не впечатлить рельефными мышцами живота. Я этого не замечаю.
Вы одно из 200 000 поколений людей. Я видел вас всех. И я увижу все поколения, которые придут вам на смену. Но их не будет так уж много. Мне жаль. Я слышу шепот моря. (Море ненавидит вас. Изверги. Так оно называет вас. Знаю, звучит немного театрально. Но именно так вы воспринимаете море. Драма и только.)
И да, вот еще что. Даже другим людям плевать на ваше тело. Им просто плевать. Они смотрят на море или одержимы своей внешностью. А если они и думают о вас, что с того? Почему вас, людей, так заботит, что́ думают другие? Почему бы не последовать моему примеру? Позвольте омыть себя. Позвольте себе быть самими собой. Просто будьте. Будьте пляжем.
1. Поймите, согласно многочисленным опросам, пожилых людей вообще не беспокоит старость. Последнее такое исследование было проведено американской исследовательской фирмой NORC[11] в 2016 году. Опрос более 3000 человек показал, что в отличие от молодых, пожилые люди оптимистичнее воспринимают старение: 46 % опрошенных в возрасте до 40 лет сказали, что они положительно относятся к старению, и такой же ответ дали 66 % опрошенных в возрасте за 70. Похоже, страх старости – признак того, что вы молоды. И главная причина оптимистично относиться к старости в том, что пожилые люди сами по себе оптимистичны. Кажется, с возрастом растет и жизнестойкость.
2. Это произойдет. Старение – это то, с чем мы не можем ничего поделать. Можно правильно питаться, заниматься спортом и жить осознанно, но мы все равно будем стареть. Дата нашего восьмидесятого дня рождения нам известна. Мы, конечно, можем приложить все усилия, чтобы дожить до нее, но остановить бег времени невозможно. Определенность обнадеживает. Когда мы ничего не можем изменить, беспокойство начинает уменьшаться. «Все умирают, – писала Нора Эфрон[12]. – И с этим ничего не поделаешь. Неважно, съедаешь ты по шесть миндалин в день или нет».
3. Вы вряд ли столкнетесь с теми проблемами, которые ассоциируются у вас со старостью. Вы не Нострадамус и не можете знать, что ждет вас в преклонном возрасте. Например, угаснет ли ваш разум или же засияет еще ярче, как у Матисса, который создал свои лучшие произведения в 80 лет.
4. Будущее нереально. Будущее абстрактно. Настоящее – это все, что у нас есть. Одно настоящее сменяет другое. Мы должны жить настоящим. Есть миллиарды разных версий будущего «я». Но версия «я» настоящего – лишь одна. Сосредоточьтесь на ней.
5. Вы будете сожалеть о страхе. В книге «Пять главных сожалений умирающих» Бронни Вэр – медсестра паллиативной помощи – поделилась своим опытом общения с людьми на пороге смерти. Больше всего они жалели о том, что боялись. Многие из пациентов Бронни очень страдали от того, что всю жизнь из-за чего-то тревожились, жили во власти страха, беспокоились о мнении других людей. Из-за этого беспокойства они не были честны с собой.
6. Примите старость и не сопротивляйтесь ей. Если перестать переживать из-за возраста, можно избавиться от любого беспокойства. Это получится сделать лишь путем принятия, но не отрицания. Не нужно бороться, нужно почувствовать. Не колите себя ботоксом, а лучше поработайте со своим разумом. Переосмысляйте свои представления о красоте, бунтуйте против маркетинга, стремитесь стать мудрее с возрастом, окутайте себя замысловатой элегантностью тающей свечи. Будьте картой с тысячами дорог. Будьте оранжевым закатом, что прекраснее розового рассвета. Будьте тем, кто осмеливается быть собой.
«Единственное, чего мы должны страшиться, – это сам страх». Именно об этой фразе Франклина Д. Рузвельта, впервые произнесенной им в 1933 году во время инаугурационной речи, я думал, пожалуй, больше всего в жизни. Она дразнила меня во время первого приступа панического расстройства. «Достаточно одного лишь страха», – думал я. Фраза крутилась у меня в голове, когда я писал эту книгу. Она стала в один ряд с прочими клише вроде «время лечит» по понятной причине – в ней была сила правды.
Если подумать, большинство моих страхов связано со временем. Я беспокоюсь из-за старения. Беспокоюсь, что наши дети тоже стареют. Беспокоюсь о будущем и о том, что люди уходят. Беспокоюсь, когда не успеваю доделать работу. Даже сейчас, пока пишу эту книгу, боюсь не успеть в срок. Я беспокоюсь о времени, потраченном впустую, и времени, когда я болел. Исследуя эту тему, я начал задумываться – а что, если наша концепция времени сама по себе временная? Возможно, наше отношение ко времени изменилось? Может быть, чтобы освободиться от страха, нам нужно выстроить новые отношения с утекающими минутами, часами и годами? Думаю, что время – это ключ к пониманию того, как мой – и, возможно, ваш – ум реагирует на современный мир.
У нас не всегда были часы. По большому счету все эти «без пятнадцати пять» или «четыре сорок пять» бессмысленны для истории человечества.
Нет ни одного наскального рисунка времен неолита, на котором кто-то просыпается в панике, потому что проспал и пропустил совещание в девять утра. Когда-то давно было всего лишь два времени. День и ночь. Свет и тьма. Бодрствование и сон. Конечно, было и другое время. Время приема пищи, время охоты, время борьбы и время отдыха, время игр и время поцелуев; но оно не было искусственно продиктовано часами, цифрами и бесконечными делениями на циферблате.
Первые методы измерения времени обычно сохраняли священность этой дуальной структуры. В конце концов, когда древние египтяне смотрели на тени от обелисков, а римляне – на солнечные часы, они могли делать это только днем. Даже когда в начале XIV века в Европе появились первые механические часы на церквях, они были довольно простыми. На них не было минутных стрелок, и их не было видно из большинства спален.
Первые карманные часы появились в XVI веке и, как и многие дорогие и желанные вещи, с самого начала были эксклюзивными символами статуса – новинками для знати. Модные карманные часы середины этого столетия стоили около 15 фунтов стерлингов – это больше годичного заработка сельского рабочего. Целое состояние за часы, у которых не было даже минутной стрелки! Похоже, именно карманные часы и заставили людей чуть больше нервничать из-за времени. Или, по крайней мере, чаще его проверять.
Когда в Лондоне в 1665 году автор знаменитого дневника Сэмюэл Пипс впервые приобрел себе «очень хорошие» карманные часы, он – как и многие современные пользователи Интернета – быстро понял, что доступ к информации дает свободу, но за это мы платим свою цену. Вот его запись от 13 мая:
«Но боже мой! Сколько во мне еще старой глупости и ребячества, раз я не могу спокойно держать часы в руке и по сотне раз на дню не проверить время. Я все думаю, как же я так долго без них обходился! Однако с тех пор, как они у меня появились и я понял, какая беда в них кроется, я решил больше никогда в жизни не носить часов».
Несомненно, поведение любого человека, у кого когда-либо был смартфон или аккаунт в Twitter, можно назвать навязчивым. Проверить, проверить, проверить – и еще разок просто заглянуть. Когда способность что-то проверять превращается в навязчивую привычку, мы с ностальгией вспоминаем то время, когда у нас вообще не было этой способности.
Дело в том, что карманные часы Пипса не были очень хорошими. Их даже сносными-то сложно было назвать. Настоящий кусок дерьма по цене годовой зарплаты! Но ни одни карманные часы в 1665 году не были хорошими, ведь время они показывали неверно. Только спустя 10 лет с изобретением пружинки, контролирующей скорость балансового колеса, можно было говорить о хотя бы приблизительно точных карманных часах.
С тех пор, конечно, способы измерения времени стали еще более продвинутыми. Сейчас мы живем в эпоху атомных часов. Это невероятно, пугающе точные часы. Например, в 2016 году немецкие физики создали такие точные часы, которые за 15 миллиардов лет не ускорятся и не отстанут ни на секунду. Оправданий для опоздания у немецких физиков больше нет.
Мы слишком хорошо осведомлены о цифровом времени, но ничего не знаем о времени естественном. На протяжении тысячелетий люди могли просыпаться в 7 утра. Но за последние столетия все изменилось, и сейчас мы просыпаемся, потому что нам нужно проснуться в 7 утра. Мы идем в школу, колледж или на работу в определенное время дня не потому, что это наиболее естественно для нас, а потому, что это заданное время. Мы отдали наши инстинкты часам. Все чаще мы служим времени, а не время нам. Мы беспокоимся о нем. Спрашиваем, куда оно ушло. Мы одержимы временем.
– Мэттью? – это моя мать. Она единственная, кто зовет меня Мэттью.
– Да.
– Ты меня слушал?
– Эм… Да. Что-то насчет похода к врачу…
К своему стыду, я не слушал. Я смотрел на недописанное электронное письмо. Так что я меняю стратегию и говорю ей правду.
– Прости. Я за компьютером. Очень много дел. Сейчас совсем нет времени.
Мама вздыхает, и я мгновенно слышу этот вздох, хоть она и в двухстах милях от меня.
– Да, я понимаю, о чем ты.
Дело в том, что сейчас у нас должно быть больше времени, чем когда-либо. Только подумайте. За последнее столетие средняя продолжительность жизни людей, живущих в развитых странах, увеличилась более чем в два раза. И не только это. Никогда еще у нас не было такого количества устройств и технологий, экономящих время.
Электронные письма быстрее обычных. Электронагреватели быстрее огня. Стиральные машины быстрее ручной стирки в раковине или реке. Некогда трудоемкие процессы, вроде сушки волос, путешествий за 10 миль, кипячения воды или поиска данных, теперь делаются почти мгновенно. У нас есть вещи, которые позволяют экономить время и силы, например, тракторы, автомобили, стиральные машины, конвейеры и микроволновые печи.
И все же большую часть жизни мы просто сбиваемся с ног. Говорим что-то вроде: «Я хотел бы больше читать / научиться играть на музыкальном инструменте / пойти в спортзал / заняться благотворительностью / готовить себе еду / выращивать клубнику / увидеться со старыми школьными приятелями / подготовиться к марафону и так далее, если бы только у меня было время».
Мы часто хотим, чтобы в сутках было больше часов, но это не поможет. Очевидно, проблема не в нехватке времени, а в переизбытке всего остального.
Если ты чувствуешь, что времени не хватает, это не значит, что его не хватает.
Если ты чувствуешь себя уродливым, это не означает, что ты уродлив.
Чувство тревоги не означает, что нужно тревожиться.
Если тебе кажется, что ты малого достиг в этой жизни, это не означает, что ты достиг малого.
Чувство, что тебе чего-то не хватает, не делает тебя менее полноценным.
Современный мир – это мир избытка всего.
Возьмем какую-нибудь вещь.
Допустим, у вас в руках книга.
Книг очень много. По какой-то причине вы решили прочитать именно эту, за что я вам искренне благодарен. Но пока вы ее читаете, вас также может мучить мысль, что вы не читаете что-то другое. Не хочу еще больше заострять на этом внимание, но существует множество других книг. Опираясь на данные Google, сайт Mental Floss к середине 2016 года насчитал (по очень скромным оценкам) 134 021 533 книги. Сейчас их стало в миллионы раз больше. Но все же, технически, 134 021 533 – это много.
Так было не всегда.
У нас не всегда было так много книг, и на то была очевидная причина.
До появления печатных станков книги изготавливались вручную, их писали на глиняных табличках, папирусе, воске или пергаменте.
Даже после изобретения печатного станка, материала для чтения было не так уж много. В начале XVI века английский книжный клуб оказался бы в весьма затруднительном положении, поскольку, согласно данным Британской библиотеки, в год выпускалось всего около 40 различных книг. Таким образом, заядлый читатель мог легко отслеживать каждую новинку.
– Итак, что вы все читаете? – спросил бы гипотетический член гипотетического книжного клуба.
– Что есть, то и читаем, – прозвучало бы в ответ.
Однако ситуация изменилась довольно быстро. К 1600 году в Англии выпускалось около 400 различных изданий в год – в десять раз больше, чем в предыдущем столетии. Говорят, что поэт Сэмюэль Тэйлор Кольридж был последним человеком, который прочитал все книги. Однако это невозможно, так как он умер в 1834 году, когда уже существовали миллионы книг. Но очень любопытно, что люди того времени действительно верили, что возможно прочитать все. Сейчас в этом никого не убедишь.
Мы все знаем, что, даже если побить рекорд по скорочтению, количество прочитанных книг будет лишь ничтожной частью всего издаваемого. Мы тонем в количестве книг, равно как и в количестве телевизионных шоу. И все же мы можем читать только одну книгу и смотреть только одно шоу за раз. Мы преумножили все, но по-прежнему остаемся отдельными личностями. У нас есть только мы. И мы все вместе взятые – меньше Интернета. Возможно, чтобы наслаждаться жизнью, нам придется перестать думать о том, чего мы никогда не сможем прочитать, посмотреть, сказать и сделать, и начать думать о том, как наслаждаться миром в рамках наших границ. Жить в человеческом масштабе. Сосредоточиться на нескольких вещах, которые мы можем сделать, а не на миллионах задач, которые нам не под силу. Не мечтать о параллельных жизнях. Использовать простую арифметику. Быть гордыми, исключительными и неделимыми.
Паника – это своего рода перегрузка.
Так я воспринимал свои панические атаки.
Избыток мыслей и страха. Перегруженный ум доходит до предела, и на него обрушивается паника. Потому что из-за перегрузки вы чувствуете себя в западне, в психологической клетке. Вот почему панические атаки часто происходят в местах, где очень много внешних стимуляторов, например, в супермаркетах, ночных клубах, театрах и переполненных поездах.
Но что делать, если перегрузка становится главным параметром современной жизни? Потребительская перегрузка. Рабочая перегрузка. Экологическая перегрузка. Новостная перегрузка. Информационная перегрузка.
Следовательно, дело не в том, что жизнь сегодня хуже, чем была когда-то. Во многих отношениях она даже лучше, здоровее и счастливее, чем в прошлом. Беда в том, что она перегружена. Наша задача в том, чтобы найти себя в толпе своих «я».
✓ Супермаркеты.
✓ Универмаги без окон на цокольном этаже.
✓ Музыкальные палаточные фестивали.
✓ Ночные клубы.
✓ Самолеты.
✓ Лондонская подземка.
✓ Тапас-бар в Севилье.
✓ Зеленая комната BBC News.
✓ Поезд из Лондона в Йорк (паническая атака длилась почти всю поездку).
✓ Кинотеатр.
✓ Театр.
✓ Магазинчик на углу.
✓ Сцена, где я чувствовал себя очень неуютно на глазах у тысячи людей.
✓ Во время прогулки по Ковент-Гардену.
✓ За просмотром телевизора.
✓ Поздно ночью дома после тяжелого дня, когда в окно сквозь шторы проникал зловещий оранжевый свет от уличного фонаря.
✓ В банке.
✓ Перед экраном компьютера.
– Представь, что мир не просто сводит людей с ума, – недавно выдал один мой друг, когда я рассказал ему о том, какую книгу пытаюсь писать. – Представь, что мир безумен сам по себе. Ну, или безумны те части мира, через которые он взаимодействует с нами – людьми. Что если он и вправду безумен? Я думаю, так и есть. И мне кажется, что человеческое общество проживает психологический надлом.
– Да. Как пациент с нервным срывом.
– Ага. То есть понятно, что мир – это не человек. Но он похож на целую систему. Ты сам говоришь, что мир как нервная система. И ты не первый. Я читал про одного парня в девятнадцатом веке. Так вот, он сказал, что все телеграфные провода похожи на нервную систему.
Я стал искать и обнаружил, что этого человека звали Чарльз Тилстон Брайт. Он отвечал за первый трансатлантический телеграфный кабель, а всемирную телеграфную сеть он назвал «мировой системой электрических нервов».
Телеграфов как таковых больше не существует, через них ведь не выложишь видео с ниндзя-котами или эмодзи. Но мировая нервная система никуда не исчезла. Ее масштабы и сложность изменились настолько, что с июня 2017 года, согласно данным Международного союза электросвязи Организации Объединенных Наций (который, кстати, раньше был Международным телеграфным союзом), к Интернету подключено более половины населения планеты.
Год за годом число интернет-пользователей растет. Звучит дико, но если сравнивать, то в 1995 году практически никто не сидел в Интернете: 16 миллионов человек – всего лишь 0,4 % населения мира. Десять лет спустя, в 2005 году, число пользователей достигло миллиарда: то есть в сети было 15 % населения. А к 2017 году эти цифры выросли до 51 %.
В том же году число активных пользователей Facebook – людей, которые используют Facebook хотя бы раз в месяц, – достигло 2,07 миллиарда. В начале этого десятилетия, в 2010 году, во всем Интернете сидело не так много людей. Это очень стремительное изменение. Оно произошло потому, что многие районы мира модернизировались и быстро меняли свою инфраструктуру, чтобы выделить место для широкополосного Интернета. Другой фактор – появление смартфонов, которые в разы упростили доступ к Интернету.
Растет не только количество людей, пользующихся Интернетом, но и количество времени, которое они проводят в Сети.
Технологии связывают между собой все человечество, и это радикальное изменение произошло чуть больше чем за десятилетие. Чем не отличный повод поспорить в Интернете? Как писал Лев Толстой еще в 1893 году в «Царстве Божием внутри вас»: «Чем будут сытее люди, чем больше будет телеграфов, телефонов, книг, газет, журналов, тем будет только больше средств распространения несогласных между собой лжей и лицемерия и тем больше будут разъединены и потому бедственны люди, как это и есть теперь».
И все происходит так быстро (куда быстрее, чем во времена Толстого), что мы не успеваем сделать выводы. Все это обрушивается на нас, вся эта информация, вся эта технологическая вовлеченность. Мировой мозг – простая, но подходящая метафора. Мы – нервные клетки мирового головного мозга, связанные со всеми остальными нервными клетками. Мы шлем свой перегруз туда-сюда. Перегруженные нейроны на планете нервных, которая вот-вот сорвется.
«Интернет – первое творение человечества, которое люди так и не поняли, самый масштабный эксперимент в области анархии».
Эрик Шмидт, бывший глава компании Google
«От выбора горстки людей, работающих на горстку технологических компаний, будут зависеть мысли миллионов людей… Я не знаю более актуальной проблемы, чем эта… Это меняет современную демократию, меняет нашу способность общаться и строить отношения так, как мы хотим».
Тристан Харрис, бывший сотрудник компании Google
✓ Коллективные действия против социальной несправедливости.
✓ Смотреть старые попсовые клипы, о которых я уже и думать забыл.
✓ Смотреть трейлеры прямо из дома.
✓ Википедия, Spotify, рецепты от BBC Good Food.
✓ Планировать путешествия.
✓ Goodreads.
✓ Возможность найти человека, который разделяет твои чувства, когда тебе грустно.
✓ Общение с читателями, с которыми иначе я бы никогда не поговорил.
✓ Дружелюбие, которое встречается довольно часто.
✓ Смотреть видео про животных, которые вытворяют невероятное (горилла танцует в бассейне, осьминог открывает банку).
✓ Возможность сближаться с людьми через электронную почту или сообщения так, как в реальной жизни у меня бы никогда не получилось.
✓ Смешные твиты.
✓ Ты всегда на связи со старыми друзьями.
✓ Возможность обсудить свои идеи с другими людьми.
✓ Действительно хорошие инструкторы йоги из Остина, штат Техас, чьи практики я могу выполнять, проживая далеко от Остина, штат Техас.
✓ Хорошие видео для расслабления, растяжки и бега.
✓ Исследование недостатков Интернета в Интернете.
✓ Писать о каком-то значимом опыте, вместо того, чтобы в самом деле получить этот самый опыт.
✓ Писать твиты, содержание которых ничего не изменит.
✓ Кликать на статьи, которые я на самом деле не хочу читать.
✓ Просматривать свою новостную ленту в Twitter вместо завтрака.
✓ Читать отзывы на мои книги на Amazon.
✓ Сравнивать свою жизнь с жизнью других людей.
✓ Пялиться на электронные письма, не отвечая на них.
✓ Отвечать на электронные письма, пока мама рассказывает о поездке к врачу.
✓ Чувствовать пустую радость от лайков и добавлений в избранное.
✓ Искать собственное имя.
✓ Выключать клипы в YouTube, которые мне нравятся, не досмотрев их до конца, потому что я увидел другое интересное видео.
✓ Гуглить симптомы и заниматься самодиагностикой (если вы ипохондрик, это не значит, что вы умираете на самом деле).
✓ Гуглить что бы то ни было («количество атомов в теле человека», «полезные свойства куркумы», «актеры „Вестсайдской истории“», «как загрузить фотографии из iCloud») после полуночи.
✓ Проверять обновление твита / фотографии / статуса (и проверять снова и снова).
✓ Хотеть уйти в офлайн и не уходить.
Жизненный перегруз – это чувство, которое отчасти связано с тем, что человеческий мир ускорился и значительно сжался. В нем возникает все больше связей, и люди, соответственно, тоже связаны между собой сильнее. Понятие «коллективное бессознательное», впервые появившееся в научной фантастике в книге «Вторая ночь лета» Джеймса Шмица в 1950 году, теперь стало реальностью. Наша жизнь, информация и эмоции связаны как никогда раньше. Интернет объединяет, даже если кажется, что все совсем наоборот.
Это сужение мира не произошло мгновенно. На протяжении многих веков люди умудрялись общаться, находясь друг от друга так далеко, что полагаться на силу голоса было бесполезно. Поэтому они использовали все – от дымовых сигналов до барабанов и голубей. Цепочка сигнальных маяков от Плимута до Лондона объявила о прибытии испанской армады.
В XIX веке электрический телеграф соединил континенты.
А впоследствии глобальная нервная система развивалась вместе с телефоном, радио, телевидением и, конечно, Интернетом.
Эти связи во многом сближают нас. Мы можем общаться по электронной почте, отправлять СМС, разговаривать в Skype или FaceTime, играть в ММО-игры в режиме реального времени с людьми, находящимися на расстоянии в десятки тысяч миль. Физическое расстояние становится все менее значимым. Социальные сети запускают коллективные действия (от беспорядков до революций), которые шокирующим образом влияют на результаты выборов. Интернет объединил и изменил нас. К лучшему, или к худшему.
Проблема в том, что, если мы подключены к глобальной нервной системе, наше счастье – и страдания – будут как никогда более коллективными. Эмоции группы становятся нашими собственными эмоциями.
История знает тысячи примеров влияния толпы на эмоции отдельного человека, начиная с процесса над салемскими ведьмами и заканчивая битломанией.
Один из самых забавных и пугающих примеров тому – случай во французском монастыре в XV веке, когда одна монахиня начала мяукать, как кошка. Вскоре замяукали и другие монахини. И в течение нескольких месяцев жители соседних деревень испуганно слушали этот мяукающий хор. Мяуканье прекратилось, только когда местные власти пригрозили им плетью.
Есть и другие не менее странные случаи, к примеру Танцевальная чума 1518 года. В Страсбурге на протяжении целого месяца 400 человек танцевали до потери сознания – а иногда и до смерти – безо всякой на то причины. Ни единого звука музыки при этом не звучало.
Или во время наполеоновских войн, когда, по легенде, жители Хартлпула в Англии наперебой убеждали друг друга, что потерпевшая кораблекрушение обезьяна на самом деле была французским шпионом. Бедного, растерянного примата повесили. Об этих фальшивых новостях говорили еще какое-то время.
Теперь, конечно, у нас есть технология (Интернет), которая делает феномены группового поведения более возможными и вероятными. Различные песни, твиты, видео с котиками распространяются ежедневно или ежечасно. Слово «вирусный» идеально подходит для описания заразного эффекта, вызванного сочетанием человеческой природы и технологий. Безусловно, заразными могут быть не только видео, продукты и твиты. Но и эмоции.
Полностью связанный между собой мир может сойти с ума, причем в одночасье.
Опять двадцать пять.
– Мэтт, выходи из Интернета.
Андреа была права, но, хотя она просто заботилась обо мне, я не хотел этого слышать.
– Все нормально.
– Нет, не нормально. Ты споришь с кем-то. Ты пишешь книгу о том, как справиться со стрессом в Интернете, а сам что?
– Не совсем так. Я пытаюсь понять, как современность влияет на наш разум. Я пишу о мире как о планете нервных. О том, как связана наша психология. Я пишу обо всех аспектах…
Она остановила меня, вскинув руку.
– Хорошо. Не устраивай мне тут лекцию.
Я вздохнул.
– Я просто допишу e-mail.
– Никакой у тебя там не e-mail.
– Ладно. Я в Twitter. Но мне просто нужно донести одну мысль…
– Мэтт, это твое дело. Но я думала, что твоя задача – попытаться понять, как не быть таким.
– Каким?
– Помешанным на бессмысленных вещах. Я просто не хочу, чтобы ты болел. Ведь заболел ты именно из-за этого. Вот и всё.
Она вышла из комнаты. Я уставился на твит, который собирался опубликовать. Он бы ничего не привнес в мою жизнь. Или в жизнь кого-то другого. Я бы только еще чаще стал проверять телефон, как Сэмюэл Пипс проверял карманные часы. Вот и вся недолга. Я нажал «удалить» и почувствовал странное облегчение, когда увидел, как буквы исчезли одна за другой.
Нейробиологи обнаружили «зеркальные» нейроны, которые возбуждаются в мозгу приматов – включая нас, – когда мы взаимодействуем друг с другом[13]. В эпоху, когда все со всем связано, этот эффект возникает чаще.
Когда после какого-нибудь ужасного события люди испытывают страх, он распространяется подобно цифровому пожару.
Когда люди злятся, гнев порождает гнев.
Мы поддаемся эмоциям человека, с которым у нас совершенно противоположные взгляды по тому или иному вопросу. Например, если кто-то злится на вас в Сети, вы вряд ли примете его мнение, но вполне вероятно, что его ярость передастся вам. Это происходит каждый день в социальных сетях: люди спорят, защищая свои противоположные мнения, но при этом отражают эмоциональное состояние друг друга.
Я делал это тысячу раз, поэтому Андреа так злилась на меня.
Я ввязался в какой-то спор с одним типом, которые назвал меня «неженкой» или «либерастом», и еще с одним, который вопил мне на весь Twitter, что «ЛИБЕРАЛИЗМ – ЭТО ПСИХИЧЕСКОЕ РАССТРОЙСТВО». Я вроде в курсе, что спорить с людьми в Интернете – это не самый лучший способ проводить и без того ничтожно малое количество отмеренных нам дней, но именно этим я и занимался, абсолютно потеряв контроль над ситуацией. Сейчас я это понимаю. И я должен остановиться.
В любом случае, дело в том, что мои политические взгляды крайне отличаются от взглядов тех людей, с которыми я спорю, но психологически мы подпитываем друг друга одинаковым чувством гнева. Политическая оппозиция, но эмоциональная зеркальность.
Однажды я был очень напуган и затвитил какую-то глупость.
«Страх – моя суперсила», – написал я.
Я не имел в виду, что страх – это хорошо. Я хотел сказать, что страх до смешного силен, и мы, люди очень боязливые, идем по жизни, подобно испуганному Кларку Кенту или измученному Брюсу Уэйну, зная секрет, кто мы есть на самом деле. Мы несем на себе бремя миллиарда неконтролируемых мыслей и отчаяния, но иногда убеждаем себя, что еще не все потеряно, что еще есть луч надежды.
Например, лично я благодарен этой суперсиле за то, что она заставила меня бросить курить, стать физически здоровым, задуматься о том, что хорошо для меня, кто заботится обо мне, а кто нет. Благодарен, что она привела меня к тому, чтобы попытаться помочь другим людям, которые испытывают то же самое. И я благодарен, что она заставила меня – благодаря всем хорошим моментам – ярче чувствовать жизнь.
По сути, именно это я написал в книге «Влюбиться в жизнь. Как научиться жить снова, когда ты почти уничтожен депрессией». Но я не очень хорошо выразил это в посте. А потом, внезапно, все атаковали меня в Twitter.
Я решил удалить твит, но люди сделали его скриншот и уже собирали против меня злобную Twitter-армию. «СУПЕРСИЛА???? WTF!!!» «@matthaig1 ОПАСЕН». «Удали свой аккаунт». «Что за кретин» и т. п. И ты испуганно стоишь, глядя на эту аварию, виновник которой ты сам, а твоя жизнь наполняется десятками, а потом сотнями разгневанных людей, убежденных, что голый нерв обязательно нужно потрогать. Кстати, «потрогать голый нерв» – очень неуместная фраза, если вы чем-то обеспокоены. Потому что оголены все нервы.
Гнев стал заразным, и я чувствовал его почти как физическую силу, исходящую от экрана. Мое сердце начало биться в два раза быстрее. Я чувствовал, как гнев все приближается. Воздух стал тоньше. Я был загнан в угол. Казалось, что реальность тает. «Черт, черт, черт!» У меня случилась короткая паническая атака. Я ощутил нездоровую смесь чувства вины, страха и защитного гнева и решил никогда не писать о том, как избавиться от тревоги.
Некоторые мысли лучше оставлять при себе.
Но также – что куда важнее – я хотел найти способ не думать о себе так, как обо мне думают другие. Я хотел выработать эмоциональный иммунитет. Когда вы слишком зациклены на социальных сетях, вы легко можете почувствовать, что находитесь на бирже, где вы – или ваша личность в Интернете – это акции. И когда люди начинают давить на вас, вы чувствуете, что цена ваших личностных акций резко падает. Я хотел освободиться от этого. Я хотел психологически отключить себя. Или, выражаясь языком психологии, быть самодостаточным рынком. Справляться со своими ошибками, зная, что человек – это не только ошибки. Позволить себе осознать, что я куда лучше разбираюсь в своих внутренних качествах, чем какой-то незнакомец. И если другие люди считают меня законченным тупицей – не думать так самому. Заботиться о других, но не об их неправильном восприятии меня в матрице мнений Интернета.
1. Практика воздержания. Особенно в социальных сетях. Сопротивляйтесь любым нездоровым излишкам, вызывающим тягу. Укрепите ваши «мышцы сдержанности».
2. Не гуглите симптомы, если не хотите провести следующие семь часов в полной уверенности, что не доживете и до обеда.
3. Помните, всем плевать, как вы выглядите. Людей волнует только их собственная внешность. Единственный человек на этой планете, кому есть дело до вашего лица, – это вы сами.
4. Поймите, не все, что кажется реальным, реально. Когда романист Уильям Гибсон впервые представил идею «киберпространства» в книге «Сожжение Хром» (1982), он изобразил его как «всеобщую галлюцинацию». Это описание мне очень помогает, когда я чересчур увлекаюсь технологиями. Когда они влияют на мою нецифровую жизнь. Весь Интернет на шаг отстоит от физического мира. Самые сильные его стороны – это зеркала офлайнового мира. Но воссоздание внешнего мира не есть реальный внешний мир. Это реальный Интернет, но не более того. Да, вы можете найти там настоящих друзей. Но нецифровая реальность – все еще полезная проверка этой дружбы. Как только вы уходите из Интернета – на минуту, час, день, неделю, – удивительно, как быстро он исчезает из вашей головы.
5. Поймите, люди – это больше, чем просто пост в социальных сетях. Сколько противоречивых мыслей проносится у вас в голове за целый день? Подумайте о всех неоднозначных позициях, которых вы когда-либо придерживались. Отвечайте на онлайн-мнения, но никогда не судите всего человека по одному опрометчивому высказыванию. Физик Карл Саган сказал: «В космической перспективе каждый из нас драгоценен. Если человек не согласен с вами, оставьте его. В сотне миллиардов галактик вы не найдете другого такого»[14].
6. Не будьте подписчиком-ненавистником. Это мое новогоднее обещание на 2018 год, и пока что оно работает. Такое поведение не дает вашему праведному гневу на чем-то сосредоточиться. Оно питает его. И каким-то странным образом одновременно укрепляет вашу эхо-камеру, заставляя чувствовать, что все мнения, отличные от ваших, экстремальны по своей природе. Не нужно искать несчастий себе на голову. Не измеряйте собственную ценность в сравнении с другими людьми. Не пытайтесь понять против чего вы. Поймите за что вы. И ищите, исходя из этих установок.
7. Не играйте в рейтинговую игру. Интернет любит рейтинги, будь то обзоры на Amazon, TripAdvisor и Rotten Tomatoes, или рейтинги фотографий, обновлений и твитов, лайки, избранное, ретвиты. Игнорируйте это. Рейтинги – это не признак ценности. Никогда не судите себя по ним. Чтобы все любили вас, нужно быть королем льстецов. Уильям Шекспир, пожалуй, величайший писатель всех времен. Его рейтинг на Goodreads – посредственные 3,7.
8. Не тратьте свою жизнь, беспокоясь о том, что вы пропускаете. Не надо быть буддистом в этом смысле – ну ладно, если только совсем чуть-чуть, – жизнь заключается не в том, что вы делаете, а в том – кто вы есть.
9. Никогда не ставьте Интернет выше еды или сна.
10. Оставайтесь человеком. Сопротивляйтесь алгоритмам. Не становитесь карикатурой на самого себя. Отключите всплывающую рекламу. Выйдите из своей эхо-камеры. Не позволяйте анонимности превратить вас в того, кем вы стыдитесь быть в офлайне. Будьте загадкой, а не одним из толпы. Кем-то, кого компьютер никогда не узнает наверняка. Сочувствуйте. Ломайте шаблоны. Не поддавайтесь роботизированным тенденциям. Оставайтесь человеком.
Из всех трудностей, с которыми мы столкнемся в следующем столетии вследствие того, что все больше и больше сливаемся с технологиями, одна из самых интересных, пожалуй, вот эта: как оставаться людьми в цифровой среде? Как удержаться и не опустить руки?
За десятки лет до появления Instagram, Курт Воннегут сказал: «Мы – те, кем мы притворяемся, и потому нужно очень тщательно продумывать образ, который мы на себя берем»[15]. Для эпохи социальных сетей это особенно актуально. Мы всегда представляли себя миру – выбирали, футболку какой группы надеть, что говорить, какие части тела брить, – но в социальных сетях необходимость себя представлять усилилась. Мы всегда будем на шаг позади наших онлайн-сущностей. Мы становимся ходячим товаром. Наши профили – это наши голограммы из «Звездных войн».
Как сказал Рене Магритт: «Картина с изображением трубки – это не сама трубка». Между означаемым и означающим всегда пропасть. Статус про день, проведенный в парке, – это не день, проведенный в парке. Желание рассказать миру о своем счастье не отражает это счастье.
1. Не сравнивайте себя с другими людьми.
2. Не сравнивайте себя с другими людьми.
3. Не сравнивайте себя с другими людьми.
4. Не сравнивайте себя с другими людьми.
5. Не сравнивайте себя с другими людьми.
6. Не сравнивайте себя с другими людьми.
7. Не сравнивайте себя с другими людьми.
Если крыса нажимает на рычаг и каждый раз получает угощение, она продолжит на него нажимать. Но не так часто, как крыса, которая нажимает на рычаг и получает спорные результаты: иногда угощение, а иногда ничего.
Раньше я думал, что социальные сети безвредны. Думал, что сидел там, потому что мне это нравилось. Но я продолжал, даже когда мне это нравиться перестало. Я вспомнил это чувство. Оно сродни тому, что чувствует человек, сидя в баре в три часа утра, когда все друзья уже разошлись по домам.
Теперь, благодаря умным алгоритмам, когда мы что-то покупаем, нам сразу предлагают множество других вещей, которые могут нам понравиться. То, что купили бы люди, похожие на нас.
Если мы слушаем музыку в Spotify или YouTube, они составляют список песен, которые почти точно соответствует тому, что мы уже слушаем.
Amazon показывает книги, которые покупают вместе с той, которую мы просматриваем.
Социальные сети говорят нам, что мы должны следить за еще большим количеством людей, похожих на тех, за кем мы уже следим. И похожими на нас.
Нас поощряют оставаться в зоне комфорта и не рисковать, потому что интернет-компании знают, что большинству людей обычно нравится слушать, читать, смотреть, есть и носить то, что они уже слушали, читали, смотрели, ели и носили. Но ведь раньше у нас не было такой возможности. Мы должны были идти на компромиссы и искать общий язык с непохожими на нас людьми. Приобретать то, что нам не нравится. И это было ужасно.
Но сейчас, пожалуй, все еще хуже.
Теперь мы можем люто ненавидеть любого, чье мнение отлично от нашего. Политики даже не пытаются достучаться до оппозиционной стороны. Различие становится чем-то, чего стоит бояться, над чем насмехаются, а не восхваляют. Люди с похожими взглядами заканчивают тем, что сходят с ума, неспособные переварить даже малейшее расхождение во мнениях. И в итоге оказываются в ловушке эхо-камеры за чтением миллиона версий одной и той же книги, слушая одну и ту же песню, ретвитя самих себя до скончания времен.
Но мы люди. Мы можем этому противостоять. Мы можем противостоять тому, что из нас пытаются сделать маленькое цифровое племя. Мы можем принять жизнь во всей ее полноте. Каждый раз мы находим способ. Да, в голове у нас может твориться черт-те что. Но наша сила именно в этом. Мы делаем что-то не просто потому, что в этом есть смысл. В этом Интернет может быть нашим союзником, а не врагом. Интернет – это целый мир. Интернет может быть таким, каким мы захотим. Интернет может привести нас куда угодно. Мы просто должны понять, что ни технология, ни дизайнеры, ни инженеры не способны манипулировать нашим настроением – лишь мы сами делаем этот выбор.
В стремлении изолировать свой разум от нервной планеты я начал представлять, что бы я чувствовал, если бы вообще отказался от социальных сетей. Итак, размышляя, какой будет жизнь без социальных сетей, я отправился в социальные сети, чтобы попытаться выяснить это. Я решил задать некоторым моим подписчикам в Twitter простой, но важный вопрос: «Полезны социальные сети для вашего душевного благополучия или нет?» Вопрос задел за живое. Я получил более 2000 ответов. Картина складывалась очень сложная. Однако, учитывая, что это все были активные и постоянные пользователи социальных сетей, довольно негативная. Я вот о чем: представьте, что опрашиваете самых обычных читателей, любителей кино, наездников или путешественников… вряд ли ответ будет таким противоречивым.
Как бы там ни было, вот репрезентативная выборка:
April Joy @AprilWaterson
Это одновременно и способ справляться с беспокойством, и повод для него. Когда я из-за чего-то волнуюсь, мне нравится бездумно прокручивать ленту и читать посты, чтобы отвлечься. Но в то же время вечная потребность постить то, что люди стопудово будут оценивать, – такое себе спокойствие.
Dean Smith @deansmith7
Нет. Я часто сравниваю свою закулисную жизнь (одиночество, беспокойство и т. д.) с яркими кадрами из жизни других людей (общение, успех и т. д.). Я знаю, что на самом деле все не так, но это все равно очень гнетет.
Miss R! @Fabteachertips
Когда я на грани, то запросто могу часами зависать в социальных сетях, сидя в полном одиночестве в своей постели. Я правда не знаю, почему делаю это, когда можно сделать столько всего полезного. Одно могу сказать точно, лучше мне от этого не становится!
Immi Wright @immi_wright
Я ушла с Facebook после пятой попытки суицида… и поняла, что стала увереннее в себе. Думаю, что FB часто представляет идеальную версию того или иного человека. В Twitter я просто слежу за рок-звездами и @dog_rates, так что поводов для беспокойства стало куда меньше.
Kieran Sangha @kieran_sangha
Полезны в том смысле, что можно общаться с другими людьми, которые понимают, через что вы проходите. Но социальные сети подпитывают зависимость, например от наркотиков, и могут взять власть над вашей жизнью.
Hayley Murphy @hayleym_swvegan
Полезны. В «реальной жизни» никто, в самом деле НИКТО, НИ ОДИН ЖИВОЙ ЧЕЛОВЕК меня не понимает. Социальные сети в буквальном смысле спасают мне жизнь – я знаю, что не одинока. Любой инструмент, используемый неправильно, может быть опасным, но при правильном использовании – может стать настоящим спасением.
Bonnie Burton @bonniegrrl
У меня смешанные чувства. Полезны, потому что я могу легко общаться с людьми, которые меня вдохновляют и которыми я восхищаюсь. И нет, потому что социальные сети становятся платформой для преследования, ведь нет никаких последствий для неприемлемого и ужасного поведения в сети.
Shylah Ellis @MsEels
Будучи ребенком, у которого не было социальных сетей, я реально считала себя единственным человеком, страдающим от депрессии. Я все время чувствовала себя изолированной, и единственные люди, с которыми я общалась, только подливали масло в огонь. Социальные сети дали мне возможность общаться с невероятными людьми со всего мира.
Kyle Murray @TheKyleMurray
Я работаю в социальных сетях, и, хотя, по-моему, в этом есть некоторые плюсы, мне кажется, что если бы были другие способы общения с друзьями, живущими в других точках земного шара, я вообще перестал бы пользоваться соцсетями. Их используют как оружие. Facebook у меня с 2004 года, я не удаляю страничку только из-за какой-то ностальгии.
James @james____s
Недавно услышал фразу: «Facebook – это место, где все лгут своим друзьям. А Twitter – место, где говорят правду незнакомцам».
Abigail Rieley @abigailrieley
Соцсети – это и хорошо, и плохо. В Интернете у меня появились настоящие друзья, и поддержка там тоже настоящая, НО, если ты подавлен и чувствуешь себя бесполезным, социальные сети могут стать окном в мир изоляции, из которого нет выхода.
Kate Leaver @kateileaver
У меня к социальным сетям смешанные чувства, но отношусь я к ним лучше, чем могло бы показаться из-за закрепившейся за ними репутации. Поверьте, реальную дружбу можно поддерживать в социальных сетях, что очень здорово, если вы не способны выйти из дома. Иногда полезно взглянуть на жизнь других людей, когда вам грустно или одиноко.
Jayne Hardy @JayneHardy_
И да и нет, мне приходится выстраивать четкие границы, но когда это получается, социальные сети становятся для меня чем-то положительным.
Gareth L Powell @garethlpowell
Как самозанятый писатель могу сказать, что Twitter – моя отдушина. Место, куда я иду поговорить с друзьями и коллегами. Без него я чувствовал бы себя очень одиноким.
Claire Allan @ClaireAllan
У меня смешанные чувства. Я писатель-одиночка, и соцсети позволяют мне общаться с людьми, что не дает мне свихнуться окончательно. Но думаю, что они выявляют лучшее и чаще всего худшее в человеке, так что социальные сети только увеличивают мое чувство тревоги.
Yassmin Abdel-Magied @yassmin_a
Ни на что не похоже. Соцсети – это здорово, но они требуют грамотного управления, чтобы хорошее перевешивало плохое. С некоторыми из своих новых лучших друзей я познакомилась в Twitter.
Hollie Newton @HollieNuisance
Мне нравятся идеи, новости и красочные картинки. Мне нравится видеть, чем занимаются мои друзья. Общение. Но если я трачу на это больше пары минут… все больше начинаю чувствовать себя неполноценным пустым местом.
Cole Moreton @colemoreton
Нет. Социальные сети провоцируют меня и вовлекают в гневные споры, затем я получаю отпор и просто-напросто хочу все это позакрывать. Порочный круг.
Rachel Hawkins @ourrachblogs
Двояко. Instagram может вызвать у меня чувство зависти. Facebook – ярости, а Twitter иногда выводит меня из себя.
Kat Brown @katbrown
И то и другое. Социальные сети дают мне много всего (работа, смех, друзья, контакты), но я знаю, что моя способность концентрации полностью изменилась. Мое внимание очень часто направлено в Интернет. Что может произойти? Что МОГЛО произойти? Новости и дофамин = черт!
Nigel Jay Cooper @nijay
Бывают моменты, когда кажется, что я нахожусь в комнате, полной людей, кричащих друг на друга и при этом не слушающих, поэтому я хочу отойти подальше от этого всего… но соцсети также соединяют людей, поддерживают и создают чувство общности. (1/2) Я думаю, что та часть уравнения, в которой смартфон «всегда включен», для меня самая важная. Мне нужно выделить время, когда я положу телефон и сосредоточусь на реальном мире, а не на виртуальном. Для меня управление этим – ключ к тому, чтобы не перегружаться соцсетями. (2/2)
Не сравнивайте свое настоящее «я» с гипотетическим. Не тоните в море «если-бы-да-кабы». Не загромождайте свой разум, представляя другие версии себя в параллельных вселенных, где вы принимаете другие решения. Век Интернета поощряет нас выбирать и сравнивать, но не делайте этого с собой. Теодор Рузвельт сказал: «Сравнение – вор радости». Вы – это вы. Прошлое – это прошлое. Единственный способ сделать жизнь лучше заключен в настоящем. Зацикленность на сожалении только превращает наше настоящее в нечто, что вы будете мечтать сделать по-другому. Примите свою собственную реальность. Будьте достаточно человечны, чтобы совершать ошибки. Будьте достаточно человечны, чтобы не бояться будущего. Будьте достаточно человечны, чтобы, ну, быть достаточным. Примите то, где вы находитесь в жизни, и это позволит вам радоваться за других людей, при этом не чувствуя себя ужасно.
Эта планета по праву может считаться нервной. Мир бывает ужасным. Политическая поляризация, национализм, увеличение числа настоящих гитлеровских нацистов, плутократические элиты, терроризм, изменение климата, государственные перевороты, расизм, женоненавистничество, лишение права на неприкосновенность частной жизни, все более умные алгоритмы, собирающие наши личные данные, чтобы получить наши деньги или наши голоса, развитие искусственного интеллекта и возможные последствия этого, возобновление угрозы ядерной войны, нарушения прав человека, опустошение планеты. И это далеко не все, что происходит. В конце концов, в мире всегда происходили ужасные вещи. Разница в том, что благодаря телефонам с камерой, экстренным новостям и социальным сетям, а также постоянному подключению к Интернету мы переживаем то, что случается где-то далеко, как очевидцы и непосредственные участники. Опыт умножается и просачивается сквозь тысячи разных точек зрения.
Представьте, например, если бы во время Второй мировой войны существовали социальные сети и телефоны с камерами. Если бы люди во всей красе видели на смартфонах последствия каждой бомбы или то, что происходит в концентрационных лагерях, или окровавленные и изуродованные тела солдат, то коллективный психологический опыт распространил бы этот ужас далеко за пределы тех мест, где это все происходило.
Нам стоит раз и навсегда запомнить, что то, что мы испытываем сейчас – что каждый год хуже предыдущего, – это просто чувство, и ничего больше. Мы все чаще и чаще подключаемся к постоянно творящемуся беспределу и ужасам мировых новостей, и поэтому эффект удручает. Это чувство мирового потопа. Есть большая вероятность, что страх, который мы постоянно испытываем, может сделать мир еще хуже. Вот о чем действительно стоит беспокоиться.
Если нам покажут кадры террористической атаки, мы в два счета представим, что в любое время в любом месте может произойти еще одна. И неважно, что умом-то мы понимаем, что у нас гораздо больше шансов умереть от рака, самоубийства или ДТП, – нашумевший террор, который мы видели в новостях, теперь занимает все наши мысли. И политики используют это, усиливают страхи и создают еще больше разногласий. Что приводит к большей нестабильности и помогает террористам делать свое дело: сеять страх. И тогда политики или политические агитаторы усиливают страх еще больше.
Это сродни тому, как больные обсессивно-компульсивным расстройством постоянно заостряют внимание на своем страхе, не выходя из помещения или моя руки по 200 раз за день. На самом деле, во имя собственной защиты они больше вредят себе. Но только здесь речь идет не об индивидуальном расстройстве. Но о социальном. Глобальном.
Слово «шок» все чаще встречается в речи политических комментаторов на телевидении. В XXI веке вы смотрите / читаете / листаете новости – и это какой-то непрерывный поток. Поток шока.
«Черт, ну что опять?» Вот она – наша обычная реакция.
Утром вы заходите на любимый новостной портал и вздрагиваете.
Шок может быть неприятен человеку или обществу, но он является действенным политическим инструментом. Спросите любого, у кого случалась острая паническая атака, и он скажет вам, что единственное, о чем ты можешь думать в этот момент, – это сам страх. Если вы в шоке, то вы растеряны. Вы не можете мыслить трезво. Становитесь пассивными. Идете туда, куда говорят идти.
Наоми Кляйн ввела термин «доктрина шока», чтобы описать циничную тактику систематического использования «дезориентации общества после коллективного шока» для корпоративной или политической выгоды. Например, нефтяные компании, использующие военный шок для проникновения в новую страну, или американский президент, использующий терроризм для продвижения жестких антимиграционных мер.
«Мы не впадаем в шоковое состояние, когда происходит что-то масштабное и плохое, – пишет она. – Это должно быть что-то масштабное, плохое и непонятное»[16].
Проблема в том, что теперь новости вещают в режиме нон-стоп, и все это – экстренные сообщения, которые наш мозг не усваивает. Мы находимся в мире новостей, которые как бы естественно проскальзывают по новому происшествию, пестрят заголовками и звуковыми цитатами, и при этом редко дают нам более спокойное, более вдумчивое понимание общей картины.
Шок приводит к негативным, но понятным эмоциям. Страх, грусть, бессилие, гнев. Искушение потратить жизнь на яростные твиты о несправедливости мира – вполне себе человеческое желание, но этого недостаточно. В конечном счете это просто новый вопль в коллективном вопле шока, который только помогает тем, кто находится у власти, или политическим экстремистам, которые хотят отвлечь наше внимание.
Когда человек переживает паническое расстройство, основная его реакция на ужас – это ощущение подавленности и огорчения. Но наступает момент, когда в процессе выздоровления вы должны достичь какого-то понимания и принятия. Не потому, что все не так уж и плохо. Но именно потому, что все действительно настолько плохо.
Помню, как однажды, страдая от депрессии, я смотрел на ясное звездное небо. Чудо вселенной.
На дне ямы мне всегда приходилось заставлять себя искать красоту, доброту, любовь, как бы трудно это ни было. А было трудно. Но я должен был попытаться. Изменения не происходят просто потому, что вы сосредотачиваетесь на том месте, откуда хотели бы сбежать. Они происходят, когда вы сосредотачиваетесь на том, чего хотите достичь. Плохих людей не станет меньше оттого, что появится много хороших. Нужно отыскать надежду, которая есть здесь и сейчас, и помочь ей вырасти.
Представьте такой день, когда мы смогли бы назвать людей людьми. Не их национальность. Не религию, которую они исповедуют. Не то, что они британцы, американцы, французы, немцы, иранцы, китайцы, мусульмане, сикхи, христиане, азиаты, черные, белые, мужчины, женщины, генеральные директора Coca-Cola, члены банды, матери троих детей, историки, экономисты, журналисты BBC, пользователи Twitter, потребители, фанаты «Звездного пути», писатели, семнадцатилетние или тридцатидевятилетние, или восьмидесятитрехлетние, консерваторы, либералы. Замените все это на слово «человек». Подобно тому, как всех черепах мы называем черепахами. Человек, человек, человек. Заставьте себя увидеть то, что мы будто бы знаем. Напомните себе, что мы – животные, объединенные как вид, существующий на этом нежном голубом пятнышке в космосе – единственной известной планете, на которой есть жизнь. Окунитесь в это банальное сентиментальное чудо. Осознайте, что нам странно повезло не просто быть живыми, но и осознавать это. Что мы здесь, прямо сейчас, на самой прекрасной планете. Планете, где мы можем дышать, жить, влюбляться, есть тосты с арахисовым маслом, здороваться с собаками, танцевать под музыку, читать «Здравствуй, грусть» и смотреть телевизионные драмы, замечать, как солнечный свет встречается с тенью, чувствовать ветер и дождь на нежной коже, заботиться друг о друге, теряться в мечтах и снах, растворяться в сладкой тайне себя самих. День, когда мы все будем равны в том, что мы люди.
1. Помните, что то, как вы реагируете на новости, зависит не только от того, что это за новости, но и от того, как вы их получаете. Интернет и новостные каналы сообщают о новостях так, что это сбивает нас с толку. Легко поверить, что мир становится хуже, когда новости заставляют нас чувствовать себя хуже. СМИ – это не просто сообщение, но и эмоциональная составляющая этого сообщения.
2. Ограничьте время, в которое вы читаете и смотрите новости. Как недавно сказала моя подруга в Facebook Дебра Морс: «Помните, что в 1973 году мы обычно получали новости дважды в день: утренняя газета и вечерняя передача. И мы как-то смогли избавиться от Никсона».
3. Осознайте, что мир не так жесток, как кажется. Многие авторы, пишущие на эту тему, такие как знаменитый когнитивный психолог Стивен Пинкер, отмечают, что, несмотря на все свои ужасы, сейчас общество менее агрессивно, чем раньше. Историк Юваль Ной Харари сказал: «Насилие, определенно, все еще существует. Я живу на Ближнем Востоке, поэтому знаю об этом не понаслышке. Но если сравнивать, то сейчас насилия меньше, чем когда бы то ни было. Сегодня больше людей умирает от обжорства, нежели от человеческого насилия. Удивительное достижение»[17].
4. Будьте рядом с животными. Животные – отличное терапевтическое средство по разным причинам. Во-первых, в их мире нет новостей. Собакам, кошкам, золотым рыбкам и антилопам буквально на все плевать. То, что важно нам – политика, экономика и все эти непостоянные штуки, – для них не имеет никакого значения. Но их жизнь, как и наша, продолжается. Как писал А. А. Милн в «Винни-Пухе»: «Многие люди говорят с животными, но немногие слушают – вот в чем проблема».
5. Не беспокойтесь о том, что не можете контролировать. В новостях часто сообщают о вещах, с которыми вы ничего не можете поделать. Делайте то, что в ваших силах, – повышайте осведомленность о волнующих вас проблемах, делайте все, что можете, в той области, которая вам нравится, и смиритесь с тем, чего сделать не можете.
6. Помните, плохие новости не означают отсутствие хороших. Хорошее происходит везде. Прямо сейчас. По всему миру. В больницах, на свадьбах, в школах, офисах и родильных отделениях, в залах ожидания аэропортов, в спальнях, почтовых ящиках, на улице, в доброй улыбке незнакомца. Миллиард незамеченных чудес повседневной жизни.
До болезни я цинично относился к благостному настрою, песням о счастье, розовым закатам и оптимистичным словам надежды. Но когда я болел – в самом разгаре болезни, – моя жизнь зависела от того, смогу ли я отказаться от своего негативного Я. Цинизм был роскошью людей, не склонных к суициду. Я должен был отыскать надежду. Синюю птицу. От этого зависела моя жизнь.
Возможно, это покажется несколько притянутым за уши, связь психологического выздоровления с выздоровлением социальным и политическим, но если личное – это политическое, то и психологическое тоже. Нынешний политический климат, похоже, представляет собой разделение – разделение, частично поддерживаемое Интернетом.
Мы должны заново открыть нашу общность как людей. Но как это сделать? Ну, как вариант, вторжение инопланетян, но полностью полагаться на это мы не можем.
Проблема политики – это проблема племен. Философ Джидду Кришнамурти учил: «Когда вы отделяете себя верованием, национальностью, традицией – это порождает насилие»[18].
Психическое заболевание научило меня, что прогресс – это вопрос принятия. Изменить ситуацию можно, только приняв ее. Нужно научиться тому, чтобы шок не шокировал. Не паниковать из-за паники. Изменить то, что можно изменить, и не расстраиваться из-за того, что изменить нельзя.
Посреди всего этого хаоса нет никакой панацеи или утопии, есть только любовь, доброта, стремление сделать лучше то, что возможно изменить. Стремление держать наши умы широко-широко открытыми в мире, который часто хочет их закрыть.
До 1879 года, когда Томас Эдисон разработал первую удобную лампу накаливания, все освещение работало на газе и масле. Лампочка, активно продвигаемая Edison & Swan United Electric Light Company, буквально осветила этот мир. Электрические лампы были удобными – маленькими, дешевыми и безопасными, они излучали только необходимое количество света, – и начали появляться в домах и на предприятиях по всему миру.
Люди наконец-то победили ночь. Темнота – источник многих наших первобытных страхов – теперь исчезала по щелчку выключателя. И поскольку свет вечерами горел дольше, люди все чаще стали ложиться позже спать. Это совсем не беспокоило Эдисона. И правда, он не видел в этом никаких минусов. В 1914 году Эдисон, ставший ныне мировой иконой, заявил, что «на самом деле нет никаких причин, по которым люди вообще должны ложиться спать». Он пошел дальше: он на самом деле верил, что сон вреден и делает человека ленивым. Верил, что лампочка – это своего рода лекарство, и что искусственный свет может излечить «нездоровых и неэффективных» людей.
Конечно, он ошибался. Без сна мы не функционируем так, как следует.
У людей, как у птиц и морских черепах, есть биологические часы. И у них, и у нас есть суточные ритмы. То есть на разное время наше тело реагирует по-разному. Оно эволюционировало так, чтобы по-разному функционировать в дневное и ночное время. Возможно, еще через 150 000 поколений люди смогут эволюционировать и адаптироваться к неестественному свету, но сейчас наши тела и умы ни капли не отличаются от тел и умов людей, живших до того, как Эдисон запатентовал свою лампочку. Иначе говоря, нам нужен наш сон.
И все же мы не получаем того, в чем нуждаемся. Всемирная организация здравоохранения, которая объявила об эпидемии потери сна в промышленно развитых странах, рекомендует спать от семи до девяти часов в сутки. А не так, как многие из нас. Согласно исследованию Национальной американской ассоциации сна американцы, британцы и японцы в среднем спят меньше семи часов в сутки, в то время как другие страны, такие как Германия и Канада, держатся на опасной семичасовой отметке. И, как показывают дополнительные исследования, на этот раз Института Гэллапа, среднестатистический человек спит на час меньше, чем в 1942 году.
Тем не менее искусственный свет – не единственный фактор, способствующий этому. Специалисты по сну также отмечают современный рабочий ритм, рост одиночества и беспокойства, которые усиливают наше желание не спать, круглосуточно переписываясь в чатах или отвлекаясь на развлечения в этом безумном мире.
Так много стимулов, чтобы не спать! Так много писем, которые ждут ответа. Еще столько эпизодов нашего любимого сериала. Так много покупок в Интернете. Или аукционов на eBay. Так много новостей, ведь нужно быть в теме. Множество учетных записей в социальных сетях, которые нужно обновить, концерты, на которые нужно сходить, книги, которые нужно прочесть, потенциальные дамы/кавалеры, с которыми нужно пообщаться, и амбиции, которые сами себя не реализуют. Так много людей – неизвестных учеников Эдисона – хотят, чтобы мы не спали.
Мы все знаем, что склонны быть более грустными, взволнованными, раздражительными и вялыми, когда не спим. Сон – это залог благополучия. Плохой сон может иметь серьезные последствия для нашего физического и психического состояния. Хотя некоторые из этих последствий спорны, по поводу других у медицинского сообщества сформировалось общее мнение. Например, согласно многочисленным параллельным исследованиям и источникам, плохой сон:
– истощает иммунную систему;
– увеличивает риск возникновения ишемической болезни сердца;
– увеличивает риск инсульта;
– увеличивает риск развития диабета;
– увеличивает риск автомобильных аварий;
– ассоциируется с более высокими показателями рака молочной железы, рака кишечника и рака простаты;
– ухудшает концентрацию;
– вредит памяти;
– увеличивает риск возникновения болезни Альцгеймера;
– способствует увеличению веса;
– уменьшает сексуальное влечение;
– увеличивает уровень гормона стресса – кортизола;
– увеличивает вероятность появления депрессии.
Как пишет «ученый по сну» Мэтью Уолкер из Калифорнийского университета в своей книге «Зачем мы спим»: «Нет ни одного крупного органа в нашем теле или процесса в головном мозге, который не испытывал бы положительного влияния сна. По сравнению с физическим и психическим ущербом, нанесенным одной ночью плохого сна, ухудшения, вызванные эквивалентным отсутствием еды или упражнений, ничтожны»[19].
Сон – необходимый и удивительный процесс. И все же он традиционно был врагом потребления. Мы не можем делать покупки во сне. Мы не можем работать, зарабатывать деньги или публиковать посты в Instagram. Очень немногие компании – помимо производителей кроватей, продавцов пуховых одеял и затемняющих штор – фактически заработали деньги на нашем сне. Никто не нашел способ построить торговый центр, куда бы мы могли попасть во сне, чтобы рекламодатели платили за место в наших сновидениях, а мы бы тратили деньги в бессознательном состоянии.
Постепенно сон переходит на коммерческую основу. Теперь есть частные клиники и центры сна, где люди платят за советы по его улучшению. Существуют «трекеры сна», отслеживающие наши движения, но их активно критикуют (например, в статье The Guardian 2018 года о «чистом сне») за ненадежность и бесполезность, так как они только заставляют людей еще больше беспокоиться о сне.
Но во многом сон остается священным пространством, вдали от отвлекающих нас вещей. Похоже, именно поэтому никто не может рано лечь спать.
И теперь, на более поздней стадии капитализма, сон стал рассматриваться не просто как нечто, замедляющее работу, а как реальный конкурент бизнесу.
Исполнительный директор Netflix, Рид Хастингс, считает, что сон – а не HBO, не Amazon, не какой-либо другой потоковый сервис – является основным конкурентом его компании. Журнал Fast Company писал об отраслевом саммите в Лос-Анджелесе в ноябре 2017 года, где Хастингс сказал: «Сами подумайте. Когда вы смотрите шоу на Netflix и подсаживаетесь на него, то долго не ложитесь спать… втайне мы соревнуемся именно со сном. И речь идет об очень большом отрезке времени».
Так что сон – это нечто, вызывающее подозрение, потому что это время, когда мы не подключены к Сети, не потребляем, не платим. А время – это то, что нельзя тратить впустую, просто на отдых, жизнь, сон. Нами правят часы. Электрические лампы. Светящиеся смартфоны. Ненасытность, которую в нас поощряют. Вечное чувство, что нам чего-то не хватает. Наше счастье так близко. На расстоянии одной покупки, сообщения или клика. Оно ждет, сияет, как свет в конце туннеля, которого мы никогда не сможем достичь.
Проблема в том, что мы просто не созданы для того, чтобы жить при искусственном освещении. Мы не созданы для того, чтобы просыпаться по будильнику и засыпать, купаясь в синем свете нашего смартфона. Мы живем в 24-часовых обществах, но не в 24-часовых телах.
Чем-то нужно пожертвовать.
Все можно решить с помощью денег и технологий. От устройств для отслеживания сна до лампочек без синих светодиодов, от гипнотерапии до светонепроницаемых масок. Но многие из этих потребительских товаров стремятся увеличить наше беспокойство из-за сна.
На самом деле, все гениальное – просто. Самый лучший совет специалиста – это естественный дневной световой режим, отказ от кофеина, никотина и чрезмерного употребления алкоголя поздно ночью (я могу ручаться за это), физические упражнения в начале дня, отказ от позднего плотного приема пищи, расслабление перед сном.
Десять минут (очень) легких упражнений по йоге и медленное дыхание хорошо помогали мне во время вспышек тревоги, когда заснуть было очень сложно.
Но одно из самых эффективных решений, хотя и немного скучных, потрясающе просто. По мнению профессора Даниэля Форджера из Мичиганского университета, главы группы исследователей, изучающих схемы сна по всему миру, мы находимся в состоянии «глобального кризиса сна», поскольку общество заставляет нас позже ложиться спать. Как он сказал BBC, ответ не в том, чтобы больше лежать в постели. Но в том, чтобы ложиться немного раньше, так как чем позже люди ложатся спать, тем меньше они спят. Тогда как от времени подъема практически ничего не меняется. Но даже сам по себе отход ко сну чуть раньше может потребовать культурных изменений. «Если посмотреть на страны, где люди на самом деле меньше спят, я бы больше беспокоился не о каких-то там будильниках, а о том, что люди делают ночью: устраивают большие ужины в десять вечера или думают об утреннем возвращении в офис?»
Другое решение – дисциплина в использовании телефона и ноутбука. Старайтесь не пользоваться ими в кровати, поскольку синий свет отрицательно влияет на гормон сна – мелатонин.
И да, сейчас я как раз понял, что уже за полночь, а я пишу все эти советы. Закрою-ка я лучше свой ноутбук и попытаюсь заснуть, даже не проверив телефон.
Даже когда мир не пугает нас так уж явно, скорость, темп и сумасшествие современной жизни могут стать своего рода атакой на ум, которую трудно распознать. Порой жизнь кажется слишком сложной, слишком бесчеловечной, и мы забываем о том, что действительно важно.
Несколько месяцев назад я был в приюте для бездомных. Мало кто может представить, что в богатом лондонском районе Кингстон-на-Темзе настоящая проблема с бездомными.
Меня пригласили поговорить о книгах и психическом здоровье. Отмеченный наградами Джоэл Центр основан не только на идее дать людям ночлег. Его цель – «помогать людям верить в себя». Один волонтер сказал мне, что «люди здесь нуждаются не во сне, а в том, чтобы почувствовать себя нужными и любимыми. Мы стремимся дать им это. Проблема в неприякаянности, а не в бездомности. Когда у тебя нет дома, тебе не хватает не только спальни». Он также добавил, что работа здесь, «вдали от всего этого дерьма», заставила его осознать, что людям «действительно нужно в жизни».
Таким образом, людям в этом приюте дают не только кровать, шкаф с замком, доступ к стиральной машине и ванной, но и возможность сидеть за столом с другими гостями и каждый день есть полезную еду. Часто гости сами помогают готовить, убирать приют, ухаживать за садом и поддерживать местные общины.
Это их приют. Они – часть этого приюта.
После того, как я рассказал о своих проблемах с психическим здоровьем, у меня завязалась беседа с человеком, сидящим рядом. Он был примерно моего возраста. Он выглядел так, как будто пережил очень много, внутренне и физически, но он улыбался. Он сказал, что стал бездомным после расставания, тогда он впал в депрессию, которую пытался отрицать, а затем стал алкоголиком. Центр спас ему жизнь. Он неопределенно указал на дверь и сказал, что жизнь «там» не имеет смысла. Он потерялся в ней.
Он понял, что мир бесчеловечен. Здесь же все было просто: «Просто говорить с людьми, сидеть с ними за одним столом, работать и видеть результат своего труда».
Вот что, по-моему, представляло из себя это место. Оно выявляло то, что нужно человеку в жизни. Вредоносные вещи были под запретом – в центре все было очень строго в отношении напитков, наркотиков и т. д. Там много думали о том, что впускать внутрь, а что – в буквальном смысле – исключать.
Хотя большинство из нас находится в лучшем положении, чем гости Джоэл Центра, его идеалы хороши для всех. И обманчиво просты. Сосредотачиваться на том, что заставляет вас чувствовать себя хорошо, и исключать из жизни то, от чего вам плохо, а также позволять людям по-настоящему чувствовать связь с окружающим миром.
Я думаю, что это самый большой парадокс современности. Мы все связаны друг с другом, но часто чувствуем себя изгоями. Растущая перегрузка и сложность современной жизни изолируют нас.
Еще стоит добавить, что мы не всегда точно знаем, что заставляет нас чувствовать себя одинокими или изолированными. Поэтому так сложно понять, в чем суть проблемы. Это все равно что пытаться открыть iPhone и починить его самостоятельно. Иногда кажется, что общество работает как компания Apple: оно как будто не хочет, чтобы мы взяли отвертку, заглянули внутрь и самостоятельно увидели, в чем там проблема. Но именно это нам и нужно сделать. Потому что зачастую сознательное выявление проблемы становится ее решением.
Парадокс современной жизни заключается в том, что мы никогда не были более связанными друг с другом и одинокими одновременно. Мы заменили автобусы на автомобили. Заводские цеха и даже большие офисы – на работу из дома. Концертные залы променяли на телевизоры. Netflix становится новым кинотеатром. Вместо того, чтобы встречаться с друзьями в пабе, мы сидим в социальных сетях. Twitter заменил разговоры с коллегами у кулера. А индивидуализм пришел на смену коллективизму и сообществам. Мы все меньше общаемся с глазу на глаз и все больше – с аватарками.
Человек – существо социальное. По словам журналиста Джорджа Монбио, «мы – пчелы-млекопитающие». Но наши ульи изменились до неузнаваемости.
Со временем я заметил, что число моих виртуальных друзей растет, а количество друзей, с которыми я вижусь в реальной жизни, – уменьшается.
Я решил изменить это. Я стараюсь выходить и общаться с друзьями, по крайней мере, один раз в неделю, и чувствую себя от этого намного лучше.
Я не ностальгирую по винилу и компакт-дискам, но вот по общению лицом к лицу – еще как. Не в FaceТime. Не в Skype. А по реальному разговору, естественному, такому, чтобы между нами был только воздух. Дома я стараюсь откладывать ноутбук и разговаривать с детьми, чтобы они не выросли с ощущением, что MacBook Pro был для меня важнее. Я стараюсь не отменять встречи с друзьями из-за своей лени.
И это сложно. Это чертовски сложно. Бывают дни, когда мне было бы легче отговорить Северную Корею от программы создания ядерного оружия, чем себя от проверки социальных сетей по семнадцать раз до завтрака.
Онлайн общение – это легко. Это безопасно. Ему не нужно такси или наглаженная рубашка. И иногда это замечательно. Да что там, это очень часто замечательно.
Но глубоко-глубоко в недрах души я понимаю, что не имеющая запаха, искусственно освещенная, оцифрованная, разделяющая, созданная корпорациями среда не может удовлетворить все мои потребности, так же как еда на вынос не может заменить ужин в прекрасном ресторане. И я – тот, чье беспокойство однажды переросло в агорафобию, – все чаще заставляю себя тратить больше времени на эту грязную, ничем не защищенную вещь, которую мы иногда до сих пор романтически называем реальным миром.
Вы когда-нибудь слышали, чтобы родители ныли, что их детей нужно постоянно развлекать?
Ну вы поняли. «Когда я был маленьким, я мог сидеть на заднем сиденье машины и 17 часов кряду смотреть в окно на облака и траву и быть при этом совершенно счастливым. А теперь наш маленький Миша не может проехать и пяти секунд в машине, не смотря при этом «Элвин и бурундуки 17», не играя в приложения и не делая селфи с мордочкой единорога…»
И все в таком духе.
Ну, в этом есть очевидная правда. Чем больше у нас развлечений – тем быстрее они надоедают.
И это еще один парадокс.
Теоретически, никогда еще не было так легко избежать одиночества. Всегда есть кто-то, с кем мы можем поговорить онлайн. Если мы вдали от любимых, мы можем позвонить им в Skype. Но одиночество – это такое же чувство, как и все остальные. Когда у меня была депрессия, мне повезло – меня окружали любящие люди. Но я никогда еще не чувствовал себя более одиноким.
Я думаю, что американская писательница Эдит Уортон сказала самую мудрую вещь про одиночество. Она верила, что лекарство не всегда в том, чтобы иметь компанию, но в том, чтобы найти способ быть счастливым наедине с самим собой. Не нужно специально уходить от общения, нужно не бояться оставаться без него.
Она думала, что лекарство от страданий в том, чтобы «украсить свой внутренний дом так богато, чтобы чувствовать себя в нем комфортно, с радостью приветствовать всех, кто хочет приехать и остаться, но при этом быть счастливым и в моменты неизбежного одиночества»[20].
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Итак, в чем проблема?
МОЙ СЫН: Ну, я думаю, что все дело в моих родителях.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Правда?
МОЙ СЫН: Точнее, в моем отце.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Что с ним было не так?
МОЙ СЫН: Он все время разговаривал по телефону. Я думал, что телефон для него важнее меня.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Я уверен, что это не так. Многие люди этого поколения не знали всех последствий использования телефона. Они не знали, насколько зависимы. Нужно помнить, что тогда все это было относительно в новинку. И все люди были такими.
МОЙ СЫН: Но теперь у меня проблемы. Я постоянно думал: почему я не так интересен ему, как этот его Twitter? Почему я хуже экрана его телефона? Я чувствовал, что должен отвлечь его, чтобы завоевать его внимание. Как бы я хотел, чтобы это было не так. Конечно, это было до революции 2030 года.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Хммм. Где сейчас твой отец?
МОЙ СЫН: О, он умер в 2027 году. Его сбил робомобиль, пока он искал смешную гифку.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Как грустно. И чем ты с тех пор занимался?
МОЙ СЫН: Вложил деньги в робота-отца. Я просмотрел все варианты голограммы, но мне нужен был отец, которого можно обнять. И я запрограммировал его никогда не проверять оповещения. И он рядом, когда нужен мне.
РОБОТ-ТЕРАПЕВТ: Рад это слышать.
1. Не думай, что ты всегда должен быть на связи. Еще совсем недавно, во времена писем от руки и стационарных телефонов, связь между людьми была медленной, ненадежной и трудоемкой. А в эпоху WhatsApp и Messenger это бесплатно, легко и быстро. Но в обмен на эту легкость мы всегда должны быть на связи. Брать трубку. Отвечать на сообщения, электронные письма. Обновлять социальные сети. Но мы можем сказать себе, что не обязаны это делать. Иногда это просто может подождать. Мы можем рискнуть и дать нашим страничкам устареть. И если наши друзья – настоящие, они поймут, что нам нужно немного простора. А если нет, то зачем вообще волноваться из-за возвращения?
2. Отключить уведомления. Это просто необходимо. Это помогает мне оставаться в (почти) здравом уме. Абсолютно все. Все уведомления. Они вам не нужны. Верните себе контроль.
3. Назначьте себе время, которое проведете без телефона. Ну да, я тут не пример. Но у меня уже получается куда лучше. Постоянно телефон не нужен никому. Он не нужен нам у кровати. Во время еды. На пробежке. Вот что я делаю сейчас: иду гулять без телефона. Да, смешно выставлять это как какое-то большое достижение, но для меня это действительно так. Это словно упражнение. И оно требует усилий.
4. Не нажимайте кнопку «Домой», чтобы каждые две минуты проверять, не пришло ли сообщение. Тренируйтесь, и когда чувствуете желание проверить телефон – не делайте этого.
5. Пусть уровень вашей тревоги не зависит от того, сколько зарядки осталось на телефоне.
6. Не кричите на телефон. Не умоляйте его. Не торгуйтесь. Не швыряйте его через комнату. Ему все равно, что́ вы чувствуете. Если у него нет сигнала или заряда, это не потому, что он вас ненавидит. Это просто неодушевленный предмет. Короче говоря, это телефон.
7. Не кладите телефон у кровати. Если что, то я никого не осуждаю. Большинство людей спит с телефоном у кровати, потому что они заменили нам будильники. По большей части я тоже держу телефон у кровати. И мои родители. Да все, кого я знаю. Возможно, однажды наши кровати превратятся в телефоны. Но мне кажется, что без телефона я сплю лучше. Когда он, например, в другой комнате, или даже просто в другом углу. Я знаю, что это невозможно. Но всегда хорошо иметь стремление. Мечту, к которой нужно стремиться. Грезить о дне, когда мы станем достаточно сильными, чтобы обходиться без телефона у кровати. Как в старые времена. В 1800-е годы. В 1900-е. В 2006 году.
8. Практикуйте минимализм в приложениях. Да, избыток приложений и опций – это возможность выбора, но также и стресс от использования телефона. На нас обрушивается бесконечное множество примочек для телефона. Но больший выбор приводит к тому, что нужно принимать все больше решений, и повышает уровень стресса. Вы родились без каких-либо приложений в телефоне. И да, знаете что? Вы вообще родились без телефона. И жизнь была так же прекрасна.
9. Не хватайтесь сразу за несколько задач. Наши телефоны могут делать все, от чтения карт до настройки гитар. И да, очень соблазнительно думать, что мы можем делать столько же вещей, да еще и одновременно. Например, при написании одного этого пункта я сознательно пытался не проверять электронную почту, текстовые сообщения, социальные сети. Это было сложно. По словам нейробиолога Дэниела Левитина, на самом деле, мы не созданы для такой многозадачности, на которую нас поощряет интернет-эпоха. «Несмотря на то, что мы думаем, что так много всего сделали, по иронии судьбы многозадачность явно делает нас менее эффективными», – пишет он в книге «Организованный ум: Как мыслить и принимать решения в эпоху информационной перегрузки»[21]. Многозадачность создает цикл зависимости от дофамина, потому что наш мозг получает «награду» каждый раз, когда мы отвлекаемся. Это также может увеличить стресс и снизить уровень IQ. «Вместо того чтобы пожинать огромные плоды от непрерывных, целенаправленных усилий, мы выбираем пустые награды от выполнения тысячи маленьких сомнительных задач», – заключает Левитин.
10. Смиритесь с неопределенностью. Искушение проверять телефон на ней основано. Поэтому оно так затягивает. Вы хотите, чтобы кто-то ответил вам, но не знаете, получил ли собеседник сообщение. Вы хотите проверить. Вы хотите увидеть обещание и тайну трех маленьких кружков, танцующих свой танец надежды. Вы хотите узнать, как там обновление вашей фотографии или статуса. Но зачем нам знать об этом прямо сейчас? Почему все это не может пождать, пока мы не поваляемся в кровати / встретимся с кем-то / погуляем / посмотрим телешоу / пообедаем / помечтаем? Людям правда нужно проверять телефоны во время собраний или на похоронах? Возможно, если бы мы поняли, что это никогда не принесет нам полного удовлетворения, мы не делали бы этого. Потому что нет предела неопределенности. Нельзя взять и проверить телефон в последний раз. Вспомните, сколько раз вы проверяли его вчера. Действительно нужно было делать это так часто? Мне – точно нет. И я в самом деле сократил это время, но мне предстоит еще много работы. Сколько раз на дню вы трогаете телефон? Или смотрите на него? Сложно сосчитать. Это число может измеряться в сотнях. Я говорю себе так: что если мы будем проверять телефон, скажем, пять раз в день? Что такого страшного произойдет?
В детстве я был одержим светящимися окнами и уличными фонарями. С заднего сиденья автомобиля я безостановочно смотрел на светящиеся розовым сквозь красные занавески окна, похожие на грудь инопланетянина из фильма, и гадал, что же происходит там внутри, по ту сторону. Что-то есть в этом завораживающем сиянии искусственного света. Когда мне было восемь – в 1983 году – у моих родителей был старый путеводитель под названием «Откройте Америку» с двойным изображением ночного Лас-Вегас-Стрип[22]. «Я хочу туда», – объявил я матери, та поморщилась. Она так меня туда и не отвезла.
– Уже поздно, – говорю я Андреа.
Мы немного читаем, затем выключаем свет, всегда позже, чем нужно. Каждый раз я представляю, как светящийся квадрат нашего окна становится черным для всех прохожих.
– Спокойной ночи, – отзывается Андреа.
– Спокойной.
Часы в комнате показывают немного за полночь, темнота, и видно лишь свечение телефона.
– Мэтт, ты собираешься спать?
– Я пытался. Просто куча мыслей в голове.
– Ты должен положить телефон.
– Да это просто звон в ушах меня отвлекает.
– Ну, это мешает спать мне.
– Ладно, прости. Я кладу телефон.
– Ты знаешь, что будет, если ты много дней подряд будешь плохо спать.
– Знаю. Спокойной ночи…
И я закрываю глаза, а в голове по-прежнему рой тревожных мыслей. Они привлекают мое внимание, как светящиеся знаки в Вегасе, и оскверняют мои мечты с тем, чтобы раствориться в дневном свете.
1. Проснуться.
2. Взять телефон.
3. Пялиться в экран 72 минуты.
4. Вздохнуть.
5. Встать с кровати.
Или, как вариант, попробуйте пропустить пункты 2–4.
В начале 2018 года, когда я писал эту книгу, газета The Observer попросила меня поучаствовать в статье, где многие авторы задавали вопросы писательнице и публицисту Зэди Смит. Я согласился в частности потому, что уже видел Зэди на нескольких литературных вечеринках, когда был еще новичком. Я был тогда абсолютно измотан, нервничал, молчал, и не осмелился подойти и заговорить с ней.
Я читал о ее скептицизме по поводу социальных сетей и о том, как она ценит свое «право быть неправым», поэтому я спросил ее: «Вас беспокоит то, что социальные сети делают с обществом?»
Она не стала ходить вокруг да около и начала с критики смартфонов.
«Я терпеть не могу телефоны и не хочу, чтобы они были в моей жизни в какой бы то ни было форме. Из-за них я чувствую себя взволнованной, подавленной, мертвой внутри, психически неуравновешенной. Но я полностью поддерживаю любого, кто считает их восхитительным изобретением, улучшающим жизнь».
Хотя Смит и называет себя «луддитом в завязке», она считает, что настало время задуматься, как мы используем эту технологию. «Что это маленькое устройство у вас в кармане делает для ваших отношений с другими людьми? Для вашего поведения как гражданина общества? Да, возможно, ничего. И, возможно, это абсолютно нормально. А быть может, нет?.. Должны ли телефоны лежать ночью у нас под подушками? Нашим семилетним детям нужны телефоны? Мы хотим передать по наследству зависимость и одержимость? Нужно подумать обо всем этом. Мы не можем просто взять и позволить технологическим компаниям решать за нас».
Я пользуюсь телефоном гораздо чаще, чем Смит, но, несмотря на это – или, может быть, из-за этого, – я разделяю многие ее опасения. И, похоже, обеспокоены даже работники IT-компаний, что означает, что нам нужно беспокоиться еще больше, куда эти колоссально влиятельные компании нас ведут. Например, известно – по крайней мере, с тех пор, как The New York Times сообщила об этом в 2011 году, – что многие работники Apple и Yahoo! предпочитают отправлять детей в школы, которые не используют технологии, например, в Вальдорфскую школу в Лос-Альтосе.
Так же множество технических инсайдеров предостерегают от использования изобретений, к созданию которых они были причастны. Парень, который изобрел кнопку «Мне нравится» в Facebook, Джастин Розенштайн, сказал, что технология настолько затягивает, что в его телефоне есть функция родительского контроля, которая не позволяет ему загружать приложения и ограничивает использование социальных сетей. Кроме того, стоит отметить, что функция «Мне нравится» на Facebook также помогает шпионским программам понять, кто мы такие. Наши онлайн-лайки раскрывают все, от нашей сексуальной ориентации до политических убеждений, лайки можно использовать, чтобы сильнее влиять на нас. Доказательством тому служит скандал с Cambridge Analytica в 2018 году, когда, согласно сообщениям, британская фирма, которая помогает компаниям и политическим группам «менять поведение аудитории» получила незаконный доступ к профилям 50 миллионов пользователей Facebook.
«Такое происходит сплошь и рядом, – сказал Розенштайн в интервью The Guardian в 2017 году (ну просто современный доктор Франкенштейн!), – люди разрабатывают что-то с лучшими намерениями, а эти изобретения потом несут столько непредусмотренных негативных последствий… Мы все постоянно сбиты с толку».
Двое основателей Twitter выразили аналогичные сожаления. Эван Уильямс, ушедший с поста генерального директора в 2010 году, в 2017-м заявил The New York Times, что он недоволен тем, как Twitter помог Дональду Трампу стать президентом. «Это очень плохо, и Twitter сыграл в этом большую роль».
У другого соучредителя Twitter, Биза Стоуна, свои угрызения совести. В интервью Inc. он заявил, что Twitter, как ему кажется, свернул не туда: возможность отмечать незнакомых людей в своих сообщениях породила среду, полную издевательств. Другой сотрудник, по словам BuzzFeed, назвал Twitter «приманкой для придурков».
А в начале 2018 года генеральный директор Apple Тим Кук сказал группе студентов в Эссексе, что, по его мнению, дети (например, его племянник) не должны пользоваться социальными сетями или вообще злоупотреблять технологиями. Так что это не просто «луддитские» опасения. Действительно, группа бывших технических сотрудников пошла дальше и создала Центр гуманных технологий, цель которого – «перестроить технологии в интересах человечества» и обратить вспять «цифровой кризис внимания».
Теперь мы наконец можем похвастаться множеством примеров того, что люди, связанные со сферой технологий, собираются и обсуждают эти проблемы. Например, на конференции 2018 года в Вашингтоне под названием «Правда о технологиях» среди выступавших были бывший специалист по этике Google, а ныне известный технологический информатор Тристан Харрис и один из первых инвесторов Facebook Роджер Макнейми, а также политики и члены лоббистских групп, таких как Common Sense Media, которые пытаются бороться с технологической зависимостью у молодежи. Обсуждалось очень много разных вопросов, например, то, как Gmail «захватывает» умы, или как Snapchat использует дружбу подростков для стимулирования технологической зависимости с помощью таких функций, как Snapchat Streaks, где пользователи могут видеть, как часто они общались с друзьями на протяжении дня.
Согласно The Guardian, Харрис сравнил мир технологий с Диким Западом в том смысле, что главное – это «понастроить везде казино», а Макнейми сравнил его с табачной и пищевой промышленностью прошлого, где сигареты рекламировались как нечто здоровое, а производители готовых обедов забывали упомянуть, как много в их продукции соли. Разница в том, что, скажем, в случае с никотиновой зависимостью, у сигарет не было на нас никакой информации. Они не собирали наши данные. Они не могли знать нас лучше, чем наши семьи. Интернет, конечно, может знать о нас все. Кто наши друзья, какая музыка нам нравится, о наших проблемах со здоровьем, о личной жизни и политических убеждениях, а интернет-компании могут продолжать использовать эту информацию, чтобы сделать свою продукцию еще более затягивающей. И как предупреждают технические специалисты, в наши дни мало какие нормы и правила могут эти компании остановить.
А между тем все большее количество исследований усиливает опасения. Например, исследования, показывающие, как технологии способствуют состоянию «постоянного частичного внимания» и как они могут вызывать привыкание. Одно исследование, проведенное в 2017 году в Школе бизнеса McCombs в Техасском университете, показало, что даже просто наличие смартфона может снизить «когнитивные процессы».
До сих пор официально не признано, что «зависимость от смартфона» или «зависимость от социальных сетей» является психологическим расстройством, хотя тот факт, что Всемирная организация здравоохранения в настоящее время классифицирует зависимость от видеоигр как официальное психическое расстройство, говорит о том, что мы все больше понимаем масштаб и серьезность влияния технологий на наше психическое здоровье.
Но этому пониманию еще предстоит пройти долгий путь, и оно явно отстает от сумасшедшей скорости технологических изменений.
Однако давление растет. Например, в 2018 году телеканал CNN сообщил, что могущественный Unilever угрожал убрать свою рекламу с Facebook и Google, если те не будут бороться с насущными проблемами – включая проблемы конфиденциальности, нежелательного контента и отсутствия защиты для детей, – которые «подрывают социальное доверие, вредят пользователям и ставят под сомнение демократию». Мы все больше осознаем, что интернет-компании должны работать в стиле Человека-паука, по принципу «с бо́льшой силой приходит большая ответственность». Но все же это довольно спорно: насколько ответственнее станут эти компании, если не давить на них социально и финансово (тем более что это давление только-только возникает?). Как и в случае с фаст-фудом, сигаретами или оружейной промышленностью, компании, получающие прибыль, крайне неохотно видят потенциальные проблемы. Поэтому действительно стоит прислушаться, когда их работники начинают бить тревогу.
«Обломками сими подпер я руины мои».
Т. С. Элиот, «Бесплодная земля»[23]
Когда в 24 года я впервые заболел – когда я «сломался» – мир стал острее. До боли острым. Тени внезапно стали тяжелее, облака серее, музыка громче. Я стал относиться внимательнее ко всему, что меня подавляло. Я заметил, что́ в мире заставляет меня чувствовать себя хуже. Вероятно, эти вещи заставляют многих чувствовать себя так же. Я ощущал утомительное давление рекламы, неистовое безумие толпы и потока информации, удушливую природу социальных ожиданий.
Болезнь может многому научить здоровье.
Но с выздоровлением приходит забвение. Хитрость заключается в том, чтобы сохранить эти знания. Превратить выздоровление в профилактику. Жить так, как будто мы больны, но при этом не болеть.
Есть некоторые генетические факторы, влияющие на наше психическое здоровье, вплоть до нервных реакций и химических процессов головного мозга. Но мы ничего не можем сделать с тем, что было передано нам в генетическом коде. Гораздо интереснее преходящие факторы, тригерры, которые со временем меняются в обществе. На них мы можем повлиять.
Конечно, в каждую эпоху возникали свои собственные кризисы психического здоровья. Но не стоит расслабляться только потому, что у каждой эпохи были свои проблемы.
Самое замечательное в этом – я бы даже сказал, освобождающее, – то, что, если наше беспокойство отчасти является продуктом культуры, его можно изменить, изменив нашу реакцию на эту культуру. На самом деле, нам даже не нужно специально меняться. Все может измениться просто от нашей осознанности.
Когда речь идет о человеческом разуме, осознание зачастую и есть само решение.
Я думаю, что в мире всегда будет твориться хаос. Как и у меня внутри. И может быть, у вас внутри. Но – и это для меня самое важное – я считаю, что хаос может сделать нас счастливыми. Или, по крайней мерее, менее несчастными. Хаос, который поможет нам справиться.
Карл Юнг сказал: «В любом хаосе есть космос, и в любом беспорядке – скрытый порядок»[24].
На самом деле, хаос – это нормально. Как вы уже, наверное, догадались, в этой преднамеренно хаотичной книге я пытаюсь написать о хаотичности мира и разума. Во всяком случае, это мое оправдание. Фрагменты, которые, надеюсь, вместе составляют некое целое. Надеюсь, это все имеет смысл. А если нет, то, надеюсь, бессмыслица поможет вам задуматься.
Проблема не в том, что мир – это хаос, а в том, что мы ждем от него обратного. В нас заложена мысль, что мы можем все контролировать. Что мы можем отправиться куда угодно и быть кем угодно. Что из-за свободы воли в мире выборамы должны иметь возможность выбирать не только, на каких сайтах сидеть в Интернете, что смотреть по телевизору, по какому из тысячи вариантов рецептов готовить, но и что чувствовать. И поэтому, когда мы не чувствуем того, что хотели бы чувствовать, это сбивает с толку и угнетает нас. Почему я не могу быть счастливым, когда выбор так велик? Почему мне грустно и тревожно без всякого повода?
Когда я впервые заболел, то поначалу даже не знал, чем болен, не говоря уж о том, что эту болезнь спровоцировало. Я не понимал, от чего я, черт подери, хотел убежать, но мне это было просто необходимо. Убежать – и все тут. Если у вас горит нога, вы не знаете, какой температуры пламя. Вы просто знаете, что вам больно.
Позже врачи навесили ярлыки. «Паническое расстройство», «генерализованное тревожное расстройство» и «депрессия». Эти ярлыки пугали, но они были очень важными, потому что теперь мне было с чем работать. Я перестал чувствовать себя пришельцем. Я был человеком с человеческими болезнями, которыми страдали и другие люди – миллиарды людей, – и большинство из них либо эти болезни преодолели, либо каким-то образом нашли способ с ними жить.
Даже после того, как я узнал названия своих болезней, я думал, что все они идут изнутри. Они просто там есть, и все, как, скажем, Гранд-Каньон, – это определенная черта моей психической географии, с которой я ничего не мог поделать.
Я никогда снова не смогу наслаждаться музыкой. Едой. Книгами. Беседами. Солнцем. Кино. Праздниками. Да чем угодно. Я прогнил, до основания, как… как… как… (нет подходящей метафоры для депрессии), как больное дерево. Больное дерево, чья девушка и родители снова и снова говорят: «Ты поправишься. Мы найдем способ, и сделаем так, чтобы ты поправился».
И конечно же, были разные лекарства. Я попробовал диазепам, который дал мне доктор. Попробовал различные настойки, прописанные гомеопатом. Рекомендации друзей и семьи. Я попробовал зверобой и лавандовое масло. Снотворное. Я пытался звонить по телефонам доверия. А потом я перестал пытаться. Мне было плохо, когда я сидел на диазепаме, и еще хуже, когда я перестал его принимать. Вероятно, мне следовало попробовать разные таблетки, но – судите меня, если хотите, – я этого не сделал. Я не мог мыслить разумно. Все осложнялось тем, что я боялся – больше, чем когда-либо, – попробовать другие таблетки или снова попросить помощи, и ничто не могло это изменить.
Когда я упомянул об этом в книге «Влюбиться в жизнь. Как научиться жить снова, когда ты почти уничтожен депрессией», некоторые подумали, что я выступаю против таблеток, поэтому скажу здесь как можно бол
NOTES ON A NERVOUS PLANET
by Matt Haig
THIS EDITION IS PUBLISHED BY ARRANGEMENT
WITH CANONGATE BOOKS LTD, 14 HIGH STREET, EDINBURGH
EH1 1TE AND THE VAN LEAR AGENCY LLC
В оформлении обложки использовано изображение Indypendenz©Shutterstock.com
Оформление обложки Виктории Лебедевой
Copyright © by Matt Haig, 2018
© Ольга Белякова, перевод на русский язык, 2019
© ООО Издательство «Лайвбук», оформление, 2019
Последнее семейство в Англии
The Dead Fathers Club
The Possession of Mr Cave
Семья Рэдли
Люди и я
Humans: An A – Z
Эхобой
Как остановить время
How Come You Don’t Have An E-Strategy
Выдающиеся брэнды
Влюбиться в жизнь:
Как научиться жить снова,
когда ты почти уничтожен депрессией
Быть котом
Мальчик по имени Рождество
Девочка, которая спасла Рождество
Отец Рождество и Я
Тенистый лес
Сбежавший тролль
The Truth Pixie
Evie and the Animals
ПОСВЯЩАЕТСЯ АНДРЕА
1
Изможденный ум в изможденном мире
«Тото, у меня такое чувство,
что мы больше не в Канзасе».
Дороти, «Волшебник страны Оз»[1]
Разговор год назад
Я был изможден.
Я ходил кругами по комнате, пытаясь выиграть спор в Сети. Андреа смотрела на меня. Или мне казалось, что смотрела. Я не мог точно сказать, потому что пялился в свой телефон.
– Мэтт? Мэтт?
– А, что?
– Что происходит? – спросила она с отчаянием в голосе, которое появляется у людей в браке. Точнее, в браке со мной.
– Ничего.
– Вот уже час ты не отрываешься от своего телефона. Ходишь кругами и натыкаешься на мебель.
Мое сердце бешено колотилось. В груди была тяжесть. Бей или беги. Я чувствовал, что в Интернете меня припер к стенке кто-то, кто живет в восьми тысячах милях от меня и кого я никогда в жизни не увижу, но этот кто-то успешно загубил мои выходные.
– Мне просто нужно кое с чем разобраться.
– Мэтт, хватит уже.
– Мне просто нужно…
Вот какая штука с нашей психикой: так много вещей дарят нам сиюминутное счастье, но эти же вещи играют с нами злую шутку в отдаленной перспективе. Мы отвлекаемся, хотя на самом деле то, что нам нужно, – это познать себя.
– Мэтт!
Часом позже мы ехали в машине; за рулем была Андреа. Она бросила на меня быстрый взгляд.
Я уже не смотрел в телефон, но крепко сжимал его в руках, как монашки обычно сжимают четки.
– Мэтт, с тобой все в порядке?
– Да, а что?
– Ты выглядишь потерянным. Ты выглядел так, когда…
Она осеклась на словах «когда у тебя была депрессия», но я знал, что́ она хотела сказать. К тому же я чувствовал, что депрессия и тревога подбираются ко мне. Что они уже близко. Словно ореол воспоминаний, до которого я почти мог дотронуться в спертом воздухе салона.
– Я в порядке, – соврал я. – В порядке, в порядке.
Всю неделю я валялся на диване, провалившись в приступ тревоги, одиннадцатый по счету.
Жизненная правка
Я боялся. Не мог не бояться. Страх – неотъемлемая часть тревоги.
Приступы участились. Я начал волноваться о том, к чему это приведет. Казалось, что отчаянию нет предела.
Я пытался переключиться. Опыт, однако, подсказывал мне, что алкоголь – вариант неподходящий. Поэтому я делал то, что когда-то помогло мне выкарабкаться. То, что я забывал делать в повседневной жизни. Я внимательно следил за своим рационом. Я занимался йогой. Я старался медитировать. Я ложился на пол, клал руки на живот и глубоко дышал – вдох-выдох, вдох-выдох – и сосредотачивался на прерывистом ритме своего дыхания.
Все давалось мне сложно. Даже выбирая, что надеть утром, я мог расплакаться. Не имело никакого значения, что раньше я уже испытывал это. Когда у вас болит горло, вам не становится легче только потому, что когда-то оно уже болело.
Я пытался читать, но мне было сложно сконцентрироваться. Слушал подкасты. Смотрел новые сериалы на Netflix. Заходил в социальные сети. Я старался выполнять свою работу досконально и отвечал на все электронные письма.
Я открывал глаза по утрам, хватал телефон и молился найти там хоть что-то, способное отвлечь меня от самого себя.
Но – внимание, спойлер! – это не работало.
Мне становилось хуже. Почти все способы переключить внимание затягивали меня все глубже в отчаяние. Как в «Четырех квартетах» Т. С. Элиота, я был «в отчаянье отчаявшимися от отчаянья»[2].
Я с ужасом пялился на неотвеченное электронное письмо и не мог написать ответ. Затем я заметил, что когда заходил в Twitter – мою онлайн палочку-выручалочку по отвлечению внимания, – тревога усиливалась. Даже просто листая ленту сообщений, я чувствовал, как мои душевные раны обнажаются.
Я читал новостные сайты – еще один способ отвлечься – и совершенно не понимал, о чем читаю. Осознание того, как много страданий в мире, мешало мне трезво взглянуть на свою боль. Я чувствовал бессилие; чувствовал себя жалким оттого, что парализован своим незначительным горем, в то время как в мире так много горя настоящего. Мое отчаяние росло.
Поэтому я решил хоть что-то сделать. Я вышел из Сети.
Я решил не заглядывать в социальные сети, настроил автоответчик на своей электронке, перестал смотреть и читать новости. Я не смотрел ни телевизор, ни видеоклипы. Я избегал даже журналов. (Во времена моего первого нервного срыва каждый раз перед сном в моем сознании вертелся лихорадочный калейдоскоп ярких образов со страниц журналов.)
Когда я отправлялся спать, то оставлял свой телефон на первом этаже. Я старался чаще бывать на свежем воздухе. На моем ночном столике царил хаос из каких-то проводов, гаджетов и книг, которые я даже не брал в руки. Так что я навел порядок и здесь.
Я выключал свет в доме и пытался как можно чаще находиться в темноте – так иногда справляются с мигренью. С тех пор как в двадцать лет меня впервые посетили суицидальные мысли, у меня появилась идея: выздоровлению способствует некая жизненная правка. Генеральная уборка.
Приверженец минимализма Фумио Сасаки сказал: «Счастье в том, чтобы владеть малым». Во время первых панических атак я избавился только от тяги к алкоголю, сигаретам и крепкому кофе. Теперь, годы спустя, стало понятно, что я был перегружен чем-то более глобальным.
Речь о жизненном перегрузе. И конечно, о перегрузе технологическом. Единственное, что я позволял себе во время моего выздоровления – помимо машины и кухонной плиты, – были ролики по йоге на YouTube, которые я смотрел на экране с пониженной яркостью.
Тревога не исчезла волшебным образом. Конечно нет. В отличие от моего смартфона у тревоги нет функции «отключить».
Однако мне не становилось хуже. Процесс замер. А спустя несколько дней я почувствовал себя спокойнее.
Я довольно быстро встал на знакомый путь выздоровления. Воздержание от стимулирующих веществ – их список не ограничивается алкоголем и кофеином, он гораздо длиннее – это часть пути.
Если коротко, я снова начал ощущать себя свободным.
Как появилась эта книга
Большинству людей известно, что современный мир оказывает на нас физическое воздействие. Это воздействие, хоть и имеет свои очевидные плюсы, опасно для жизни: автомобильные аварии, курение, загрязнение воздуха, диванный образ жизни, пицца навынос, облучение, четвертый бокал мерло.
Даже пользоваться ноутбуком может быть вредно: мы сидим весь день в одной позе и зарабатываем проблемы со здоровьем, вызванные монотонной деятельностью. Один офтальмолог сказал мне, что моя глазная инфекция и непроходимость слезного канала являются следствием работы за компьютером. Оказывается, глядя на экран, мы реже моргаем.
Если физическое и психическое здоровье взаимосвязаны, нельзя ли то же самое сказать о современном мире и состоянии нашего ума? Может ли то, как мы живем, быть причиной того, как мы себя чувствуем?
Речь идет не только о вещах, но в том числе и о ценностях современной жизни. Эти ценности побуждают нас хотеть больше того, что у нас есть. Ценить работу больше отдыха. Сравнивать худшее в себе с лучшим в других. Чувствовать, что нам постоянно чего-то не хватает.
По мере того как день за днем мне становилось лучше, у меня появился замысел книги – вот этой самой книги.
Я уже писал о своем психическом здоровье в книге «Влюбиться в жизнь: Как научиться жить снова, когда ты почти уничтожен депрессией»[3]. Но сейчас вопрос не в том, почему стоит жить. На этот раз мой вопрос шире – как нам жить жить в сумасшедшем мире и не сойти с ума?
Новости с планеты нервных
Когда я начал свое исследование, то довольно быстро обнаружил, что цепляющие внимание заголовки в прессе отражают нашу пожирающую внимание эпоху. Новости, разумеется, созданы для того, чтобы мы чувствовали напряжение. Если бы они нас успокаивали, то это были бы уже не новости, а, скажем, йога. Ну или щенок. Есть в этом доля иронии – новостные агентства освещают феномен тревожности, хотя сами ее усиливают.
Как бы то ни было, вот некоторые загловки:
«Стресс и социальные сети обостряют ментальные расстройства у девочек» – The Guardian;
«Хроническое одиночество стало эпидемией современности» – Forbes;
«Facebook может сделать вас несчастным», – заявил Facebook» – Sky News;
«Резко участились случаи самоповреждения среди подростков» – ВВС;
«73 % сотрудников подвержены стрессу на рабочем месте» – The Australian;
«Знаменитости виноваты в стремительном росте пищевых расстройств» – The Guardian;
«Самоубийство в университетском городке и бремя поиска идеала» – The New York Times;
«Количество жертв стресса на работе неумолимо растет» – Radio New Zealand;
«Рабочие места наших детей достанутся роботам?» – The New York Times;
«Американские старшеклассники страдают от стресса и всплесков жестокости в эпоху Трампа» – The Washington Post;
«Детей в Гонконге учат жить ради достижений, а не ради счастья» – South China Morning Post;
«Высокий уровень тревожности: все больше и больше людей принимают наркотики, чтобы справиться со стрессом» – El Pais;
«Армию психотерапевтов отправят в школы, чтобы купировать эпидемию тревожности» – The Telegraph;
«Интернет заражает нас СДВГ?»[4] – The Washington Post;
«Наш ум может быть похищен: разработчики технологий рисуют мрачные картины развития смартфонов» – The Guardian;
«Подростки становятся более тревожными и подавленными» – The Economist;
«Instagram – самая опасная угроза для психического здоровья молодежи» – CNN;
«Во всем мире стремительно растет число самоубийств. Почему?» – AlterNet.
Как я уже сказал, ирония состоит в том, что мы читаем о вещах, провоцирующих тревожность и депрессию, и тревожимся еще сильнее; заголовки выше говорят сами за себя.
Я не преследую цель рассказать в этой книге о том, какая катастрофа разворачивается вокруг и как все мы «попали»; для этого у нас уже есть Twitter. Нет. Я даже не преследую цель сказать, что дела современного мира намного хуже, чем раньше. Наоборот, в некоторых аспектах дела заметно улучшились. По данным Всемирного банка, число людей, испытывающих серьезные экономические трудности, значительно упало, а за последние тридцать лет более одного миллиарда людей вышли из условий полной нищеты. Здесь же можно подумать о миллионах детей по всему миру, жизни которых были спасены благодаря вакцинации. В одной из своих статей 2017 года журналист The New York Times Николас Кристоф заметил: «Если самое страшное, что может случиться с родителем, – это смерть ребенка, то сейчас вероятность детской смерти вдвое меньше, чем в 1990 году». Поэтому, несмотря на существующее насилие, нетерпимость и экономическую несправедливость, царящие на Земле, у нас – в мировом масштабе – есть причины для гордости и надежды.
Проблема в том, что любая эпоха сталкивается со своим набором уникальных и трудных задач. Многое становится лучше, но не все. До сих пор существует неравенство. К тому же возникают новые проблемы. Зачастую люди, которые более чем обеспечены в материальном плане, живут в страхе, чувствуют себя неполноценными и даже склонны к самоубийству.
Однако я отдаю себе отчет в том, что бесполезно искать преимущества в современном мире, такие как уровень здоровья, образования и среднего дохода. Это все равно, что призывать человека в депрессии почувствовать благодарность за то, что все кругом живы и здоровы. Цель этой книги – признать, что то, что мы чувствуем, так же важно, как то, что мы имеем. Что наше душевное здоровье имеет такое же значение, как здоровье тела, и более того – является частью телесного здоровья. И что, учитывая все вышесказанное, с этим мире что-то явно не в порядке.
Если в современном мире у нас на душе скребут кошки, то какая разница, сколько вокруг преимуществ; чувствовать душевную боль – это отстой. А чувствовать душевную боль, когда тебе говорят, что для этого нет никаких причин, – полный отстой.
В этой книге я хочу добраться до смысла пугающих газетных заголовков и понять, как защитить себя в нашем мире процветающей паники. Какими бы благами нас не окружала современная жизнь, наша психика все же уязвима. Количество ментальных расстройств неизменно растет, и если мы верим в важность нашего психического здоровья, то нам нужно – очень нужно – понять, что же могло стать причиной таких перемен.
Ментальные расстройства это:
✓ не повальное увлечение;
✓ не дань моде;
✓ не причуда;
✓ не тенденция среди знаменитостей;
✓ не результат осведомленности о ментальных расстройствах;
✓ не то, о чем всегда просто говорить;
✓ не то же самое, что случалось с людьми всегда.
Инь и ян
Итак, это сказка о двух реальностях.
Многим из нас есть за что быть благодарными современному миру – это правда. Продолжительность жизни растет, младенческая смертность падает, еда и жилье доступны, глобальных войн нет. Мы удовлетворили наши базовые физические потребности. Многие из нас живут в относительной безопасности, у нас есть крыша над головой и еда на столе. Но разве после решения одних проблем не появляются другие? Разве социальный прогресс не несет с собой новые сложности? Разумеется, несет.
Порой кажется, будто мы временно решили проблему дефицита и заменили ее проблемой избытка. Куда ни посмотришь, везде люди ищут способы изменить свою жизнь за счет отказа от чего бы то ни было. Диеты – наглядный пример нашей страсти к ограничениям. Здесь же стоит вспомнить, как люди склонны посвящать себя веганству или трезвости. И не стоит забывать о растущей потребности в цифровом детоксе. Популярность осознанности, медитации и минималистического подхода к жизни – зримый ответ культуре перегруза. Инь противостоит неистовому ян двадцать первого века.
Срыв
Когда недавний приступ тревоги остался позади, я погрузился в сомнения.
Может, все это глупая затея. Я сомневался в том, стоит ли рассуждать на такую трудную тему. Но потом решил, что как раз замалчивание и есть самая большая проблема. Оно является причиной срывов на работе и в школах. Из-за него больницы и клиники по лечению зависимостей переполнены, а статистика суицидов неуклонно растет. В конечном итоге я решил, что лично для меня очень важно понять все это. Я хочу найти причины для позитивного настроя и способы быть счастливым, но сначала необходимо увидеть реальное положение вещей.
Я, к примеру, хочу понять, почему мне страшно сбавлять темп, словно я тот автобус из фильма «Скорость», который взорвался бы, если бы снизил скорость до 50 километров в час. Я хочу разобраться, есть ли взаимосвязь между моей личной скоростью и скоростью мира.
Причина проста и отчасти эгоистична. Мысль о том, куда может завести меня мой ум, вводит меня в ступор, ведь я знаю, где мы с ним уже побывали. Я также подозреваю, что мой образ жизни в двадцать лет стал одной из причин моей болезни. Алкоголь, проблемы со сном, стремление быть кем-то другим и социальное давление в целом. Я ни за что не хочу возвращаться в то состояние, поэтому меня заботит не только то, куда стресс может завести людей, но и откуда он, собственно, берется. Мне интересно: если иногда я оказываюсь на грани срыва, возможно ли, что одна из причин тому – мир, который иногда оказывается на грани срыва.
Срыв[5] – крайне неоднозначный термин, поэтому профессиональные медики избегают его использования; однако можно догадаться о буквальном значении этого слова. По большому счету, срыв – это нарушение; словарь дает два значения: 1) механическая поломка, механический отказ; 2) крах отношений или системы.
Перед срывом не так уж сложно заметить предупреждающие сигналы, причем не только внутренние, но и внешние. Возможно, это прозвучит слишком пафосно, но наша планета движется к краху. По меньшей мере нет сомнений в том, что она меняется во многих отношениях – технологическом, политическом, экологическом. Меняется быстро. Поэтому сейчас – больше, чем когда-либо, – нам необходимо понять, какие изменения внести в мир, чтобы он никогда не поломал нас.
Жизнь прекрасна (но…)
Жизнь прекрасна.
Даже современная жизнь. Наверное, особенно современная жизнь. Мы окружены несметным количеством сиюминутного волшебства. Мы можем взять гаджет и связаться с человеком на другом полушарии. Когда мы выбираем место для отпуска, мы можем почитать отзывы людей, которые неделю назад останавливались в приглянувшейся нам гостинице. Мы можем разглядеть все дороги в Тимбукту на спутниковой карте. Когда мы болеем, мы можем пойти к доктору, получить антибиотики и вылечить заболевания, которые раньше убивали нас. Мы можем пойти в супермаркет и купить питахайю из Вьетнама и вино из Чили. Если политик заявляет о чем-то, с чем мы не согласны, в наши дни не составляет никакого труда озвучить свои возражения. Нам доступно больше информации, больше фильмов, больше книг, больше всякой всячины, чем когда-либо.
В девяностые годы слоганом Microsoft была фраза: «Куда ты хочешь пойти сегодня?»; вопрос, конечно, был риторическим. В век информационных технологий на него есть ответ: «Куда угодно». Согласно философу Сёрену Кьеркегору тревогой может быть «головокружение свободы»[6], но свобода выбора – это ведь настоящее чудо. Однако выбор бесконечен, а наша жизнь имеет временные рамки. Невозможно прожить все жизни, посмотреть все фильмы, прочитать все книги или побывать во всех уголках этой прекрасной планеты. Вместо того, чтобы впадать в ступор из-за своих ограничений, нам нужно скорректировать выбор, стоящий перед нами. Нам необходимо выяснить, что именно хорошо для нас, и отбросить то, что нам не подходит. Нам не нужен другой мир. В нашем мире есть все, что нам нужно, но только если мы перестанем думать, будто нам нужно сразу все.
Невидимые акулы
В тревожности есть одна досадная штука – зачастую сложно разобраться в том, почему нам тревожно. Никакой видимой угрозы может не быть, но тем не менее нас охватывает смятение. Как сцена из фильма, в которой нет действия, но есть тревожное ожидание. Словно фильм «Челюсти» без акулы.
Однако в море жизни есть акулы. Образные, невидимые акулы. Ведь даже когда мы чувствуем беспокойство без причин, причины все же имеются.
«Нам понадобится лодка побольше», – сказал Броуди в фильме «Челюсти». Наше внимание приковано к метафорическим акулам, но его нужно сместить на метафорические лодки. Вероятно, мы лучше справлялись бы с этим миром, если бы знали, где эти самые акулы и как нам переплыть жизненное море целыми и невредимыми.
Сбой
Иногда мне кажется, что моя голова – это компьютер, на рабочем столе которого открыто слишком много окон. На рабочем столе – хаос. У меня внутри есть радужный курсор ожидания. Я подвисаю, и он вращается. Если бы я только мог закрыть хоть какие-то окна и выкинуть хоть какой-то мусор в корзину, мне стало бы лучше. Но как выбрать, что́ именно закрыть, когда все окна кажутся такими важными? Как освободить свой перегруженный мозг, если весь мир перегружен? Мы способны думать о чем угодно. Поэтому кажется разумным, что рано или поздно мы начинаем-таки думать обо всем. Время от времени нам просто необходимо быть достаточно смелыми и выключать гаджеты для того, чтобы включить самих себя. Прервать одно соединение с целью восстановления другого.
Вещи, которые стали быстрее, чем раньше
✓ Почта.
✓ Машины.
✓ Бегуны на Олимпиаде.
✓ Новости.
✓ Производительность.
✓ Фотография.
✓ Кадры в фильмах.
✓ Финансовые транзакции.
✓ Путешествия.
✓ Рост мирового населения.
✓ Вырубка лесов в джунглях Амазонки.
✓ Навигация.
✓ Развитие технологий.
✓ Отношения.
✓ Политические события.
✓ Мысли в вашей голове.
Круглосуточная катастрофа
Слово «волнение» само по себе звучит довольно приятно, и кажется, что не так уж сложно противостоять ему. И все же волнение о будущем – будь то следующие десять минут или десять лет – это главное, что мешает нам жить здесь и сейчас и наслаждаться моментом.
Я паникер. Я не просто волнуюсь. Нет. Мое волнение честолюбиво. Оно безгранично. Моя тревожность – даже если само слово начинается со строчной буквы – настолько велика, что способна поглотить все. У меня всегда легко получалось нарисовать себе худшее развитие событий и продумать его до мельчайших деталей.
Я такой, сколько себя помню. Много раз я, уверенный в своей неминуемой смерти от болезни, которую сам себе диагностировал по Интернету, обращался к доктору. Когда я был в начальных классах, мама забирала меня из школы, и если она опаздывала, то мне хватало всего минуты, чтобы убедить себя в ее смерти в жуткой аварии. Мама так и не попала в аварию, но это не отменяло вероятности того, что катастрофа все равно могла произойти. Когда мамы не было рядом, я боялся, что она больше никогда не придет.
Картины жутких катастроф в мельчайших подробностях, вроде искореженного металла и россыпи бело-голубых стеклянных осколков, поблескивающих на асфальте, занимали мой ум намного чаще, чем разумная мысль о маловероятности таких событий. Если Андреа не берет трубку, я ничего не могу с собой поделать и представляю возможные варианты развития событий: она упала с лестницы или, что тоже вероятно, самовоспламенилась. Я волнуюсь о том, не обижаю ли я людей, сам того не желая. Волнуюсь о том, что я редко вспоминаю о всех преимуществах своего положения. Волнуюсь о заключенных, отбывающих срок за преступления, которые они не совершали. Меня волнуют нарушения прав человека. Меня волнуют предрассудки, политика, загрязнение окружающей среды и весь этот мир, который унаследует поколение моих детей. Я волнуюсь за все биологические виды, исчезающие по вине человека, и еще за объем углеродных выбросов. Меня волнует то, как сильно я поглощен собой, из-за чего я погружаюсь в себя еще больше.
Задолго до того, как я начал заниматься сексом, я легко мог представить, что болен СПИДом, – так сильно на меня влияли социальные ролики, которые крутили по телевизору в 80-х годах по заказу британского правительства. И если я ем что-то с немного подозрительным вкусом, то немедленно воображаю, как я уже госпитализирован с пищевым отравлением, хотя таковое случилось со мной всего один раз в жизни.
Находясь в аэропорту, я всегда чувствую себя – а следовательно действую – подозрительно. В любой припухлости, язвочке или родинке я вижу потенциальный рак. В любом провале памяти – ранние признаки болезни Альцгеймера. И так далее и тому подобное. Все это происходит со мной, когда я чувствую себя более или менее здоровым. Когда же я болен, способность создать катастрофу на ровном месте превращается в суперспособность.
Если подумать, то эти картинки являются для меня ключевой характеристикой тревоги. Нескончаемая работа воображения на тему «как дела могут стать еще хуже». Лишь с недавних пор я начал понимать, как много воды льет на эту мельницу современный мир. Как сильно состояние нашей психики – больны ли мы по-настоящему или просто измотаны – зависит от состояния нашего общества и наоборот. Я хочу понять, чем именно отравляет нас планета нервных.
Есть огромная разница между усталостью и настоящей болезнью. Скажем, такая же, как разница между чувством голода и голодной смертью; эти два состояния имеют следующую взаимосвязь: то, что плохо воздействует на нас в первом состоянии (скажем, нехватка еды), воздействует еще хуже во втором. Есть вещи, от которых я чувствую себя плохо, когда здоров, но сильно устал; зачастую от этих же вещей мне становится намного хуже, когда я болен. Чему учит болезнь, так это тому, как предотвратить ухудшение после ремиссии. Боль – чертовски хороший учитель.
Еще больше поводов для волнения помимо упомянутых в прошлой главе
(ведь поводов мало не бывает)
✓ Новости.
✓ Поезда метро. Когда я спускаюсь в метро, я представляю себе все, что может пойти не так. Поезд может застрять в тоннеле. Может возникнуть пожар. Может случиться террористическая атака. Меня может хватить сердечный приступ. Справедливости ради, нужно добавить, что однажды со мной приключился ужасный эпизод в подземке. Я вышел из поезда в парижском метро и попал в жгучую дымку слезоточивого газа. Наверху как раз происходили столкновения между членами профсоюзов и полицией; последняя применила слезоточивый газ близко от станции. Но тогда я этого не знал. Закрывая лицо шарфом, чтобы можно было дышать, я решил – это теракт. Это оказалось не так. Но мысль о теракте стала травматичной для меня. По словам Монтеня: «Кто боится страданий, тот уже страдает от боязни»[7].
✓ Самоубийство. Раньше у меня были суицидальные наклонности: в юности я почти бросился с обрыва; но с недавних пор тяга совершить самоубийство превратилась в страх совершить его.
✓ Разные проблемы со здоровьем. К примеру, внезапные серьезные повреждения сердца из-за панических атак (их вероятность смехотворно мала); развитие настолько безнадежной депрессии, что я больше не смогу двигаться и, словно после взгляда Медузы Горгоны, окаменею навсегда; рак; сердечно-сосудистые заболевания (у меня высокий уровень холестерина и наследственность); умру слишком молодым; умру слишком старым; бренность всего сущего в целом.
✓ Внешний вид. Фраза «Мужчинам все равно, как они выглядят» – устаревший миф. Меня всегда волновал мой внешний вид. Раньше я регулярно покупал журнал Men’s Health и добросовестно тренировался, чтобы выглядеть как модель с обложки. Меня всегда волновали мои волосы – их густота и возможное выпадение. Также меня волновали родинки на лице. Я подолгу смотрел на себя в зеркало, словно ждал, что отражение изменится. Я все еще волнуюсь из-за морщин на лице, но уже не так сильно. Горькая ирония состоит в том, что самое действенное средство от боязни старения – это, собственно, само старение.
✓ Вина́. Порой меня накрывала вина за то, что я недостаточно идеальный сын или муж, или гражданин, или человеческий организм. Я чувствовал вину, когда работал слишком много и пренебрегал семьей, и наоборот, когда работал не в полную силу. Впрочем, у вины не всегда есть причина. Иногда вина просто есть.
✓ Неполноценнность. Я волнуюсь о том, что мне чего-то не хватает, и о том, как я могу это восполнить. Мне кажется, внутри меня есть что-то вроде ледяной черной дыры, и в разные периоды жизни я пытался заполнить ее, чем ни попадя – алкоголем, вечеринками, твитами, лекарствами по рецепту, легкими наркотиками, спортом, едой, работой, популярностью, путешествиями, тратой денег, зарабатыванием денег, изданием своих книг, – но это, конечно, не сработало. Все, брошенное мною в эту пустоту, делало ее только бездоннее.
✓ Ядерное оружие. Если по телевизору показывают новости о ядерном оружии – а это случается все чаще и чаще в наши дни, – мне кажется, что из каждого окна я вижу ядерные грибы. Слова бывшего генерала армии США Омара Нельсона Брэдли сегодня отзываются жутковатым эхо: «Наш мир – это мир ядерных гигантов и нравственной инфантильности. Мы больше знаем о том, как убивать, чем о том, как жить».
✓ Роботы. Здесь, конечно, есть доля шутки, но лишь доля. Наше роботизированное будущее – вполне оправданный повод для беспокойства. Я бойкотирую кассы самообслуживания; таким образом я выражаю протест против роботов в защиту людей. Но есть и обратная сторона: мысли о роботах порой помогают мне ценить волнительную тайну жизни.
Пять причин быть счастливым потому, что вы человек, а не робот
1. Уильям Шекспир не был роботом. И Эмили Дикинсон не была. Роботами не были ни Аристотель, ни Евклид, ни Пикассо, ни Мэри Шелли (хотя она писала как раз о роботах). Все, кого вы любили и кем дорожили, не были роботами. Мы создания, способные восхищать друг друга. Мы люди.