© Алекс Каменев, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Здравствуйте! Вас приветствует игровая реальность проекта «Великая Отечественная». Вы готовы пройти погружение и принять участие в самой грандиозной войне двадцатого века?! С ростом уровней вам будут доступны новые игровые роли, а достоверность отражения виртуальной реальности позволит вам испытать весь спектр ощущений пребывания в прошлом.
Вы готовы?
– Блин, ну наконец-то! Да!!!
Вы желаете играть под собственным именем или выберете персонажа из числа реальных участников боевых действий?
Некоторое время мучительно думаю: с одной стороны, хочется остаться собой, с другой – добиться максимальной достоверности.
Вы желаете играть под собственным именем…
– Да!
Повторяю вопрос: вы желаете играть под собственным…
– Под собственным!
Ну вот, опять из-за этой тупой железяки выбираю не то… Ну ладно, под собственным именем тоже норм.
Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей. Если вы желаете вернуться к определению роли, вам необходимо остановить процесс погружения выходом из игровой реальности и перезапустить капсулу погружения. Вы желаете сменить случайное определение игровых ролей в пользовательских настройках?
– Нет!
Вот ведь зараза тормознутая, а еще говорили: отлично работает, отлично работает! Да где же там это отлично?! Пока регистрировался, аж вспотел от напряжения, интерфейс с голосовыми командами оказался жутко замороченным. Вот и выбрал вместо наводчика танка рандомное определение персонажа.
Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей…
– Не желаю! Не хочу менять!!!
Прошу немного подождать, идет подбор игровой роли.
Время ожидания составляет…
Одну минуту.
Фу-ух, ну наконец-то. Пофиг уже, какую роль подберет ИИ, сейчас потестю первого персонажа, там поглядим – сменить всегда успею. Говорят, некоторые игроки по неделе играли в первый день войны тупо для того, чтобы попробовать на себе все возможные роли. Так что рандом – это, может быть, даже и хорошо.
Время ожидания составляет…
Тридцать секунд.
А голосок-то у нее все-таки приятный… Интересно, как выглядит та чикуля, что озвучивала программу? Хотя наверняка на деле все сгенерировано с учетом тембров, интонаций и прочей шляпы. Ладно, теперь уже можно расслабиться и поудобнее лечь в капсуле, благо что лежак в ней эргономичный, с автоподстроем под габариты игрока. Поудобнее, блин, чем моя родная кровать с «умным» матрацем!
Поздравляю! Ваш персонаж определен: красноармеец Роман Самсонов, стрелок третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда. Место дислокации: деревня Величковичи. Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 4 часа 10 минут.
Во! Отличный вариант! Не такой уж и неудачный у ИИ выбор…
До запуска погружения остается:
10, 9, 8, 7…
Легкий укол в шею – и в тело вводится строго выверенная порция снотворного. А ведь сколько, блин, было перед покупкой заморочек со сдачей медицинских тестов! Елы-палы, как в поговорке: прошел огонь и медные трубы. Но ничего, сейчас я уже поиграю!
Поиграю…
Глаза слипаются сами собой. Как здесь уютно…
Какой-то потусторонний, незнакомый звук заставляет меня их открыть. В первые мгновения я не понимаю даже, где нахожусь: взгляд уткнулся в бревенчатый потолок, а под спиной что-то тихо скрипнуло.
И тут меня буквально подбросило на кровати от мощного толчка! А секунду спустя в помещении раздался противный звон разбивающегося стекла и грохот близкого взрыва. Настолько близкого, что первым желанием было спрятаться – неважно где, хоть под кроватью!
– Застава! В р-р-ружье-е-е!!!
Казарма – теперь до меня доходит, что игра уже началась (ура-а-а-а!) и я нахожусь в казарме пограничников, – наполнилась испуганными криками и отборной руганью. Но чаще всего я слышу два слова: «напали» и «немцы».
– Самса, ты чего, уснул?! Одевайся!
Рослый крепкий парень, рекордно быстро успевший накинуть на себя светло-зеленого (защитного!) цвета гимнастерку и надеть галифе, а также шустро намотать портянки и обуть сапоги, ожег меня злым взглядом. На петлицах воротника его гимнастерки я разглядел один треугольник – и тут же в голове будто щелкнуло: младший сержант. Младший сержант Артем Зиборов, прозвище Зебра, призван из-под Смоленска. Командир моего отделения.
А вот это круто: никаких бегающих перед глазами интерфейсов или меню! Вся нужная информация и знания поступают сразу в память игрока!
– Бегом!!!
Сейчас Зиборов орет уже всему отделению. Практически все бойцы, кроме меня, одеты и вслед за младшим сержантом бросаются к оружейной комнате – о-о-о, теперь и я знаю, что это такое! Впрочем, думаю, что вскоре перестану удивляться обновлениям информации в своей голове.
Противный частый свист отчетливо раздается сквозь выбитые окна, и прямо на моих глазах во дворе перед казармами встает цепочка разрывов, еще не так заметных в отступающих сумерках. Как завороженный, сквозь пустую раму я смотрю на плотные облачка дыма, пыли и поднятой в воздух земли, пока что-то горячее не чиркнуло по щеке. На автомате приложив к ней руку, я почувствовал под пальцами что-то влажное. Поднеся ладонь к лицу, вижу кровь.
А секунду спустя приходит какая-то резкая боль.
– Твою же ж!..
В описании игры говорилось, что все ощущения будут соответствовать реальным на сто процентов, но я не думал, что первым наиболее ярким из них станет боль. Но в то же время она помогла мне прийти в себя: вскочив с кровати, я начал торопливо и неловко одеваться. Впрочем, в голову тут же постучалась очередная мысль: гимнастерку стоит надевать через голову, как свитер, тут же натягивать галифе, портянки… С ними приходится повозиться, и с первого раза не получается. Здорово нервируют истеричные крики погранцов, столпившихся у оружейки, и то, что я теряю время.
Очередной мощный взрыв (в сознании вновь щелкает: цепочку маленьких разрывов во дворе оставили легкие минометные снаряды, а вот сейчас по нам долбануло что-то прям ну очень тяжелое) прогремел, словно в соседнем помещении. Упав с табурета, на котором пытался намотать портянки, я с ужасом уставился на бревенчатую стену казармы: ее явственно повело, и сейчас она буквально трещит от частых ударов по ней то ли осколков, то ли комьев земли. Впрочем, вскоре становится понятно, что рвануло не так близко, иначе бы казарму на фиг разнесло, но тут в толпе пограничников раздается заполошный крик:
– Вилка!!!
И все бойцы с отчаянными криками ломанулись наружу. Тут до меня доходит, что вилка – это когда во время артобстрела один «чемодан» ложится с недолетом, другой с перелетом, а третий уже точно накроет цель. Забыв о портянках, я голыми ногами залезаю в сапоги и, схватив ремень, бросаюсь к выходу.
Очередной грохот раздается прямо за спиной – и тут же сзади что-то очень горячее подхватывает меня и несет по воздуху. Мой короткий полет, за время которого я едва ли не обделался от страха, длится всего пару секунд и заканчивается жестким столкновением с деревянным полом казармы.
Тьма.
…Прихожу в себя с дико болящей головой. Вначале кажется, что я умер в игре и очнулся уже на идеально мягком лежаке капсулы, но тут мой взгляд утыкается в лакированный пол, натекшую на нем лужу крови из моего разбитого носа и груду мусора, валяющегося вокруг. Первой мыслью было плюнуть на все и валить отсюда домой, где меня дожидается пицца с беконом и возможность сдать капсулу по гарантии в течение двух недель. Но в следующий миг я буквально ощутил, как по телу разливается адреналиновая волна и дикое возбуждение отметает все пораженческие мысли.
Только в бой – иначе ради чего я вообще решил играть?!
Хотя где-то на периферии и всплыла мыслишка, что адреналин и возбуждение – это такая поднастройка игрового процесса, как раз и введенная разработчиками с целью удержать юзеров от преждевременного выхода из погружения… Но мыслишка всплыла и тут же куда-то пропала.
Впереди и чуть правее раздался глухой стон, причем донесся он издалека и словно бы сквозь какую-то преграду в ушах. Будто их набили ватой. Оглянувшись по сторонам, я вначале отметил, что немецкий снаряд все же не накрыл казарму, а только снес ее дальний от меня угол. Впрочем, этого хватило, чтобы превратить спальное расположение в какую-то чудовищную свалку из покореженных остовов кроватей. Спину так и обдало холодком – метры, которые я успел пробежать, по сути меня и спасли. Иначе бы уже валялся там, на взлетке, поломанной окровавленной куклой…
Да о чем это я? Погибнуть здесь невозможно!
И это радует…
Вновь раздается стон – издали, и, обратившись к источнику звука, я с удивлением понимаю, что он находится в каком-то метре от меня. Контузия, твою ж дивизию… Парень с рассеченным лбом стоит на коленях, держась за голову, а прямо перед ним на полу лежит громоздкое длинноствольное оружие с массивным прикладом и прикрепленным сверху диском.
Ручной пулемет ДП-27 – Дегтярева пехотный, 1927 года разработки. Вес – более 10 килограммов, дисковый магазин рассчитан на 47 патронов винтовочного калибра 7,62. Скорострельность – 500–600 выстрелов в минуту (боевая до 80).
– Самса… Помоги… Помоги!
Парень обращается ко мне, но я не сразу понимаю, что он просит о помощи. Тут же приходит и узнавание: Василий Нежельский, парторг заставы.
– Сейчас, сейчас…
С трудом встаю на ноги – и тут же живот скручивает в резком спазме, бросив меня на колени. Контузия… Выкашлявшись, вновь пытаюсь встать, украдкой виновато посмотрев на пулеметчика, но в его взгляде встречаю только сочувствие и понимание. Благодарно ему кивнув – вот же, вроде бы просто бот, а ведь такое ощущение, что реальный, живой человек! – жестом показываю на оружейку. Нежельский скривился, но кивнул и стал понемногу вставать сам, при этом пошатываясь. Очередной толчок – звук разрыва снаряда показался мне не слишком близким и потому не очень опасным – вновь бросил нас обоих на пол. Уже не вставая, я ужом по-пластунски дополз до дверей пустой оружейки.
Ну как пустой? Погранцы, конечно, молодцы, цинки с патронами и гранатами успели вытащить практически все, да и оружейная пирамида опустела – за исключением одиноко стоящей в ней самозарядки.
Моей самозарядки.
СВТ-40 – самозарядная винтовка конструкции Токарева образца 1940 года. Масса в снаряженном состоянии более 4 килограммов, скорострельность 20–25 выстрелов в минуту, отъемный магазин рассчитан на 10 патронов.
С каким же восторгом я взял первую в своей жизни самозарядку – и первое оружие в этой игре! Ладная, с удобным прикладом, пахнущая металлом, деревом, смазкой… Сразу почувствовалось, что это технологичное, совершенное оружие для своего времени.
Очередной толчок (зараза, как будто землетрясение!) отвлек меня от любования самозарядкой, а прозвучавший гораздо ближе взрыв подстегнул собираться быстрее. Нацепив на поясной ремень штык-нож – и ведь как умудрился-то не выронить во время полета? – цепляю на него же два уставных подсумка с неснаряженными магазинами, по две штуки в каждом. Осмотревшись, замечаю пустой гранатный подсумок и доверху набиваю его патронами из единственного стоящего здесь же вскрытого цинка.
Все действия выполняются на автомате – необходимая информация о том, что и как нужно делать, своевременно всплывает в голове. Единственное что – очень сильно мешают волнение и излишняя суетливость. Чувствую, как дрожат собственные пальцы… Покинув наконец оружейку, вижу, что за пулеметчиком уже вернулся его напарник – второй номер, Астахов Мишка, – и вместе они подхватили ящик с патронами. Нежельский накинул на плечо ремень пулемета, Астахов тащит собственную самозарядку и брезентовую сумку с дисками. Посмотрев на красноармейцев, бегом – уже бегом, быстро же я восстанавливаюсь, однако! – возвращаюсь в оружейку и, подхватив вскрытый цинк, снова покидаю казарму.
Какой-то противный свист, будто бы похожий на комариный, – и цепочка разрывов минометных мин ложится правее, метрах в тридцати. Пулеметчики сразу падают на землю и уже ползком продолжают двигаться в сторону ближайшего к казарме окопа полного профиля. Следую их примеру и я, а свист между тем становится короче. Еще не совсем понимая, что это значит, я начинаю ползти гораздо активнее… А потом мины накрывают нас на открытой площадке.
Не знаю, каким чудом я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не побежать – как раз под бьющие во все стороны осколки. В голове только и билось: лежать, лежать, лежать! – и я лежал, изо всех сил старался лежать, не вскочить, не побежать, хотя до спасительных окопов вроде бы всего ничего, один короткий рывок… Цинк перевернулся, из него на сочную зеленую траву вывалились патроны, но сейчас мне совсем не до них.
Что-то горячее пребольно царапнуло задницу, я взвыл от боли, в первый миг подумав, что меня накрыл очередной немецкий гостинец, а потом понял, что в паху стало вдруг как-то необычно тепло и мокро. С ужасом осознав, что банально обоссался, я уже всерьез вознамерился покинуть игру и оторвал лицо от земли, чтобы вызвать игровой интерфейс. Но тут в поле зрения оказался парторг, в одиночку отчаянно ползущий к окопам и тащущий за собой здоровенный ящик с патронами. Тогда я нашел глазами Астахова – и увидел безвольно распластавшееся на земле неподвижное тело второго номера с едва заметной лужицей крови у виска. Судорожно сглотнув, я вновь посмотрел на Нежельского – и пополз, пополз вперед, вслед за ним, оставляя на земле влажный грязевой след.
Что мною движет? Азарт? Упрямое стремление так или иначе схватиться с немцами, хотя бы дотянуть до их появления? Или желание помочь боевому товарищу, который на деле-то и вовсе не товарищ никакой, а игровой бот?
Правда, бот этот срисован с настоящих пограничников, кто дрался на третьей заставе и умирал здесь на самом деле…
Короче, что-то такое внутри меня ворохнулось и удержало от выхода из игры. Вражеские минометчики вновь перенесли огонь вправо, и я рискнул вскочить, добежать до Астахова. Судорожно сдернув с плеча убитого (стараясь на него не смотреть) брезентовую сумку, очередной короткой перебежкой я догнал уже вставшего на ноги смертельно бледного пулеметчика и схватился за вторую ручку тяжеленного патронного ящика. Еще один рывок – и мы оказываемся в окопе.
Дышу тяжело, как загнанная лошадь. Будто воздух – это вода, а я путник, прошедший пустыню, и теперь пытаюсь напиться вдоволь. Впрочем, проведя языком по потрескавшимся губам и сухому небу, осознаю, что попить сейчас было бы тоже не лишним. Вот только колодец заставы остался за спиной, а оказаться вновь на открытом участке местности под минометным обстрелом желания нет никакого. Уставная фляжка, если в ней что и было, осталась в казарме… Еще понимаю, что кирзачи уже натирают не перевязанные портянками стопы, сильно трет и влажная, грязная ткань в паху, саднят порезы на щеке и заднице – полный ажур! От не самых приятных дум меня отвлекает резкий хлопок по плечу:
– Самсонов, останешься здесь, поможешь Нежельскому. Понял?!
Резкий голос обратившегося ко мне пробивается сквозь вату в ушах. Мой взгляд, скользнув по трем кубарям в петлицах, встречается с горящими яростным, каким-то даже безумным огнем глазами начальника заставы старшего лейтенанта Михайлова. Онемевшие губы с трудом выговаривают уставное:
– Есть.
Командир меряет меня взглядом с ног до головы, на секунду задерживается на грязном паху (отчего я весь аж съежился), но вместо разноса еще раз хлопает по плечу, теперь уже не так сильно. Откуда-то издалека до меня доносится:
– Молодец, боец!
Старлей удаляется по окопу, обходя прочих погранцов. Большинство их, несмотря на обстрел, занимается снаряжением магазинов к СВТ патронами, а некоторые уже вкручивают запалы в гранаты. Несмотря на внезапное нападение и огонь, открытый прямо по казармам, эти люди не побежали стремглав во все стороны, завывая от ужаса перед немцами, а добросовестно готовятся к бою. Как-то это даже и не вяжется с моим представлением о 22 июня 1941 года, но разработчики игры не на пустом месте получили все возможные награды у историков. Значит, и вправду пограничники дали фрицам бой. Еще бы его увидеть…
– Рома, помогай.
Парторг, уже успевший вскрыть ящик с цинками, достал диски из брезентовой сумки и протянул один из них мне. Ну что, помочь первому номеру действительно нужно.
…Два часа с момента пробуждения пролетели вообще незаметно – время (семь утра) назвал старлей во время очередного обхода. Минут двадцать назад закончился обстрел. И хотя практически всем окружающим было явно не по себе от частящих разрывов мин и редких, тяжелых взрывов гаубичных снарядов, пограничники, сжавшись на дне извилистых окопов, продолжали готовиться к бою. Главное, в конечном итоге оказалось, что ни одна мина, ни один снаряд не смогли точно накрыть траншеи – нам крупно повезло! Не считая гибели Астахова, застава недосчиталась еще только двух бойцов, погибших под минами в первые минуты немецкой артподготовки.
К ДП мы с Василием старательно набили все имеющиеся у нас семь дисков, заодно я вдоволь напрактиковался. Как новоиспеченный второй номер расчета, в бою я должен буду успевать набивать опустошенные Нежельским. Кроме того, я аккуратно снарядил все четыре магазина к своей СВТ – в памяти опять всплыло, что при их чересчур поспешном снаряжении закраина верхнего патрона нередко оказывалась сзади закраины нижнего, после чего винтовку клинило при стрельбе.
По рядам бойцов пустили единственную фляжку с водой, легонько отдающей то ли тиной, то ли еще чем. Но на самом деле я был очень рад даже одному глотку чуть затхлой воды, который позволили сделать каждому бойцу. Опытные погранцы подсказали, как нужно правильно пить, чтобы приглушить жажду: тщательно смочив губы, хорошо прополоскав рот и горло – и только после этого глотать. Было не очень вкусно, но сильная жажда действительно отступила. Кроме того, высох пах, порезы на щеке и правой ягодице мне дали смочить спиртом – хоть какое-то обеззараживание! А Василий, узнав, что я не успел повязать портянки, достал мне пару запасных. Кирзачи (ан нет, юфтевые сапоги!) еще не успели растереть ноги в хлам; тщательно, по всей науке обмотав ступни и вновь обувшись, я буквально кайфанул! Благо что ко мне начал возвращаться и слух…
Как же, блин, мало человеку нужно на войне!
От радостных размышлений мое внимание отвлекло движение пока еще далеких серых фигурок, поднимающихся от берега реки. До того там дежурили наряды погранцов, однако после окончания обстрела они отступили к опорному пункту заставы. И вот наконец-то показался противник, ради драки с которым я здесь и играю! Вот только сейчас почему-то не испытываю никакой радости при виде наступающих фрицев…
– Застава! К бою!!!
Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 7 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда
Сердце бешено колотится в груди, мешая взять точное упреждение на движущихся короткими перебежками фрицев. Серые фигуры приходят в движение буквально на несколько секунд, едва ли не со спринтерской скоростью бросаясь вперед! И только приноровишься к ним, как они тут же залегают.
За последние несколько минут мозг буквально закипел от поступающей в него информации – о том, как нужно целиться, беря упреждение на фигуры при движении противника, о том, как важно плотно прижать приклад при стрельбе к плечу, чтобы то не осушило отдачей. О том, как мягко требуется тянуть за спусковой крючок на выдохе, целя в центр живой мишени. Все это было мне незнакомо, а главное – знание того, как и что нужно делать, не придает мне никаких полезных навыков!
Потому я сейчас напряженно, до слез в глазах вглядываюсь в мелькающие пока еще вдалеке небольшие серые фигурки, которых, как кажется, не так и много. Но то, как сноровисто и толково они приближаются к траншеям, наводит на не самые приятные мысли. Например, что в 41-м германцы били нас не только за счет подавляющего количества танков и самолетов…
– Огонь не открывать, пока на двести метров не подойдут! Ясно?!
Михайлов в очередной раз обходит бойцов, а у меня с губ невольно срывается вопрос:
– А как, блин, понять-то, где эти двести метров начинаются?
Слева раздается приглушенный смешок:
– Ты чего, Самса, совсем, что ли, головой сильно ударился?
Видя непонимание в моем взгляде, Нежельский снисходительно хмыкнул:
– Ну, ты чего, Ром, действительно, что ли, забыл? Мы же всего неделю назад на учениях все отрабатывали! Вон, видишь холмик, с которым только что немец практически поравнялся? Это ориентир на триста метров. А вон тот куст поближе к нам специально оставили и даже пристреляли – он как раз на двести метров и есть. Понял?
Посмотрев на куст, я немного приободрился. Далековато, конечно, но вижу его отчетливо. Значит, и фрицев буду хорошо видеть. Ох, и всыплю я им сейчас!
Неожиданно со стороны противника донесся глухой звук частой стрельбы – и тут же в бруствер прямо перед нами что-то чувствительно врезалось, я сквозь землю почувствовал сильные толчки! Василий мгновенно спрятался на дно окопа, я следом – правда, чуть-чуть притормозив. Откуда-то справа послышалось недовольное:
– Часто содють, гады. Метко.
Парторг поддержал сделавшего замечания бойца:
– С трехсот метров первую же очередь в бруствер вложил. Опытный у них пулеметчик, зараза…
От тона Нежельского мне стало как-то грустновато – судя по проскользнувшей в его словах зависти, он так точно стрелять не умеет. Но встретившись со мной взглядом, первый номер ободряюще улыбнулся:
– Не боись, Ромка, отобьемся! Наш этот будет день, вот увидишь!
Звучит неплохо. Я действительно приободрился, видно, заразившись какой-то непривычной мне удалью от товарища. Думать, что окружающие меня люди всего лишь боты, больше не хочу и не буду – разработчики игры сделали все, чтобы они казались живыми, так что капсула своих денег точно стоит. Для себя я решил так: пока я здесь, немцы – настоящий враг, а погранцы – настоящие боевые товарищи!
– Двести метров! Огонь!!!
Прижав нас плотной стрельбой из своих пулеметов, фрицы явно пошли на рывок – стометровку противник преодолел всего за пару минут. Но не на тех они напали! По команде старлея со дна окопа встали все погранцы – буквально все, команда Михайлова будто электрическим разрядом прошла по отделениям бойцов, защищающих опорный пункт на левом фланге (вот опять слова незнакомые!). В считаные секунды со стороны траншей по немцам открыли на удивление частый и дружный огонь.
Я, правда, первым выстрелом промахнулся: очередь ДП-27 парторга вблизи прозвучала оглушающе громко, так что я невольно отшатнулся. И потому первая пуля хоть и ушла куда-то в сторону фрицев, но явно выше их голов.
Чуть отодвинувшись от товарища, я поудобнее ложусь на бруствер грудью и, как следует прижав приклад СВТ к плечу, ловлю в открытый прицел вырвавшихся вперед германцев. Целик уже давно и заботливо отрегулирован на двести метров, осталось только подловить, да мягко потянуть за спуск. Вот сейчас…
Ближний ко мне немец, в очередной раз побежавший вперед, сам попадает на мушку. Сейчас он развернут ко мне лицом, и брать упреждения (попробуй в них разобраться с первого раза, даже если все знания уже в голове!) нет никакой нужды. Только скрестить мушку с целиком на животе фрица, так чтобы сверху они были на одной линии да мушка в самой середине.
– Огонь!
Командую сам себе и на выдохе тяну за спуск – вот только мягко не получается. Поспешил я, азартно нажав на крючок, – и винтовка дернулась в момент выстрела.
Но противник падает! Попал?!
Блин, нет! Или я все-таки промахнулся, или враг мне достался матерый, опытный. Почувствовал своим звериным фашистским нутром, что сейчас в него стрелять будут, – и прыгнул наземь. А теперь бодро ползет к окопам по-пластунски. Но ничего, я тебе сейчас в голову заряжу…
Однако в этот раз не успеваю даже прицелиться: короткая очередь вражеского пулемета ложится в считаных сантиметрах от головы. По щеке и левому глазу будто осколками бьют комья сорванной с бруствера земли. Причем в глазу ярко вспыхивает белым, и тут же все темнеет. В первые мгновения кажется, что в меня попали, и я с отчаянным визгом складываюсь на дне окопа.
– Ромка, что?! Ранили?! Дурачок, чего ты так долго выцеливал?
Немца своего я выцеливал, хотел хотя бы одного снять… Вслух я, правда, ничего не сказал, да и Василий сейчас не услышит: глухо матерясь, парторг гасит немецкую атаку короткими прицельными очередями. Может быть, даже мстит моим обидчикам. Не знаю, скольких он успел завалить, но со стороны возникает ощущение, что он со своим ручным «дегтяревым» сейчас – ключевой боец на нашем участке обороны. Ну, или один из самых ключевых. Потому, когда мне, уже немного отошедшему от первого испуга и отчаянно трущему левый глаз, упал в ноги пустой диск, а сверху раздался звенящий приказ «набивай!», я лишь послушно склонился над ним и начал снаряжать патронами. И еще не успел и наполовину его заполнить, как парторг нырнул вниз и, критически посмотрев на мой глаз, коротко бросил:
– Меняем позицию.
Меняем так меняем… Подхватываю диск с цинком и, склонившись, следую за первым номером. Между тем в голове вновь будто отщелкнуло: пулеметчики давно взяли за правило готовить запасную позицию, а то и не одну. Ибо эффективно действующий расчет обращает на себя внимание врага, а тот всеми средствами усиления пытается подавить противника. И судя по тому, как лихо летит земля с бруствера на дно окопа, сейчас нашу позицию немцы чистят как минимум с двух своих МГ. Мимоходом удивившись незнакомому термину, я тут же получаю полноценную справку:
Единый пулемет вермахта в начале Великой Отечественной – МГ-34, «машингевер», принятый на вооружение в 1934 году. Разработан в станковом, ручном и танковом вариантах. Вес более 12 килограммов, питание как магазинное, так и ленточное, минимальный боезапас – 50 патронов. Скорострельность порядка 900 выстрелов в минуту.
Хм, в полтора раза больше, чем у ДП?! Но тогда сколько он жрет патронов?
Мои мысли прерывает выросшая впереди спина парторга – чуть ли в него не врезался. Он вновь приподнимается над бруствером, в то время как я продолжаю набивать диск. И только мне удается завершить свою работу, как вниз тут же падает еще один – пустой. Глухо ругнувшись, я начинаю снаряжать патронами и его, хотя где-то в глубине души даже рад тому, что пока нет нужды высовываться из окопов.
Между тем активная стрельба затихает, хотя вражеские пулеметчики и продолжают поливать погранцов ливнем пуль. Но даже я улавливаю, что в бою что-то переменилось и сейчас они шмаляют уже без особого азарта. Над траншеями раздается щемяще-родное русское «Ура!», а чей-то голос, выделившись из общей массы, коротко и устало произнес: «Отступают». Не удержавшись, приподнимаюсь и я и действительно наблюдаю, как фрицы отступают – причем так же грамотно, как и шли вперед. Отделениями, короткими перебежками, под прикрытием скорострельных МГ… Какое-то незнакомое возбуждение подначивает меня вновь вскинуть винтовку – в этот раз я ловлю в прицел крепкого, рослого немца. В отличие от большинства других, он вооружен компактным, ладным вороным автоматом – и, кажется, что-то приказывает своим.
«Это не автомат, а пистолет-пулемет МП-38 или МП-40…»
– Да похрен чем!
Враг замедлился. Буквально на мгновение он замер, что-то крикнув своим, и, сведя целик с мушкой строго на его животе, я почувствовал, что сейчас не промахнусь, что попаду точно в цель. Как будто меня с немцем на мгновение соединила какая-то незримая нить… И прежде, чем он порвал ее, дернувшись в сторону, я успел-таки мягко потянуть за спуск, одновременно с выдохом послав все умное послезнание об оружии.
Я попал.
Я будто уловил мгновение, когда пуля вошла в человеческую плоть, сложив противника пополам, я будто услышал крик его боли. Но, упав, германец не замер на земле, а принялся бешено сучить ногами, ворочаться – и к нему тут же бросились еще двое немцев. Я было вновь стал ловить вражеские фигуры в прицел, но сейчас эти фрицы не стреляли в нас, они лишь пытались помочь своему раненому…
– Да стреляй ты уже!
Поспешная очередь негодующего Василия стегнула по земле совсем рядом с раненым и его помощниками, но лишь заставила их пригнуться и уже волоком потащить своего камрада. Ан нет, скорее всего, это был командир отделения или даже офицер – только они в простых пехотных подразделениях вооружены пистолетами-пулеметами… да пофиг, все равно проще и быстрее звать автоматами. Назло послезнанию, которое начинает уже раздражать.
Между тем, видя тяжелое положение раненого и его спасителей, активизируются немецкие пулеметчики, скрестив очереди на нашей позиции. Но в этот раз мы с Нежельским успеваем синхронно нырнуть вниз и некоторое время просто сидим рядом, тяжело дыша. Первым заговорил парторг:
– Хороший был выстрел. Важного немца ранил, Ромка! Ранил, да не убил. А чего не добил-то? Пожалел?!
– Василий, послушай…
Я оборачиваюсь к пулеметчику, но, взглянув в его глаза, замолкаю: зрачки их расширены так, будто паренек находится под кайфом. Заметна и крупная дрожь – да у первого номера настоящий отходняк! Но держится он молодцом и говорит вполне связно:
– Самсон, это война! Не провокация, не нарушение границы диверсантами – война! Они вон Мишку Астахова убили миной на рассвете, Иванова и Кобзаря накрыло осколками, пока до окопов бежали! Сейчас еще не знаю, какие у нас потери после боя, но двоих убитых видел точно! Наших. Убитых. Товарищей – ты это понимаешь, Рома?! Мы же с ними вместе полтора года отслужили! И чего ради ты этого немца пощадил?! Ранил, жалко стало? Да он через месяц из госпиталя выйдет, найдет тебя и шлепнет без всякой жалости!
Потерявшего берега парторга хочется послать далеко и надолго. Удерживает меня от этого лишь тот факт, что Нежельский-то по сути прав.
Слава богу, речь распаляющегося пулеметчика прерывает появление Михайлова:
– Пулеметный расчет!
– Слушаем, товарищ старший лейтенант!
– …шаем, товарищ старший лейтен…
Немного торможу и опаздываю с уставным ответом, отчего моя речь выходит тихой и невнятной. Но, думаю, подобные ситуации еще долго будут для меня нормой.
– Молодцы!
Начальник заставы-то по сути еще молодой мужик, лет двадцати пяти – тридцати от силы. Лицо у него какое-то… простое, но в память врезается пронзительный взгляд серых глаз и выступающий вперед волевой подбородок. Похвалил он так, будто отрубил.
– Красноармеец Самсонов!
– Я!
Вот в этот не затормозил!
– Отличный выстрел.
– Служу трудовому народу!
Продвинутый игрой разум тут же подсказывает, как правильно ответить, – и легкая улыбка преображает суровый фейс старлея, отчего становится прям как-то легко на душе. Между тем, жестом поманив меня к себе, Михайлов произнес уже тише:
– Молодцом держался и под минами. Но если не хочешь, чтобы тебе в следующий раз осколком яйца оторвало, ты задницу-то приопускай, когда ползешь, поплавком торчит! Понял?
– Так точно, товарищ старший лейтенант!
Свой совет командир произнес довольно тихо, так что помимо меня его услышал только фыркнувший парторг. Это вызвало в моей душе противоречивые чувства: от острого стыда до благодарности за проявленное начальником заставы понимание. Захотелось ответить Михайлову чем-то хорошим, но он уже переключился на Нежельского и заговорил с ним серьезно, с неприкрытым уважением:
– Василий, действовал отлично. В ближайшие дни буду готовить представление на награду.
В глазах товарища буквально закипел восторг, а старлей между тем продолжил:
– Действовал грамотно, тщательно целился, несмотря на ответный огонь, бил короткими очередями – все как учили. Важно, что ты не потерял самообладание! Уверен, оно нам сегодня еще пригодится.
После короткой паузы командир спросил уже тише:
– Сколько?
Я даже не сразу понял, о чем спрашивают, но разом посуровевший парторг ответил четко:
– Двоих.
Михайлов кивнул, после чего вновь сказал: «Молодцы» – и пошел дальше по окопам, обходить и подбадривать людей. Я же неверяще оглянулся на поле и принялся считать съежившиеся перед позициями взвода маленькие серые фигурки, кажущиеся сейчас будто кукольными. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… На одиннадцатой мой счет закончился, и я с удивлением присвистнул:
– Ничего себе!
Василий вопросительно посмотрел на меня.
– Слушай, такой бой был, такая стрельба! И всего одиннадцать немцев положили?!
Парторг только хмыкнул:
– Добил бы своего да снял кого из тех, кто бросился вытаскивать, глядишь, и побольше получилось бы.
– Ну, хорош тебе!
После короткой паузы первый номер заметил:
– Ладно, проехали. Я тебя на самом деле понимаю, но все-таки зря ты еще раз не выстрелил. У тех, кто твоего раненого вытаскивал, на руках санитарных повязок с красным крестом не было, так что можно было… Ладно, все равно шансов у него мало: пуля в живот вошла. Если вовремя зашьют и от горячки не загнется, считай, в рубашке родился. В госпиталь на несколько месяцев загремит! Да и вытаскивать его сейчас будут вдвоем на тот берег… Слушай, Ром, а выходит, что ты на три единицы немецкие силы сократил!
Я было расцвел в улыбке, но Нежельский меня тут же приопустил:
– Но это только сейчас. Успеют вернуться. Вон к ним помощь уже подходит от берега.
Приподнявшись над бруствером, я действительно заметил, что к замершим метрах… да где-то так в пятистах от траншей (это по моим прикидкам) от реки густо бегут фрицы. Много фрицев, не меньше, чем атаковало нас в первый раз.
– Слушай, а сколько их сейчас было?
Василий равнодушно пожал плечами:
– Да отделения четыре, взвод – человек пятьдесят плюс-минус.
– А сколько нас всего на заставе?
В этот раз парторг посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, будто на дурачка какого:
– Ты чего, Самса, совсем тебе плохо? Так все-таки крепко головой приложился?!
Мне сказать нечего. Это понимает и мой товарищ, снисходительно усмехнувшись:
– Ладно, всякое бывает. Хоть стрелять не разучился! Нас здесь семь отделений по восемь человек в каждом, плюс управление – всего шестьдесят четыре человека… Было.
Тут Нежельский прервался и разом посмурнел, вспомнив о гибели товарищей. Чтобы не отвлекать его и не сидеть рядом, неловко молча, в очередной раз распрямляюсь и смотрю в сторону противника. Но тут первый номер меня огорошил:
– Ты особо не отсвечивай, у них с подкреплением снайпер мог подойти.
У меня аж ноги подкосились:
– Снайпер?!
– А ты думал! У нас по штату на роту положен снайпер? Положен. На заставе вон Гринев Саша имеет на руках СВТ с оптическим прицелом. А ты заметил, что на поле два тела прям рядом лежат? Так это Санек один пулеметный расчет подавил вчистую. Оружие, правда, немцы успели прихватить… Так вот, о чем я: у меня батя еще на германской дрался, так говорил, что у врага снайперы за полкилометра очень редко промахивались, рабочая у них эта дистанция. Они сейчас к 129-му столбу отошли, он как раз в пятистах метрах от нас и стоит. А мы с тобой на этой позиции примелькались, если снайпер у них уже есть, будет выцеливать.
Сиюминутно обрадовавшись тому, что верно определил дистанцию, разделяющую нас с противником, я на мгновение задумался о незнакомом названии «германская» – и тут же получил ответ:
Германской в СССР называлась Первая мировая война, хотя в дореволюционной России у нее было другое название: Вторая Отечественная. Снайперинг получил широкое распространение именно на фронтах ПМВ.
Спасибо за подсказку… Про снайперов я слышал очень много, и в моем понимании это какие-то сверхбойцы с самым совершенным оружием. Потому, полуобернувшись к сидящему рядом товарищу, я обратился к Василию, стараясь, чтобы голос звучал относительно ровно:
– Тогда, может, сменим позицию?
Нежельский согласно кивнул:
– Сейчас посидим еще чуть-чуть, да сменим.
После короткой паузы он добавил:
– У меня просто тело посейчас дрожит. Еще минутку посидим, хорошо?
Кивнув парторгу в ответ, я машинально потер левый глаз, на который в последние минуты уже даже и не обращал внимания. Василий заметил мое движение:
– Как глаз-то, видит?
Попытавшись проморгаться, я грустно ответил:
– Да что-то не очень. Смутно. Он хоть цел?
– Не боись, цел. Красный только очень, а так на месте. Тебе бы его промыть.
– А воду где взять?
Василий начал потихоньку вставать:
– Сейчас поищем. Может, даже до колодца доберемся, ведро наберем…
Речь парторга прервал противный свист, от которого по коже тут же побежали мурашки. И прежде, чем кто-то успел хоть как-то среагировать, первая же немецкая мина взорвалась точно в траншее, всего метрах в семи от нас…
Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 10 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда
Этот минометный обстрел был гораздо более точным – и оттого гораздо более страшным. Первая же мина взорвалась в траншее нашего отделения, но благодаря извилистой форме окопов, поглотившей большинство осколков, погиб только один боец – красноармеец Потапов. Еще два «огурца» (так в армии чуть позже назовут небольшие 50-мм немецкие мины) упали буквально в метре от траншей – меня даже стегнуло по голове земляными комьями от близкого разрыва. Хорошо хоть, только землей…
После утреннего, полуслепого (хотя и более частого) обстрела по площадям фрицы пристрелялись к позициям опорного пункта, причем огонь, твари, сосредоточили на наших траншеях! Вскоре стало понятно, что бьют всего три миномета, но каждая мина могла стать последней для любого из бойцов. И эта деловитая неторопливость – буквально по три выстрела в минуту – вкупе с леденящим душу свистом, который при более близких попаданиях становился совсем коротким, вымораживали меня, как ничто другое в жизни.
В сущности, отделение спасла щель – специально подготовленное укрытие, представляющее собой узкое, в два метра длиной ответвление траншеи, защищенное сверху широкими деревянными плахами в три наката. Игровое послезнание подсказало, что боевые уставы РККА в 1941-м не предполагали тщательного окапывания – допускалось рыть лишь отдельные стрелковые ячейки под каждого бойца, которые иногда связывались извилистыми ходами сообщений. Но пограничные заставы отличались от общевойсковых рот определенной независимостью, да и ситуация с этого берега Буга была яснее и понятнее, чем в Москве. В погранотряде понимали, что войне быть, а потому никто не мешал независимым командирам типа Михайлова получше подготовить опорные пункты застав к обороне да получить дополнительное вооружение и боеприпасы на складах.
Так вот, щель нас очень крепко выручила: немцы часа два чистили позицию отделения минами – нетрудно догадаться, где эти твари готовят очередной свой удар! Несколько раз мины взрывались непосредственно в траншеях, чудом не зацепив оставленного в окопах наблюдателя, а одна взорвалась буквально в метре от входа в укрытие. Хорошо хоть, не напротив, – но еще одного бойца крепко ранило осколками в ногу и правую руку.
Но самый страшный момент был, когда мина угодила сверху точно в бревенчатое перекрытие! Оно выдержало, хотя, по-моему, боец, стоящий рядом, обоссался – не хуже меня утром. А еще я явственно расслышал в момент гулкого удара «Господи спаси!», отчетливо произнесенное кем-то из погранцов. Держащийся справа парторг ничего не сказал, хоть и поморщился, – а я вдруг поймал себя на мысли, что, вслушиваясь в каждый свист, одними губами повторяю что-то подобное… И это я, игрок из будущего, всего лишь погруженный в очень качественную игровую реплику по Великой Отечественной, ни на мгновение о том не забывающий! А каково было моим предкам, когда фрицы давили их минами в 41-м и 42-м перед каждой атакой? Когда ответить врагу зачастую было нечем?! И ведь как-то удержались под Москвой и Сталинградом, буквально зубами вцепившись в родную землю. Определенно, пережив все это в игре воочию, начинаешь безмерно уважать тех, кто когда-то остановил фашистов на реальной войне… Хотя какая в 1941-м война?! Бойня!
Предупреждающий окрик наблюдателя раздался неожиданно, когда фрицы еще обстреливали окопы из минометов. Но укрытие пришлось покинуть, хотя сердце и сбилось с ритма при выходе из щели – однако же ничего не поделаешь, отделение уже получило приказ изготовиться к бою. Потому я безропотно последовал за Василием, в душе едва ли не осознанно молясь: «Только не сейчас, только не сейчас».
Пронесло. Но увидев, как движется к нам огромное число немцев – навскидку втрое больше, чем во время первой атаки! – я со страхом оглянулся по сторонам. Два человека выбыло из отделения во время первой атаки, одного убило и одного ранило минами. В строю вместе со мной осталось всего два бойца, плюс пулеметчик-парторг! От этой нехитрой математики бросило в жар: сколько мы продержимся, если немцы всей массой ударят по нашей позиции?
Обстановку несколько разрядил Михайлов, занявший углубление-ячейку с закрытой бойницей рядом с нашим расчетом. Деловитость и бьющая через край энергия начальника заставы вкупе с продуманным планом отражения атаки вернули меня в чувство, позволив отогнать естественный страх.
– Разбираем эргэдэшки, бойцы, по четыре штуки на брата. Врага подпускаем на бросок, на сорок метров – ориентир куст осоки! До того молчим, даже головы из окопа не высовываем!
Тогда я не удержался от испуганного возгласа:
– Товарищ старший лейтенант, разве остановим фрицев впятером, если так близко подпустим?!
Командир окинул меня красноречивым взглядом, в котором читалось что-то типа «кто там рот открывает», но ответил он на удивление подробно:
– Самсонов, ты забыл, что позади нас стоит замаскированный блиндаж младшего сержанта Пащенко? Я при первой атаке приказал молчать всем расчетам станковых пулеметов, но если «максимы» у нас по центру стоят, то ДС-39 как раз в блиндаже укрыт. Когда немцы попытаются нас атаковать, он их сбоку фланкирующим огнем уделает, а сигналом для стрельбы будут как раз наши гранаты. Справа же поддержит шестое отделение, у них там сейчас и пулеметный расчет, и снайпер. Да и мы кое-что сможем: на пятерых один ручной «дегтярев» и три ППД, – тут старлей выразительно посмотрел на собственный автомат, – таким огнем германцев встретим, мало никому не покажется!
Оглянувшись, я едва сумел разглядеть в ста пятидесяти метрах позади позиции тщательно замаскированный и обустроенный блиндаж расчета станкового пулемета. В голове между тем вновь появилась необходимая информация:
Перед началом советско-финской войны (зима 39-40-го годов) на вооружение РККА и пограничных войск, подчиненных Народному комиссариату внутренних дел, поступил новый станковый пулемет ДС-39. Он обладал более высоким темпом стрельбы, чем пулемет «максим» (от 600 до 1200 выстрелов в минуту против 600) и весил вдвое меньше предшественника (33 килограмма со станком против 67 килограммов у заправленного водой «максима» со щитком). Однако выявленные в ходе боевых действий технические недостатки привели к тому, что перед самым началом ВОВ пулемет сняли с производства. Тем не менее получившие на вооружение ДС-39 стрелковые части и пограничные отряды воевали с новым пулеметом до полного выхода оружия из строя.
ППД – пистолет-пулемет Дегтярева, по штату полагающийся в количестве двух единиц на стрелковое отделение (против одного у немцев!), перед войной и в самом ее начале поступал в войска в ограниченном количестве. А вот пограничники были вооружены им в полном объеме. ППД имел неплохую эффективную дальность стрельбы для ПП – до двухсот метров – и отличную скорострельность (до 1000 выстрелов в минуту) при емком диске на 71 патрон.
Короче говоря, разъяснение Михайлова меня успокоило – не полностью, но успокоило. Я сумел смириться с тем, что мы подпускаем врага на дистанцию последнего рывка – сорок метров можно пробежать секунд за пятнадцать, и теперь терпеливо ждал команды старлея.
Гранаты с выкрученными запалами во время обстрела находились вместе с нами в укрытии. Я об этом не знал, даже не заметил массивный деревянный ящик у земляной стенки, а теперь с содроганием представлял себе, что бы могло случиться, если бы «огурец» все-таки проломил крышу укрытия. Впрочем, если бы такое случилось и мина взорвалась в набитой людьми щели, мало бы не показалось и без возможной детонации гранат… И вот теперь я дрожащими руками снаряжал настоящие боевые гранаты, вкладывая запалы в каждую из четырех своих РГД-33.
А дело это непростое: вначале необходимо взвести ударник, потянув ручку гранаты на себя и повернув ее вправо. Затем необходимо повернуть предохранительную чеку на рукояти так, чтобы она закрыла собой красный маркер. Но, в принципе, это просто и понятно, просто немного страшно. Пожалуй, самое ответственное – это вкручивание запала-детонатора в боевую часть, в этот момент руки реально дрожат! Хотя если предохранитель стоит на месте, то все должно быть в порядке… После вкручивания запала сверху на гранату надевается еще и «оборонительная рубашка» – стальной цилиндр с насечками. При подрыве они играют роль дополнительного поражающего элемента.
После всех этих манипуляций достаточно отодвинуть предохранитель до появления красного флажка и встряхнуть гранату: в этот момент накалывается капсюль – и не надо, блин, спрашивать, что это такое! Затем эргэдэшку необходимо без промедления метнуть в выбранную цель. Запал после встряхивания начинает гореть, и горит он всего секунды три-четыре до подрыва боевой части. Как-то страшновато… А услужливое послезнание еще и подлило масла в огонь, сообщив, что сами красноармейцы побаивались эргэдэшку, опасались встряхивать ее перед бросками. Блин, как я их понимаю!
И тем не менее сейчас, когда подобравшиеся уже на двести метров пулеметчики фрицев едва ли не заливают бруствер ливнем пуль, я крепко сжимаю в руке одну из эргэдэшек, словно свою последнюю надежду. Как же мучительно ожидание, когда в тебя стреляют, а ты не отвечаешь!
Судя по тому, как крепко стиснул гранату побледневший Василий – аж пальцы побелели, парторг испытывает схожие со мной чувства. Ну, ничего, скоро уже старлей даст команду, и…
– Гранаты к бою!!!
Крик Михайлова, несмотря на тягостное, продолжительное ожидание, прозвучал внезапно. Но команду начальника заставы я выполняю в точности, начав распрямляться и одновременно встряхивая РГД. Тут же меня бросает в жар – с предохранителя ведь не снял! – после чего суетливо смещаю флажок предохранителя до появления красного маркера и вновь встряхиваю гранату.
При том, что счет идет на секунды, сознание каким-то чудом успевает зафиксировать, что немцы еще не добежали до куста осоки, и прилично так не добежали, метров двадцать. А мгновение спустя замечаю, как несколько фрицев одновременно с нами бросают в воздух свои «колотушки» – и наконец-то понимаю, почему команда старшего лейтенанта прозвучала так заполошно и отчаянно… В следующую секунду одеревеневшая рука практически без моего участие метает эргэдэшку – и прежде, чем я ныряю обратно на дно окопа, успеваю заметить, насколько корявым и слабым получился бросок: граната пролетела едва ли половину дистанции, упав где-то в двадцати метрах от траншей.
Граната М-24, принятая на вооружение вермахта, называлась советскими бойцами «колотушкой» из-за чрезмерно длинной деревянной ручки. Однако именно за счет нее солдаты противника умудрялись точно метнуть ее на дистанцию и в 60 метров.
Да не до тебя сейчас, послезнание…
Сразу несколько немецких «колотушек» падают рядом с траншеей; одна же влетает в окоп. Она упала практически посередине между нашей пулеметной площадкой и ячейкой старлея: вжавшись спиной в земляную стенку, я прикрываю голову руками, а живот коленями, со страха начав считать. Раз, два, три… На «четыре» гранаты взрываются со звонкими хлопками – а секундой ранее раздаются взрывы эргэдэшек в поле.
– Огонь!!!
Вновь пронесло – осколки легкой М-24 меня не задели; от пережитого ужаса я весь покрылся потом. Хватаюсь было за СВТ, но Нежельский, взгромоздив пулемет на бруствер, отчаянно кричит:
– Гранаты! Ромка, гранатами бей!
Позиция отделения оживает частыми очередями ППД и ДП, а рокот германских машингеверов перекрывает рев ДС-39, ударившей фрицам во фланг. Переждавшие взрыв не долетевших до них РГД, немцы попытались было рывком добежать до траншеи, но цепочку солдат противника буквально смело дружным автоматическим огнем! При этом вторая атакующая волна (человек из тридцати фрицев) залегла сейчас на метке долбаного куста осоки!
– Н-н-на-а-а!
В этот раз я сделал все четко: своевременно снял предохранитель, встряхнул гранату и метнул ее уже на приличную дистанцию. Эргэдэшка практически долетела до огрызающихся частым винтовочным и пулеметным огнем германцев. Не удержавшись, я укрылся за бруствером по самые глаза, дожидаясь результата броска; граната взорвалась где-то спустя секунду после падения, не позволив немцам хоть как-то на нее среагировать. Один из двух ближних к ней стрелков после взрыва – не такого уж и громкого хлопка да безобидного с виду белого облачка – безвольно распластался на земле, выпустив винтовку из рук. Второй же схватился за лицо и перевернулся на спину – даже сквозь грохот стрельбы я расслышал его пронзительный визг!
– Ура!
Полный боевого азарта – и где мой недавний страх?! – хватаюсь за очередную эргэдэшку. Все необходимые манипуляции произвожу в считаные секунды – и очередная граната системы Дьяконова (обожаю тебя, послезнание!) летит в сторону врага. Хорошо летит, далеко… Меня буквально накрывает волна эйфории от осознания собственной неуязвимости и превосходства над врагом – те самые ощущения, которые я так желал испытать, запуская игру! Изготовив очередной смертельный подарочек фрицам, замахиваюсь для броска и… И правую руку буквально пронзает резкая, острая боль – будто ее чем обожгло. А сорвавшаяся с пальцев эргэдэшка летит не к немцам, а падает всего в полутора метрах от бруствера… Хорошо хоть, не под ноги. Трачу последние силы на не слишком сильный толчок, все же сумев сбить удивленного Василия с ног – и только мы упали на дно окопа, как сверху раздался взрыв, показавшийся мне уже далеко не таким безобидным.
Пульсирующая боль в правой руке быстро нарастает и становится нестерпимой, а сознание начинает словно бы тухнуть. Буквально: в глазах темнеет на самом деле. Понимая, что может дойти и до скорой гибели рандомно выбранного персонажа, усилием воли вызываю игровой интерфейс – и сознание тут же проясняется, а боль автоматически притупляется и ощущается лишь где-то на периферии. Приободренный, я выбираю в открывшемся меню «Сохранить».
Ошибка.
Какая, на хрен, ошибка?! Сохранить!!!
Ошибка. Аварийное отключение электропитания. Программа инициирует режим дублирования пользовательских настроек с целью обеспечить функционирование текущего игрового процесса.
Что?! Выход!!!
Ошибка…
Интерфейс пропадает, и сознание вновь заполняет кажущаяся нестерпимой боль. Так и не осмелившись посмотреть на раненую руку, зажимаю ее кистью левой там, где больно – пальцы тут же ощущают что-то влажное и горячее.
Кровь.
Блин, так и загнуться недолго! Вновь отчаянная попытка вызвать игровой интерфейс, которая проваливается, несмотря на все мои усилия.
Долбаная игра!!!
Я пытаюсь позвать Василия, которого особо уже и не вижу, – но с губ срывается лишь тонкий всхлип.
А затем меня накрывает тьма…
Интермедия
Ромка Самсонов по жизни был неплохим парнем, умеющим сопереживать чужой беде. Хотя далеко не всегда ему хватало решимости прийти на помощь окружающим или постоять за себя. Этакий домашний мальчик, хорошо учившийся в школе и самостоятельно поступивший в университет; уважение у одноклассников он пытался завоевать, помогая им с домашкой. Как результат, ребята охотно его использовали, но мало уважали, а девушки замечали только тогда, когда им нужно было что-то списать.
Родители Ромки снимали ему жилье в другом городе, давали денег на питание, но более уже ничем не могли помочь сыну-студенту. А тут на втором курсе обучения Самсонова в продажу как раз поступили навороченные капсулы игровой реальности «Великая Отечественная». Увлекающийся по жизни Самсонов решил во что бы то ни стало накопить денег и купить себе капсулу! Ведь это было очень круто и престижно в среде студентов – а главное, она позволила бы ему отправиться на поле боя великой войны XX века! Там, в игровой реальности, он мечтал найти себя, точнее, построить нового себя – сильного, смелого, уверенного в себе. Этакого киношного героя, способного мочить фрицев направо и налево и обязательно нравящегося всем девушкам.
Короче, закусился Ромка, стал копить деньги. Полтора года копил, перепробовав кучу подработок от уличного интервьюера до грузчика, от официанта до землероя. Но накопить удалось чуть больше половины требуемой суммы.
И тут вдруг знакомые подсказали отличный вариант: есть заводская капсула с техпаспортом, но продается за полцены, типа возврат! Удивился и насторожился Ромка, но, увидев игровую капсулу в нулевой заводской обертке со всеми необходимыми штемпелями и полным пакетом технических документов к ней, Самсонов решился на покупку. Нет, он, конечно, прошел все предварительные тесты, попросил домой документы – «на посмотреть». Но все вроде бы соответствовало утвержденным нормам. На вопрос, почему капсула стоит всего половину, продавец-частник флегматично пожимал плечами: возврат.
Ну, возврат так возврат. Роман осуществил свою мечту, установив у себя в квартире капсулу и с головой погрузившись в игру. Вот только невдомек ему было, что капсула-то оказалась бракованной, с редким заводским дефектом: при аварийном отключение тока и запуске резервной батареи игра начинала очень опасно глючить. Обнаружив неисправность только при контрольной проверке уже перед самой отправкой в продажу, специалисты пришли к выводу, что при подобном глюке юзер не сможет самостоятельно выйти из игрового процесса, а вытащить его сможет только заводской специалист, подключившись к системе извне. Самое страшное в этой ситуации было то, что при гибели персонажа последствия для игрока были совершенно непредсказуемыми – от последующих психических расстройств до летаргического сна (по самым мрачным прогнозам).
Короче, дефектную капсулу отправили в утиль, ничего не объяснив техперсоналу пункта утилизации. А там, увидев, считай, полностью рабочую капсулу с полным набором предпродажных документов, который просто забыли убрать (да и кому в голову пришло бы это сделать, ведь в утиль же отправили?!), решили самостоятельно ее потестить. Потестили с исправно работающим электричеством – и, не обнаружив никаких дефектов, решили ее по-тихому толкнуть на черном рынке…
Короче, Роману досталась дефектная капсула – и по закону подлости электричество в съемной квартире, в которой он остался на выходные, отключили именно в тот момент, когда он попытался покинуть игру.
Стечение обстоятельств…
22 июня 1941 года. Декретное время: 21 час. Опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда
Очнулся я от боли в правой руке. И еще не открывая глаз, понял, что с ней что-то не так: рану держат чьи-то крепкие пальцы. А потом боль, разбудившая меня, повторилась – по ощущениям, кто-то словно прокалывает мясо в районе бицепса.
Размежив веки, я убедился в том, что ощущения не обманули – сняв с меня гимнастерку, мою правую руку положила к себе на колени загорелая молодая женщина с длинными вьющимися черными волосами, заплетенными в косу. В текущий момент она сосредоточенно и сноровисто зашивает рану, плотно сжав ее края.
Заметив мой взгляд, девушка – мне сложно определить ее возраст, на вид от двадцати пяти до тридцати лет – коротко, но очень мило улыбнулась, заговорив со мной негромким грудным голосом:
– Очнулся, боец? Потерпи, сейчас еще один шов наложу, и готово. Рану я тебе промыла, края обеззаразила спиртом… Сейчас дошью и наложу свежую повязку. Будешь как новенький!
Очередная мягкая, женственная улыбка – и я чувствую, как в груди у меня все замирает, а тело бросает в жар. Незнакомка, может, и не писаная красавица, но точно не ошибешься, если назовешь ее очень привлекательной: высокий чистый лоб, тонкие, красиво изогнутые брови и длинные пушистые ресницы, обрамляющие большие серые глаза. Лицо ее пропорционально сужается к подбородку; несколько длинноватый, но не портящий общее впечатление нос – и красиво очерченные полные губы, между которыми при улыбке заметны ровные белые зубки. Есть в ее лице какой-то аристократизм, а в одновременно сочувствующем и успокаивающем взгляде чувствуются и ум, и благородство.
Не удержавшись, пробегаю глазами по фигуре незнакомки – и первое положительное впечатление только усиливается: гимнастерка не скрывает высокой женской груди, а вот ниже ее нет даже намека хоть на какой-то животик. Плюс идеально ровная, прямая спина – и длинные загорелые ноги, которые по колени скрывает юбка; в лучах вечернего закатного солнца кожа на голенях кажется глянцевой.
Блин, интересно, а создатели игры предполагали секс в сюжетном развитии?! Вроде бы тэг изначально был «18+» за счет реалистичности боевых сцен и максимальной приближенности к реальности…
– Так, ну вот и все: пуля, по сути, только царапнула бицепс, не задев кости и лишь слегка надорвав бицепс. Старайся не мочить рану, перевязку будем делать ежедневно… А теперь давай промоем тебе глаз.
Быстро и сноровисто наложив повязку на руку, девушка приподняла мою голову и начала аккуратно лить на глаз тонкую струйку воды, стараясь, чтобы она стекала от зрачка к переносице. В первую секунду процедуры я рефлекторно зажмурился, но потом стоически терпел, пока на глаз льется тепловатая вода. Под конец даже понравилось – возникло ощущение, что купаюсь, подставив лицо под струи из душа. Причем после процедуры глаз стал видеть действительно лучше, зрение практически восстановилось!
В завершение моя спасительница приложила свои длинные аристократические пальчики ко лбу, как видно проверяя температуру. Ладонь у девушки теплая, кожа нежная на прикосновение – и от нее исходит едва уловимый земляничный аромат… Тактильный контакт был совсем коротким, но будь то в моей власти – незнакомка никогда бы не отнимала руку от моего лица! Удивившись собственной смелости и в целом не осознавая, что делаю, я потянулся губами к теплой ладони девушки, что вызвало ее удивленный смешок:
– Совсем ожил, Самсонов?! Жара у тебя нет, а поведение странное!
Восхищенный близостью красивой женщины, я пропустил ее замечание мимо ушей и прямо спросил:
– Как тебя зовут?
Моя спасительница неожиданно нахмурилась и тихо проговорила:
– Странно, вроде бы внешних признаков сотрясения нет, с чем связана потеря памяти?
После чего она уже громче обратилась ко мне:
– Ром, ты что, меня забыл? Я Оля Мещерякова, медсестра!
И вот тут-то меня накрыло настоящим страхом, мгновенно задавившим романтический флер. Только сейчас до меня дошло, что девушка – в форме! Девушка в форме, а никакого послезнания о ее звании или о том, с кем вообще я разговариваю, в голове так и не всплыло! Я вспомнил о неудачной попытке выйти из игры, попытался вызвать интерфейс игры… Ничего.
Твою же ж!!!..
– Что с ним, Ольга Михайловна?
Знакомый голос. Это подошедший к нам парторг.
– Не знаю, – тон у медсестры явно встревоженный, – он бился сегодня головой? Мины или гранаты рвались рядом?
– И то, и другое с рассвета. Но ведь так у большинства.
– А провалы в памяти?
После короткий паузы Нежельский ответил:
– Да, были.
Медсестра уже гораздо более жестко и требовательно обратилась ко мне:
– Как тебя зовут?
– Рома… Роман Самсонов.
– Попробуй улыбнуться. Так… А теперь покажи язык. Так… Подними обе руки одновременно! Так… Встань и пройди пару метров.
Придавленный свалившейся на меня жирной задницей просто космического масштаба, я безропотно выполняю все, что говорит мне Ольга. Наконец, она резюмирует:
– Послушай, никаких признаков инсульта у него нет: улыбка ровная, язык в сторону не уводит, слушаются обе руки, идет вроде по прямой. Но контузия есть контузия, а человеческий мозг полон загадок. Он в бою как участвовал?
– Нормально. Пока не потерял сознание, дрался нормально, фрица с автоматом пристрелил, диски быстро набивал, гранаты метал хорошо, две к немцам уложил точно.
После короткой паузы Ольга ответила:
– Тогда присматривай за вторым номером. Если до этого воевал, может, и впредь сумеет… В отличие от других.
На этих словах голос женщины предательски дрогнул, и она поспешила отойти от нас.
Парторг синхронно со мной посмотрел ей вслед:
– Красавица и умница, но казачка. Было бы иначе, небось в Москве в госпитале бы оперировала, а не у нас на заставе фурункулы выводила… М-да… У нее сегодня Олег Остапов прямо на руках отошел, пробитое легкое… Слово притом какое-то умное называла – пневматоракс, кажется…
Василий обернулся ко мне, и в первое мгновение взгляд его показался мне очень жестким и злым. Я аж съежился, представляя, что первый номер собирается устроить мне головомойку за то, что выбыл из-за несерьезного ранения. Однако вместо этого он вдруг порывисто шагнул ко мне и крепко обнял:
– Прости, брат, прости! Ты меня от подрыва гранаты спас, утром под обстрелом выручил, а я тебя сразу-то после ранения и не смог перевязать. Потом думал, что ты кровью истек, вот в себя и не приходишь… Но сам пойми: не мог я тогда тебе помочь – без пулемета не удержали бы позицию. А пока немцев отогнали, все диски расстрелял, в аккурат хватило! Согласись, будь иначе – и германцы тебя так и так добили бы!
Чуть отстранившись, парторг ищуще смотрит мне в глаза. Стараясь не показывать своего облегчения, отвечаю насколько возможно равнодушно:
– Да ладно, что уж там… Значит, отогнали немцев?
Нежельский хищно осклабился:
– Вломили по полной! Хотя надо признать, упрямые они, немчура… Пять раз на штурм ходили, человек сто у заставы потеряли! В тот раз, когда тебя ранило, десятка три с половиной мы их положили. Пащенко здорово сбоку их проредил своим ДС, Гринев вроде бы ротного их уделал да расчет пулеметный еще один положил. И мы вчетвером кинжальным огнем в упор всех, кто дернулся было до окопов добежать, навеки упокоили. На вот, держи.
Парторг протянул мне кожаную кобуру. Видя, что я не спешу ее брать, парторг понял меня по-своему:
– Да бери же, твой трофей, заслуженный! Предпоследней гранатой ты накрыл второго номера расчета, я вот с него после боя пистолет и снял, Р-38 называется – сбоку выбито, прочитал.
Видя мое замешательство, вызванное прежде всего тем, что я просто не знаю, как пользоваться предлагаемым оружием, Василий буквально силком вложил мне кобуру в руки:
– Да не переживай ты! Никакого мародерства, товарищ старший лейтенант сам приказал обойти убитых, собрать исправные пулеметы, гранаты, фляги с водой да сухпай, если есть. Кстати, есть – с собой фрицы сухарные сумки взяли. И фляги ладные, алюминиевые, не чета нашим стеклянным, я на тебя тоже припас… Что пистолетов и автоматов шесть штук прихватили, ни старлей, ни политрук и слова не сказали. Бери!
Взяв кобуру, я как-то глуповато спросил:
– А как им пользоваться?
Васька крепко хлопнул меня по плечу:
– Пойдем, поешь, я уже и тушенку немецкую вскрыл – свиная, вкусная, зараза! А там тогда и покажу, как с пистолетом управляться.
Только сейчас я обращаю внимание, что мы находимся не на позициях заставы, а в лесном массиве – правда, чистом, в основном здесь одни сосны, сквозь кроны которых пробивается солнечный свет. По бокам же и спереди раздается частый гул, похожий на раскаты грома, иногда более звонкий, иногда, наоборот, более глухой. Когда я пришел в себя, то находился в каком-то полубессознательном состоянии и не сумел выделить из окружающих звуков канонаду – уж источник гула я понимаю и без послезнания! Но сейчас то, что бой идет фактически по всей границе, причем уже впереди нас, совершенно не радует. Впрочем, о чем я? Немцы в 41-м до Москвы дошли, тут стоит удивляться, что третья застава сегодня отбилась.
Погранцы расположились между деревьев довольно скученно; пока мы идем мимо групп жующих трофейные консервы людей, оживленно обсуждающих прошедший бой, меня озаряет еще раз: в лес-то я добирался не на своих двоих – меня вынесли с поля боя!
Надо сказать, что, кроме родителей и близких родственников типа бабушки и тети, в моей жизни мало кто обо мне заботился или приходил на помощь в сложной ситуации – причем тогда, когда я об этом не просил. Во всех коллективах, где бы я ни бывал – от школьного класса и секции самбо, где занимался два года с 11 лет, до университетской группы или коллег по временным подработкам – везде исповедовали принцип «сам по себе и сам за себя». И тут вдруг меня, раненого, без сознания, вынесли с поле боя.
По совести говоря, это трогает – вместе с искренностью Нежельского, что только усиливает произведенный эффект. То есть умом я понимаю, что по-прежнему нахожусь в игре – хотя тут бабка надвое сказала, где я сейчас нахожусь и что тут вообще происходит! – но внутри проняло. И неслабо проняло!
…До стоянки парторга, которую хорошо заметно по стоящему у толстого стола сосны «дегтяреву», нам пришлось пройти всего метров десять. Тут же товарищ вручил мне ополовиненную банку тушенки и пару галет.
– Лопай, мне очень понравилось!
Я с некоторым подозрением уставился на розоватого цвета массу, в которой встречаются комки нерастаявшего жира. Запах тоже… не айс. Хотя нет и ничего отвратительного.
Но тут вдруг страшным образом заурчал голодный желудок – если разобраться, я ведь с рассвета ничего не ел! Потому, покрепче ухватив ложку, отважно беру кусок мяса без жира и отправляю его в рот… Ну что сказать, если кто представляет, что, открыв банку как следует не разогретых мясных консервов, сумеет насладиться вкусом настоящего деликатеса, он глубоко заблуждается. И страшно себе даже представить, каков советский тушняк, раз парторг так нахваливает трофейный.
Впрочем, пережеванное мясо не вызывает рвотных спазмов – скорее наоборот, желудок урчит уже довольно. Потому дальше я метаю свинину без каких-либо терзаний и размышлений, заедая ее ломкими и хрусткими галетами. Последние, в общем-то, безвкусные, так, солоноватые, – но с мясом идет вполне неплохо.
– А попить?
Нежельский только усмехнулся, покачав головой, но фляжку протянул:
– Держи, твоя!
Я с удовольствием присосался к горлышку и начал жадно глотать тепловатую воду – только сейчас понимаю, как сильно хотел пить. Живительная влага кажется настоящим нектаром…
Пока я ем, парторг возится с собственным трофейным пистолетом – ладным, вороненым. И только я завершаю трапезу, как он тут же обращается ко мне:
– Доставай свой.
Оживившись после еды, я и сам с удовольствием решил освоиться с оружием, потому с энтузиазмом раскрыл клапан кобуры – что оказалось совсем несложно – и достал из нее сам ствол, попутно обратив внимание, что внутри в специальном отделении остался еще один магазин.
– Смотри, – Василий показывает на рукоять пистолета, – тут внизу защелка. Нажимаешь на нее, и магазин можно доставать.
Я в точности повторяю все действия товарища, извлекшего магазин из рукояти Р-38.
– Рассчитан на восемь патронов, калибр, как я понял, – девять миллиметров. Обратно загоняется вручную до фиксации защелкой. Смотри дальше – слева наверху предохранитель. Видишь?
– Вижу.
– Режим огня – положение предохранителя параллельно стволу. Поднимаешь флажок только непосредственно перед боем! Нижнее положение защищает от самопроизвольного выстрела.
Слушая парторга, я тут же попробовал сместить флажок – и он без особых усилий сдвинулся из нижней точки вверх, заняв положение для стрельбы.
– Опусти вниз!
Негодующий окрик первого номера заставляет меня испуганно направить ствол в землю – до того я держал его у самого лица, дулом в сторону леса. То есть в сторону погранцов.
– Так, – голос Нежельского вновь спокоен, – а теперь берешься двумя пальцами за затвор и аккуратно отводишь его назад.
Повторив действие Василия, я испуганно уставился на патрон, открывшийся моему взгляду – правда, он тут же упал вниз, провалившись сквозь пустую рукоять.
– Видишь?!
Вижу. Спина покрывается холодным потом от понимания того, что все это время в моих руках было готовое к бою оружие с патроном в стволе.
– Ну а теперь чуть приподними флажок предохранителя и подай затвор обратно. Можешь нажимать на спусковой крючок.
Я послушно повторил все, что мне сказал сделать парторг – раздается сухой щелчок. Спуск показался мне довольно мягким, несложным.
– Ну, вот и все. Теперь вставь магазин в рукоять и дошли патрон в ствол, передернув затвор.
Выполняю все манипуляции уже с некоторой сноровкой.
– Опусти рычаг предохранителя вниз.
Сделано, – но тут вдруг щелкает курок и спусковой крючок. Я аж вздрогнул! Но выстрела не произошло, а Нежельский только улыбнулся.
– Безопасный спуск. Хорошее оружие, надежное… А теперь достань магазин, доснаряди в него выпавший патрон и снова загоняй обратно. В бою если придется использовать, будет у тебя на один патрон больше.
Пока я выполняю все эти манипуляции, Василий достает из трофейной сумки длинноручную немецкую «колотушку».
– Удобные у фрицев гранаты – я шесть штук урвал, но свои впредь понесешь сам, понял?
– Да, конечно!
Парторг по-доброму усмехнулся.
– Ну, вот на том и порешили. Значит, смотри: тут никаких заморочек нет. Свинчиваешь нижнюю крышку у рукояти, выпадает шарик на шнурке, – первый номер наглядно показывает все, что озвучивает, так что никаких лишних вопросов не возникает, – рвешь шнурок, запал начинает гореть. После чего гранату можно бросать в цель, летит отлично, очень удобная при броске. Тебе – три штуки, плюс две эргэде.
Я только подивился тому, сколько всего тащил на себе Василий, лишь сейчас заметив у ствола сосны и свою СВТ. Проследив за моим взглядом, Нежельский вновь ко мне обратился:
– Тебе бы ее почистить, а то до боя дойдет, и будешь ты из пукалки отстреливаться – ведь заклинит же винтарь. Пистолет дело хорошее в окопном бою, а на дистанции лучше «светки» и не придумаешь; выход через двадцать минут, как раз успеешь.
Растерянно осмотрев самозарядку, я грустно спросил:
– Поможешь?
Пулеметчик, судя по выражению лица, удивился, – но вслух ничего не сказал, видать, вспомнил о моих провалах в памяти. Между тем, осмотревшись по сторонам, я решил поинтересоваться:
– Куда отходить-то будем?
– Товарищ старший лейтенант сказал, что к узлу обороны нашего укрепрайона, что у Новоселок. Там доты, пушки, пулеметы, патронов и запасов еды в достатке, гарнизон… Зацепимся – и удержим фрицев до контрудара наших. С заставы уходить, конечно, жаль, но командир боится, что окажемся в окружении. Да и артиллерией вновь накрыть могут, только более точно.
Согласно кивнув и приступив к чистке самозарядки под чутким руководством бывалого бойца, сам я всерьез задумался над тем, как быть дальше. Каким-то, блин, могильным холодом повеяло после слов о контрударе наших – не будет ведь никакого контрудара в 41-м под Брестом! Будет драп армии от границы под массированными воздушными атаками фрицев!
Хотя… Как-то не так я представлял себе первый день этого драпа – уж больно успешно дрались пограничники с германцами: инициативно, смело, с умным использованием тех же пулеметов или гранат. Да и никакого технического превосходства врага я не заметил, разве что безнаказанный минометный обстрел, так от него хорошо защитили окопы. Конечно, одинокую заставу еще не бомбили самолеты, фрицы не бросали в бой многочисленные танки… И все-таки никакого морального слома и пораженческого настроя у погранцов я не заметил – все возбуждены и оптимистичны. Чувствуют, что в этот раз победа осталась за ними!
Однако это сегодня – а что будет завтра? Про доты, конечно, здорово звучит, и я не сомневаюсь, что, если погранцы до них благополучно доберутся, немцам они крови попьют. Но ведь в конечном итоге их все равно там перемелят! И меня вместе с ними, если пойду к обреченному узлу обороны…
Тогда что? Кинуть, предать товарищей по оружию? Да какие это товарищи?! Боты, просто игровые боты! Долбаной виртуальной игры, которая, походу, как-то заглючила. Весь вопрос в том, что будет, если я погибну здесь? То, что ничего хорошего, понятно и так – уж очень реальной была боль от ранения. Но что случится с моим сознанием в реальности, если меня убьют?! Может быть так, что игровой процесс, запущенный в моей же голове, в этом случае искалечит мозги? Не исключено – я же, блин, не знаю, как все в капсуле работает и какими могут быть последствия сбоя!
Ведь чуял же, что будет какая-то подстава с этой скидкой на капсулу, чуял!
Ладно, что теперь в прошлом копаться… Самое важное то, что я не должен дать себя убить. Ни при каких раскладах!
Тогда как быть? Бежать от погранцов на марше, благо что смеркается, а вокруг меня лес? Звучит неплохо – на первый взгляд. Но, блин, я в форме, при оружии… Даже если все стволы и гранаты скинуть, распознать во мне военного не составит труда. Поменять обмундирование у местных на гражданскую одежду, пересидеть где-нибудь в окрестностях? Да я, блин, даже не знаю, куда идти, где здесь ближайший населенный пункт. Заблужусь в лесу, закружив ночью, а утром выйду к заставе, где обозленные потерями немцы мне даже руки поднять не дадут… Ведь, судя по воспоминаниям из курса школьной истории и фильмов по ВОВ, никакого щепетильного отношения у фрицев к пленным не было. Стреляли себе на потеху, ни о чем не переживая… Засада, блин!
Плен отпадает – даже если мне удастся выйти к «добрым» фрицам и меня тут же не шлепнут, в концлагерях мои шансы выжить вряд ли выше, чем в бою. Об этом как раз читал красочную, подробную статью, и даже если она и приукрашена, проверять на собственной шкуре как-то неохота… Вместе с погранцами хотя бы посопротивляюсь напоследок, а в лагере ждут бесконечные мучения, к которым я просто не готов… Хотя, с другой стороны, есть шанс, что к тому моменту игра восстановится или капсулу починят – должны же родители спохватиться, когда я перестану отвечать на звонки?
Вот только в описании игры заранее же озвучили, что здесь время бежит в десять раз быстрее, чем в реальности. Тогда это казалось преимуществом… А по факту за последние четырнадцать часов пребывания в виртуальном мире «Великой Отечественной» за пределами капсулы прошло полтора часа. Родители забьют тревогу не ранее, чем завтра… Пока приедут, пока поймут, в чем дело, пока вызовут специалистов… Играть я начал в восемь, то есть настоящее время полдесятого. До понедельника – рассчитываю так, чтобы наверняка, чтобы достали специалиста с работы – нужно продержаться… Так-так… Да часов пятьдесят – или пятьсот здесь, на полях ВОВ. То есть как минимум двадцать дней.
Двадцать дней на войне… Когда-то казалось, что это совсем немного. Теперь же я понимаю, что этот отрезок времени – едва ли не вечность для сражающихся солдат. Тут ведь один день не каждый протянет…
А может, попробовать отбиться от погранцов, вернуться на заставу, добыть там по максимуму запасов еды – если, конечно, там что-то осталось! – да попытаться перекантоваться хоть бы в этом лесу? Конец июня, жара, ночью точно не замерзну. Наверняка здесь и речка поблизости какая протекает… А немцы, может, сюда и не сунутся?
Соблазнительная мысль, не лишенная логики. Однако, осмотревшись по сторонам, я понял, что не знаю даже, каких размеров этот лес. А если это и не лес вовсе, а так, лесок?
– Слушай, Василий, а тут лес-то большой?
Парторг, чистящий затвор СВТ, на секунду замер:
– Самсон, ты меня пугаешь! Ты что, вообще все позабыл?
Я виновато пожал плечами.
– Ну ты даешь… Да пару километров всего в сторону Новоселок. И до Величковичей максимум километр. А тебе зачем?
Последний вопрос прозвучал уже с какими-то подозрительными нотками. Отвечаю максимально беспечно, стараясь не провоцировать товарища:
– Да просто подумал, сколько сумеем пройти под прикрытием деревьев.
– Полпути…
Два-три километра в длину, километр в ширину. Разве много? Не так и мало, но если кто-то типа полицаев будет его чистить, найти мои следы и любое укрытие, что оборудую – типа шалаша, – им не составит труда. Или какой-нибудь немецкий полковник решит устроить себе пикник… Твою же ж налево!
– Привал окончен, собираемся!
Так ничего и не решив, я поднялся от дерева, поспешно собирая самозарядку. Куда ни кинь, везде клин, как в поговорке про богатырей на распутье! Направо пойдешь – смерть, и налево пойдешь – тоже смерть… Но если разум так и не смог сделать выбора, то сердце определенно зовет пойти со своими…
23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
На рассвете от реки повеял легкий ветерок, хорошо освеживший лицо и приятно остудивший влажное от пота тело. Хоть и ненадолго, но он отогнал смрадный запах гари от сожженных дотов. И всего на несколько мгновений донес до меня запах полевых трав и цветов… Будто бы в аду распахнули окошко и дали всего один глоток чистого воздуха.
В аду… Я проклял решение остаться с группой. Уж лучше было бы скитаться по лесу и ждать, когда меня накроют тыловые части фрицев или полицаи, чем переться сюда! Но понял я это, только увидев опорный узел и обреченные взгляды его защитников в самые первые секунды прорыва к ним погранцов. Хотя вначале-то люди подумали, что пришло подкрепление, что они выполнили свою задачу по обороне вверенного им рубежа – и каким же счастьем засветились их лица! Но спустя всего несколько секунд, после того как они убедились, что к узлу обороны пробились чуть меньше сорока погранцов… их глаза просто потухли. Буквально, блин, потухли, я выражения подобной безнадеги никогда ранее в жизни не видел.
А ведь был у меня шанс уйти! Был!!!
Вскоре после выхода из леса наш отряд столкнулся с немецкой разведгруппой – или как там ее правильно называть? – короче, вступили в бой с фрицами. Правда, и было-то их не более отделения. К встречному бою оказались не готовы обе стороны, но сказалось численное и качественное превосходство бойцов-пограничников, вынесших с заставы восемь штатных пулеметов да прихвативших два трофейных МГ. В общем, немчуру буквально покрошили автоматическим огнем; я, например, только и успел упасть наземь – причем, как обычно, протормозив, – и испуганно, неловко потянуть самозарядку через плечо, как драка уже закончилась.
Оказалось, что фрицы преследовали двух выживших погранцов, чудом спасшихся в бою за те самые Новоселки, к коим мы шли, – это были бойцы второй заставы. Ее разгромили; кроме того, стало известно, что враг уже занял штаб-комендатуру отряда в Волчине. Однако же на узле обороны бой продолжался и вечером, судя по канонаде и частой пулеметной стрельбе. В этой ситуации старший лейтенант и штабной политрук, прибывший на заставу в ночь с 21 на 22 июня, решили разделить отряд.
Только на марше я узнал, что жены и дети командиров заставы жили вместе с мужьями в отдельно выделенном доме. В частности, у самого Михайлова – жена и двое детей, у его помощника, лейтенанта Перминова – молодая жена, студентка Галя. И судя по разговору бойцов, днем она сама сидела в окопах рядом с мужем и вроде бы даже во фрицев стреляла… Тащить их на убой никто не захотел, и штабной политрук Кадацкий, собрав отделение легкораненых бойцов, двинулся в сторону Беловежской пущи, сопровождая две повозки с семьями командиров и тяжелоранеными бойцами. С ними же отправили и медсестру Мещерякову, следящую за состоянием тяжелораненых.
Вот, собственно, это и был мой бездарно профуканный шанс.
А ведь все начиналось неплохо! Я легкораненый, с провалами в памяти – подхожу по всем параметрам! Даже Василий, после недолгого колебания, отпустил меня со словами «удачи, Рома». Говорил он искренне, – и прощаться с парторгом мне было действительно жаль. Но когда я уже подходил к уходящей группе, то заметил, каким сальным взглядом мазнул по оттопыренной заднице медсестры Кадацкий – Оля как раз склонилась над одним из раненых. Зрелище действительно заслуживающее интереса, вот только не в то время и не в том месте. Как следствие, вспыхнувшую в душе неприязнь к политруку я не смог погасить сразу, не успел стереть раздражение с лица – и он это заметил.
– Товарищ политрук, разрешите пойти вместе с вами? Я легкораненый, как раз могу помочь.
Кадацкий откровенно неприязненно посмотрел уже на меня, после чего с этакой чванливой ленцой бросил в ответ:
– Группа сформирована, боец! Нам тунеядцы и трусы не нужны, вернись в строй!
– Товарищ политрук, – услышав мой голос и обратив внимание на наш разговор, в него попыталась было вклиниться Мещерякова, – Самсонов действительно ранен. Он может пойти с нами…
– Товарищ медсестра, – голос Кадацкого буквально источает лед, а должность Ольги он и вовсе выделил презрительной интонацией, демонстрируя свое превосходство в положении, – решение о том, кого из своих людей направить к нам, принимал начальник заставы. Боец, ты направлен сюда старшим лейтенантом Михайловым?
Вот что мне тогда стоило сказать «Так точно!»? Пусть я по глупости и из-за страха отказа не подошел к командиру с малодушной просьбой отпустить меня, но ведь не побежал бы тогда политрук лично у старлея спрашивать, он уже колонну погранцов уводил! Но я на секунду растерялся, а Кадацкий, не дав мне времени сообразить, что ответить, злобно рявкнул:
– В строй!!!
Его крик словно обжег меня; отступив назад и в ярости сжав зубы, я развернулся по направлению к уходящим погранцам… Тут-то у меня еще был шанс оторваться от заставы и попробовать пойти следом за группой политрука, держа их в зоне видимости. Собственно, когда это пришло мне в голову, я и затормозил – но, как назло, меня заметил лейтенант Перминов, замыкающий колонну. Может, он даже расслышал часть разговора – и, раздраженный расставанием с женой, буквально рыкнул на меня:
– Самсонов, в строй! Бегом!!!
Уж его-то, прекрасно осознающего, что вряд ли еще доведется встретиться с любимой, моя попытка спастись, прикрывшись легким ранением, наверняка разозлила. Так что летеха внимательно проследил за тем, чтобы я пристроился к погранцам, и только после этого повернулся к телегам, отчаянно замахав рукой своей Гале. Та это увидела, замахала в ответ, крикнула что-то вроде «я тебя дождусь»… Прозвучало искренне и в то же время с каким-то отчаянным надрывом. Даже меня, стороннего человека, сцена их расставания пробрала до печенок. А что чувствовал в этот миг сам лейтенант?! Он ведь не мог быть даже уверенным в том, что его жертва не будет напрасной, что возлюбленная спасется… Хотя, может, они все здесь еще верят в то, что могучая Красная армия за ближайшие пару дней крепким контрударом выбьет фрицев за Буг? Вполне вероятно – ведь это единственное, что держит сейчас людей, вступающих с врагом в неравный бой.
Только в отличие от них у меня-то как раз есть знание того, что случится на самом деле. А еще у меня есть что терять. По-настоящему терять.
…Выходя к узлу обороны, мы по дуге обошли Новоселки, потеряв время. И так получилось, что в тылу немецкого подразделения, занявшего позицию за дотами, мы оказались уже ближе к рассвету, где-то в половину четвертого. В то самое время, которое у местных называется «собачья вахта» – другими словами, когда самый крепкий сон у отдыхающих и самое сонное состояние у караульных. Плюс фрицы откровенно не ждали атаки с тыла.
Старший лейтенант, обладающий задатками отличного тактика, очень толково подготовил прорыв. Вперед выдвинулись две группы с автоматами, причем первыми пошли бойцы с немецкими трофеями – ведь у них родной для фрицев «голос». Ну, то есть звук выстрелов. Второй волной отправились десять наиболее подготовленных погранцов с советскими ППД (еще пять автоматов и один ручной «дегтярев» выделили людям Кадацкого). Обе группы взяли с собой по максимуму гранат.
Штурмовики по-пластунски подползли к свежевырытым немецким окопам метров на тридцать-сорок, после чего и пустили в ход германские М-24 и отечественные эргэдэшки. С первыми разрывами на участке прорыва поднялась дикая суета, фрицы принялись беспорядочно, хаотично стрелять (причем дозоры поначалу били в сторону дотов) и пускать в воздух сигнальные ракеты. Вот в их свете по врагу и открыли кинжальный огонь из шестнадцати автоматов…
По сигналу старлея в атаку пошла и вторая часть заставы. Я бежал вместе со всеми, держась рядом с Нежельским (парторг удивился моему возвращению, но подумал, что это был душевный порыв; разубеждать его было как-то неудобно). Поначалу было страшно, а потом я уже просто бежал, буквально ни о чем не думая. Один раз, правда, чуть ли не рухнул в окоп, словно разверзшийся под ногами, но сумел все же удачно спрыгнуть, ничего не повредив. Живых немцев там не оказалось…
В общем, прорыв вышел удачным, фрицев застали врасплох, очень мощно ударив. Конечно, не обошлось и без потерь: немецкие пулеметчики развернули МГ на станках и также буквально в упор обстреляли пограничников, погибло шесть человек. Но один расчет тут же закидали гранатами, другой положили уже наши пулеметчики, прикрывая атаку заставы. А боевое охранение врага, выдавшее себя еще огнем по дотам, упокоил снайпер Гринев.
В свою очередь, гарнизон дотов, видя, что на фрицевских позициях идет настоящий бой, благоразумно не открыл по нам преждевременного огня, хотя Василий такую возможность на бегу озвучил. А действительно, может, немцы хитрость какую удумали, решили изобразить схватку и прорыв советского подразделения к укреплению, а на самом деле это штурмовая группа врага? Но обошлось. Свою роль сыграло то, что гарнизон ждал деблокирующего удара кадровых частей, а погранцы еще издали закричали: «Свои! Не стреляйте!» Ну и матюкались, конечно, на бегу, куда ж без этого. Зато никаких сомнений в том, что пробиваются реально свои, у защитников узла обороны не возникло.
В общем, первая часть плана старшего лейтенанта Михайлова – пробиться к хорошо оборудованным и защищенным долговременным огневым точкам, дабы продолжить бои с врагом на границе, – была воплощена в жизнь блестяще. Но, как мне кажется, старлей не мог себе даже представить, в каком бедственном положении окажется гарнизон этого куска укрепрайона на второй день войны.
Что такое дот? Увидев их вблизи и даже заглянув внутрь, теперь я могу на это ответить. Дот – это несколько десятков сантиметров армированного бетона, выдерживающего попадания гаубичных снарядов, вооруженный несколькими пулеметами и в отдельных случаях пушками. Каждый дот – это мини-крепость с собственным гарнизоном, запасом еды и воды и боеприпасов, защищенный мощными бронированными дверями и заслонками на каждой амбразуре… Еще доты должны быть обеспечены автономным электропитанием, вентиляцией воздуха и связью с другими дотами, каждый из которых имеет свои сектора обстрела и в то же время прикрывает соседей. А соседи прикрывают его.
Кажется, что доты просто невозможно победить…
Да, все это так.
Вот только, как выяснилось, доты восьмого узла обороны оказались банально не достроены: не в полной мере обеспечены бронезаслонками и дверьми, в них как следует не работает система вентилирования, не везде есть источники водоснабжения. Но самое страшное даже не это.
Самое страшное – то, что доты оказались не готовы к войне! Утром 22 июня их гарнизоны располагались в казарменном городке, за исключением караульного взвода. В дотах не было подготовлено запасов еды и патронов, кроме так называемого НЗ (неприкосновенного запаса), которого хватает в лучшем случае на несколько часов интенсивного боя. Как итог, бойцы и командиры добирались до своих мини-крепостей под вражеским огнем, потеряв где до половины, а где и до двух третей личного состава, а склад боеприпасов был уничтожен во время артналета.
Тем не менее на своем участке фронта третья рота, занявшая в общей сложности семь дотов (один и вовсе недостроенный, не вооруженный ни пушками, ни пулеметами), отбила все атаки. Но! Амбразуры бетонных крепостей предполагают ведение фронтального и фланкирующего (то есть бокового) огня, однако в большинстве своем доты не сконструированы для круговой обороны (по злой иронии судьбы – все, кроме недостроенного). В лучшем случае с тыла у них есть одна-две пулеметные амбразуры – и те в большинстве своем находятся напротив дверей, защищая гарнизон от вторжения внутрь штурмовой группы. Однако, как оказалось, фрицы отлично умеют уничтожать долговременные огневые точки, не подставляя своих людей под кинжальный пулеметный огонь.
К вечеру первого дня войны они уничтожили два из семи дотов. Нет, несколько фронтальных, лобовых атак германцев было закономерно отбито. Но обойдя узел обороны с тыла, немецкие штурмовики, уже практически недосягаемые для огня гарнизона, прорвались к двум пулеметным дотам, находящимся позади остальных. Они забрались на обреченные «крепости», имеющие всего одну амбразуру, смотрящую в сторону реки (их задачей было прикрытие по фронту впереди стоящих укреплений), и подорвали бронезаслонки, закрывающие шахты перископов. После чего накидали сквозь них гранат, тротиловых шашек, залили бензином, подожгли – и уцелевшие защитники сами открыли броневые двери, спасаясь от забивающего легкие дыма. А на выходе их встретили тугие струи химического пламени немецких огнеметчиков… Жуткая смерть.
Поняв, что происходит, защитники остальных «крепостей» вышли наружу, сняв ручные пулеметы и разобрав имеющиеся винтовки. С большими потерями они отразили немецкий штурм. А потери были обусловлены тем, что полевых траншей вокруг дотов никто заранее не подготовил… Гарнизон копал стрелковые ячейки имеющимся шанцевым инструментом первую половину ночи, а расширяли и углубляли их уже мы, наскоро соединив ходами сообщений. Поспать мне не удалось – и что удивительно, как таковой сонливости и нет. Изматывающее напряжение, физическая усталость – сколько угодно, а вот сна ни в одном глазу.
Н-да… Еще вчера защитники укрепрайона особо не сомневались в том, что второй день войны станет для них последним: снарядов для орудий осталось по три-четыре штуки на ствол, гранат и винтовочных патронов в обрез. Правда, большинство их отчаянно надеялись (кто-то надеется и сейчас), что вот-вот подойдут кадровые части, подтянутся советские танки, а с неба на врага рухнут «красные соколы»… Возможно, только эта вера и не позволила многим сложить оружие, удержала их от сдачи в плен. Однако вместо армии к ним пробились тридцать семь погранцов – невелика сила. Но если вдуматься, благодаря нашей поддержке 8-й узел обороны, может, еще и протянет один день…
Порыв ветра из-за реки словно погладил кожу на лице, но тут же рассеялся; растворился и луговой аромат в смраде сгоревших дотов и быстро разлагающихся на жарком июньском солнце трупов. Справа раздался громкий, уверенный голос моего бывшего отделенного, младшего сержанта Артема Зиборова, поставленного старшим на нашей позиции:
– Боеприпас экономим, издалека не стреляем. Эти фрицы с нами еще не дрались, так что поступим как на заставе: подпустим поближе и ударим трофейными гранатами. После в бой сразу включается расчет Нежельского, поддерживаю я, открывают огонь остальные. Все понятно?
В ответ раздается нестройное «так точно». Погранцов распределили практически равномерно между каждым из пяти дотов, по семь бойцов. Кроме того, наши группы усилили красноармейцами из гарнизона, доведя численность каждой до размера стрелкового отделения – одиннадцати человек. Трофейные машингеверы поделили поровну, сформировав расчеты из наиболее подготовленных бойцов; парторг, кстати, получил второго номера из пехотинцев, так что я вновь стал рядовым стрелком, получив свой участок обороны.
Лейтенанты же наши засели в тылу с «максимами». Крупные, громоздкие пулеметы, как оказалось, дают хорошую кучность и точность боя, позволяя вести плотный огонь без смены ствола – у «старичков» водяное охлаждение. В общем, всем хороши «максимы», только слишком они заметные. Но как бы то ни было, командиры, взяв себе вторых номеров из защитников узла обороны, окопались позади нас, поделив между собой сектора стрельбы. До поры до времени они будут молчать, но если возникнет опасность прорыва фрицев в окопы, то тут-то их и встретит кинжальный огонь «максимов». В общем, очень разумно и, можно сказать, даже надежно.
И почему только в сердце так настойчиво заползает страх при виде многочисленных серых фигурок, начавших к нам приближаться?!
23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
Враг открывает огонь по нашей позиции. Пока редкий, но очень точный: пограничника Сережку Ветрова угодившая в лоб пуля отбросила на стенку окопа.
– Все спрятались! Не высовываемся! Ждем, когда подойдут ближе!
Зиборов командует злым, срывающимся голосом – его можно понять, бой только начался, а отделение уже потеряло одного бойца. Сам сержант продолжает следить за приближением противника сквозь небольшую амбразурку, проделанную внутри бруствера. Я же с радостью выполняю его команду, внутренне похолодев при мысли о снайперах.
Хоть я уже и не второй номер, но сумел занять место рядом с позицией расчета парторга. Сейчас же на полусогнутых переползаю к Нежельскому и Степану, бойцу из гарнизона.
– Ну что, Вась, видать, ты был прав насчет снайперов!
Оба пулеметчика обращают на меня встревоженные взгляды.
– Да не похоже это на звук выстрелов винтовок, Ром. Скорее на одиночные от МГ. Ты ночью видел их станки?
Я отрицательно мотаю головой.
– Я тоже нет, а вот Зайцев Олег и Прошин Валера – они расчет гранатами забросали – позже говорили, что на станке у немчуры был оптический прицел. У нас на станках к ДС тоже бывает, что монтируют. Так что выходит, что и не снайперы это вовсе, а пулеметчики их резвятся одиночным огнем.
В горле словно ком образовался. Нервно сглотнув, осторожно уточняю:
– И что, получается, с ними никак не сладить?
Василий удрученно покачал головой:
– Как?! Будь у всех дотов в ту сторону развернуты орудийные и пулеметные амбразуры да обеспечены оружием штатно, фрицы и станки бы не подтянули, да и окопаться бы не смогли. А так нам только на Гринева и надеяться. Он в недостроенном доте у амбразуры встал, своя оптика есть…
Свой снайпер – это, конечно, хорошо, особенно если Саша догадается, кто и откуда так точно по окопам бьет. Ну, будем надеяться, что догадается и сумеет кого из вояк вражеских заткнуть.
Вновь возвращаюсь на свою позицию. По примеру других, в своей стрелковой ячейке на уровне груди я сделал – неровно, но как смог – земляную полку для гранат. Осталось у меня всего две «колотушки» и одна эргэдэшка, остальные отдал ночью штурмовой группе. Запалы вложены во все, изготовить к бою и метнуть во врага – дело нескольких секунд. Что приятно, меня после вчерашнего боя похвалили за то, как уверенно я действовал гранатами. Мол, в боевой обстановке так сможет не каждый, некоторые бойцы реально теряются… Внизу справа на дне ячейки стоит пустая консервная банка из-под тушенки, уже, кстати, советской. Почему-то решил не выбрасывать ее после быстрого завтрака, а вместо этого набил землей и решил придержать. В голову пришла бредовая идея, что, если припрет, можно будет ее бросить с криком «граната» и, пока фрицы залягут, сделать ноги.
Вопрос лишь в том – куда? До дотов отступать здесь не так далеко, но если противник нас сомнет, укрепления после проживут считаные минуты. А ведь за ними уже начинается река и вовсе вражеская сторона.
Тягостно длится ожидание схватки… Перед атакой я хотел и себе сделать амбразурку в бруствере, но проходящий мимо младший сержант отсоветовал. Мол, для боя неудобно, так как ограниченный сектор стрельбы, да и опасно. Шанс, что пуля или осколок залетит именно в крохотную амбразурку, ничтожен, но все же есть. Так зачем ослаблять защиту, если о приближении противника все равно предупредят наблюдатели?
…– Гранаты к бою!
Ну, наконец-то! Уже ошалев от бездействия, от того, что над головой все гуще летят немецкие пули да сыплется на макушку земля, я едва ли не с радостью приподнимаюсь над бруствером, одновременно раскручивая колпачок «колотушки». Руки аж дрожат от адреналина, но даже охваченный возбуждением, я все же очень аккуратно высовываюсь, чтобы выбрать лучшую цель. Мое внимание тут же привлекает группа из трех фрицев, держащихся довольно близко друг к другу и как раз заканчивающих перебежку. А у меня для вас есть подарок, голубчики…
Резко дергаю шнурок и, всего на секунду распрямившись, с силой метаю гранату. Бицепс правой резануло острой болью, которую я перетерпел, сцепив зубы… Все же оттого, что с непривычки от копа устала раненая рука, а может, просто от лишней спешки, бросок выходит не слишком удачным – «колотушка» упала за спиной и заметно позади фрицев. Но! Броска они не увидели. И осколки достают одного из немцев, не успевшего еще лечь на землю.
Практически одновременно с моей взрываются гранаты других бойцов отделения. При этом больше всех преуспел Зиборов: младший сержант метнул эргэдэшку с секундной задержкой – в итоге она взорвалась не на земле, а над головами фрицев, уделав сразу двойку врагов. Один из них, кстати, сам привставал с гранатой… Комот перед боем объяснял нам этот прием, хотя и не советовал им пользоваться без должной практики – и вот я увидел его в действии.
Не удержавшись от соблазна, хватаюсь за РГД. Мгновение спустя флажок предохранителя уже сдвинут, и я крепко встряхиваю гранату. Четко произношу «двадцать два», как научил сержант, и вновь полностью встаю с одновременным броском. Эргэдэшка летит не так далеко и не так высоко, но, взорвавшись над землей, также, кажется, кого-то достала. Из-за дымного облачка в момент взрыва было не разглядеть в подробностях, но, по-моему, впереди кто-то упал.
Тем не менее сердце тут же сжалось от сожаления о бездумно потраченной гранате – все же ее можно было бы использовать более удачно! Однако сделанного не воротишь, и, буквально зарычав от боли – после второго броска бицепс заныл уже совсем сильно, а на гимнастерке над повязкой проступила свежая кровь, – хватаюсь за СВТ. Ну, сейчас я вам покажу, твари…
«Твари», правда, не очень хотят быть легкой мишенью, перемещаясь стремительно, коротки ми бросками, так и норовя уйти с линии прицеливания, а еще они очень плотно бьют в ответ. Пока, правда, не по мне, а по пулеметчикам нашего отделения, уже несколько секунд прижимающим врага плотным огнем «дегтярева» и трофейного МГ.
Неожиданно в поле зрения попадает немец, привставший для броска «колотушки». Он развернут ко мне лицом и залег всего метрах в пятидесяти от окопа. Чересчур поспешно, суетясь и от того теряя лишнее время, я направляю в его сторону самозарядку и прицеливаюсь. Но перед выстрелом делаю паузу – враг уже метнул гранату, уже практически распластался на земле… И в этот миг целик ровно сходится с мушкой, скрестившись на груди фрица.
Мягко тяну за спуск…
Выстрел прогремел одновременно со взрывом гранаты, которую немчура, кстати, бросал в мою ячейку. Она не долетела буквально метров пять до окопа, и я успел увидеть, как дернулся от попадания немец, прежде чем нырнул вниз, а по брустверу стегнули осколки.
Сердце бешено бьется в груди – то ли от страха, то ли от восторга. В любом случае я уложил выстрел в цель, сумел попасть во врага – а значит, что и того унтера (как назвал его Нежельский) я поразил сам, без всяких бонусов от игры.
Я. Сам. Выстрелил. И. Уничтожил. Врага! Дома со мной такого никогда не было, я заступался за себя в крайних случаях, стараясь с детства избегать драк – а тут на тебе. Выходит, живет во мне что-то такое… боевое. И незнакомое самому себе.
Воодушевленный успехом, вновь приподнимаюсь над бруствером, вновь выбираю цель, вновь жму на спуск… И слышу лишь какой-то посторонний щелчок. По дурости нажимаю на спуск второй раз – тот же результат. И только после я вновь ныряю на дно окопа – но теперь весь восторг мгновенно подавляет первобытный ужас от осознания собственной беспомощности. Винтовка заела, винтовку заклинило – со «светкой» такое бывает довольно часто еще и потому, что она очень восприимчива к загрязнению. Не знаю, что именно случилось с самозарядкой, зато прекрасно осознаю другое – самому ее не починить. Тело начинает буквально трясти, в легких уже не хватает воздуха…
– Рома!!! Ромка, сюда беги! Степку убило, мне помощь нужна!
Крик Василия возвращает меня в сознание, становится тем спасательным кругом, который не дает провалиться в шоковое состояние. Подхватив последнюю гранату, одновременно освобождаю пистолет из кобуры и, сняв его с предохранителя (на всякий случай), бегу к товарищу. Впрочем, до Нежельского я добираюсь без происшествий – а вот в ячейке товарища едва ли не спотыкаюсь о труп Степана, которому пуля вошла в правый глаз.
Я уже видел мертвых на этой войне – с обеих сторон. Но еще ни разу не смотрел на них так близко, не вглядывался с ужасом в черты лица знакомого человека, который еще полчаса назад разговаривал с тобой, двигался, сопереживал, чувствовал… Был живым. И вот теперь я смотрю на лицо убитого товарища, не в силах поверить, что его больше нет. Что парня, с которым я только утром познакомился, больше нет; что это – именно его лицо, а не искусно сделанная маска, изуродованная какими-то вандалами, проколовшими ей глаз и намешавшими в нем серо-бурую жидкость, заодно брызнув на переносицу и щеку…
– Самса, не спи!!! Диски набивай!
Василий оборачивается ко мне, наши взгляды встречаются. Его, охваченный боевым азартом, горячкой боя, – и мой, со стороны наверняка кажущийся переполненным ужаса, безвольным… Хотя почему только кажущийся?
Вдруг голова Нежельского дергается, как от удара, отклоняется в сторону. Ярость и возбуждение в его глазах сменяются удивлением – и тут же они словно бы тухнут. А я, как в замедленной съемке, смотрю на то, как единственного человека в этой игр… в этом мире убивает ударившая ему в левый висок немецкая пуля.
Немецкая пуля.
Немецкая…
– А-а-а-а-а-а-а!!!
Что-то внутри меня ломается, а сознание затопляет невиданная раньше ярость – звериная, отчаянная. Как будто прорвало плотину, за которой всю жизнь копилась боль от обид и унижений, наносимых сверстниками в школе и в универе. А заодно и раздражение на самого себя из-за того, что так и не смог как следует дать отпор… Этой ярости достаточно, чтобы вытолкнуть меня из окопа и бросить в рукопашную на врага, чтобы рубить их саперной лопаткой Нежельского, оставленной здесь же, в ячейке, чтобы колоть штык-ножом, рвать зубами…
Но все же какая-то часть сознания остается на плаву. Потому совсем безумных глупостей я не совершаю, а, схватившись за съехавший по брустверу пулемет, поднимаю его над окопом и жму на спуск.
Сильнейшая отдача едва не опрокинула меня назад, а из-за незакрепленных сошек дуло пулемета тут же повело в сторону, и очередь ушла в землю буквально перед самым окопом. Поняв ошибку и уже немного придя в себя, сильнее упираю сошки в землю, попытавшись даже чуть притопить их, и гораздо крепче прижимаю приклад пулемета к плечу правой рукой, что есть силы стиснув ложе «дегтярева» левой.
Даже не пытаясь ловить группу наступающих справа фрицев в прицел, двумя короткими очередями заставляю их залечь, ведя стволом от головного немца к замыкающему и обратно. Одного удалось зацепить – но атакующих нашу позицию много. Очень много, и приблизились они уже на последний бросок до траншей. Справа вдруг замолчал до того практически все время ревущий МГ Зиборова…
В окопы летят гранаты. Много гранат. Одна падает прямо за спину. Раньше я бы наверняка растерялся, замер, парализованный ужасом, а сейчас просто, без всяких раздумий резко наклоняюсь к «колотушке». Взорвется – и хрен с ней, ну и со мной заодно. Но хотя бы попытался!
Кстати, попытка мне удается: схватив гранату за длинную деревянную ручку, одним резким броском успеваю выкинуть ее из ячейки – жалко только, что не в сторону немцев… Она тут же взрывается – а фрицы, подбадривая себя криком, бросаются к окопам.
В голове промелькнула мысль, что нужно сменить пристрелянную то ли вражеским снайпером, то ли пулеметчиком позицию. Промелькнула и тут же пропала – один хрен не успеваю. Просто встаю и, видя сразу несколько групп немцев, бегущих к нам, рывком поднимаю «дегтярев» на бруствер.
Жму на спуск.
В этот раз я не пытаюсь целиться или стрелять грамотно, короткими очередями выбивая конкретные цели. Просто жму на спуск, направив ствол пулемета в сторону врага и ведя огненную строчку по наступающим слева направо.
– А-а-а-а-а!
Я даже не вижу результата стрельбы – оружие, словно живое, бьется в руках; так же бешено бьется в груди сердце, усиленно гоняя по венам перенасыщенную адреналином кровь. Дым застилает прицел, и в довершение всего кажется, что сама земля будто дрожит под ногами.
А потом раздается тихий клацающий щелчок – в диске кончились патроны. Я еще успеваю разглядеть, что мне все же удалось заставить фрицев залечь, как левая сторона лица взрывается дикой болью…
Прихожу в себя я на дне ячейки, смотря в ясное, чистое небо над головой. Такое спокойное, мирное солнечное небо, лениво гонящее небольшие облачка… Ребенком я обожал смотреть на них, представлять себе замки или сказочных драконов, лежа в траве или стогу сена, когда бывал в гостях у бабушки. И настолько болезненным получился контраст светлых детских воспоминаний с тем, что происходит здесь и сейчас, пока я лежу на телах своих товарищей, что глаза на мгновение наполнились влагой, и я вскрикнул, словно от боли.
И, словно в ответ, через сильный звон в левом ухе до меня донеслись другие крики. И голоса. И русский мат. И немецкие ругательства… Они раздались совсем близко.
Стремительно прихожу в себя, пытаюсь резко встать. Получается, хотя голова и левая скула отзываются сильнейшей болью. Коснувшись рукой щеки, чувствую кровь, но понимаю, что пуля только царапнула ее, повредив скулу. Провожу кистью дальше и обнаруживаю на месте мочки уха какие-то обильно кровоточащие ошметки. Раньше я бы умер от ужаса, получив подобное ранение, но после смерти Степана и Василия в этой же ячейке понимаю, что, в общем-то, легко отделался.
Крики и брань дерущихся, стреляющих друг в друга людей различаю все явственнее; хватаюсь рукой за кобуру – и, похолодев от страха, понимаю, что она пуста. Тут же вспоминаю, что держал подарок Нежельского в руках, когда бежал к нему на помощь, и, посмотрев под ноги, замечаю пистолет на дне ячейки у правой стенки.
Сжав пальцы на его прохладной, ребристой рукояти и почувствовав в руках тяжесть увесистого оружия, тут же ощущаю себя гораздо более спокойным и защищенным. Аккуратно высовываюсь в ход сообщения – и тут же дважды жму на спуск. Заметивший движение и уже успевший на него среагировать немецкий унтер вскинул автомат, но обе пули вошли в его живот прежде, чем он успел выпустить в меня очередь. Сам дивлюсь своей меткости, но тут же понимаю, что с пяти метров довольно сложно промахнуться по человеку, которому некуда деться в узком ходе сообщения.
На мгновение обернувшись назад и удостоверившись, что там никого нет, быстрым шагом двигаюсь к убитому. Внезапно впереди показывается еще один фриц – мы замечаем друг друга одновременно. Вот только он вооружен винтовкой и вынужден вскинуть ее к плечу, чтобы прицелиться. Хотя бывалый германский вояка делает все это быстро и сноровисто, пистолет в моей руке еще быстрее: после короткого мгновения моей растерянности он тут же оживает двумя выстрелами. Первая пуля вскользь задела фрицу правую руку (прям как мне!), сбив тому прицел, а вот вторая точно угодила в грудь противника. Он тоже успел нажать на спуск, вот только выстрелила его винтовка куда-то в небо…
На дне окопа я замечаю и другие немецкие трупы, и павших погранцов. Но судя по звукам, впереди еще идет драка, и я стараюсь успеть вступить в нее прежде, чем погибнут последние соратники, оставив меня с врагом один на один. Про автомат убитого унтера счастливо забываю, а вспомнив, уже не возвращаюсь, лишь горестно цокнув языком.
Впрочем, как бы я ни торопился, все равно опоздал. На моих глазах немецкий стрелок выстрелом в упор свалил бросившегося на него красноармейца с саперной лопаткой. Еще один немец попытался заколоть штык-ножом, пристегнутым к винтовке, погранца с СВТ, не успевшего примкнуть свой штык. Но он сумел сбить вражеский укол стволом самозарядки в сторону и тут же ударил прикладом навстречу, плотно зарядив противнику в челюсть и сбив его с ног. Однако третий немец уже подскочил к нему сзади и ударил ножом в спину, прихватив за шею…
Все это произошло за несколько секунд, и стрелять раньше я не стал только потому, что побоялся попасть в Игоря Степанова – зарезанного на моих глазах пограничника. Особо мы с ним не общались, но познакомиться успели, и при виде гибели товарища душу вновь заполонила черная ярость. Направив ствол Р-38 на врагов, я начал жать на спуск.
Раз, два, три, четыре, пять… Первую пулю получил убийца Игоря, еще три – вражеский стрелок, спешно передергивающий затвор, но так и не успевший выстрелить… Пятая пуля вновь досталась фрицу, заколовшему Степанова, ибо вначале я только ранил его в плечо.
Клац…
На сбитого пограничником немца, попытавшегося встать, патронов уже не хватило. Поменять магазин я точно не успеваю – а потому просто бросаю пистолет в лицо немца, встающего с колен и также перезаряжающего свой винтарь. Может быть, секунду (а может быть, и полсекунды) трофей мне подарил, пролетев рядом с головой врага (тот все-таки отвлекся). А пока фриц возится с затвором, я сам бросаюсь вперед, понимая, что это единственный шанс. Рука нащупывает клапан на ножнах штык-ножа, срывая его и рывком выдергивая клинок…
Фриц все же выстрелил. Но за секунду до того я успел ударить по длинному стволу винтовки – и пуля прошла мимо, а отдернуть оружие немцу уже не хватило времени. Схватившись левой за ложе винтаря и навалившись на него всем весом, что есть силы бью сверху вниз правой рукой с зажатым в ней ножом; клинок держу обратным хватом. Немец пытается перекрыться предплечьем, но я вновь бью, целя куда-то в шею, хотя на деле даже не смотрю, куда в итоге приходит удар.
– На, на, на-а-а!!!
Я бью много раз, пока уже глаза не застилает кровавыми брызгами – только тогда понимаю, что враг подо мной не сопротивляется, а лишь безвольно дергается при каждом ударе.
Несколько секунд просто лежу сверху – мне уже все равно, есть ли еще немцы в окопах или нет и что будет дальше. Я даже боюсь посмотреть, что сделал с убитым – ведь такого быть просто не должно. Не должно! Люди же ведь не звери, так почему же столь жестоко убиваем друг друга?! Этот бой… Этого слишком много, чтобы все спокойно пережить. Этого слишком много, чтобы пропустить через себя. Я выгорел, и сейчас мне практически все равно, что будет дальше.
Все же где-то минуту спустя я приподнимаюсь над бруствером – стало банально любопытно, куда же все-таки подевались немцы. А они, оказывается, отошли, оставив, кстати, немало трупов именно перед самыми окопами, – и что-то подсказывает, что это вряд ли только моя заслуга. Скорее всего, вражеское отступление связано с кинжальным огнем «максимов», а в траншеи сумела ворваться не такая уж и большая группа врагов, самых быстрых и самых везучих.
Хотя про их везучесть теперь уже можно поспорить.
Заслышав уже хорошо знакомый вымораживающий свист, я даже не особо удивился. Точнее, удивился – тому, что фрицы начали атаку, не обработав как следует наши позиции минами. Но теперь-то, я уверен, «огурцов» они точно не пожалеют…
23 июня 1941 года. Декретное время: 9 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
Мин немцы действительно не жалеют. Потому, забившись в ближнюю к месту схватки ячейку, я обреченно вслушиваюсь в свист падающих снарядов.
До меня вдруг доходит: я в окопах остался один. Один. Вокруг меня нет живых, только мертвые, причем убитые и мной, и сейчас от этого стало почему-то только гадко и жутко.
А с неба падают фрицевские «огурцы». Свистят, врезаются в землю, взрываются… Сколько их? Не десятки – сотни! А чтобы убить меня, нужен только один… И ведь от мин сейчас нет уже никакой защиты, никакого укрытия!
И мне вдруг становится страшно. А ведь всего несколько минут назад мне было уже все равно, умру я или нет. Мне казалось, что я оставил позади весь свой страх – ан нет! Я перестал бояться врага, перестал бояться драки с ним – и то, скорее всего, лишь на время. Может, на самом деле я и не перестал бояться, а просто научился побеждать свой собственный страх перед теми, кто желает мне зла? Научился давать сдачи, научился себя защищать?!
Это все, конечно, хорошо, но минам-то сдачи не дашь. По крайней мере, ни у меня, ни у сводного отряда нет оружия, способного подавить огонь противника. И при осознании, что сейчас, под обстрелом, я не могу сделать ничего большего и лучшего, чем забиться в угол открытой сверху ячейки, мне становится очень-очень страшно.
И обидно. Как же так… Умереть, или сойти с ума, или потерять память – что там еще может случиться, если я погибну здесь, а сознание фактически отключено от интерфейса игры? Так что мне очень обидно. Все те, кто бился на полях Великой Отечественной и погибал, – они хотя бы понимали, за что принимают смерть. Они осознавали, что в момент гибели в бою забирали и вражеские жизни, тем самым спасая своих родных – или мстя за них. Но у них все было по-настоящему!!! А я, если здесь умру, то во имя чего? Кто узнает о том, что я наконец-то пересилил свой страх и оказался способен дать врагу бой? Кто узнает, что ради дружбы я был готов на самопожертвование, готов был драться до конца?!
Хочется жить. Как же хочется жить… Проснуться дома – а там нет войны. Нет этой гребаной капсулы, а только мамкина яичница с беконом на завтрак и оладьи с творогом, да ласковый кот, который сам запрыгнет ко мне на колени и мягко заурчит. Проснуться дома, где меня все любят и ценят такого, каков я есть…
Как же хочется домой.
Господи, помоги… Господи, защити!
Незнакомые, когда-то и где-то услышанные слова вдруг срываются с губ. А может, и не с губ, может быть, я произнес их только про себя… На мгновение я прерываюсь, даже сержусь на себя за то, что проявил слабость. А потом вдруг понимаю, что сейчас любая из падающих сверху мин может угодить в мою ячейку, и нет у меня над головой березовых плах в три наката, а только чистое небо… Я вдруг понимаю, что эти слова, эта какая-то детская, незрелая молитва – это единственное, что может сейчас помочь.
– Господи, спаси!!!
Я начинаю молиться – как могу. Да, молиться – убежденный атеист, в жизни не ходивший в храм и крещенный только благодаря моде на крещение, еще держащейся в год моего рождения… Сейчас, я слышал, детей уже особо никто и не крестит.
Всю жизнь я смеялся над попами, над их двойными стандартами – в храме говорят о нестяжании, а сами катаются на дорогущих иномарках. Смеялся над теми глупцами, кто выстаивает службы по воскресеньям, вместо того чтобы выспаться. Правда, сам лично я никого не знал из попов и прихожан, но и зачем мне это, если в соцсетях, да в инете сейчас просто куча информации об их воровстве и двуличии?! Открывай, читай да смейся над ворами в рясах. Или злись на них – тут кому что.
Иногда, правда, где-то краем глаз я замечал другую инфу – типа о батюшке, защитившем дочку от пьяного быдла, или о раненом священнике, продолжавшем молиться под обстрелом в горячей точке. О молодом парне, которому отрезали голову за то, что он отказался снять крестик… Ну, это все я списывал на тот процент убежденных фанатиков, который наличествует в любом религиозном течении. Хотя, когда повзрослел, в голову нет-нет да и приходило сомнение: если в инете так много грязи о церковниках, которая подается уже практически как реклама, – а не организованный ли это хейт?! Уж больно, блин, похоже, особенно учитывая, что в соцсетях процентов девяносто постов публикуется с фейковых страниц или всякими гендерными да радфемковыми активистами.
Но особо в это я углубляться не стал, ибо, повторюсь, в Бога никогда не верил. Однако к церковникам и их пастве стал относиться уже более нейтрально – верят и верят, их дело. В конце концов, в самой Библии, как я слышал, написаны правильные вещи – о доброте там, о том, чтобы помогать окружающим… Короче, «не убий» и все такое. Чем хуже, если какой-то процент фанатиков будет эти самые принципы исповедовать?
А вот сейчас мне уже хочется верить. Хочется надеяться на то, что оттуда, сверху, кто-то смотрит на нас, следит за нами, и если мы обращаемся к Нему за помощью, то Он может и услышать, и помочь.
И я обращаюсь к Нему. И молю Его о помощи.
– Господи, пожалуйста, вытащи меня отсюда… Господи, не дай погибнуть в этой игре… Не дай умереть здесь, без всякого смысла, потерять себя… Господи, я не забуду, правда не забуду! Я буду помогать людям, буду заступаться за тех, кого обижают… Только спаси меня, вытащи отсюда… Господи, помоги…
В голове вдруг всплывает услышанная когда-то очень давно фраза: «В окопах атеистов нет». Теперь я знаю – это действительно так.
– Помоги, Господи! Спаси!!!
…Наконец-то обстрел закончился. Н-да, я его пережил. И хотя острота чувств в момент молитвы под минометным огнем тут же отступает, в сердце что-то такое остается… Я не знаю, сколько длился артналет и сколько времени прошло – по ощущениям, целую вечность, хотя на деле вряд ли более часа. Но выглянув за бруствер и увидев очередную волну наступающих фрицев, понимаю – надо уходить. Однако безоружным уходить нельзя, «дегтярев» требуется просто обязательно вытащить. Да и автомат с унтера снять – законный ведь трофей! Нужно только быстрее двигаться…
В недостроенный дот я буквально вваливаюсь, нагруженный словно верблюд и дышащий словно загнанная лошадь. Еще бы: в руках «дегтярев», на спине мешок с дисками от ДП и неполный цинк с патронами. Там же кобура с пистолетом Василия и снятые с пояса унтера подсумки с магазинами от автомата. Трофейный МП-40 закинут через плечо на спину. Второй мешок – и также на спине! – с десятком «колотушек», которые я успел с немчуры снять. Короче, полный фарш, прибарахлился как смог, с невеселым смешком вспомнив, как, играя, в старых играх набивал в инвентарь бесконечное количество трофеев. Вот они, трофеи, попробуй только утащить на собственном горбу. Думал, помру на фиг, пока доползу до дота… Но ведь дополз же, и успел это сделать до того, как фрицы подошли.
Бойцов в доте человек шесть, погранцы и красноармейцы гарнизона – и с ними раненый Михайлов: осколок мины задел голову. Однако старлей в сознании и подзывает меня к себе.
– Самсонов… Молодец. Не думал, что там кто-то остался, на вашей позиции.
Голос у командира слабый, болезненный. Отвечаю ему, а у самого сердце аж сжимается от горечи:
– Я один остался, товарищ старший лейтенант.
– Вижу, Роман, вижу… Слушай, пулеметчику край нужно встать на спуске в дот. Из амбразур обстрел ограничен, а нам страшнее всего, если сумеют вплотную подобраться. Там на спуске позиция не такая плохая, и угол обстрела хороший… Справишься с пулеметом? Мой «максим» миной разбило, да меня ранило. Иначе сам бы встал… Или кого поопытнее дать? Тут вроде есть один боец из местных, «дегтярев» хорошо знает.
Раньше я по жизни старался избегать лишней ответственности, хотя моментов, когда мне были готовы поручить что-то важное, было раз-два и обчелся. И по привычке я уже приготовился сказать: «Пусть лучше опытный», но что-то во мне изменилось:
– Я пойду, товарищ старший лейтенант! А этого специалиста мне вторым номером. Можно?
Михайлов слабо улыбнулся:
– Можно. Возьмешь с собой, фамилия Томилин.
– Есть! Разрешите идти?
– Иди. И, Рома…
Уже сделав шаг в сторону, оборачиваюсь на голос командира:
– Я, товарищ старший…
Оборвав меня жестом руки, командир улыбается и внятно, громко произносит:
– Вломи им, Самсон! Так, чтобы аж жарко стало!
Усмехаюсь в ответ – и чувствую, как в груди разгорается злобный такой, яростный азарт.
Прохожу вдоль бойниц в поисках второго номера – и тут же замечаю снайпера. Подойдя к Гриневу, здороваюсь.
– Ну что, Саня, видел, как нас фашистские пулеметчики выбивают по одному?!
Вроде бы и не хотел, чтобы звучало со злом, но прозвучало – и с вызовом, и с гневом, и с обидой… Не сразу я разглядел, какая горечь застыла в глазах младшего сержанта, а то бы промолчал. Но слово не воробей, и снайпер мне ответил хриплым, надломленным голосом:
– Рома… У меня у СВТ прицельная дальность максимум восемьсот метров. А фрицы в вас больше чем с километра садили, а еще между вами и дотом сотня метров. Мне, чтобы их достать, нужно было вперед окопов выползать. Да и в этом случае какая может быть точность на предельной дистанции?!
Поняв, что был несправедлив к сослуживцу, ободряюще хлопаю его по плечу:
– Прости. Что-то нашло на меня… Но несправедливо. Прости!
Гринев лишь кивает, пряча глаза. Однако я успеваю разглядеть в них слезы. На душе становится как-то муторно, гадко.
– Бойцы! Кто здесь Томилин?
– Я! – отвечает мне довольно худой паренек с неуловимым налетом интеллигентности во взгляде.
Несколько удивленный, на всякий пожарный уточняю:
– Ты пулеметчик?
Боец уверенно кивает, а я задним умом понимаю, что все более-менее сложные специальности в армии, начиная с того же пулеметчика, требуют определенного интеллектуального развития и хотя бы начального технического образования. Деревенских нельзя назвать глупыми, но в большинстве своем они не так хорошо разбираются в технике. В отличие от городских ребят с полным школьным образованием.
– Значит, так: ты мой второй номер – это приказ старшего лейтенанта Михайлова. Что приказываю, то и делаешь, это ясно?
Очередная особенность нового меня, о которой я раньше даже не догадывался: командирские нотки в голосе и безапелляционный тон. Как, кстати, и легкое удовольствие от того, что теперь я могу кому-то приказывать и кем-то командовать. Красноармеец согласно, уверенно кивает, чем в определенной степени располагает к себе.
– Звать-то тебя как?
– Евгений.
– Ну, а меня Роман. Пошли.
Уже располагаясь на ступеньках у спуска в дот, я понимаю, насколько более сложная теперь стоит передо мной задача: ведь фрицы могут спокойно занять наши окопы и, укрывшись, бить по мне с кинжальной дистанции в сто метров. Считаные секунды лихорадочно соображаю, как лучше поступить: пытаться не дать им занять ячейки, встретив огнем с оставшихся между нами двухсот метров? Но ведь тогда опять могут сработать пулеметчики-снайперы… Или же открывать огонь непосредственно по штурмовой группе, атакующей дот? Так ведь гранатами забросают, шакалы…
– Ну что, Женя, набивай диски!
Жиденький гарнизон дота вяло огрызается единичными выстрелами, хотя я точно знаю – один снайперский выстрел Гринева наверняка находит свою цель. Но этого все равно недостаточно, чтобы прижать немцев. Сделав выбор, я крепко упираю сошки пулемета в землю, плотно прижимаю приклад к плечу и мягко тяну за спуск.
Пулемет отзывается короткой, прицельной очередью, срезавшей одного из бегущих. Приободрившись, смещаю прицел влево, на вскочившую было группу фрицев – вторая очередь.
– Лежать, обезьяны!
В мою сторону начинает бить расчет с ручным МГ, но в первую секунду веер пуль проходит выше над головой, ударив по бетону. А дальше я будто вычленил сухой выстрел «светки» – и рокочущий рев вражеского пулемета обрывается.
– Молодец, Саня!!!
Тут же ловлю в прицел второго номера вражеского расчета и прежде, чем он успевает продолжить стрельбу, короткой очередью опрокидываю его на спину.
– Готов голубчик…
Бой длится ровно сорок минут – а показалось, что пролетел всего за пять, не более того. Но теперь – спасибо фрицевскому унтеру! – у меня самовзводные механические часы. И я могу точно определять время. Даже как-то не по себе стало…
Не знаю, можно ли назвать это чудом, но мы сумели удержать врага на той самой дистанции, на которой и встретили, – двести метров. Хотя справедливости ради стоит отметить, что утром на наше отделение наступало человек сто при поддержке пяти-шести пулеметных расчетов и под прикрытием снайперов. А в этот раз мы отражали атаку взвода, даже, быть может, меньше. И по какой-то причине пулеметчики-снайперы меня не достали. Может быть, нам «посчастливилось» вырыть окопы на границах досягаемости их огня, а оставшиеся сто метров оказались уже за пределами эффективной стрельбы МГ. Может, и действительно так… Но скорее всего, я просто оказался вне зоны их видимости (был чем-то прикрыт?), или же враг сосредоточился на других целях.
А вот наш снайпер отработал на отлично, лучше, чем когда-либо! Убийственный огонь Гринева одного за другим выбил три пулеметных расчета, пытавшихся меня подавить. Также он уничтожил нескольких унтеров, организующих атаку, и, возможно, убил вражеского офицера. В любом случае именно его стрельба внесла сумятицу в ряды наступающих, лишив их средств усиления. Я же, расстреляв все диски и опустошив цинк (заодно перегрев ствол, фактически лишившись оружия), отправил человек пятнадцать фрицев в их долбаную вальхаллу. Они же ведь себя наследниками древних богов считают, за чистотой расы следят, гребаные арийцы! Но, по-моему, летящей пуле все равно, кого убивать – немца, русского ли, цыгана или еврея. Что и было наглядно доказано – всякий раз, когда поднималась группа немцев, я давал им встать и тут же бил на первых шагах. Рядом азартно стрелял из самозарядки Томилин, внося свою лепту в схватку и предупреждая о попытках рывка, которые я не замечал. Конечно, тут важнейшую роль играл снайпер: видя, что я сосредоточил огонь на одной группе, а другая в это время прорывается к доту, он тут же открывал по ней огонь.
В какой-то момент я почувствовал странный, неприятный запах – Томилин предупредил, что это признак перегрева ствола. Также я обратил внимание, что вдруг резко упала точность боя, но просто не мог прекратить стрелять. В итоге из-за перегрева произошел перекос патрона; ох и осуждающим же взглядом посмотрел на меня второй номер! Но дело было сделано: фрицы начали откатываться.
Когда закончился бой, я обессиленно приложился к фляжке. Теплая, отдающая чем-то металлическим вода показалась настоящим нектаром, и я не мог остановиться, пока не вылакал половину сосуда, после чего щедро полил себе лицо и макушку. Об экономии думать не хотелось – в голове же неверяще и восторженно билось: я жив! жив!
А потом мы услышали шум мотора чего-то крупного – вначале издалека, а потом все ближе и громче становился этот звук, и оттого страшнее. Наконец, я разглядел вдалеке приближающийся с тыла к фрицевским позициям танк. На секунду я даже обрадовался: как же, может быть, это наш? Но после понял: нет, не наш.
А еще понял, что с танком фрицы нас размажут до конца дня.
Вновь стало страшно и горько. Немного оклемавшийся старший лейтенант, выйдя на поверхность, только злобно, забористо выругался – танк медленно так, неспешно приближается к дотам. За ним держатся две или три группы фрицев, среди которых снайпер заметил даже огнеметчиков. Пока, правда, немецкий штурмовой отряд приближается к самому крупному укреплению на правом фланге, а ведь там находится командир роты гарнизона. Эх, если бы орудия дотов можно было развернуть к танку…
Кажется, я сказал это вслух – потому как возившийся с пулеметом недовольный Томилин (который, кстати, действительно хорошо знает матчасть и, возможно, все же сумеет починить «дегтярева») глухо ответил:
– Если подойдет поближе, то фланкирующим огнем доты могут гадину достать. У нас на вооружении сорокапятимиллиметровое орудие противотанковое, оно на пятьсот метров до сорока миллиметров брони взять может. А казематная пушка – у нее калибр семьдесят шесть и два миллиметра, она и больше пятидесяти пробивает. Но только немец не дурак, подходить не будет. Встанет как раз за полкилометра и будет снаряды в бронезаслонки вгонять один к одному – у них, говорят, оптика качественная, цейсовская. А пока дот молчит под обстрелом, штурмовики его и выжгут. Наши вон, везде уже отступили…
– Да как тут не отступишь, если потери?! Да у нас отделение погибло, прикрывая дот!
Немного успокоившись после вспышки эмоций, я спросил уже мягче, но с поддевкой:
– Что за танк-то? Или не все знаешь, умник?
Евгений немного стушевался, пытаясь разобрать медленно двигающуюся вперед машину, потом плюнул на это дело:
– Танк как танк, пушка, гусеницы…
Я согласно кивнул – танк как танк, хотя башня у него какая-то странная… И вдруг в голове будто бы само собой всплыло:
Штурмовое орудие вермахта StuG III Ausf. A. Лобовое бронирование 50 мм, вооружение – короткоствольная 75-мм пушка. Состоит в штате моторизованных и пехотных дивизий вермахта как мобильное средство уничтожения пулеметных гнезд и полковой артиллерии, способное наступать в боевых порядках пехоты. Отличие от танка – отсутствие дорогостоящей вращающейся башни. В годы Великой Отечественной войны самоходка зарекомендовала себя в качестве эффективного истребителя танков, обладает мощным бронированием и удачными малыми габаритами, удобными для засад.
Что-о-о-о?! У меня вновь открылось послезнание, игра заработала?!
23 июня 1941 года. Декретное время: 12 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
Интерфейс!
Чудо! Интерфейс оказывается перед моими глазами… Быстрее!
Выход!
Ошибка… Отказано по уровню доступа.
Да что за хрень?!
Выход!!!
Ошибка… Отказано по уровню доступа.
Так, ладно, не паримся… Это ничего страшного, раз игровое сопровождение подает признаки жизни, значит, в будущем оно сможет восстановиться до своего нормально рабочего состояния. Наудачу пробую команду «сохранить».
Ошибка… Отказано по уровню доступа.
Твою ж дивизию!
Но ведь хоть что-то же должно работать?!
Настройки!
Так, вроде не выдает никаких сбоев! Заработала?!
Нет, не заработала. Интерфейс задрожал, а буквально секунду спустя и вовсе пропал. На повторную попытку что-либо вызвать игра не отзывается, уродина…
– Ром, ты чего? С тобой все в порядке?
Ко мне довольно встревоженно обращается второй номер, и я тут же на него срываюсь, не удержав в себе накопившееся раздражение:
– За пулеметом смотри, мастер-ломастер! Чтобы через минуту был готов к бою!!!
Женька дергается от моего крика, как от пощечины. Глаза его наливаются яростью, и, кажется, парня сейчас прорвет – довольно справедливо, кстати – до перегрева «дегтярев» довел именно я. Однако Томилин сдержался – и только что готовый встретить в штыки его пусть и справедливый, но наезд, я тут же сдуваюсь.
– Прости… Накатило просто.
Взгляд товарища яснеет, хотя обида, конечно, не уходит полностью. Но слово, как говорится, не воробей…
Между тем «штуга» подкатывается к командирскому доту метров на триста – все равно ведь вне зоны стрельбы орудийных казематов. И снять с них пушки, увы, невозможно… Грохот выстрела самоходки подобен удару грома, а от бетона советского укрепления поднимается белое облако взвеси. Интересно, сколько попаданий выдержат стальные створки амбразур?
Впрочем, фрицы не дожидаются, пока «штуга» их пробьет – под прикрытием огня боевой машины к доту бегом устремляется группа фрицев.
Неожиданно сзади сухо щелкает одинокий выстрел «светки», а на спине одного из фрицев ярко вспыхивает пламя, задев и бегущего рядом солдата. Даже до нас доносится отголосок рева объятых химическим огнем людей…
– Молоток, Гриня!
Александр, вставший рядом, лишь победно улыбается, зато восторженно кричит старлей, вернувшийся из дота вместе со снайпером. Однако их ликование словно ножом обрывает, когда «штуга» вдруг разворачивается в нашу сторону. Спустя секунду взревел мотор самоходки, и, довернувшись так, чтобы следовать параллельно линии укреплений, штурмовое орудие начинает неспешно катить вперед. При этом фрицы отступают к бронированной машине и прячутся за ее правым бортом таким образом, чтобы «штуга» закрыла их от нашего огня во время движения.
– Боец, достань ствол, аккуратно постучи по нему в месте, где застряла гильза, и выбивай шомполом. Если успеешь смазать – смажь, но чтоб к началу атаки пулемет был исправен!
Совсем недавно едва ли не умирающий Михайлов приободрился, точнее сказать, разозлился, и злость ему явно помогла. В голосе командира слышится рокочущий гнев, не терпящий задержек или возражений, потому о том, что цинк мы весь опустошили, я уже молчу. Вместо этого, хлопнув Женьку по плечу, тихо говорю, как только командир от нас отступил:
– Самоходка вон как черепаха ползет, не спешит. Сейчас я попробую до окопов слазить, патронов и гранат, если есть, достану.
Томилин лишь согласно кивает. Предупредив второго номера, я поднимаюсь по ступенькам и тут же, распластавшись на земле, начинаю спешно ползти по-пластунски к оставленной позиции. Бегом эти сто метров можно преодолеть одним рывком, но как-то неохота подставляться под пули.
Ползу минут пять, весь взмокший от напряжения. И каково же мое удивление, когда в траншею буквально следом вваливается, считай, весь гарнизон дота, включая второго номера с пулеметом и самого старлея! Нет только снайпера; а Михайлов меж тем держит в руках трофейный МП – мой трофейный! – а за спиной командира болтается мешок с гранатами. У меня буквально пропадет дар речи от неожиданности, а старлей тут же начинает отдавать распоряжения властным, жестким голосом:
– Разобрать трофейные винтовки и боеприпасы! Все найденные патроны от СВТ сдаем пулеметному расчету. Самсонов и Томилин: набить максимум дисков и приготовить «дегтярев» к стрельбе!
Люди принимаются энергично двигаться по ходам сообщений на полусогнутых, не высовываясь за бруствер; я «мародерствую» вместе со всеми. Спустя пять минут, отщелкнув все имеющиеся винтовочные патроны из магазинов, найденных на телах павших, нам с Женькой удается набить шесть дисков. Тела наших павших, как и трупы фрицев, складируем на разных концах траншеи; по окончании же работы я с изумлением уставился на старшего лейтенанта, переодевшегося в форму погибшего унтера! Точнее, только в китель. На моих глазах командир сноровисто увязывает несколько немецких колотушек с помощью телефонного кабеля. Заметив мой взгляд, Михайлов сухо прокомментировал:
– Противотанковая связка. Если не подорвать танк, он нас похоронит в ближайшие пару часов. Подойдет он на все те же триста метров, так что мне нужно проползти еще двести и притвориться мертвым фрицем. Может, что и получится… Ну а вы, братцы, уж постарайтесь меня прикрыть!
Я замер, не в силах и слова произнести. Это же верная смерть, там за самоходкой еще человек тридцать держатся! Старлей только приподнимется для броска, как его тут же нашпигуют свинцом!
Из-за поворота траншеи показался Филатов, прервав мои панические размышления:
– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?
– Разрешаю.
– Диски к «дегтяреву» набиты всеми найденными патронами 7,62, но я также обнаружил исправный и готовый к бою трофейный немецкий пулемет. К нему еще есть половина ленты в пятьдесят патронов. Я могу набить ее до конца и поддержать огнем, я уже разобрался, как из МГ стрелять. Самсонову ведь второй номер сейчас все равно не нужен.
Командир согласно кивает.
– Добро. Значит, теперь смотрите внимательно оба: я выползаю вперед и двигаюсь навстречу танку двести метров – он вон уже, к нам развернулся. Вы внимательно смотрите, где я остановлюсь. Когда машина подкатит ко мне метров на десять – не раньше! – тогда открывайте огонь по фрицам, отвлеките их. Эта грохотулина, – тут Михайлов показал на связку аж из семи гранат, – весит килограмма под два, мне бы ее хоть на десять метров швырнуть, и то удача… Так что раньше не стреляйте.
После короткой паузы старлей как-то вымученно улыбнулся и добавил словно бы извиняющимся тоном:
– Ну что, соколики, пожелайте мне удачи!
– Удачи!!!
Мы практически хором выкрикнули свой ответ с Томилиным. И у меня нешуточно сжалось сердце – больно сжалось. Что-то такое я поймал во взгляде Михайлова, обращенном к нам напоследок, прежде чем старлей начал свой последний путь навстречу смерти, перевалившись через бруствер… Хотя придумка командира с переодеванием и может сработать, и сам он вооружен трофейным автоматом, однако же шансов, что ему удастся отступить, пусть и под нашим прикрытием, подпустив врага вплотную… Я их не вижу. И в его взгляде я точно угадал обреченность, но еще… в нем будто бы сквозило немое извинение. Словно бы не сам начальник заставы пополз на верную гибель, а нас послал…
В голове сами собой всплыли строки из мемуаров какого-то петербуржского экскурсовода, ветерана ВОВ. Он в своей книге приводил примеры исключительно жестоких командиров РККА, способных без всяких зазрений совести кидать людей на убой, под вражеские пулеметы, даже не попытавшись их подавить. И что только предельно жестокие, безжалостные и бессердечные командиры могли выжить в бойне Великой Отечественной. Ибо те, кто сохранил человечность и совесть, сами шли на смерть, видя, как гибнут вверенные им подразделения…
Кажется, сегодня, здесь и сейчас я вижу живое воплощение этого примера. Иначе почему именно командир пошел на смерть? У него ведь двое детей, жена… Но и застава действительно погибла. Сколько нас в строю осталось, тех, кто только вчера на рассвете принял первый бой?! После утреннего штурма десятка полтора от силы…
Так, хорош. Надо успокоиться. Что бы там ни задумал Михайлов, но из всех здесь присутствующих только он сам способен воплотить это в жизнь. А вот лично мне нужно постараться его прикрыть так, чтобы старлей живым вернулся в этот окоп, и нечего хоронить командира раньше времени!
Стоит сказать, что план Михайлова вполне удался: медленно, практически незаметно ползя вперед, он сумел сблизиться с самоходкой. Причем та, несмотря на первоначальный прогноз про остановку за триста метров от дота, проехала даже чуть дальше. И теперь все мое внимание приковано к кажущейся практически детской фигурке, аккуратно ползущей по невысокой траве навстречу немецкой технике.
Вот между ней и «штугой» остается метров тридцать… Потом двадцать… Я нервно облизываю губы и еще крепче сжимаю левой рукой ложе пулемета.
Пятнадцать…
Неожиданно штурмовое орудие тормозит, а секунду спустя из-за ее кормы показывается пара фрицев, буквально бегом срывающихся вперед – и ведь по направлению к старлею! А в следующий миг справа пророкотал МГ Томилина – и короткая очередь буквально смела обоих фашистов.
Все, похоже, командира заметили. Открываю огонь и я, силясь достать кого за броней машины – и тут вдруг мотор «штуги» взревел, и самоходка рванула вперед, прямо на привставшего Михайлова. Последний даже не попытался уйти в сторону или отбежать назад – несильно размахнувшись, он метнул связку гранат под днище накатывающей на него стальной громадины… Через секунду страшный удар бронированного корпуса самоходки просто разорвал старлея пополам, тут же подгребая под себя поломанное, искалеченное тело геройского мужика. Жуткая смерть, при виде которой меня словно парализовало… А еще две секунды спустя пророкотал негромкий взрыв уже под задними катками штурмового орудия, и, дернувшись, самоходка встала. Еще не веря, что у командира все-таки получилось, я до рези в глазах всматриваюсь вперед, туда, где застыла бронированная «штуга». Минуту ничего не происходит, а потом люки машины открываются, и из стального нутра показываются артиллеристы, окутанные густыми клубами дыма. Экипаж спасается с обреченной самоходки…
– Да хрен вам, твари!!!
Жму на спуск, отстрелив три-четыре патрона. Прицеливаюсь, и снова стреляю. Две очереди сбивают с брони двух фрицев, еще одного члена экипажа снимает Женька. Был ли четвертый или нет – не знаю. Но больше из подбитой машины уже никто не показался, а минуту спустя в ней начали детонировать снаряды. Вскоре мощный взрыв вырвался двумя струями пламени из люков, одновременно раздув броню изнутри… Штурмовая немецкая группа в этот момент решила благополучно отойти, оставшись вне досягаемости нашего эффективного огня.
…А тело командира, Василия Михайлова, так и осталось погребено под горящей броней. И хоронить не придется – что там теперь хоронить-то осталось? Будет числиться без вести пропавшим, если, конечно, мы не доберемся до своих и не расскажем, как сложил голову настоящий русский герой – один из сотен тысяч павших на поле боя в эту страшную войну.
И вновь в голове всплыло когда-то давно прочитанное и до поры до времени прочно забытое: «Нет больше той любви, чем если кто положит жизнь свою за други своя…» Может, не дословно, но примерно так. И вновь я увидел тому наглядный пример…
Тут до моего обоняния донесся запах паленой плоти – и когда я понял, чья именно плоть горит сейчас под самоходкой, меня жестоко вывернуло наизнанку. Что за гребаная гадость эта война!!! Мерзость, грязь, боль и кровь – все, что я могу сказать о ней!
…Это был страшный день, к концу которого я едва мог отдышаться от гари и дыма сгоревшего пороха. Доты выдержали еще три атаки, хотя и не все: командирский, который начала гробить самоходка, под вечер издали расстреляли три легких маленьких орудия. Под прикрытием их огня к укреплению все же подобрались огнеметчики и выжгли его, не жалея химических смесей.
Гарнизоны же оставшихся дотов потратили все снаряды и практически все патроны, и ночью человек восемнадцать уцелевших красноармейцев и погранцов откатились к нашему укреплению. Ибо только оно, безоружное и незащищенное, по злой насмешке судьбы имеет амбразуры с тыла… Мы пережили два мощнейших артналета, когда по бетонным укрытиям долбила мощная гаубичная артиллерия, и это, скажу я вам, пожалуй, одно из самых страшных событий, что я пережил в жизни. Хотя… за последние два дня я пережил много чего страшного, такого, что и представить себе не мог! И все же, когда огромные снаряды врезались в перекрытия на потолке, гулко взрываясь, так что каждый раз закладывало уши да плиты над головой буквально гнулись, устрашая возможностью обрушиться сверху, подгребая под себя… Такого и врагу не пожелаешь пережить.
Конечно, какому-нибудь абстрактному врагу. Вполне конкретным немцам я бы пожелал пережить все это воочию и в двойном размере – к примеру, чтобы потолок дота на них реально рухнул!
Все диски «дегтярева» я выпустил днем по врагу – вон стоит пулемет в углу, пылится. Толку от него больше нет, но выбрасывать верно послужившее оружие как-то негоже… Между тем сейчас у парней на руках уже не осталось советского вооружения. Точнее, «светки» у некоторых есть, но только для рукопашного боя, с примкнутыми штыками. У десятка бойцов немецкие магазинные карабины; каким-то чудом вновь сумел снарядить ленту трофейного МГ Томилин (а ведь пятую за день!). Оставшиеся три обоймы «родных» патронов 7,62 отдали Гриневу. Из командиров – пара младших лейтенантов, кто возглавлял доты, да раненный в руку лейтенант Перминов, автоматически возглавивший заставу… Из девяти бойцов. У него, как и у прочих офицеров (вообще это слово здесь вроде не в ходу, но я иногда так называю про себя мужиков с кубарями в петлицах), при себе остались табельный ТТ и наганы – как, впрочем, и у меня еще есть трофейный пистолет. Точнее, пистолеты.
Ужина уже не было – консервы кончились, а фрицы в этот раз ходили в бой без сухарных сумок. Но есть-то в принципе и не хочется, только пить, а вот фляжками, наоборот, мне разжиться удалось. Так что лично я напиваюсь вволю, прежде чем закрыть глаза. После всего увиденного думал – не усну, но, как оказалось, вторую ночь бодрствования организм не потянул, практически сразу забывшись беспокойной, тяжкой дремой. Что удивительно – со сновидениями.
Вначале я увидел обеспокоенную маму. Что-то ей объяснял, доказывал, спорил… Потом она заплакала, и я почувствовал, как отдаляюсь от нее, уже не успевая сказать такие важные и простые три слова: «Я люблю тебя».
Потом я подумал, что проснулся, увидев все тот же бетонный каземат вокруг себя и спящих рядом парней, однако понял, что все же нахожусь за гранью реального, разглядев над собой улыбающихся Нежельского и Михайлова. Они оба как-то мягко, ласково смотрели на меня, и это было особенно страшно, учитывая, что из виска парторга мне прямо на лицо капала холодная кровь, а запекшиеся, обгоревшие губы старлея полностью открывали зубы. Они звали меня за собой, пытались поднять, я бешено упирался, сопротивлялся, а потом…
Потом вдруг, словно наяву, я вновь увидел каземат – только днем. Кажется, следующим днем, назавтра, потому как в этой яви сквозь амбразуру я стреляю из пистолета, а не из пулемета или самозарядки. Стреляю в виднеющиеся сразу за стеной серые фигурки. Раз, два, три… Сухой щелчок – в обойме кончаются патроны. В панике оборачиваюсь, смотрю по сторонам, взгляд утыкается в валяющегося у другой амбразуры мертвенно-бледного Томилина, пытающегося что-то прохрипеть… В ленте трофейного МГ блестит всего один патрон, но прежде, чем я успеваю броситься к пулемету, свет в моей бойнице меркнет. Вновь разворачиваюсь к ней – и взгляд утыкается в раструб огнемета, смотрящего мне прямо в глаза.
А потом из него вылетает тугая струя химического пламени, опалив лицо, и, взревев от дикой, невыносимой боли, я просыпаюсь…
24 июня 1941 года. Декретное время: 1 час 37 минут. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
Со страхом озираюсь вокруг – тьма. Сегодня новолуние, и только при запуске немецких осветительных ракет внутрь сквозь амбразуры попадает немного белесого, мертвого света. Нежельского и Михайлова рядом нет. Касаюсь по-прежнему болящего лица – и чувствую под пальцами кровь, ровно в том месте, куда она падала из прострелянного виска парторга. Холодею от мистического ужаса, но секунду спустя понимаю, что это моя собственная кровь из полученной утром раны – привет от пулеметчика-снайпера. За день я о ней просто забыл, а вот сейчас она сама напомнила о себе, разболевшись… Зараза.
Однако еще взглянув на амбразуру, понимаю, что все увиденное, может, и было обычным сном, однако сном явно провидческим. Третий день боя закончится гибелью всех уцелевших сегодня. Гибелью страшной и жуткой. От этой мысли болезненно заныло сердце – вон и прощание с матерью в руку… Однако пока душа скорбит, освежившийся ото сна мозг работает как никогда четко.
Нужно выжить. Выжить любой ценой.
Плен? Не возьмут. После всех потерь, понесенных у упрямых, несдающихся дотов, фрицы будут до последнего издеваться над пленными, но жизни не сохранят никому.
Ночной прорыв? Вряд ли удастся, после нашей вчерашней атаки немчура наверняка ухо востро держит. Да и в прошлый раз они были готовы отразить атаку пробивающихся из окружения, а значит, тем более будут готовы этой ночью!
Попробовать выбраться одному? Зараза, одного ведь и правда могут не заметить… А могут и заметить. Да и не хочется получить пулю в спину от своих же часовых, наверняка имеющих четкие инструкции насчет дезертиров.
Думай, голова, думай…
Эврика! Есть решение – и какое же оно, блин, простое! Почему раньше-то не додумался?! Так, нужно срочно поднимать Перминова, если у нас и есть шанс вырваться из западни, то только сейчас, ночью.
Главное, чтобы лейтенант меня услышал и понял…
– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, проснитесь!
Перминов, которого я просто беспощадно трясу за плечо, нехотя открывает глаза – но тут же взгляд их становится осмысленным, и он тревожно спрашивает:
– Немцы?!
– Немцы, немцы. Только не сейчас, а завтра днем нас здесь всех и поджарят из огнеметов. Нужно уходить!
Что-то такое сквозит во взгляде командира… Что-то очень близкое к тому, чтобы послать меня в далекое эротическое путешествие и обязательно пешком, да с емким целеуказателем в три буквы. А еще явственное желание хоть как-то наказать меня за дерзость – в целом, у армейского начальника наверняка ведь должны быть свои рычаги воздействия? «Губа» там, наряды, хозяйственные работы – ну, это первое, что приходит в голову. Однако мгновение спустя готовый уже разразиться гневной отповедью Перминов вдруг шумно выдыхает и вполне себе спокойно спрашивает:
– И как ты себе это представляешь, боец? Немцы доты окопами окружили, осветительные ракеты пускают каждые десять минут, пулеметчики у них дежурят – покрошат нас на хрен на прорыве, и все дела.
– Товарищ лейтенант, это если мы в сторону Беловежской пущи будем прорываться. А если к реке?
Секунд десять командир молчит, словно бы удивленный моим предложением. Потом неверяще качает головой:
– Ну, спустимся мы к Бугу, а дальше-то что? Все лодки и плоты немцы наверняка отогнали на ту сторону, но даже если и не отогнали – заметят нас при сплаве по реке. Да даже раньше заметят: вон, в поле у них дежурные пулеметные расчеты также регулярно в нашу сторону постреливают да ракеты осветительные запускают. Попытаемся с боем прорваться – так уже с той стороны «люстры» в воздух пустят, десятка два, и при их свете минометами да пулеметами на станках покрошат!
Подивившись необычному и такому гражданскому названию «люстры», от которого тут же повеяло семейным празднованием и домашним застольем, после короткой паузы спрашиваю:
– А если по-тихому один из расчетов снять? Они ведь сами свое расположение выдали. Все же за спиной их хотя бы окопов нет, только пулеметные гнезда. Если получится уделать фрицев без шума, отряд сумеет спуститься к берегу и незаметно обойти вдоль реки дозоры фрицев. А там уже и на рывок можно!
Лейтенант тихонько присвистнул:
– Экий ты, Самсонов! По-тихому снять! Кто снимать-то будет, где ты у нас видишь матерых зубров ОСНАЗА?
ОСНАЗ – это, видать, местный спецназ, оно и по смыслу, и по звучанию подходит. Однако же Перминов прав – показавшаяся гениальной идея прорываться там, где прорыва ждут меньше всего, начинает трещать по швам при столкновении с убийственной логикой лейтенанта. И все же я не сдаюсь:
– Так если погибнем, то хотя бы на рывке, в атаке! Тошно же умирать в выжженном каземате!
Наш разговор будит двух младших лейтенантов из гарнизона, спящих здесь же, рядом с начальником заставы. И один из них, протерев глаза, неожиданно горячо меня поддерживает:
– Товарищ лейтенант, боец ведь дело говорит, тошно умирать от огня, запертым в доте! Но я предлагаю ударить по окопам – все одно помирать, но так хоть сколько-то гансов успеем шлепнуть!
Впервые слышу именование «ганс». Но подходит не хуже, чем «фриц». Между тем в обсуждение включается третий командир:
– Можно сформировать две группы по два человека, дать им последние гранаты. Пусть подползут к дежурным расчетам и закидают их гранатами, а там всем остальным – на рывок и в окопы! Гульнем напоследок, посмотрим, чьи зубы крепче!
Н-да, не туда потянуло офицеров, не на прорыв и спасение, а на верную смерть. И ведь я сам же и подал им идею…
Неожиданно голову осеняет очередная догадка:
– А что, если все же удастся снять пулеметчиков бесшумно? Не лучше ли тогда попытаться уйти вдоль берега Буга?
Перминов прерывает обсуждение одним лишь словом, жестко выделив его интонацией:
– Как?
Быстро все обмозговав, отвечаю:
– Мне нужно две небольшие, но крепкие палки. И, если есть, лишняя гимнастерка, точнее, рукав от нее.
Без лишних вопросов все требуемое находится в течение пяти минут. А люди в доте уже просыпаются, протирают глаза – и тут же, заслышав о возможном прорыве, начинают возбужденно его обсуждать.
Между тем под внимательными взглядами командиров, я приладил обе палки к тонкому стволу Р-38, уперев их в ствольную коробку, после чего принялся туго, жестко обматывать их рукавом гимнастерки. Поверху для надежности зафиксировал телефонным кабелем.
Там же, где палки выступали за ствол – примерно так сантиметров на пятнадцать, я перемотал их восьмеркой, а поверху еще в два витка и также зафиксировал телефонным кабелем.
– Сейчас пробовать не будем. Но ткань должна заглушить первый выстрел и второй, а возможно, и третий, заодно погасив вспышки. Если подползти ближе, можно просто перестрелять расчет.
Оба младших лейтенанта с восхищением взирают на меня, а вот Перминов смотрит задумчиво…
– А хрен его знает… Может, и получится. Только ведь фрицы, заприметив, что расчет осветительные ракеты не пускает, тут же забеспокоятся, пустят сразу несколько «люстр» и все равно нас увидят.
Тут меня неожиданно поддержал один из младших лейтенантов:
– Снимать расчет нужно сразу после запуска, пока осветительная ракета висит в воздухе. Ведь внимание соседей в этом случае будет приковано к пространству между дотами и рекой, а не к самому караулу. Сняв расчет, товарищ подаст нам условный сигнал, и отряд придет в движение. Отсчитав десять минут, он снова пустит «люстру», но мы за это время уже должны пройти. В крайнем случае пустит в сторону. Спуститься к реке да убраться подобру-поздорову, прежде чем немчура нас заметит… Полчаса быстрого шага – и мы обойдем кольцо окружения.
– Давай так, боец, – летеха обращается ко мне, – если снимешь часовых без шума, мы идем вперед. Пока обойдем окоп, пускаешь первый «светлячок», строго соблюдая интервал времени, но у тебя же вон и часы есть! Пока спускаемся к берегу, еще одну «люстру» зажжешь… И четыре для верности, чтобы мы успели уйти. После четвертой снимаешься сам и уходишь от реки вправо – там роща есть, в ней и будем укрываться. В помощь тебе дадим еще одного бойца и будем ждать твоего прихода в роще – ее хорошо видно с берега, идти как раз полчаса. Ждем ровно час. Если не появитесь за это время или поднимется стрельба, мы тут же снимаемся и уходим. А на твое имя наградной лист с перечислением всех заслуг. Идет?
Поспешил я определением «поддержал», сильно поспешил… Скорее, подтолкнул на смертельно опасный риск. Несколько секунд я колеблюсь, уже намереваясь послать младшего лейтенанта с его предложениями далеко и надолго, но в голове одновременно с негодующими мыслями билась и другая, яркая, красочная: «Я справлюсь! Только я и справлюсь!»
– Хорошо, я готов.
– Вот и отлично! А вторым номером тебе будет красноармеец Томилин, вы с ним сегодня уже воевали вместе. Согласен?
– Так точно!
Н-да, втравили тебя, Евген, по моей вине, втравили… Мне-то проще, инициатива в армии имеет инициатора (вот оно, очередное подтверждение расхожей истины!), тут все по справедливости. Женек же попал в переплет, потому что рядом со мной оказался.
Хотя какая, в сущности, разница? Так и так ведь пропадать, но с прорывом есть небольшой шанс, что все удастся. Главное теперь – за исполнителем, то бишь мной.
…Как я и думал, страх перед врагом ко мне вернулся. Хотя сейчас это прежде всего страх быть обнаруженным, щедро сдобренный возбуждением перед нападением на расчет.
Лишь бы не услышали, лишь бы не почувствовали… Перед выходом Перминов инструктировал меня довольно жестко:
– Самсонов, задумка твоя, и исполнять тебе, придумал ты с пистолетом грамотно, и шанс у твоей авантюры есть. Однако учти: на сонливость фрицев уповать нечего, они если увидят какое движение в свете «люстр», пиши пропало. Но даже если не увидят, а им почудится какое-либо шевеление или услышат звук, то тут же откроют огонь. Если первой очередью не попадут, значит, бьют не прицельно, навскидку. В этом случае даже не помышляй дергаться, только тогда есть шанс, что не пустят контрольного «светлячка» и не обстреляют уже точно. Понял?
– Так точно!
– Молодец, раз понял… Тебе нужно обползти их и забраться с тыла; ближе семи метров не приближайся, и так попадешь. Постарайся только подгадать момент, когда вновь «люстру» запустят, – при ее свете различишь весь расчет. Ну а дальше действуй своим изобретением.
Заставив меня попрыгать на месте, чтобы проверить, не звенит ли и не звякает ли что, командир добавил:
– Вот еще что – хотя сам ведь знаешь, в погранцах уж как несколько месяцев, но все же напомню: есть чувствительные бойцы, которые способны чуйкой своей уловить даже враждебный взгляд из кустов. Потому старайся голову держать пустой, атаковать спокойно, без лишних эмоций. Если вдруг обратят на тебя внимание издалека, ты замри – и старайся вообще ни о чем не думать. Ни о чем! Представь, что ты камень там или что засыпаешь на пуховой перине. Весь счастливый и расслабленный, а рядом девка голая лежит… И не хрен скалиться, я таким макаром на учениях даже к матерым пограничникам подбирался!
…Я и не думал тогда скалиться, это уже лейтенант сам себя накрутил. А вот сейчас, лежа на нейтралке (в смысле, на нейтральной полосе) и ожидая, когда в небе надо мной погаснут сразу две «люстры», я отчетливо вспоминаю его слова, даже интонации. Кстати, пущенные в воздух и спускающиеся на мини-парашютах немецкие осветительные ракеты действительно похожи на люстры, и фрицы действительно не жалеют патронов, регулярно пуская очереди в поле. Одна вспорола землю всего в полуметре от меня, но каким-то дичайшим усилием воли я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не попытаться убежать от пуль МГ. Правда в том, что никуда от них не убежишь… Но сердце тогда билось в груди так, что я слышал его удары в ушах! А тело после первого порыва к бегству словно бы каменной тяжестью налилось и стало непослушным. Потом еле смог сдвинуться с места…
Но вот, «светлячки» тухнут. И я вновь начинаю ползти вперед, стараясь держаться посередине между двумя вражескими расчетами, вспоминая слова покойного Михайлова – насчет «прижимать к земле пятую точку». Геройский был мужик, и нужно сделать все, чтобы выжить. Иначе жертва его будет напрасна…
Ладно, это все лирика. Важно другое: когда запускали «люстру», успел разглядеть на циферблате – 2:49. Нужно спешить, ведь часа через полтора начнет светать. Хорошо хоть, еще днем часы перевел, а то ведь у немцев время на час раньше, чем в СССР. По ихнему-то в три уже рассвет!
Но все равно нужно поднажать!
…3:04. Я позади окопа фрицевского расчета и в свете «люстры» вижу трех человек. Вот только между нами никак не семь, а где-то еще семнадцать метров. Зараза… Наконец, «люстра» меркнет, и я вновь очень аккуратно, с бешено колотящимся сердцем ползу вперед, плотно сжимая пальцами правой руки пистолет с глушителем.
Вот до меня уже доносится отголосок тихого немецкого разговора…
Неожиданно подо мной хрустит то ли какая-то веточка, то ли кустик. Разговоры замолкают, и один из часовых – это заметно даже при тусклом свете звезд – оборачивается в мою сторону.
Замираю. В ушах уже словно молоты стучат – так часто и гулко бухает сердце! Мне становится реально плохо, вдобавок глаза заливает едкий пот. Он же буквально пропитал ткань гимнастерки и галифе, которые жестко натирают в паху. Я пытаюсь прикинуться камнем, освободившись от всех посторонних мыслей, но тут же в голове промелькнула страшная догадка: фрицы ведь могут почуять мой запах! Я же буквально воняю от пота!!!
Страшная догадка, от которой немеют конечности. Но, поборов себя усилием воли, направляю ствол Р-38 в сторону окопа и очень аккуратно поднимаю предохранитель. Сам же при этом буквально трясусь от ужаса… Господи, никогда мне не было так страшно…
Господи, помоги!
Легкий порыв прохладного ветра бьет мне в лицо, снося смрад грязного тела в сторону реки. Раздается спокойный, расслабляющий голос одного из пулеметчиков, и его товарищ оборачивается к пулемету… У меня аж отлегло от сердца…
Как вдруг противник пускает осветительную ракету в мою сторону!
Вспышка «люстры» на мгновение ослепляет и меня, и фрицев, но я успеваю увидеть, как в страхе исказились их лица и как практически мгновенно на смену испугу приходит бойцовская ярость.
© Алекс Каменев, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Пролог
Здравствуйте! Вас приветствует игровая реальность проекта «Великая Отечественная». Вы готовы пройти погружение и принять участие в самой грандиозной войне двадцатого века?! С ростом уровней вам будут доступны новые игровые роли, а достоверность отражения виртуальной реальности позволит вам испытать весь спектр ощущений пребывания в прошлом.
Вы готовы?
– Блин, ну наконец-то! Да!!!
Вы желаете играть под собственным именем или выберете персонажа из числа реальных участников боевых действий?
Некоторое время мучительно думаю: с одной стороны, хочется остаться собой, с другой – добиться максимальной достоверности.
Вы желаете играть под собственным именем…
– Да!
Повторяю вопрос: вы желаете играть под собственным…
– Под собственным!
Ну вот, опять из-за этой тупой железяки выбираю не то… Ну ладно, под собственным именем тоже норм.
Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей. Если вы желаете вернуться к определению роли, вам необходимо остановить процесс погружения выходом из игровой реальности и перезапустить капсулу погружения. Вы желаете сменить случайное определение игровых ролей в пользовательских настройках?
– Нет!
Вот ведь зараза тормознутая, а еще говорили: отлично работает, отлично работает! Да где же там это отлично?! Пока регистрировался, аж вспотел от напряжения, интерфейс с голосовыми командами оказался жутко замороченным. Вот и выбрал вместо наводчика танка рандомное определение персонажа.
Предупреждаю: вы выбрали случайное определение игровых ролей…
– Не желаю! Не хочу менять!!!
Прошу немного подождать, идет подбор игровой роли.
Время ожидания составляет…
Одну минуту.
Фу-ух, ну наконец-то. Пофиг уже, какую роль подберет ИИ, сейчас потестю первого персонажа, там поглядим – сменить всегда успею. Говорят, некоторые игроки по неделе играли в первый день войны тупо для того, чтобы попробовать на себе все возможные роли. Так что рандом – это, может быть, даже и хорошо.
Время ожидания составляет…
Тридцать секунд.
А голосок-то у нее все-таки приятный… Интересно, как выглядит та чикуля, что озвучивала программу? Хотя наверняка на деле все сгенерировано с учетом тембров, интонаций и прочей шляпы. Ладно, теперь уже можно расслабиться и поудобнее лечь в капсуле, благо что лежак в ней эргономичный, с автоподстроем под габариты игрока. Поудобнее, блин, чем моя родная кровать с «умным» матрацем!
Поздравляю! Ваш персонаж определен: красноармеец Роман Самсонов, стрелок третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда. Место дислокации: деревня Величковичи. Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 4 часа 10 минут.
Во! Отличный вариант! Не такой уж и неудачный у ИИ выбор…
До запуска погружения остается:
10, 9, 8, 7…
Легкий укол в шею – и в тело вводится строго выверенная порция снотворного. А ведь сколько, блин, было перед покупкой заморочек со сдачей медицинских тестов! Елы-палы, как в поговорке: прошел огонь и медные трубы. Но ничего, сейчас я уже поиграю!
Поиграю…
Глаза слипаются сами собой. Как здесь уютно…
Какой-то потусторонний, незнакомый звук заставляет меня их открыть. В первые мгновения я не понимаю даже, где нахожусь: взгляд уткнулся в бревенчатый потолок, а под спиной что-то тихо скрипнуло.
И тут меня буквально подбросило на кровати от мощного толчка! А секунду спустя в помещении раздался противный звон разбивающегося стекла и грохот близкого взрыва. Настолько близкого, что первым желанием было спрятаться – неважно где, хоть под кроватью!
– Застава! В р-р-ружье-е-е!!!
Казарма – теперь до меня доходит, что игра уже началась (ура-а-а-а!) и я нахожусь в казарме пограничников, – наполнилась испуганными криками и отборной руганью. Но чаще всего я слышу два слова: «напали» и «немцы».
– Самса, ты чего, уснул?! Одевайся!
Рослый крепкий парень, рекордно быстро успевший накинуть на себя светло-зеленого (защитного!) цвета гимнастерку и надеть галифе, а также шустро намотать портянки и обуть сапоги, ожег меня злым взглядом. На петлицах воротника его гимнастерки я разглядел один треугольник – и тут же в голове будто щелкнуло: младший сержант. Младший сержант Артем Зиборов, прозвище Зебра, призван из-под Смоленска. Командир моего отделения.
А вот это круто: никаких бегающих перед глазами интерфейсов или меню! Вся нужная информация и знания поступают сразу в память игрока!
– Бегом!!!
Сейчас Зиборов орет уже всему отделению. Практически все бойцы, кроме меня, одеты и вслед за младшим сержантом бросаются к оружейной комнате – о-о-о, теперь и я знаю, что это такое! Впрочем, думаю, что вскоре перестану удивляться обновлениям информации в своей голове.
Противный частый свист отчетливо раздается сквозь выбитые окна, и прямо на моих глазах во дворе перед казармами встает цепочка разрывов, еще не так заметных в отступающих сумерках. Как завороженный, сквозь пустую раму я смотрю на плотные облачка дыма, пыли и поднятой в воздух земли, пока что-то горячее не чиркнуло по щеке. На автомате приложив к ней руку, я почувствовал под пальцами что-то влажное. Поднеся ладонь к лицу, вижу кровь.
А секунду спустя приходит какая-то резкая боль.
– Твою же ж!..
В описании игры говорилось, что все ощущения будут соответствовать реальным на сто процентов, но я не думал, что первым наиболее ярким из них станет боль. Но в то же время она помогла мне прийти в себя: вскочив с кровати, я начал торопливо и неловко одеваться. Впрочем, в голову тут же постучалась очередная мысль: гимнастерку стоит надевать через голову, как свитер, тут же натягивать галифе, портянки… С ними приходится повозиться, и с первого раза не получается. Здорово нервируют истеричные крики погранцов, столпившихся у оружейки, и то, что я теряю время.
Очередной мощный взрыв (в сознании вновь щелкает: цепочку маленьких разрывов во дворе оставили легкие минометные снаряды, а вот сейчас по нам долбануло что-то прям ну очень тяжелое) прогремел, словно в соседнем помещении. Упав с табурета, на котором пытался намотать портянки, я с ужасом уставился на бревенчатую стену казармы: ее явственно повело, и сейчас она буквально трещит от частых ударов по ней то ли осколков, то ли комьев земли. Впрочем, вскоре становится понятно, что рвануло не так близко, иначе бы казарму на фиг разнесло, но тут в толпе пограничников раздается заполошный крик:
– Вилка!!!
И все бойцы с отчаянными криками ломанулись наружу. Тут до меня доходит, что вилка – это когда во время артобстрела один «чемодан» ложится с недолетом, другой с перелетом, а третий уже точно накроет цель. Забыв о портянках, я голыми ногами залезаю в сапоги и, схватив ремень, бросаюсь к выходу.
Очередной грохот раздается прямо за спиной – и тут же сзади что-то очень горячее подхватывает меня и несет по воздуху. Мой короткий полет, за время которого я едва ли не обделался от страха, длится всего пару секунд и заканчивается жестким столкновением с деревянным полом казармы.
Тьма.
…Прихожу в себя с дико болящей головой. Вначале кажется, что я умер в игре и очнулся уже на идеально мягком лежаке капсулы, но тут мой взгляд утыкается в лакированный пол, натекшую на нем лужу крови из моего разбитого носа и груду мусора, валяющегося вокруг. Первой мыслью было плюнуть на все и валить отсюда домой, где меня дожидается пицца с беконом и возможность сдать капсулу по гарантии в течение двух недель. Но в следующий миг я буквально ощутил, как по телу разливается адреналиновая волна и дикое возбуждение отметает все пораженческие мысли.
Только в бой – иначе ради чего я вообще решил играть?!
Хотя где-то на периферии и всплыла мыслишка, что адреналин и возбуждение – это такая поднастройка игрового процесса, как раз и введенная разработчиками с целью удержать юзеров от преждевременного выхода из погружения… Но мыслишка всплыла и тут же куда-то пропала.
Впереди и чуть правее раздался глухой стон, причем донесся он издалека и словно бы сквозь какую-то преграду в ушах. Будто их набили ватой. Оглянувшись по сторонам, я вначале отметил, что немецкий снаряд все же не накрыл казарму, а только снес ее дальний от меня угол. Впрочем, этого хватило, чтобы превратить спальное расположение в какую-то чудовищную свалку из покореженных остовов кроватей. Спину так и обдало холодком – метры, которые я успел пробежать, по сути меня и спасли. Иначе бы уже валялся там, на взлетке, поломанной окровавленной куклой…
Да о чем это я? Погибнуть здесь невозможно!
И это радует…
Вновь раздается стон – издали, и, обратившись к источнику звука, я с удивлением понимаю, что он находится в каком-то метре от меня. Контузия, твою ж дивизию… Парень с рассеченным лбом стоит на коленях, держась за голову, а прямо перед ним на полу лежит громоздкое длинноствольное оружие с массивным прикладом и прикрепленным сверху диском.
Ручной пулемет ДП-27 – Дегтярева пехотный, 1927 года разработки. Вес – более 10 килограммов, дисковый магазин рассчитан на 47 патронов винтовочного калибра 7,62. Скорострельность – 500–600 выстрелов в минуту (боевая до 80).
– Самса… Помоги… Помоги!
Парень обращается ко мне, но я не сразу понимаю, что он просит о помощи. Тут же приходит и узнавание: Василий Нежельский, парторг заставы.
– Сейчас, сейчас…
С трудом встаю на ноги – и тут же живот скручивает в резком спазме, бросив меня на колени. Контузия… Выкашлявшись, вновь пытаюсь встать, украдкой виновато посмотрев на пулеметчика, но в его взгляде встречаю только сочувствие и понимание. Благодарно ему кивнув – вот же, вроде бы просто бот, а ведь такое ощущение, что реальный, живой человек! – жестом показываю на оружейку. Нежельский скривился, но кивнул и стал понемногу вставать сам, при этом пошатываясь. Очередной толчок – звук разрыва снаряда показался мне не слишком близким и потому не очень опасным – вновь бросил нас обоих на пол. Уже не вставая, я ужом по-пластунски дополз до дверей пустой оружейки.
Ну как пустой? Погранцы, конечно, молодцы, цинки с патронами и гранатами успели вытащить практически все, да и оружейная пирамида опустела – за исключением одиноко стоящей в ней самозарядки.
Моей самозарядки.
СВТ-40 – самозарядная винтовка конструкции Токарева образца 1940 года. Масса в снаряженном состоянии более 4 килограммов, скорострельность 20–25 выстрелов в минуту, отъемный магазин рассчитан на 10 патронов.
С каким же восторгом я взял первую в своей жизни самозарядку – и первое оружие в этой игре! Ладная, с удобным прикладом, пахнущая металлом, деревом, смазкой… Сразу почувствовалось, что это технологичное, совершенное оружие для своего времени.
Очередной толчок (зараза, как будто землетрясение!) отвлек меня от любования самозарядкой, а прозвучавший гораздо ближе взрыв подстегнул собираться быстрее. Нацепив на поясной ремень штык-нож – и ведь как умудрился-то не выронить во время полета? – цепляю на него же два уставных подсумка с неснаряженными магазинами, по две штуки в каждом. Осмотревшись, замечаю пустой гранатный подсумок и доверху набиваю его патронами из единственного стоящего здесь же вскрытого цинка.
Все действия выполняются на автомате – необходимая информация о том, что и как нужно делать, своевременно всплывает в голове. Единственное что – очень сильно мешают волнение и излишняя суетливость. Чувствую, как дрожат собственные пальцы… Покинув наконец оружейку, вижу, что за пулеметчиком уже вернулся его напарник – второй номер, Астахов Мишка, – и вместе они подхватили ящик с патронами. Нежельский накинул на плечо ремень пулемета, Астахов тащит собственную самозарядку и брезентовую сумку с дисками. Посмотрев на красноармейцев, бегом – уже бегом, быстро же я восстанавливаюсь, однако! – возвращаюсь в оружейку и, подхватив вскрытый цинк, снова покидаю казарму.
Какой-то противный свист, будто бы похожий на комариный, – и цепочка разрывов минометных мин ложится правее, метрах в тридцати. Пулеметчики сразу падают на землю и уже ползком продолжают двигаться в сторону ближайшего к казарме окопа полного профиля. Следую их примеру и я, а свист между тем становится короче. Еще не совсем понимая, что это значит, я начинаю ползти гораздо активнее… А потом мины накрывают нас на открытой площадке.
Не знаю, каким чудом я сумел удержаться от того, чтобы не вскочить и не побежать – как раз под бьющие во все стороны осколки. В голове только и билось: лежать, лежать, лежать! – и я лежал, изо всех сил старался лежать, не вскочить, не побежать, хотя до спасительных окопов вроде бы всего ничего, один короткий рывок… Цинк перевернулся, из него на сочную зеленую траву вывалились патроны, но сейчас мне совсем не до них.
Что-то горячее пребольно царапнуло задницу, я взвыл от боли, в первый миг подумав, что меня накрыл очередной немецкий гостинец, а потом понял, что в паху стало вдруг как-то необычно тепло и мокро. С ужасом осознав, что банально обоссался, я уже всерьез вознамерился покинуть игру и оторвал лицо от земли, чтобы вызвать игровой интерфейс. Но тут в поле зрения оказался парторг, в одиночку отчаянно ползущий к окопам и тащущий за собой здоровенный ящик с патронами. Тогда я нашел глазами Астахова – и увидел безвольно распластавшееся на земле неподвижное тело второго номера с едва заметной лужицей крови у виска. Судорожно сглотнув, я вновь посмотрел на Нежельского – и пополз, пополз вперед, вслед за ним, оставляя на земле влажный грязевой след.
Что мною движет? Азарт? Упрямое стремление так или иначе схватиться с немцами, хотя бы дотянуть до их появления? Или желание помочь боевому товарищу, который на деле-то и вовсе не товарищ никакой, а игровой бот?
Правда, бот этот срисован с настоящих пограничников, кто дрался на третьей заставе и умирал здесь на самом деле…
Короче, что-то такое внутри меня ворохнулось и удержало от выхода из игры. Вражеские минометчики вновь перенесли огонь вправо, и я рискнул вскочить, добежать до Астахова. Судорожно сдернув с плеча убитого (стараясь на него не смотреть) брезентовую сумку, очередной короткой перебежкой я догнал уже вставшего на ноги смертельно бледного пулеметчика и схватился за вторую ручку тяжеленного патронного ящика. Еще один рывок – и мы оказываемся в окопе.
Дышу тяжело, как загнанная лошадь. Будто воздух – это вода, а я путник, прошедший пустыню, и теперь пытаюсь напиться вдоволь. Впрочем, проведя языком по потрескавшимся губам и сухому небу, осознаю, что попить сейчас было бы тоже не лишним. Вот только колодец заставы остался за спиной, а оказаться вновь на открытом участке местности под минометным обстрелом желания нет никакого. Уставная фляжка, если в ней что и было, осталась в казарме… Еще понимаю, что кирзачи уже натирают не перевязанные портянками стопы, сильно трет и влажная, грязная ткань в паху, саднят порезы на щеке и заднице – полный ажур! От не самых приятных дум меня отвлекает резкий хлопок по плечу:
– Самсонов, останешься здесь, поможешь Нежельскому. Понял?!
Резкий голос обратившегося ко мне пробивается сквозь вату в ушах. Мой взгляд, скользнув по трем кубарям в петлицах, встречается с горящими яростным, каким-то даже безумным огнем глазами начальника заставы старшего лейтенанта Михайлова. Онемевшие губы с трудом выговаривают уставное:
– Есть.
Командир меряет меня взглядом с ног до головы, на секунду задерживается на грязном паху (отчего я весь аж съежился), но вместо разноса еще раз хлопает по плечу, теперь уже не так сильно. Откуда-то издалека до меня доносится:
– Молодец, боец!
Старлей удаляется по окопу, обходя прочих погранцов. Большинство их, несмотря на обстрел, занимается снаряжением магазинов к СВТ патронами, а некоторые уже вкручивают запалы в гранаты. Несмотря на внезапное нападение и огонь, открытый прямо по казармам, эти люди не побежали стремглав во все стороны, завывая от ужаса перед немцами, а добросовестно готовятся к бою. Как-то это даже и не вяжется с моим представлением о 22 июня 1941 года, но разработчики игры не на пустом месте получили все возможные награды у историков. Значит, и вправду пограничники дали фрицам бой. Еще бы его увидеть…
– Рома, помогай.
Парторг, уже успевший вскрыть ящик с цинками, достал диски из брезентовой сумки и протянул один из них мне. Ну что, помочь первому номеру действительно нужно.
…Два часа с момента пробуждения пролетели вообще незаметно – время (семь утра) назвал старлей во время очередного обхода. Минут двадцать назад закончился обстрел. И хотя практически всем окружающим было явно не по себе от частящих разрывов мин и редких, тяжелых взрывов гаубичных снарядов, пограничники, сжавшись на дне извилистых окопов, продолжали готовиться к бою. Главное, в конечном итоге оказалось, что ни одна мина, ни один снаряд не смогли точно накрыть траншеи – нам крупно повезло! Не считая гибели Астахова, застава недосчиталась еще только двух бойцов, погибших под минами в первые минуты немецкой артподготовки.
К ДП мы с Василием старательно набили все имеющиеся у нас семь дисков, заодно я вдоволь напрактиковался. Как новоиспеченный второй номер расчета, в бою я должен буду успевать набивать опустошенные Нежельским. Кроме того, я аккуратно снарядил все четыре магазина к своей СВТ – в памяти опять всплыло, что при их чересчур поспешном снаряжении закраина верхнего патрона нередко оказывалась сзади закраины нижнего, после чего винтовку клинило при стрельбе.
По рядам бойцов пустили единственную фляжку с водой, легонько отдающей то ли тиной, то ли еще чем. Но на самом деле я был очень рад даже одному глотку чуть затхлой воды, который позволили сделать каждому бойцу. Опытные погранцы подсказали, как нужно правильно пить, чтобы приглушить жажду: тщательно смочив губы, хорошо прополоскав рот и горло – и только после этого глотать. Было не очень вкусно, но сильная жажда действительно отступила. Кроме того, высох пах, порезы на щеке и правой ягодице мне дали смочить спиртом – хоть какое-то обеззараживание! А Василий, узнав, что я не успел повязать портянки, достал мне пару запасных. Кирзачи (ан нет, юфтевые сапоги!) еще не успели растереть ноги в хлам; тщательно, по всей науке обмотав ступни и вновь обувшись, я буквально кайфанул! Благо что ко мне начал возвращаться и слух…
Как же, блин, мало человеку нужно на войне!
От радостных размышлений мое внимание отвлекло движение пока еще далеких серых фигурок, поднимающихся от берега реки. До того там дежурили наряды погранцов, однако после окончания обстрела они отступили к опорному пункту заставы. И вот наконец-то показался противник, ради драки с которым я здесь и играю! Вот только сейчас почему-то не испытываю никакой радости при виде наступающих фрицев…
– Застава! К бою!!!
Глава первая
Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 7 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда
Сердце бешено колотится в груди, мешая взять точное упреждение на движущихся короткими перебежками фрицев. Серые фигуры приходят в движение буквально на несколько секунд, едва ли не со спринтерской скоростью бросаясь вперед! И только приноровишься к ним, как они тут же залегают.
За последние несколько минут мозг буквально закипел от поступающей в него информации – о том, как нужно целиться, беря упреждение на фигуры при движении противника, о том, как важно плотно прижать приклад при стрельбе к плечу, чтобы то не осушило отдачей. О том, как мягко требуется тянуть за спусковой крючок на выдохе, целя в центр живой мишени. Все это было мне незнакомо, а главное – знание того, как и что нужно делать, не придает мне никаких полезных навыков!
Потому я сейчас напряженно, до слез в глазах вглядываюсь в мелькающие пока еще вдалеке небольшие серые фигурки, которых, как кажется, не так и много. Но то, как сноровисто и толково они приближаются к траншеям, наводит на не самые приятные мысли. Например, что в 41-м германцы били нас не только за счет подавляющего количества танков и самолетов…
– Огонь не открывать, пока на двести метров не подойдут! Ясно?!
Михайлов в очередной раз обходит бойцов, а у меня с губ невольно срывается вопрос:
– А как, блин, понять-то, где эти двести метров начинаются?
Слева раздается приглушенный смешок:
– Ты чего, Самса, совсем, что ли, головой сильно ударился?
Видя непонимание в моем взгляде, Нежельский снисходительно хмыкнул:
– Ну, ты чего, Ром, действительно, что ли, забыл? Мы же всего неделю назад на учениях все отрабатывали! Вон, видишь холмик, с которым только что немец практически поравнялся? Это ориентир на триста метров. А вон тот куст поближе к нам специально оставили и даже пристреляли – он как раз на двести метров и есть. Понял?
Посмотрев на куст, я немного приободрился. Далековато, конечно, но вижу его отчетливо. Значит, и фрицев буду хорошо видеть. Ох, и всыплю я им сейчас!
Неожиданно со стороны противника донесся глухой звук частой стрельбы – и тут же в бруствер прямо перед нами что-то чувствительно врезалось, я сквозь землю почувствовал сильные толчки! Василий мгновенно спрятался на дно окопа, я следом – правда, чуть-чуть притормозив. Откуда-то справа послышалось недовольное:
– Часто содють, гады. Метко.
Парторг поддержал сделавшего замечания бойца:
– С трехсот метров первую же очередь в бруствер вложил. Опытный у них пулеметчик, зараза…
От тона Нежельского мне стало как-то грустновато – судя по проскользнувшей в его словах зависти, он так точно стрелять не умеет. Но встретившись со мной взглядом, первый номер ободряюще улыбнулся:
– Не боись, Ромка, отобьемся! Наш этот будет день, вот увидишь!
Звучит неплохо. Я действительно приободрился, видно, заразившись какой-то непривычной мне удалью от товарища. Думать, что окружающие меня люди всего лишь боты, больше не хочу и не буду – разработчики игры сделали все, чтобы они казались живыми, так что капсула своих денег точно стоит. Для себя я решил так: пока я здесь, немцы – настоящий враг, а погранцы – настоящие боевые товарищи!
– Двести метров! Огонь!!!
Прижав нас плотной стрельбой из своих пулеметов, фрицы явно пошли на рывок – стометровку противник преодолел всего за пару минут. Но не на тех они напали! По команде старлея со дна окопа встали все погранцы – буквально все, команда Михайлова будто электрическим разрядом прошла по отделениям бойцов, защищающих опорный пункт на левом фланге (вот опять слова незнакомые!). В считаные секунды со стороны траншей по немцам открыли на удивление частый и дружный огонь.
Я, правда, первым выстрелом промахнулся: очередь ДП-27 парторга вблизи прозвучала оглушающе громко, так что я невольно отшатнулся. И потому первая пуля хоть и ушла куда-то в сторону фрицев, но явно выше их голов.
Чуть отодвинувшись от товарища, я поудобнее ложусь на бруствер грудью и, как следует прижав приклад СВТ к плечу, ловлю в открытый прицел вырвавшихся вперед германцев. Целик уже давно и заботливо отрегулирован на двести метров, осталось только подловить, да мягко потянуть за спуск. Вот сейчас…
Ближний ко мне немец, в очередной раз побежавший вперед, сам попадает на мушку. Сейчас он развернут ко мне лицом, и брать упреждения (попробуй в них разобраться с первого раза, даже если все знания уже в голове!) нет никакой нужды. Только скрестить мушку с целиком на животе фрица, так чтобы сверху они были на одной линии да мушка в самой середине.
– Огонь!
Командую сам себе и на выдохе тяну за спуск – вот только мягко не получается. Поспешил я, азартно нажав на крючок, – и винтовка дернулась в момент выстрела.
Но противник падает! Попал?!
Блин, нет! Или я все-таки промахнулся, или враг мне достался матерый, опытный. Почувствовал своим звериным фашистским нутром, что сейчас в него стрелять будут, – и прыгнул наземь. А теперь бодро ползет к окопам по-пластунски. Но ничего, я тебе сейчас в голову заряжу…
Однако в этот раз не успеваю даже прицелиться: короткая очередь вражеского пулемета ложится в считаных сантиметрах от головы. По щеке и левому глазу будто осколками бьют комья сорванной с бруствера земли. Причем в глазу ярко вспыхивает белым, и тут же все темнеет. В первые мгновения кажется, что в меня попали, и я с отчаянным визгом складываюсь на дне окопа.
– Ромка, что?! Ранили?! Дурачок, чего ты так долго выцеливал?
Немца своего я выцеливал, хотел хотя бы одного снять… Вслух я, правда, ничего не сказал, да и Василий сейчас не услышит: глухо матерясь, парторг гасит немецкую атаку короткими прицельными очередями. Может быть, даже мстит моим обидчикам. Не знаю, скольких он успел завалить, но со стороны возникает ощущение, что он со своим ручным «дегтяревым» сейчас – ключевой боец на нашем участке обороны. Ну, или один из самых ключевых. Потому, когда мне, уже немного отошедшему от первого испуга и отчаянно трущему левый глаз, упал в ноги пустой диск, а сверху раздался звенящий приказ «набивай!», я лишь послушно склонился над ним и начал снаряжать патронами. И еще не успел и наполовину его заполнить, как парторг нырнул вниз и, критически посмотрев на мой глаз, коротко бросил:
– Меняем позицию.
Меняем так меняем… Подхватываю диск с цинком и, склонившись, следую за первым номером. Между тем в голове вновь будто отщелкнуло: пулеметчики давно взяли за правило готовить запасную позицию, а то и не одну. Ибо эффективно действующий расчет обращает на себя внимание врага, а тот всеми средствами усиления пытается подавить противника. И судя по тому, как лихо летит земля с бруствера на дно окопа, сейчас нашу позицию немцы чистят как минимум с двух своих МГ. Мимоходом удивившись незнакомому термину, я тут же получаю полноценную справку:
Единый пулемет вермахта в начале Великой Отечественной – МГ-34, «машингевер», принятый на вооружение в 1934 году. Разработан в станковом, ручном и танковом вариантах. Вес более 12 килограммов, питание как магазинное, так и ленточное, минимальный боезапас – 50 патронов. Скорострельность порядка 900 выстрелов в минуту.
Хм, в полтора раза больше, чем у ДП?! Но тогда сколько он жрет патронов?
Мои мысли прерывает выросшая впереди спина парторга – чуть ли в него не врезался. Он вновь приподнимается над бруствером, в то время как я продолжаю набивать диск. И только мне удается завершить свою работу, как вниз тут же падает еще один – пустой. Глухо ругнувшись, я начинаю снаряжать патронами и его, хотя где-то в глубине души даже рад тому, что пока нет нужды высовываться из окопов.
Между тем активная стрельба затихает, хотя вражеские пулеметчики и продолжают поливать погранцов ливнем пуль. Но даже я улавливаю, что в бою что-то переменилось и сейчас они шмаляют уже без особого азарта. Над траншеями раздается щемяще-родное русское «Ура!», а чей-то голос, выделившись из общей массы, коротко и устало произнес: «Отступают». Не удержавшись, приподнимаюсь и я и действительно наблюдаю, как фрицы отступают – причем так же грамотно, как и шли вперед. Отделениями, короткими перебежками, под прикрытием скорострельных МГ… Какое-то незнакомое возбуждение подначивает меня вновь вскинуть винтовку – в этот раз я ловлю в прицел крепкого, рослого немца. В отличие от большинства других, он вооружен компактным, ладным вороным автоматом – и, кажется, что-то приказывает своим.
«Это не автомат, а пистолет-пулемет МП-38 или МП-40…»
– Да похрен чем!
Враг замедлился. Буквально на мгновение он замер, что-то крикнув своим, и, сведя целик с мушкой строго на его животе, я почувствовал, что сейчас не промахнусь, что попаду точно в цель. Как будто меня с немцем на мгновение соединила какая-то незримая нить… И прежде, чем он порвал ее, дернувшись в сторону, я успел-таки мягко потянуть за спуск, одновременно с выдохом послав все умное послезнание об оружии.
Я попал.
Я будто уловил мгновение, когда пуля вошла в человеческую плоть, сложив противника пополам, я будто услышал крик его боли. Но, упав, германец не замер на земле, а принялся бешено сучить ногами, ворочаться – и к нему тут же бросились еще двое немцев. Я было вновь стал ловить вражеские фигуры в прицел, но сейчас эти фрицы не стреляли в нас, они лишь пытались помочь своему раненому…
– Да стреляй ты уже!
Поспешная очередь негодующего Василия стегнула по земле совсем рядом с раненым и его помощниками, но лишь заставила их пригнуться и уже волоком потащить своего камрада. Ан нет, скорее всего, это был командир отделения или даже офицер – только они в простых пехотных подразделениях вооружены пистолетами-пулеметами… да пофиг, все равно проще и быстрее звать автоматами. Назло послезнанию, которое начинает уже раздражать.
Между тем, видя тяжелое положение раненого и его спасителей, активизируются немецкие пулеметчики, скрестив очереди на нашей позиции. Но в этот раз мы с Нежельским успеваем синхронно нырнуть вниз и некоторое время просто сидим рядом, тяжело дыша. Первым заговорил парторг:
– Хороший был выстрел. Важного немца ранил, Ромка! Ранил, да не убил. А чего не добил-то? Пожалел?!
– Василий, послушай…
Я оборачиваюсь к пулеметчику, но, взглянув в его глаза, замолкаю: зрачки их расширены так, будто паренек находится под кайфом. Заметна и крупная дрожь – да у первого номера настоящий отходняк! Но держится он молодцом и говорит вполне связно:
– Самсон, это война! Не провокация, не нарушение границы диверсантами – война! Они вон Мишку Астахова убили миной на рассвете, Иванова и Кобзаря накрыло осколками, пока до окопов бежали! Сейчас еще не знаю, какие у нас потери после боя, но двоих убитых видел точно! Наших. Убитых. Товарищей – ты это понимаешь, Рома?! Мы же с ними вместе полтора года отслужили! И чего ради ты этого немца пощадил?! Ранил, жалко стало? Да он через месяц из госпиталя выйдет, найдет тебя и шлепнет без всякой жалости!
Потерявшего берега парторга хочется послать далеко и надолго. Удерживает меня от этого лишь тот факт, что Нежельский-то по сути прав.
Слава богу, речь распаляющегося пулеметчика прерывает появление Михайлова:
– Пулеметный расчет!
– Слушаем, товарищ старший лейтенант!
– …шаем, товарищ старший лейтен…
Немного торможу и опаздываю с уставным ответом, отчего моя речь выходит тихой и невнятной. Но, думаю, подобные ситуации еще долго будут для меня нормой.
– Молодцы!
Начальник заставы-то по сути еще молодой мужик, лет двадцати пяти – тридцати от силы. Лицо у него какое-то… простое, но в память врезается пронзительный взгляд серых глаз и выступающий вперед волевой подбородок. Похвалил он так, будто отрубил.
– Красноармеец Самсонов!
– Я!
Вот в этот не затормозил!
– Отличный выстрел.
– Служу трудовому народу!
Продвинутый игрой разум тут же подсказывает, как правильно ответить, – и легкая улыбка преображает суровый фейс старлея, отчего становится прям как-то легко на душе. Между тем, жестом поманив меня к себе, Михайлов произнес уже тише:
– Молодцом держался и под минами. Но если не хочешь, чтобы тебе в следующий раз осколком яйца оторвало, ты задницу-то приопускай, когда ползешь, поплавком торчит! Понял?
– Так точно, товарищ старший лейтенант!
Свой совет командир произнес довольно тихо, так что помимо меня его услышал только фыркнувший парторг. Это вызвало в моей душе противоречивые чувства: от острого стыда до благодарности за проявленное начальником заставы понимание. Захотелось ответить Михайлову чем-то хорошим, но он уже переключился на Нежельского и заговорил с ним серьезно, с неприкрытым уважением:
– Василий, действовал отлично. В ближайшие дни буду готовить представление на награду.
В глазах товарища буквально закипел восторг, а старлей между тем продолжил:
– Действовал грамотно, тщательно целился, несмотря на ответный огонь, бил короткими очередями – все как учили. Важно, что ты не потерял самообладание! Уверен, оно нам сегодня еще пригодится.
После короткой паузы командир спросил уже тише:
– Сколько?
Я даже не сразу понял, о чем спрашивают, но разом посуровевший парторг ответил четко:
– Двоих.
Михайлов кивнул, после чего вновь сказал: «Молодцы» – и пошел дальше по окопам, обходить и подбадривать людей. Я же неверяще оглянулся на поле и принялся считать съежившиеся перед позициями взвода маленькие серые фигурки, кажущиеся сейчас будто кукольными. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… На одиннадцатой мой счет закончился, и я с удивлением присвистнул:
– Ничего себе!
Василий вопросительно посмотрел на меня.
– Слушай, такой бой был, такая стрельба! И всего одиннадцать немцев положили?!
Парторг только хмыкнул:
– Добил бы своего да снял кого из тех, кто бросился вытаскивать, глядишь, и побольше получилось бы.
– Ну, хорош тебе!
После короткой паузы первый номер заметил:
– Ладно, проехали. Я тебя на самом деле понимаю, но все-таки зря ты еще раз не выстрелил. У тех, кто твоего раненого вытаскивал, на руках санитарных повязок с красным крестом не было, так что можно было… Ладно, все равно шансов у него мало: пуля в живот вошла. Если вовремя зашьют и от горячки не загнется, считай, в рубашке родился. В госпиталь на несколько месяцев загремит! Да и вытаскивать его сейчас будут вдвоем на тот берег… Слушай, Ром, а выходит, что ты на три единицы немецкие силы сократил!
Я было расцвел в улыбке, но Нежельский меня тут же приопустил:
– Но это только сейчас. Успеют вернуться. Вон к ним помощь уже подходит от берега.
Приподнявшись над бруствером, я действительно заметил, что к замершим метрах… да где-то так в пятистах от траншей (это по моим прикидкам) от реки густо бегут фрицы. Много фрицев, не меньше, чем атаковало нас в первый раз.
– Слушай, а сколько их сейчас было?
Василий равнодушно пожал плечами:
– Да отделения четыре, взвод – человек пятьдесят плюс-минус.
– А сколько нас всего на заставе?
В этот раз парторг посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, будто на дурачка какого:
– Ты чего, Самса, совсем тебе плохо? Так все-таки крепко головой приложился?!
Мне сказать нечего. Это понимает и мой товарищ, снисходительно усмехнувшись:
– Ладно, всякое бывает. Хоть стрелять не разучился! Нас здесь семь отделений по восемь человек в каждом, плюс управление – всего шестьдесят четыре человека… Было.
Тут Нежельский прервался и разом посмурнел, вспомнив о гибели товарищей. Чтобы не отвлекать его и не сидеть рядом, неловко молча, в очередной раз распрямляюсь и смотрю в сторону противника. Но тут первый номер меня огорошил:
– Ты особо не отсвечивай, у них с подкреплением снайпер мог подойти.
У меня аж ноги подкосились:
– Снайпер?!
– А ты думал! У нас по штату на роту положен снайпер? Положен. На заставе вон Гринев Саша имеет на руках СВТ с оптическим прицелом. А ты заметил, что на поле два тела прям рядом лежат? Так это Санек один пулеметный расчет подавил вчистую. Оружие, правда, немцы успели прихватить… Так вот, о чем я: у меня батя еще на германской дрался, так говорил, что у врага снайперы за полкилометра очень редко промахивались, рабочая у них эта дистанция. Они сейчас к 129-му столбу отошли, он как раз в пятистах метрах от нас и стоит. А мы с тобой на этой позиции примелькались, если снайпер у них уже есть, будет выцеливать.
Сиюминутно обрадовавшись тому, что верно определил дистанцию, разделяющую нас с противником, я на мгновение задумался о незнакомом названии «германская» – и тут же получил ответ:
Германской в СССР называлась Первая мировая война, хотя в дореволюционной России у нее было другое название: Вторая Отечественная. Снайперинг получил широкое распространение именно на фронтах ПМВ.
Спасибо за подсказку… Про снайперов я слышал очень много, и в моем понимании это какие-то сверхбойцы с самым совершенным оружием. Потому, полуобернувшись к сидящему рядом товарищу, я обратился к Василию, стараясь, чтобы голос звучал относительно ровно:
– Тогда, может, сменим позицию?
Нежельский согласно кивнул:
– Сейчас посидим еще чуть-чуть, да сменим.
После короткой паузы он добавил:
– У меня просто тело посейчас дрожит. Еще минутку посидим, хорошо?
Кивнув парторгу в ответ, я машинально потер левый глаз, на который в последние минуты уже даже и не обращал внимания. Василий заметил мое движение:
– Как глаз-то, видит?
Попытавшись проморгаться, я грустно ответил:
– Да что-то не очень. Смутно. Он хоть цел?
– Не боись, цел. Красный только очень, а так на месте. Тебе бы его промыть.
– А воду где взять?
Василий начал потихоньку вставать:
– Сейчас поищем. Может, даже до колодца доберемся, ведро наберем…
Речь парторга прервал противный свист, от которого по коже тут же побежали мурашки. И прежде, чем кто-то успел хоть как-то среагировать, первая же немецкая мина взорвалась точно в траншее, всего метрах в семи от нас…
Глава вторая
Дата: 22 июня 1941 года. Декретное время: 10 часов утра. Локация: опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменского Брестского пограничного отряда
Этот минометный обстрел был гораздо более точным – и оттого гораздо более страшным. Первая же мина взорвалась в траншее нашего отделения, но благодаря извилистой форме окопов, поглотившей большинство осколков, погиб только один боец – красноармеец Потапов. Еще два «огурца» (так в армии чуть позже назовут небольшие 50-мм немецкие мины) упали буквально в метре от траншей – меня даже стегнуло по голове земляными комьями от близкого разрыва. Хорошо хоть, только землей…
После утреннего, полуслепого (хотя и более частого) обстрела по площадям фрицы пристрелялись к позициям опорного пункта, причем огонь, твари, сосредоточили на наших траншеях! Вскоре стало понятно, что бьют всего три миномета, но каждая мина могла стать последней для любого из бойцов. И эта деловитая неторопливость – буквально по три выстрела в минуту – вкупе с леденящим душу свистом, который при более близких попаданиях становился совсем коротким, вымораживали меня, как ничто другое в жизни.
В сущности, отделение спасла щель – специально подготовленное укрытие, представляющее собой узкое, в два метра длиной ответвление траншеи, защищенное сверху широкими деревянными плахами в три наката. Игровое послезнание подсказало, что боевые уставы РККА в 1941-м не предполагали тщательного окапывания – допускалось рыть лишь отдельные стрелковые ячейки под каждого бойца, которые иногда связывались извилистыми ходами сообщений. Но пограничные заставы отличались от общевойсковых рот определенной независимостью, да и ситуация с этого берега Буга была яснее и понятнее, чем в Москве. В погранотряде понимали, что войне быть, а потому никто не мешал независимым командирам типа Михайлова получше подготовить опорные пункты застав к обороне да получить дополнительное вооружение и боеприпасы на складах.
Так вот, щель нас очень крепко выручила: немцы часа два чистили позицию отделения минами – нетрудно догадаться, где эти твари готовят очередной свой удар! Несколько раз мины взрывались непосредственно в траншеях, чудом не зацепив оставленного в окопах наблюдателя, а одна взорвалась буквально в метре от входа в укрытие. Хорошо хоть, не напротив, – но еще одного бойца крепко ранило осколками в ногу и правую руку.
Но самый страшный момент был, когда мина угодила сверху точно в бревенчатое перекрытие! Оно выдержало, хотя, по-моему, боец, стоящий рядом, обоссался – не хуже меня утром. А еще я явственно расслышал в момент гулкого удара «Господи спаси!», отчетливо произнесенное кем-то из погранцов. Держащийся справа парторг ничего не сказал, хоть и поморщился, – а я вдруг поймал себя на мысли, что, вслушиваясь в каждый свист, одними губами повторяю что-то подобное… И это я, игрок из будущего, всего лишь погруженный в очень качественную игровую реплику по Великой Отечественной, ни на мгновение о том не забывающий! А каково было моим предкам, когда фрицы давили их минами в 41-м и 42-м перед каждой атакой? Когда ответить врагу зачастую было нечем?! И ведь как-то удержались под Москвой и Сталинградом, буквально зубами вцепившись в родную землю. Определенно, пережив все это в игре воочию, начинаешь безмерно уважать тех, кто когда-то остановил фашистов на реальной войне… Хотя какая в 1941-м война?! Бойня!
Предупреждающий окрик наблюдателя раздался неожиданно, когда фрицы еще обстреливали окопы из минометов. Но укрытие пришлось покинуть, хотя сердце и сбилось с ритма при выходе из щели – однако же ничего не поделаешь, отделение уже получило приказ изготовиться к бою. Потому я безропотно последовал за Василием, в душе едва ли не осознанно молясь: «Только не сейчас, только не сейчас».
Пронесло. Но увидев, как движется к нам огромное число немцев – навскидку втрое больше, чем во время первой атаки! – я со страхом оглянулся по сторонам. Два человека выбыло из отделения во время первой атаки, одного убило и одного ранило минами. В строю вместе со мной осталось всего два бойца, плюс пулеметчик-парторг! От этой нехитрой математики бросило в жар: сколько мы продержимся, если немцы всей массой ударят по нашей позиции?
Обстановку несколько разрядил Михайлов, занявший углубление-ячейку с закрытой бойницей рядом с нашим расчетом. Деловитость и бьющая через край энергия начальника заставы вкупе с продуманным планом отражения атаки вернули меня в чувство, позволив отогнать естественный страх.
– Разбираем эргэдэшки, бойцы, по четыре штуки на брата. Врага подпускаем на бросок, на сорок метров – ориентир куст осоки! До того молчим, даже головы из окопа не высовываем!
Тогда я не удержался от испуганного возгласа:
– Товарищ старший лейтенант, разве остановим фрицев впятером, если так близко подпустим?!
Командир окинул меня красноречивым взглядом, в котором читалось что-то типа «кто там рот открывает», но ответил он на удивление подробно:
– Самсонов, ты забыл, что позади нас стоит замаскированный блиндаж младшего сержанта Пащенко? Я при первой атаке приказал молчать всем расчетам станковых пулеметов, но если «максимы» у нас по центру стоят, то ДС-39 как раз в блиндаже укрыт. Когда немцы попытаются нас атаковать, он их сбоку фланкирующим огнем уделает, а сигналом для стрельбы будут как раз наши гранаты. Справа же поддержит шестое отделение, у них там сейчас и пулеметный расчет, и снайпер. Да и мы кое-что сможем: на пятерых один ручной «дегтярев» и три ППД, – тут старлей выразительно посмотрел на собственный автомат, – таким огнем германцев встретим, мало никому не покажется!
Оглянувшись, я едва сумел разглядеть в ста пятидесяти метрах позади позиции тщательно замаскированный и обустроенный блиндаж расчета станкового пулемета. В голове между тем вновь появилась необходимая информация:
Перед началом советско-финской войны (зима 39-40-го годов) на вооружение РККА и пограничных войск, подчиненных Народному комиссариату внутренних дел, поступил новый станковый пулемет ДС-39. Он обладал более высоким темпом стрельбы, чем пулемет «максим» (от 600 до 1200 выстрелов в минуту против 600) и весил вдвое меньше предшественника (33 килограмма со станком против 67 килограммов у заправленного водой «максима» со щитком). Однако выявленные в ходе боевых действий технические недостатки привели к тому, что перед самым началом ВОВ пулемет сняли с производства. Тем не менее получившие на вооружение ДС-39 стрелковые части и пограничные отряды воевали с новым пулеметом до полного выхода оружия из строя.
ППД – пистолет-пулемет Дегтярева, по штату полагающийся в количестве двух единиц на стрелковое отделение (против одного у немцев!), перед войной и в самом ее начале поступал в войска в ограниченном количестве. А вот пограничники были вооружены им в полном объеме. ППД имел неплохую эффективную дальность стрельбы для ПП – до двухсот метров – и отличную скорострельность (до 1000 выстрелов в минуту) при емком диске на 71 патрон.
Короче говоря, разъяснение Михайлова меня успокоило – не полностью, но успокоило. Я сумел смириться с тем, что мы подпускаем врага на дистанцию последнего рывка – сорок метров можно пробежать секунд за пятнадцать, и теперь терпеливо ждал команды старлея.
Гранаты с выкрученными запалами во время обстрела находились вместе с нами в укрытии. Я об этом не знал, даже не заметил массивный деревянный ящик у земляной стенки, а теперь с содроганием представлял себе, что бы могло случиться, если бы «огурец» все-таки проломил крышу укрытия. Впрочем, если бы такое случилось и мина взорвалась в набитой людьми щели, мало бы не показалось и без возможной детонации гранат… И вот теперь я дрожащими руками снаряжал настоящие боевые гранаты, вкладывая запалы в каждую из четырех своих РГД-33.
А дело это непростое: вначале необходимо взвести ударник, потянув ручку гранаты на себя и повернув ее вправо. Затем необходимо повернуть предохранительную чеку на рукояти так, чтобы она закрыла собой красный маркер. Но, в принципе, это просто и понятно, просто немного страшно. Пожалуй, самое ответственное – это вкручивание запала-детонатора в боевую часть, в этот момент руки реально дрожат! Хотя если предохранитель стоит на месте, то все должно быть в порядке… После вкручивания запала сверху на гранату надевается еще и «оборонительная рубашка» – стальной цилиндр с насечками. При подрыве они играют роль дополнительного поражающего элемента.
После всех этих манипуляций достаточно отодвинуть предохранитель до появления красного флажка и встряхнуть гранату: в этот момент накалывается капсюль – и не надо, блин, спрашивать, что это такое! Затем эргэдэшку необходимо без промедления метнуть в выбранную цель. Запал после встряхивания начинает гореть, и горит он всего секунды три-четыре до подрыва боевой части. Как-то страшновато… А услужливое послезнание еще и подлило масла в огонь, сообщив, что сами красноармейцы побаивались эргэдэшку, опасались встряхивать ее перед бросками. Блин, как я их понимаю!
И тем не менее сейчас, когда подобравшиеся уже на двести метров пулеметчики фрицев едва ли не заливают бруствер ливнем пуль, я крепко сжимаю в руке одну из эргэдэшек, словно свою последнюю надежду. Как же мучительно ожидание, когда в тебя стреляют, а ты не отвечаешь!
Судя по тому, как крепко стиснул гранату побледневший Василий – аж пальцы побелели, парторг испытывает схожие со мной чувства. Ну, ничего, скоро уже старлей даст команду, и…
– Гранаты к бою!!!
Крик Михайлова, несмотря на тягостное, продолжительное ожидание, прозвучал внезапно. Но команду начальника заставы я выполняю в точности, начав распрямляться и одновременно встряхивая РГД. Тут же меня бросает в жар – с предохранителя ведь не снял! – после чего суетливо смещаю флажок предохранителя до появления красного маркера и вновь встряхиваю гранату.
При том, что счет идет на секунды, сознание каким-то чудом успевает зафиксировать, что немцы еще не добежали до куста осоки, и прилично так не добежали, метров двадцать. А мгновение спустя замечаю, как несколько фрицев одновременно с нами бросают в воздух свои «колотушки» – и наконец-то понимаю, почему команда старшего лейтенанта прозвучала так заполошно и отчаянно… В следующую секунду одеревеневшая рука практически без моего участие метает эргэдэшку – и прежде, чем я ныряю обратно на дно окопа, успеваю заметить, насколько корявым и слабым получился бросок: граната пролетела едва ли половину дистанции, упав где-то в двадцати метрах от траншей.
Граната М-24, принятая на вооружение вермахта, называлась советскими бойцами «колотушкой» из-за чрезмерно длинной деревянной ручки. Однако именно за счет нее солдаты противника умудрялись точно метнуть ее на дистанцию и в 60 метров.
Да не до тебя сейчас, послезнание…
Сразу несколько немецких «колотушек» падают рядом с траншеей; одна же влетает в окоп. Она упала практически посередине между нашей пулеметной площадкой и ячейкой старлея: вжавшись спиной в земляную стенку, я прикрываю голову руками, а живот коленями, со страха начав считать. Раз, два, три… На «четыре» гранаты взрываются со звонкими хлопками – а секундой ранее раздаются взрывы эргэдэшек в поле.
– Огонь!!!
Вновь пронесло – осколки легкой М-24 меня не задели; от пережитого ужаса я весь покрылся потом. Хватаюсь было за СВТ, но Нежельский, взгромоздив пулемет на бруствер, отчаянно кричит:
– Гранаты! Ромка, гранатами бей!
Позиция отделения оживает частыми очередями ППД и ДП, а рокот германских машингеверов перекрывает рев ДС-39, ударившей фрицам во фланг. Переждавшие взрыв не долетевших до них РГД, немцы попытались было рывком добежать до траншеи, но цепочку солдат противника буквально смело дружным автоматическим огнем! При этом вторая атакующая волна (человек из тридцати фрицев) залегла сейчас на метке долбаного куста осоки!
– Н-н-на-а-а!
В этот раз я сделал все четко: своевременно снял предохранитель, встряхнул гранату и метнул ее уже на приличную дистанцию. Эргэдэшка практически долетела до огрызающихся частым винтовочным и пулеметным огнем германцев. Не удержавшись, я укрылся за бруствером по самые глаза, дожидаясь результата броска; граната взорвалась где-то спустя секунду после падения, не позволив немцам хоть как-то на нее среагировать. Один из двух ближних к ней стрелков после взрыва – не такого уж и громкого хлопка да безобидного с виду белого облачка – безвольно распластался на земле, выпустив винтовку из рук. Второй же схватился за лицо и перевернулся на спину – даже сквозь грохот стрельбы я расслышал его пронзительный визг!
– Ура!
Полный боевого азарта – и где мой недавний страх?! – хватаюсь за очередную эргэдэшку. Все необходимые манипуляции произвожу в считаные секунды – и очередная граната системы Дьяконова (обожаю тебя, послезнание!) летит в сторону врага. Хорошо летит, далеко… Меня буквально накрывает волна эйфории от осознания собственной неуязвимости и превосходства над врагом – те самые ощущения, которые я так желал испытать, запуская игру! Изготовив очередной смертельный подарочек фрицам, замахиваюсь для броска и… И правую руку буквально пронзает резкая, острая боль – будто ее чем обожгло. А сорвавшаяся с пальцев эргэдэшка летит не к немцам, а падает всего в полутора метрах от бруствера… Хорошо хоть, не под ноги. Трачу последние силы на не слишком сильный толчок, все же сумев сбить удивленного Василия с ног – и только мы упали на дно окопа, как сверху раздался взрыв, показавшийся мне уже далеко не таким безобидным.
Пульсирующая боль в правой руке быстро нарастает и становится нестерпимой, а сознание начинает словно бы тухнуть. Буквально: в глазах темнеет на самом деле. Понимая, что может дойти и до скорой гибели рандомно выбранного персонажа, усилием воли вызываю игровой интерфейс – и сознание тут же проясняется, а боль автоматически притупляется и ощущается лишь где-то на периферии. Приободренный, я выбираю в открывшемся меню «Сохранить».
Ошибка.
Какая, на хрен, ошибка?! Сохранить!!!
Ошибка. Аварийное отключение электропитания. Программа инициирует режим дублирования пользовательских настроек с целью обеспечить функционирование текущего игрового процесса.
Что?! Выход!!!
Ошибка…
Интерфейс пропадает, и сознание вновь заполняет кажущаяся нестерпимой боль. Так и не осмелившись посмотреть на раненую руку, зажимаю ее кистью левой там, где больно – пальцы тут же ощущают что-то влажное и горячее.
Кровь.
Блин, так и загнуться недолго! Вновь отчаянная попытка вызвать игровой интерфейс, которая проваливается, несмотря на все мои усилия.
Долбаная игра!!!
Я пытаюсь позвать Василия, которого особо уже и не вижу, – но с губ срывается лишь тонкий всхлип.
А затем меня накрывает тьма…
Интермедия
Ромка Самсонов по жизни был неплохим парнем, умеющим сопереживать чужой беде. Хотя далеко не всегда ему хватало решимости прийти на помощь окружающим или постоять за себя. Этакий домашний мальчик, хорошо учившийся в школе и самостоятельно поступивший в университет; уважение у одноклассников он пытался завоевать, помогая им с домашкой. Как результат, ребята охотно его использовали, но мало уважали, а девушки замечали только тогда, когда им нужно было что-то списать.
Родители Ромки снимали ему жилье в другом городе, давали денег на питание, но более уже ничем не могли помочь сыну-студенту. А тут на втором курсе обучения Самсонова в продажу как раз поступили навороченные капсулы игровой реальности «Великая Отечественная». Увлекающийся по жизни Самсонов решил во что бы то ни стало накопить денег и купить себе капсулу! Ведь это было очень круто и престижно в среде студентов – а главное, она позволила бы ему отправиться на поле боя великой войны XX века! Там, в игровой реальности, он мечтал найти себя, точнее, построить нового себя – сильного, смелого, уверенного в себе. Этакого киношного героя, способного мочить фрицев направо и налево и обязательно нравящегося всем девушкам.
Короче, закусился Ромка, стал копить деньги. Полтора года копил, перепробовав кучу подработок от уличного интервьюера до грузчика, от официанта до землероя. Но накопить удалось чуть больше половины требуемой суммы.
И тут вдруг знакомые подсказали отличный вариант: есть заводская капсула с техпаспортом, но продается за полцены, типа возврат! Удивился и насторожился Ромка, но, увидев игровую капсулу в нулевой заводской обертке со всеми необходимыми штемпелями и полным пакетом технических документов к ней, Самсонов решился на покупку. Нет, он, конечно, прошел все предварительные тесты, попросил домой документы – «на посмотреть». Но все вроде бы соответствовало утвержденным нормам. На вопрос, почему капсула стоит всего половину, продавец-частник флегматично пожимал плечами: возврат.
Ну, возврат так возврат. Роман осуществил свою мечту, установив у себя в квартире капсулу и с головой погрузившись в игру. Вот только невдомек ему было, что капсула-то оказалась бракованной, с редким заводским дефектом: при аварийном отключение тока и запуске резервной батареи игра начинала очень опасно глючить. Обнаружив неисправность только при контрольной проверке уже перед самой отправкой в продажу, специалисты пришли к выводу, что при подобном глюке юзер не сможет самостоятельно выйти из игрового процесса, а вытащить его сможет только заводской специалист, подключившись к системе извне. Самое страшное в этой ситуации было то, что при гибели персонажа последствия для игрока были совершенно непредсказуемыми – от последующих психических расстройств до летаргического сна (по самым мрачным прогнозам).
Короче, дефектную капсулу отправили в утиль, ничего не объяснив техперсоналу пункта утилизации. А там, увидев, считай, полностью рабочую капсулу с полным набором предпродажных документов, который просто забыли убрать (да и кому в голову пришло бы это сделать, ведь в утиль же отправили?!), решили самостоятельно ее потестить. Потестили с исправно работающим электричеством – и, не обнаружив никаких дефектов, решили ее по-тихому толкнуть на черном рынке…
Короче, Роману досталась дефектная капсула – и по закону подлости электричество в съемной квартире, в которой он остался на выходные, отключили именно в тот момент, когда он попытался покинуть игру.
Стечение обстоятельств…
Глава третья
22 июня 1941 года. Декретное время: 21 час. Опорный пункт третьей заставы 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда
Очнулся я от боли в правой руке. И еще не открывая глаз, понял, что с ней что-то не так: рану держат чьи-то крепкие пальцы. А потом боль, разбудившая меня, повторилась – по ощущениям, кто-то словно прокалывает мясо в районе бицепса.
Размежив веки, я убедился в том, что ощущения не обманули – сняв с меня гимнастерку, мою правую руку положила к себе на колени загорелая молодая женщина с длинными вьющимися черными волосами, заплетенными в косу. В текущий момент она сосредоточенно и сноровисто зашивает рану, плотно сжав ее края.
Заметив мой взгляд, девушка – мне сложно определить ее возраст, на вид от двадцати пяти до тридцати лет – коротко, но очень мило улыбнулась, заговорив со мной негромким грудным голосом:
– Очнулся, боец? Потерпи, сейчас еще один шов наложу, и готово. Рану я тебе промыла, края обеззаразила спиртом… Сейчас дошью и наложу свежую повязку. Будешь как новенький!
Очередная мягкая, женственная улыбка – и я чувствую, как в груди у меня все замирает, а тело бросает в жар. Незнакомка, может, и не писаная красавица, но точно не ошибешься, если назовешь ее очень привлекательной: высокий чистый лоб, тонкие, красиво изогнутые брови и длинные пушистые ресницы, обрамляющие большие серые глаза. Лицо ее пропорционально сужается к подбородку; несколько длинноватый, но не портящий общее впечатление нос – и красиво очерченные полные губы, между которыми при улыбке заметны ровные белые зубки. Есть в ее лице какой-то аристократизм, а в одновременно сочувствующем и успокаивающем взгляде чувствуются и ум, и благородство.
Не удержавшись, пробегаю глазами по фигуре незнакомки – и первое положительное впечатление только усиливается: гимнастерка не скрывает высокой женской груди, а вот ниже ее нет даже намека хоть на какой-то животик. Плюс идеально ровная, прямая спина – и длинные загорелые ноги, которые по колени скрывает юбка; в лучах вечернего закатного солнца кожа на голенях кажется глянцевой.
Блин, интересно, а создатели игры предполагали секс в сюжетном развитии?! Вроде бы тэг изначально был «18+» за счет реалистичности боевых сцен и максимальной приближенности к реальности…
– Так, ну вот и все: пуля, по сути, только царапнула бицепс, не задев кости и лишь слегка надорвав бицепс. Старайся не мочить рану, перевязку будем делать ежедневно… А теперь давай промоем тебе глаз.
Быстро и сноровисто наложив повязку на руку, девушка приподняла мою голову и начала аккуратно лить на глаз тонкую струйку воды, стараясь, чтобы она стекала от зрачка к переносице. В первую секунду процедуры я рефлекторно зажмурился, но потом стоически терпел, пока на глаз льется тепловатая вода. Под конец даже понравилось – возникло ощущение, что купаюсь, подставив лицо под струи из душа. Причем после процедуры глаз стал видеть действительно лучше, зрение практически восстановилось!
В завершение моя спасительница приложила свои длинные аристократические пальчики ко лбу, как видно проверяя температуру. Ладонь у девушки теплая, кожа нежная на прикосновение – и от нее исходит едва уловимый земляничный аромат… Тактильный контакт был совсем коротким, но будь то в моей власти – незнакомка никогда бы не отнимала руку от моего лица! Удивившись собственной смелости и в целом не осознавая, что делаю, я потянулся губами к теплой ладони девушки, что вызвало ее удивленный смешок:
– Совсем ожил, Самсонов?! Жара у тебя нет, а поведение странное!
Восхищенный близостью красивой женщины, я пропустил ее замечание мимо ушей и прямо спросил:
– Как тебя зовут?
Моя спасительница неожиданно нахмурилась и тихо проговорила:
– Странно, вроде бы внешних признаков сотрясения нет, с чем связана потеря памяти?
После чего она уже громче обратилась ко мне:
– Ром, ты что, меня забыл? Я Оля Мещерякова, медсестра!
И вот тут-то меня накрыло настоящим страхом, мгновенно задавившим романтический флер. Только сейчас до меня дошло, что девушка – в форме! Девушка в форме, а никакого послезнания о ее звании или о том, с кем вообще я разговариваю, в голове так и не всплыло! Я вспомнил о неудачной попытке выйти из игры, попытался вызвать интерфейс игры… Ничего.
Твою же ж!!!..
– Что с ним, Ольга Михайловна?
Знакомый голос. Это подошедший к нам парторг.
– Не знаю, – тон у медсестры явно встревоженный, – он бился сегодня головой? Мины или гранаты рвались рядом?
– И то, и другое с рассвета. Но ведь так у большинства.
– А провалы в памяти?
После короткий паузы Нежельский ответил:
– Да, были.
Медсестра уже гораздо более жестко и требовательно обратилась ко мне:
– Как тебя зовут?
– Рома… Роман Самсонов.
– Попробуй улыбнуться. Так… А теперь покажи язык. Так… Подними обе руки одновременно! Так… Встань и пройди пару метров.
Придавленный свалившейся на меня жирной задницей просто космического масштаба, я безропотно выполняю все, что говорит мне Ольга. Наконец, она резюмирует:
– Послушай, никаких признаков инсульта у него нет: улыбка ровная, язык в сторону не уводит, слушаются обе руки, идет вроде по прямой. Но контузия есть контузия, а человеческий мозг полон загадок. Он в бою как участвовал?
– Нормально. Пока не потерял сознание, дрался нормально, фрица с автоматом пристрелил, диски быстро набивал, гранаты метал хорошо, две к немцам уложил точно.
После короткой паузы Ольга ответила:
– Тогда присматривай за вторым номером. Если до этого воевал, может, и впредь сумеет… В отличие от других.
На этих словах голос женщины предательски дрогнул, и она поспешила отойти от нас.
Парторг синхронно со мной посмотрел ей вслед:
– Красавица и умница, но казачка. Было бы иначе, небось в Москве в госпитале бы оперировала, а не у нас на заставе фурункулы выводила… М-да… У нее сегодня Олег Остапов прямо на руках отошел, пробитое легкое… Слово притом какое-то умное называла – пневматоракс, кажется…
Василий обернулся ко мне, и в первое мгновение взгляд его показался мне очень жестким и злым. Я аж съежился, представляя, что первый номер собирается устроить мне головомойку за то, что выбыл из-за несерьезного ранения. Однако вместо этого он вдруг порывисто шагнул ко мне и крепко обнял:
– Прости, брат, прости! Ты меня от подрыва гранаты спас, утром под обстрелом выручил, а я тебя сразу-то после ранения и не смог перевязать. Потом думал, что ты кровью истек, вот в себя и не приходишь… Но сам пойми: не мог я тогда тебе помочь – без пулемета не удержали бы позицию. А пока немцев отогнали, все диски расстрелял, в аккурат хватило! Согласись, будь иначе – и германцы тебя так и так добили бы!
Чуть отстранившись, парторг ищуще смотрит мне в глаза. Стараясь не показывать своего облегчения, отвечаю насколько возможно равнодушно:
– Да ладно, что уж там… Значит, отогнали немцев?
Нежельский хищно осклабился:
– Вломили по полной! Хотя надо признать, упрямые они, немчура… Пять раз на штурм ходили, человек сто у заставы потеряли! В тот раз, когда тебя ранило, десятка три с половиной мы их положили. Пащенко здорово сбоку их проредил своим ДС, Гринев вроде бы ротного их уделал да расчет пулеметный еще один положил. И мы вчетвером кинжальным огнем в упор всех, кто дернулся было до окопов добежать, навеки упокоили. На вот, держи.
Парторг протянул мне кожаную кобуру. Видя, что я не спешу ее брать, парторг понял меня по-своему:
– Да бери же, твой трофей, заслуженный! Предпоследней гранатой ты накрыл второго номера расчета, я вот с него после боя пистолет и снял, Р-38 называется – сбоку выбито, прочитал.
Видя мое замешательство, вызванное прежде всего тем, что я просто не знаю, как пользоваться предлагаемым оружием, Василий буквально силком вложил мне кобуру в руки:
– Да не переживай ты! Никакого мародерства, товарищ старший лейтенант сам приказал обойти убитых, собрать исправные пулеметы, гранаты, фляги с водой да сухпай, если есть. Кстати, есть – с собой фрицы сухарные сумки взяли. И фляги ладные, алюминиевые, не чета нашим стеклянным, я на тебя тоже припас… Что пистолетов и автоматов шесть штук прихватили, ни старлей, ни политрук и слова не сказали. Бери!
Взяв кобуру, я как-то глуповато спросил:
– А как им пользоваться?
Васька крепко хлопнул меня по плечу:
– Пойдем, поешь, я уже и тушенку немецкую вскрыл – свиная, вкусная, зараза! А там тогда и покажу, как с пистолетом управляться.
Только сейчас я обращаю внимание, что мы находимся не на позициях заставы, а в лесном массиве – правда, чистом, в основном здесь одни сосны, сквозь кроны которых пробивается солнечный свет. По бокам же и спереди раздается частый гул, похожий на раскаты грома, иногда более звонкий, иногда, наоборот, более глухой. Когда я пришел в себя, то находился в каком-то полубессознательном состоянии и не сумел выделить из окружающих звуков канонаду – уж источник гула я понимаю и без послезнания! Но сейчас то, что бой идет фактически по всей границе, причем уже впереди нас, совершенно не радует. Впрочем, о чем я? Немцы в 41-м до Москвы дошли, тут стоит удивляться, что третья застава сегодня отбилась.
Погранцы расположились между деревьев довольно скученно; пока мы идем мимо групп жующих трофейные консервы людей, оживленно обсуждающих прошедший бой, меня озаряет еще раз: в лес-то я добирался не на своих двоих – меня вынесли с поля боя!
Надо сказать, что, кроме родителей и близких родственников типа бабушки и тети, в моей жизни мало кто обо мне заботился или приходил на помощь в сложной ситуации – причем тогда, когда я об этом не просил. Во всех коллективах, где бы я ни бывал – от школьного класса и секции самбо, где занимался два года с 11 лет, до университетской группы или коллег по временным подработкам – везде исповедовали принцип «сам по себе и сам за себя». И тут вдруг меня, раненого, без сознания, вынесли с поле боя.
По совести говоря, это трогает – вместе с искренностью Нежельского, что только усиливает произведенный эффект. То есть умом я понимаю, что по-прежнему нахожусь в игре – хотя тут бабка надвое сказала, где я сейчас нахожусь и что тут вообще происходит! – но внутри проняло. И неслабо проняло!
…До стоянки парторга, которую хорошо заметно по стоящему у толстого стола сосны «дегтяреву», нам пришлось пройти всего метров десять. Тут же товарищ вручил мне ополовиненную банку тушенки и пару галет.
– Лопай, мне очень понравилось!
Я с некоторым подозрением уставился на розоватого цвета массу, в которой встречаются комки нерастаявшего жира. Запах тоже… не айс. Хотя нет и ничего отвратительного.
Но тут вдруг страшным образом заурчал голодный желудок – если разобраться, я ведь с рассвета ничего не ел! Потому, покрепче ухватив ложку, отважно беру кусок мяса без жира и отправляю его в рот… Ну что сказать, если кто представляет, что, открыв банку как следует не разогретых мясных консервов, сумеет насладиться вкусом настоящего деликатеса, он глубоко заблуждается. И страшно себе даже представить, каков советский тушняк, раз парторг так нахваливает трофейный.
Впрочем, пережеванное мясо не вызывает рвотных спазмов – скорее наоборот, желудок урчит уже довольно. Потому дальше я метаю свинину без каких-либо терзаний и размышлений, заедая ее ломкими и хрусткими галетами. Последние, в общем-то, безвкусные, так, солоноватые, – но с мясом идет вполне неплохо.
– А попить?
Нежельский только усмехнулся, покачав головой, но фляжку протянул:
– Держи, твоя!
Я с удовольствием присосался к горлышку и начал жадно глотать тепловатую воду – только сейчас понимаю, как сильно хотел пить. Живительная влага кажется настоящим нектаром…
Пока я ем, парторг возится с собственным трофейным пистолетом – ладным, вороненым. И только я завершаю трапезу, как он тут же обращается ко мне:
– Доставай свой.
Оживившись после еды, я и сам с удовольствием решил освоиться с оружием, потому с энтузиазмом раскрыл клапан кобуры – что оказалось совсем несложно – и достал из нее сам ствол, попутно обратив внимание, что внутри в специальном отделении остался еще один магазин.
– Смотри, – Василий показывает на рукоять пистолета, – тут внизу защелка. Нажимаешь на нее, и магазин можно доставать.
Я в точности повторяю все действия товарища, извлекшего магазин из рукояти Р-38.
– Рассчитан на восемь патронов, калибр, как я понял, – девять миллиметров. Обратно загоняется вручную до фиксации защелкой. Смотри дальше – слева наверху предохранитель. Видишь?
– Вижу.
– Режим огня – положение предохранителя параллельно стволу. Поднимаешь флажок только непосредственно перед боем! Нижнее положение защищает от самопроизвольного выстрела.
Слушая парторга, я тут же попробовал сместить флажок – и он без особых усилий сдвинулся из нижней точки вверх, заняв положение для стрельбы.
– Опусти вниз!
Негодующий окрик первого номера заставляет меня испуганно направить ствол в землю – до того я держал его у самого лица, дулом в сторону леса. То есть в сторону погранцов.
– Так, – голос Нежельского вновь спокоен, – а теперь берешься двумя пальцами за затвор и аккуратно отводишь его назад.
Повторив действие Василия, я испуганно уставился на патрон, открывшийся моему взгляду – правда, он тут же упал вниз, провалившись сквозь пустую рукоять.
– Видишь?!
Вижу. Спина покрывается холодным потом от понимания того, что все это время в моих руках было готовое к бою оружие с патроном в стволе.
– Ну а теперь чуть приподними флажок предохранителя и подай затвор обратно. Можешь нажимать на спусковой крючок.
Я послушно повторил все, что мне сказал сделать парторг – раздается сухой щелчок. Спуск показался мне довольно мягким, несложным.
– Ну, вот и все. Теперь вставь магазин в рукоять и дошли патрон в ствол, передернув затвор.
Выполняю все манипуляции уже с некоторой сноровкой.
– Опусти рычаг предохранителя вниз.
Сделано, – но тут вдруг щелкает курок и спусковой крючок. Я аж вздрогнул! Но выстрела не произошло, а Нежельский только улыбнулся.
– Безопасный спуск. Хорошее оружие, надежное… А теперь достань магазин, доснаряди в него выпавший патрон и снова загоняй обратно. В бою если придется использовать, будет у тебя на один патрон больше.
Пока я выполняю все эти манипуляции, Василий достает из трофейной сумки длинноручную немецкую «колотушку».
– Удобные у фрицев гранаты – я шесть штук урвал, но свои впредь понесешь сам, понял?
– Да, конечно!
Парторг по-доброму усмехнулся.
– Ну, вот на том и порешили. Значит, смотри: тут никаких заморочек нет. Свинчиваешь нижнюю крышку у рукояти, выпадает шарик на шнурке, – первый номер наглядно показывает все, что озвучивает, так что никаких лишних вопросов не возникает, – рвешь шнурок, запал начинает гореть. После чего гранату можно бросать в цель, летит отлично, очень удобная при броске. Тебе – три штуки, плюс две эргэде.
Я только подивился тому, сколько всего тащил на себе Василий, лишь сейчас заметив у ствола сосны и свою СВТ. Проследив за моим взглядом, Нежельский вновь ко мне обратился:
– Тебе бы ее почистить, а то до боя дойдет, и будешь ты из пукалки отстреливаться – ведь заклинит же винтарь. Пистолет дело хорошее в окопном бою, а на дистанции лучше «светки» и не придумаешь; выход через двадцать минут, как раз успеешь.
Растерянно осмотрев самозарядку, я грустно спросил:
– Поможешь?
Пулеметчик, судя по выражению лица, удивился, – но вслух ничего не сказал, видать, вспомнил о моих провалах в памяти. Между тем, осмотревшись по сторонам, я решил поинтересоваться:
– Куда отходить-то будем?
– Товарищ старший лейтенант сказал, что к узлу обороны нашего укрепрайона, что у Новоселок. Там доты, пушки, пулеметы, патронов и запасов еды в достатке, гарнизон… Зацепимся – и удержим фрицев до контрудара наших. С заставы уходить, конечно, жаль, но командир боится, что окажемся в окружении. Да и артиллерией вновь накрыть могут, только более точно.
Согласно кивнув и приступив к чистке самозарядки под чутким руководством бывалого бойца, сам я всерьез задумался над тем, как быть дальше. Каким-то, блин, могильным холодом повеяло после слов о контрударе наших – не будет ведь никакого контрудара в 41-м под Брестом! Будет драп армии от границы под массированными воздушными атаками фрицев!
Хотя… Как-то не так я представлял себе первый день этого драпа – уж больно успешно дрались пограничники с германцами: инициативно, смело, с умным использованием тех же пулеметов или гранат. Да и никакого технического превосходства врага я не заметил, разве что безнаказанный минометный обстрел, так от него хорошо защитили окопы. Конечно, одинокую заставу еще не бомбили самолеты, фрицы не бросали в бой многочисленные танки… И все-таки никакого морального слома и пораженческого настроя у погранцов я не заметил – все возбуждены и оптимистичны. Чувствуют, что в этот раз победа осталась за ними!
Однако это сегодня – а что будет завтра? Про доты, конечно, здорово звучит, и я не сомневаюсь, что, если погранцы до них благополучно доберутся, немцам они крови попьют. Но ведь в конечном итоге их все равно там перемелят! И меня вместе с ними, если пойду к обреченному узлу обороны…
Тогда что? Кинуть, предать товарищей по оружию? Да какие это товарищи?! Боты, просто игровые боты! Долбаной виртуальной игры, которая, походу, как-то заглючила. Весь вопрос в том, что будет, если я погибну здесь? То, что ничего хорошего, понятно и так – уж очень реальной была боль от ранения. Но что случится с моим сознанием в реальности, если меня убьют?! Может быть так, что игровой процесс, запущенный в моей же голове, в этом случае искалечит мозги? Не исключено – я же, блин, не знаю, как все в капсуле работает и какими могут быть последствия сбоя!
Ведь чуял же, что будет какая-то подстава с этой скидкой на капсулу, чуял!
Ладно, что теперь в прошлом копаться… Самое важное то, что я не должен дать себя убить. Ни при каких раскладах!
Тогда как быть? Бежать от погранцов на марше, благо что смеркается, а вокруг меня лес? Звучит неплохо – на первый взгляд. Но, блин, я в форме, при оружии… Даже если все стволы и гранаты скинуть, распознать во мне военного не составит труда. Поменять обмундирование у местных на гражданскую одежду, пересидеть где-нибудь в окрестностях? Да я, блин, даже не знаю, куда идти, где здесь ближайший населенный пункт. Заблужусь в лесу, закружив ночью, а утром выйду к заставе, где обозленные потерями немцы мне даже руки поднять не дадут… Ведь, судя по воспоминаниям из курса школьной истории и фильмов по ВОВ, никакого щепетильного отношения у фрицев к пленным не было. Стреляли себе на потеху, ни о чем не переживая… Засада, блин!
Плен отпадает – даже если мне удастся выйти к «добрым» фрицам и меня тут же не шлепнут, в концлагерях мои шансы выжить вряд ли выше, чем в бою. Об этом как раз читал красочную, подробную статью, и даже если она и приукрашена, проверять на собственной шкуре как-то неохота… Вместе с погранцами хотя бы посопротивляюсь напоследок, а в лагере ждут бесконечные мучения, к которым я просто не готов… Хотя, с другой стороны, есть шанс, что к тому моменту игра восстановится или капсулу починят – должны же родители спохватиться, когда я перестану отвечать на звонки?
Вот только в описании игры заранее же озвучили, что здесь время бежит в десять раз быстрее, чем в реальности. Тогда это казалось преимуществом… А по факту за последние четырнадцать часов пребывания в виртуальном мире «Великой Отечественной» за пределами капсулы прошло полтора часа. Родители забьют тревогу не ранее, чем завтра… Пока приедут, пока поймут, в чем дело, пока вызовут специалистов… Играть я начал в восемь, то есть настоящее время полдесятого. До понедельника – рассчитываю так, чтобы наверняка, чтобы достали специалиста с работы – нужно продержаться… Так-так… Да часов пятьдесят – или пятьсот здесь, на полях ВОВ. То есть как минимум двадцать дней.
Двадцать дней на войне… Когда-то казалось, что это совсем немного. Теперь же я понимаю, что этот отрезок времени – едва ли не вечность для сражающихся солдат. Тут ведь один день не каждый протянет…
А может, попробовать отбиться от погранцов, вернуться на заставу, добыть там по максимуму запасов еды – если, конечно, там что-то осталось! – да попытаться перекантоваться хоть бы в этом лесу? Конец июня, жара, ночью точно не замерзну. Наверняка здесь и речка поблизости какая протекает… А немцы, может, сюда и не сунутся?
Соблазнительная мысль, не лишенная логики. Однако, осмотревшись по сторонам, я понял, что не знаю даже, каких размеров этот лес. А если это и не лес вовсе, а так, лесок?
– Слушай, Василий, а тут лес-то большой?
Парторг, чистящий затвор СВТ, на секунду замер:
– Самсон, ты меня пугаешь! Ты что, вообще все позабыл?
Я виновато пожал плечами.
– Ну ты даешь… Да пару километров всего в сторону Новоселок. И до Величковичей максимум километр. А тебе зачем?
Последний вопрос прозвучал уже с какими-то подозрительными нотками. Отвечаю максимально беспечно, стараясь не провоцировать товарища:
– Да просто подумал, сколько сумеем пройти под прикрытием деревьев.
– Полпути…
Два-три километра в длину, километр в ширину. Разве много? Не так и мало, но если кто-то типа полицаев будет его чистить, найти мои следы и любое укрытие, что оборудую – типа шалаша, – им не составит труда. Или какой-нибудь немецкий полковник решит устроить себе пикник… Твою же ж налево!
– Привал окончен, собираемся!
Так ничего и не решив, я поднялся от дерева, поспешно собирая самозарядку. Куда ни кинь, везде клин, как в поговорке про богатырей на распутье! Направо пойдешь – смерть, и налево пойдешь – тоже смерть… Но если разум так и не смог сделать выбора, то сердце определенно зовет пойти со своими…
Глава четвертая
23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
На рассвете от реки повеял легкий ветерок, хорошо освеживший лицо и приятно остудивший влажное от пота тело. Хоть и ненадолго, но он отогнал смрадный запах гари от сожженных дотов. И всего на несколько мгновений донес до меня запах полевых трав и цветов… Будто бы в аду распахнули окошко и дали всего один глоток чистого воздуха.
В аду… Я проклял решение остаться с группой. Уж лучше было бы скитаться по лесу и ждать, когда меня накроют тыловые части фрицев или полицаи, чем переться сюда! Но понял я это, только увидев опорный узел и обреченные взгляды его защитников в самые первые секунды прорыва к ним погранцов. Хотя вначале-то люди подумали, что пришло подкрепление, что они выполнили свою задачу по обороне вверенного им рубежа – и каким же счастьем засветились их лица! Но спустя всего несколько секунд, после того как они убедились, что к узлу обороны пробились чуть меньше сорока погранцов… их глаза просто потухли. Буквально, блин, потухли, я выражения подобной безнадеги никогда ранее в жизни не видел.
А ведь был у меня шанс уйти! Был!!!
Вскоре после выхода из леса наш отряд столкнулся с немецкой разведгруппой – или как там ее правильно называть? – короче, вступили в бой с фрицами. Правда, и было-то их не более отделения. К встречному бою оказались не готовы обе стороны, но сказалось численное и качественное превосходство бойцов-пограничников, вынесших с заставы восемь штатных пулеметов да прихвативших два трофейных МГ. В общем, немчуру буквально покрошили автоматическим огнем; я, например, только и успел упасть наземь – причем, как обычно, протормозив, – и испуганно, неловко потянуть самозарядку через плечо, как драка уже закончилась.
Оказалось, что фрицы преследовали двух выживших погранцов, чудом спасшихся в бою за те самые Новоселки, к коим мы шли, – это были бойцы второй заставы. Ее разгромили; кроме того, стало известно, что враг уже занял штаб-комендатуру отряда в Волчине. Однако же на узле обороны бой продолжался и вечером, судя по канонаде и частой пулеметной стрельбе. В этой ситуации старший лейтенант и штабной политрук, прибывший на заставу в ночь с 21 на 22 июня, решили разделить отряд.
Только на марше я узнал, что жены и дети командиров заставы жили вместе с мужьями в отдельно выделенном доме. В частности, у самого Михайлова – жена и двое детей, у его помощника, лейтенанта Перминова – молодая жена, студентка Галя. И судя по разговору бойцов, днем она сама сидела в окопах рядом с мужем и вроде бы даже во фрицев стреляла… Тащить их на убой никто не захотел, и штабной политрук Кадацкий, собрав отделение легкораненых бойцов, двинулся в сторону Беловежской пущи, сопровождая две повозки с семьями командиров и тяжелоранеными бойцами. С ними же отправили и медсестру Мещерякову, следящую за состоянием тяжелораненых.
Вот, собственно, это и был мой бездарно профуканный шанс.
А ведь все начиналось неплохо! Я легкораненый, с провалами в памяти – подхожу по всем параметрам! Даже Василий, после недолгого колебания, отпустил меня со словами «удачи, Рома». Говорил он искренне, – и прощаться с парторгом мне было действительно жаль. Но когда я уже подходил к уходящей группе, то заметил, каким сальным взглядом мазнул по оттопыренной заднице медсестры Кадацкий – Оля как раз склонилась над одним из раненых. Зрелище действительно заслуживающее интереса, вот только не в то время и не в том месте. Как следствие, вспыхнувшую в душе неприязнь к политруку я не смог погасить сразу, не успел стереть раздражение с лица – и он это заметил.
– Товарищ политрук, разрешите пойти вместе с вами? Я легкораненый, как раз могу помочь.
Кадацкий откровенно неприязненно посмотрел уже на меня, после чего с этакой чванливой ленцой бросил в ответ:
– Группа сформирована, боец! Нам тунеядцы и трусы не нужны, вернись в строй!
– Товарищ политрук, – услышав мой голос и обратив внимание на наш разговор, в него попыталась было вклиниться Мещерякова, – Самсонов действительно ранен. Он может пойти с нами…
– Товарищ медсестра, – голос Кадацкого буквально источает лед, а должность Ольги он и вовсе выделил презрительной интонацией, демонстрируя свое превосходство в положении, – решение о том, кого из своих людей направить к нам, принимал начальник заставы. Боец, ты направлен сюда старшим лейтенантом Михайловым?
Вот что мне тогда стоило сказать «Так точно!»? Пусть я по глупости и из-за страха отказа не подошел к командиру с малодушной просьбой отпустить меня, но ведь не побежал бы тогда политрук лично у старлея спрашивать, он уже колонну погранцов уводил! Но я на секунду растерялся, а Кадацкий, не дав мне времени сообразить, что ответить, злобно рявкнул:
– В строй!!!
Его крик словно обжег меня; отступив назад и в ярости сжав зубы, я развернулся по направлению к уходящим погранцам… Тут-то у меня еще был шанс оторваться от заставы и попробовать пойти следом за группой политрука, держа их в зоне видимости. Собственно, когда это пришло мне в голову, я и затормозил – но, как назло, меня заметил лейтенант Перминов, замыкающий колонну. Может, он даже расслышал часть разговора – и, раздраженный расставанием с женой, буквально рыкнул на меня:
– Самсонов, в строй! Бегом!!!
Уж его-то, прекрасно осознающего, что вряд ли еще доведется встретиться с любимой, моя попытка спастись, прикрывшись легким ранением, наверняка разозлила. Так что летеха внимательно проследил за тем, чтобы я пристроился к погранцам, и только после этого повернулся к телегам, отчаянно замахав рукой своей Гале. Та это увидела, замахала в ответ, крикнула что-то вроде «я тебя дождусь»… Прозвучало искренне и в то же время с каким-то отчаянным надрывом. Даже меня, стороннего человека, сцена их расставания пробрала до печенок. А что чувствовал в этот миг сам лейтенант?! Он ведь не мог быть даже уверенным в том, что его жертва не будет напрасной, что возлюбленная спасется… Хотя, может, они все здесь еще верят в то, что могучая Красная армия за ближайшие пару дней крепким контрударом выбьет фрицев за Буг? Вполне вероятно – ведь это единственное, что держит сейчас людей, вступающих с врагом в неравный бой.
Только в отличие от них у меня-то как раз есть знание того, что случится на самом деле. А еще у меня есть что терять. По-настоящему терять.
…Выходя к узлу обороны, мы по дуге обошли Новоселки, потеряв время. И так получилось, что в тылу немецкого подразделения, занявшего позицию за дотами, мы оказались уже ближе к рассвету, где-то в половину четвертого. В то самое время, которое у местных называется «собачья вахта» – другими словами, когда самый крепкий сон у отдыхающих и самое сонное состояние у караульных. Плюс фрицы откровенно не ждали атаки с тыла.
Старший лейтенант, обладающий задатками отличного тактика, очень толково подготовил прорыв. Вперед выдвинулись две группы с автоматами, причем первыми пошли бойцы с немецкими трофеями – ведь у них родной для фрицев «голос». Ну, то есть звук выстрелов. Второй волной отправились десять наиболее подготовленных погранцов с советскими ППД (еще пять автоматов и один ручной «дегтярев» выделили людям Кадацкого). Обе группы взяли с собой по максимуму гранат.
Штурмовики по-пластунски подползли к свежевырытым немецким окопам метров на тридцать-сорок, после чего и пустили в ход германские М-24 и отечественные эргэдэшки. С первыми разрывами на участке прорыва поднялась дикая суета, фрицы принялись беспорядочно, хаотично стрелять (причем дозоры поначалу били в сторону дотов) и пускать в воздух сигнальные ракеты. Вот в их свете по врагу и открыли кинжальный огонь из шестнадцати автоматов…
По сигналу старлея в атаку пошла и вторая часть заставы. Я бежал вместе со всеми, держась рядом с Нежельским (парторг удивился моему возвращению, но подумал, что это был душевный порыв; разубеждать его было как-то неудобно). Поначалу было страшно, а потом я уже просто бежал, буквально ни о чем не думая. Один раз, правда, чуть ли не рухнул в окоп, словно разверзшийся под ногами, но сумел все же удачно спрыгнуть, ничего не повредив. Живых немцев там не оказалось…
В общем, прорыв вышел удачным, фрицев застали врасплох, очень мощно ударив. Конечно, не обошлось и без потерь: немецкие пулеметчики развернули МГ на станках и также буквально в упор обстреляли пограничников, погибло шесть человек. Но один расчет тут же закидали гранатами, другой положили уже наши пулеметчики, прикрывая атаку заставы. А боевое охранение врага, выдавшее себя еще огнем по дотам, упокоил снайпер Гринев.
В свою очередь, гарнизон дотов, видя, что на фрицевских позициях идет настоящий бой, благоразумно не открыл по нам преждевременного огня, хотя Василий такую возможность на бегу озвучил. А действительно, может, немцы хитрость какую удумали, решили изобразить схватку и прорыв советского подразделения к укреплению, а на самом деле это штурмовая группа врага? Но обошлось. Свою роль сыграло то, что гарнизон ждал деблокирующего удара кадровых частей, а погранцы еще издали закричали: «Свои! Не стреляйте!» Ну и матюкались, конечно, на бегу, куда ж без этого. Зато никаких сомнений в том, что пробиваются реально свои, у защитников узла обороны не возникло.
В общем, первая часть плана старшего лейтенанта Михайлова – пробиться к хорошо оборудованным и защищенным долговременным огневым точкам, дабы продолжить бои с врагом на границе, – была воплощена в жизнь блестяще. Но, как мне кажется, старлей не мог себе даже представить, в каком бедственном положении окажется гарнизон этого куска укрепрайона на второй день войны.
Что такое дот? Увидев их вблизи и даже заглянув внутрь, теперь я могу на это ответить. Дот – это несколько десятков сантиметров армированного бетона, выдерживающего попадания гаубичных снарядов, вооруженный несколькими пулеметами и в отдельных случаях пушками. Каждый дот – это мини-крепость с собственным гарнизоном, запасом еды и воды и боеприпасов, защищенный мощными бронированными дверями и заслонками на каждой амбразуре… Еще доты должны быть обеспечены автономным электропитанием, вентиляцией воздуха и связью с другими дотами, каждый из которых имеет свои сектора обстрела и в то же время прикрывает соседей. А соседи прикрывают его.
Кажется, что доты просто невозможно победить…
Да, все это так.
Вот только, как выяснилось, доты восьмого узла обороны оказались банально не достроены: не в полной мере обеспечены бронезаслонками и дверьми, в них как следует не работает система вентилирования, не везде есть источники водоснабжения. Но самое страшное даже не это.
Самое страшное – то, что доты оказались не готовы к войне! Утром 22 июня их гарнизоны располагались в казарменном городке, за исключением караульного взвода. В дотах не было подготовлено запасов еды и патронов, кроме так называемого НЗ (неприкосновенного запаса), которого хватает в лучшем случае на несколько часов интенсивного боя. Как итог, бойцы и командиры добирались до своих мини-крепостей под вражеским огнем, потеряв где до половины, а где и до двух третей личного состава, а склад боеприпасов был уничтожен во время артналета.
Тем не менее на своем участке фронта третья рота, занявшая в общей сложности семь дотов (один и вовсе недостроенный, не вооруженный ни пушками, ни пулеметами), отбила все атаки. Но! Амбразуры бетонных крепостей предполагают ведение фронтального и фланкирующего (то есть бокового) огня, однако в большинстве своем доты не сконструированы для круговой обороны (по злой иронии судьбы – все, кроме недостроенного). В лучшем случае с тыла у них есть одна-две пулеметные амбразуры – и те в большинстве своем находятся напротив дверей, защищая гарнизон от вторжения внутрь штурмовой группы. Однако, как оказалось, фрицы отлично умеют уничтожать долговременные огневые точки, не подставляя своих людей под кинжальный пулеметный огонь.
К вечеру первого дня войны они уничтожили два из семи дотов. Нет, несколько фронтальных, лобовых атак германцев было закономерно отбито. Но обойдя узел обороны с тыла, немецкие штурмовики, уже практически недосягаемые для огня гарнизона, прорвались к двум пулеметным дотам, находящимся позади остальных. Они забрались на обреченные «крепости», имеющие всего одну амбразуру, смотрящую в сторону реки (их задачей было прикрытие по фронту впереди стоящих укреплений), и подорвали бронезаслонки, закрывающие шахты перископов. После чего накидали сквозь них гранат, тротиловых шашек, залили бензином, подожгли – и уцелевшие защитники сами открыли броневые двери, спасаясь от забивающего легкие дыма. А на выходе их встретили тугие струи химического пламени немецких огнеметчиков… Жуткая смерть.
Поняв, что происходит, защитники остальных «крепостей» вышли наружу, сняв ручные пулеметы и разобрав имеющиеся винтовки. С большими потерями они отразили немецкий штурм. А потери были обусловлены тем, что полевых траншей вокруг дотов никто заранее не подготовил… Гарнизон копал стрелковые ячейки имеющимся шанцевым инструментом первую половину ночи, а расширяли и углубляли их уже мы, наскоро соединив ходами сообщений. Поспать мне не удалось – и что удивительно, как таковой сонливости и нет. Изматывающее напряжение, физическая усталость – сколько угодно, а вот сна ни в одном глазу.
Н-да… Еще вчера защитники укрепрайона особо не сомневались в том, что второй день войны станет для них последним: снарядов для орудий осталось по три-четыре штуки на ствол, гранат и винтовочных патронов в обрез. Правда, большинство их отчаянно надеялись (кто-то надеется и сейчас), что вот-вот подойдут кадровые части, подтянутся советские танки, а с неба на врага рухнут «красные соколы»… Возможно, только эта вера и не позволила многим сложить оружие, удержала их от сдачи в плен. Однако вместо армии к ним пробились тридцать семь погранцов – невелика сила. Но если вдуматься, благодаря нашей поддержке 8-й узел обороны, может, еще и протянет один день…
Порыв ветра из-за реки словно погладил кожу на лице, но тут же рассеялся; растворился и луговой аромат в смраде сгоревших дотов и быстро разлагающихся на жарком июньском солнце трупов. Справа раздался громкий, уверенный голос моего бывшего отделенного, младшего сержанта Артема Зиборова, поставленного старшим на нашей позиции:
– Боеприпас экономим, издалека не стреляем. Эти фрицы с нами еще не дрались, так что поступим как на заставе: подпустим поближе и ударим трофейными гранатами. После в бой сразу включается расчет Нежельского, поддерживаю я, открывают огонь остальные. Все понятно?
В ответ раздается нестройное «так точно». Погранцов распределили практически равномерно между каждым из пяти дотов, по семь бойцов. Кроме того, наши группы усилили красноармейцами из гарнизона, доведя численность каждой до размера стрелкового отделения – одиннадцати человек. Трофейные машингеверы поделили поровну, сформировав расчеты из наиболее подготовленных бойцов; парторг, кстати, получил второго номера из пехотинцев, так что я вновь стал рядовым стрелком, получив свой участок обороны.
Лейтенанты же наши засели в тылу с «максимами». Крупные, громоздкие пулеметы, как оказалось, дают хорошую кучность и точность боя, позволяя вести плотный огонь без смены ствола – у «старичков» водяное охлаждение. В общем, всем хороши «максимы», только слишком они заметные. Но как бы то ни было, командиры, взяв себе вторых номеров из защитников узла обороны, окопались позади нас, поделив между собой сектора стрельбы. До поры до времени они будут молчать, но если возникнет опасность прорыва фрицев в окопы, то тут-то их и встретит кинжальный огонь «максимов». В общем, очень разумно и, можно сказать, даже надежно.
И почему только в сердце так настойчиво заползает страх при виде многочисленных серых фигурок, начавших к нам приближаться?!
Глава пятая
23 июня 1941 года. Декретное время: 6 часов утра. 8-й опорный узел обороны 62-го Брестского укрепрайона
Враг открывает огонь по нашей позиции. Пока редкий, но очень точный: пограничника Сережку Ветрова угодившая в лоб пуля отбросила на стенку окопа.
– Все спрятались! Не высовываемся! Ждем, когда подойдут ближе!
Зиборов командует злым, срывающимся голосом – его можно понять, бой только начался, а отделение уже потеряло одного бойца. Сам сержант продолжает следить за приближением противника сквозь небольшую амбразурку, проделанную внутри бруствера. Я же с радостью выполняю его команду, внутренне похолодев при мысли о снайперах.
Хоть я уже и не второй номер, но сумел занять место рядом с позицией расчета парторга. Сейчас же на полусогнутых переползаю к Нежельскому и Степану, бойцу из гарнизона.
– Ну что, Вась, видать, ты был прав насчет снайперов!
Оба пулеметчика обращают на меня встревоженные взгляды.
– Да не похоже это на звук выстрелов винтовок, Ром. Скорее на одиночные от МГ. Ты ночью видел их станки?
Я отрицательно мотаю головой.
– Я тоже нет, а вот Зайцев Олег и Прошин Валера – они расчет гранатами забросали – позже говорили, что на станке у немчуры был оптический прицел. У нас на станках к ДС тоже бывает, что монтируют. Так что выходит, что и не снайперы это вовсе, а пулеметчики их резвятся одиночным огнем.
В горле словно ком образовался. Нервно сглотнув, осторожно уточняю:
– И что, получается, с ними никак не сладить?
Василий удрученно покачал головой:
– Как?! Будь у всех дотов в ту сторону развернуты орудийные и пулеметные амбразуры да обеспечены оружием штатно, фрицы и станки бы не подтянули, да и окопаться бы не смогли. А так нам только на Гринева и надеяться. Он в недостроенном доте у амбразуры встал, своя оптика есть…
Свой снайпер – это, конечно, хорошо, особенно если Саша догадается, кто и откуда так точно по окопам бьет. Ну, будем надеяться, что догадается и сумеет кого из вояк вражеских заткнуть.
Вновь возвращаюсь на свою позицию. По примеру других, в своей стрелковой ячейке на уровне груди я сделал – неровно, но как смог – земляную полку для гранат. Осталось у меня всего две «колотушки» и одна эргэдэшка, остальные отдал ночью штурмовой группе. Запалы вложены во все, изготовить к бою и метнуть во врага – дело нескольких секунд. Что приятно, меня после вчерашнего боя похвалили за то, как уверенно я действовал гранатами. Мол, в боевой обстановке так сможет не каждый, некоторые бойцы реально теряются… Внизу справа на дне ячейки стоит пустая консервная банка из-под тушенки, уже, кстати, советской. Почему-то решил не выбрасывать ее после быстрого завтрака, а вместо этого набил землей и решил придержать. В голову пришла бредовая идея, что, если припрет, можно будет ее бросить с криком «граната» и, пока фрицы залягут, сделать ноги.
Вопрос лишь в том – куда? До дотов отступать здесь не так далеко, но если противник нас сомнет, укрепления после проживут считаные минуты. А ведь за ними уже начинается река и вовсе вражеская сторона.
Тягостно длится ожидание схватки… Перед атакой я хотел и себе сделать амбразурку в бруствере, но проходящий мимо младший сержант отсоветовал. Мол, для боя неудобно, так как ограниченный сектор стрельбы, да и опасно. Шанс, что пуля или осколок залетит именно в крохотную амбразурку, ничтожен, но все же есть. Так зачем ослаблять защиту, если о приближении противника все равно предупредят наблюдатели?
…– Гранаты к бою!
Ну, наконец-то! Уже ошалев от бездействия, от того, что над головой все гуще летят немецкие пули да сыплется на макушку земля, я едва ли не с радостью приподнимаюсь над бруствером, одновременно раскручивая колпачок «колотушки». Руки аж дрожат от адреналина, но даже охваченный возбуждением, я все же очень аккуратно высовываюсь, чтобы выбрать лучшую цель. Мое внимание тут же привлекает группа из трех фрицев, держащихся довольно близко друг к другу и как раз заканчивающих перебежку. А у меня для вас есть подарок, голубчики…
Резко дергаю шнурок и, всего на секунду распрямившись, с силой метаю гранату. Бицепс правой резануло острой болью, которую я перетерпел, сцепив зубы… Все же оттого, что с непривычки от копа устала раненая рука, а может, просто от лишней спешки, бросок выходит не слишком удачным – «колотушка» упала за спиной и заметно позади фрицев. Но! Броска они не увидели. И осколки достают одного из немцев, не успевшего еще лечь на землю.
Практически одновременно с моей взрываются гранаты других бойцов отделения. При этом больше всех преуспел Зиборов: младший сержант метнул эргэдэшку с секундной задержкой – в итоге она взорвалась не на земле, а над головами фрицев, уделав сразу двойку врагов. Один из них, кстати, сам привставал с гранатой… Комот перед боем объяснял нам этот прием, хотя и не советовал им пользоваться без должной практики – и вот я увидел его в действии.
Не удержавшись от соблазна, хватаюсь за РГД. Мгновение спустя флажок предохранителя уже сдвинут, и я крепко встряхиваю гранату. Четко произношу «двадцать два», как научил сержант, и вновь полностью встаю с одновременным броском. Эргэдэшка летит не так далеко и не так высоко, но, взорвавшись над землей, также, кажется, кого-то достала. Из-за дымного облачка в момент взрыва было не разглядеть в подробностях, но, по-моему, впереди кто-то упал.
Тем не менее сердце тут же сжалось от сожаления о бездумно потраченной гранате – все же ее можно было бы использовать более удачно! Однако сделанного не воротишь, и, буквально зарычав от боли – после второго броска бицепс заныл уже совсем сильно, а на гимнастерке над повязкой проступила свежая кровь, – хватаюсь за СВТ. Ну, сейчас я вам покажу, твари…
«Твари», правда, не очень хотят быть легкой мишенью, перемещаясь стремительно, коротки ми бросками, так и норовя уйти с линии прицеливания, а еще они очень плотно бьют в ответ. Пока, правда, не по мне, а по пулеметчикам нашего отделения, уже несколько секунд прижимающим врага плотным огнем «дегтярева» и трофейного МГ.
Неожиданно в поле зрения попадает немец, привставший для броска «колотушки». Он развернут ко мне лицом и залег всего метрах в пятидесяти от окопа. Чересчур поспешно, суетясь и от того теряя лишнее время, я направляю в его сторону самозарядку и прицеливаюсь. Но перед выстрелом делаю паузу – враг уже метнул гранату, уже практически распластался на земле… И в этот миг целик ровно сходится с мушкой, скрестившись на груди фрица.