Воскресенье, 2 октября 2022 года. Утро
Приморский край, Липовцы
Дальний Восток – дело тонкое. На берегу Тихого океана не Россия кончается, а вечной, дремотной Азии подступает край. И не стоит пленяться лиричными березками, они в Приморье даже пахнут иначе, нежели за Уралом – «на Западе», как тут говорят.
Долгую неделю надо ехать от Москвы до Владивостока по бесконечному Транссибу, и каждое утро за окном купе забелеет иная порода. А тот вид, что шелестит на склонах Сихотэ-Алиня, зовется «березой маньчжурской»… Нерусь.
И погоды здесь чужбинские. В конце мая задувают тягучие муссоны, нагоняют хмарь – и весь сырой, промозглый июнь льют дожди. А ближе к осени может тайфун нагрянуть. Заденет бочком Уссурийскую тайгу – и разверзнутся хляби! Мутные потоки переполнят реки, хлынут стылой клокочущей лавой, затапливая улицы, снося мосты…
Пушкину с Есениным здесь ловить нечего – тутошние раскосые музы вдохновляют, разве что, сочинителей хокку. Азия-с…
Я сощурился, глядя в запорошенное стекло. Брутальный Витькин «крузак» катился мягко, вздрагивая на ямках и недовольно порыкивая. Унылая лента дороги отматывала назад безрадостную степь – иссохшая трава никак не хотела полечь, всё дожидалась хорошего ливня.
Вялая зелень, что подступала к шоссе, тоже просила косых струй. Узорчатые, поникшие от пыли листья неприятно серели, вызывая ощущение удушья и нечистоты, однако вышние силы не спешили омыть деревца – голые небеса отливали ясной синевой…
– Па-ап! – подала голос Наташка, разморено привалясь к спинке заднего сиденья.
– Чего тебе, дщерь моя? – нарочито окая, пропел водитель.
– Долго еще? – затянуло племя младое.
– Да как тебе сказать… – губы у Виктора дернулись в коварной усмешке. – К выходным точно успеем.
– Папа шутит, – проворчал я, жалея девчонку. – Полчаса, и мы в Липовцах.
– Ну, тогда ладно! – повеселела Наталья. Ерзая, она уставилась за стекло.
– Эх, Даня, Даня… – укорил водила. – Истинно говорю: сердоболие к прекрасному полу тебя погубит!
– Вот за это наш пол и любит дядю Данила, – вступилась девушка наставительно.
– Скушал? – ухмыльнулся я.
– В зобу застряло, – кисло промямлил Витёк.
Сзади хихикнули. Отомщенный, я благодушно глянул на друга. Сам же предложил съездить в Китай, вот пусть и терпит…
«Лендкрузер» визгливо затормозил, переваливая горбатый мосток, а его незадачливый водитель мазнул пальцами по экранчику «Кенвуда», добавляя звуку новостям.
Озабоченная дикторша зачитала сводку СВО, выдавая голосом непокой. На заднем сиденье тяжко вздохнули.
– Не переживай, Наташ, – мягко выговорил я. – Никто твоего Димку на фронт не пошлет. «Учебка» ему светит, а не «передок». Будет за порядком следить где-нибудь в Херсоне.
– Да я понимаю…
– Развалили Союз, с-суки, – неожиданно зло процедил Витя, – а теперь нам боком выходит ихняя сраная демократия! Извини, доча, не сдержался.
– Да всё правильно, папка… Дядь Дань, а вы скучаете по тогдашнему… ну, по СССР?
Я пожал плечами.
– Скучаю, конечно. Ностальгирую. Иногда злюсь на себя…
– За что? – серые Наташкины глаза отразились в зеркальце.
– А за то, что предал идеалы революции! – невесело хохотнул Виктор. – Да все мы такие… – его тонкие губы повело вкривь. – Изменники родины. Голосовали же за демократов! Думали, лучше будет, а оно вон как…
– Но хорошо же стало! Чего ты? – заспорила девушка. – Дефицита нету, и вообще – свобода!
– Ага! – Витькин рот перетянуло ядовитой ухмылочкой. – Сто сортов колбасы из рогов и копыт! Сгущенка из пальмового масла! Бли-ин… – заныл тоскливо водитель. – Наташенька, вот, честное слово, махнулся бы – «Тойоту» на порцию эскимо оттуда, из семидесятых! Да и не в этом же дело… Понимаешь, доча, тогда за детей не было страшно. Малышня гуляла допоздна, где хотела, а если какое чадо заблудится – подойдет к любому мужику и скажет: «Дядь, я потерялась!» И тот отведет ее домой… Не к себе! К маме!
Наперсник ребячьих забав смолк, и лишь резковатые рывки баранки выдавали трепет центральной нервной.
– Тогда по-другому жили, Наташ, – задумчиво сказал я. – А мы все были товарищами…
Девушка беспокойно завозилась.
– Я только читала об этом. Знаете, книги такие есть, про «попаданцев»…
– Ну, а как же! – фыркнул водила. Сквозь остаточную горечь сквозило снисхождение. – Читывали, читывали… Хаживали под впечатлением!
Я согласно кивнул.
– Особо «Квинт Лициний» впечатлил. Вещь.
– Мне тоже понравилось! – оживилась Наташа. – И еще «Целитель»!
– Ну-у, тоже ничего, – милостиво заценил я. – Атмосферненько.
– «Ничего»… Мягко сказано! – Виктор впадал в брюзгливый хейт. – Этот Миха собрал микроЭВМ за пару недель! Хех! Из чего? Ладно, там, интеловский проц хапнул. А остальной комплект? Ну, хотя бы 8224! Да если даже выкручиваться без «родных» микросхем, все равно регистры нужны или, там, шинные формирователи. И где их взять в семьдесят четвертом? М-м? А память? Как программировать ПЗУ без программатора?
– Айтишника слышу суровые речи, – насмешливо продекламировала девушка. – Да какая разница, папка?
– Да как это какая?! – взвился водитель, и машина пугливо вильнула. – Это же фантастика, а не сказка! Ну, ладно там, собрал он комп из того, что было. А софт туда как загнать? И откуда он его, вообще, взял? На бейсике накалякал? А компилятор откуда? Тоже сам написал? Вот так, сразу в машинных кодах? Я бы еще понял, если бы этот… как его… Гарин убил полгода на разработку BIOS, а уж потом за «оську» взялся. Так нет же!
Побурчав, Виктор сбросил скорость, а вместе с нею и негодование. Легкий у него характер. Вспылит, аж клочки по закоулочкам! Минута оттикала – всё, готов улыбаться…
– Подъезжаем!
Я глянул вперед. Шахтерский поселок завиднелся за мелкой, но шумливой речушкой, мрея в полуденной дымке. Обшарпанные пятиэтажки посередке, частный сектор по краям…
Никогда не думал, что вернусь сюда, но вот – потянуло. В Липовцах я прожил всего один год – одна тысяча девятьсот семьдесят девятый. Ну, и восьмидесятый захватив.
Проучился в восьмом классе. Промучился… Дурак был.
Девочкам я понравился – и мальчиши́ дружно сплотились против «новенького». Шпыняли, приставали… А новичок, хоть и не убегал, но и сдачи не давал. Бубнил только: «Я тебя трогаю? Я ж тебя не трогаю…» Жил по завету кота Леопольда.
Поморщившись, мысленно отмахнулся от срамных воспоминаний. Лучше головой верти, высматривай места боевой и трудовой славы…
«Лендкрузер» бойко вкатился на улицу Угольную. Где-то тут стоял наш барак… Да вот же он!
Мои глаза жадно обшарили полуразваленный остов давнишнего жилища – без крыши, без веранд… Невдалеке ворочался желтый бульдозер «Комацу», будто предвкушая снос.
– Даня! – повысил голос Витёк.
– А?
– Тетеря глухая… Куда тебя?
– Тормозни на перекрестке.
Не доезжая до центральной улицы Ленина, джип прошуршал по обочине, рокоча движком.
– Часа тебе хватит? – высунулся из кабины наперсник.
– Более, чем!
– А то я хочу успеть в Суньку1 до темноты, – Виктор заговорил быстрее, смущаясь и будто оправдываясь.
– Да конечно! Буду, как штык.
– Или подходи сразу к кафешке!
– Ладно.
Проводив глазами отъехавший «крузак», я посмотрел вокруг, вспоминая, сравнивая реал былой и нынешний.
«Узнаваемо…»
Направо пойдешь – на шахту попадешь. Налево свернешь – у Дома культуры окажешься. Прямо двинешь – к спорткомплексу выйдешь. А мы вернемся обратно…
Я развернулся, и зашагал вниз по отлогой Угольной, то попадая в тень гигантских тополей, то вновь щуря глаза на солнце. Мысли плыли размеренно и плавно, как бумажные кораблики. Покачивались на волнах памяти, груженые несбывшимися мечтами и тщетными надеждами.
Вон там, где прячется в бурьяне развороченная насыпь, когда-то изгибались поворотом старые рельсы. Уже в семидесятых эта ветка тихо ржавела, зарастая травой. Там я впервые встретился с местными аборигенами, заработав пару ссадин, а после всю свою жизнь боролся с самим собой, лишь бы не впасть во грех трусости.
Зря говорят, будто детские обиды забываются – эта ранка не затянулась до сих пор. Саднит. Только винить в том некого, кроме собственного трясущегося нутра.
Ведь есть же простое и мудрое правило жизни: «Если тебя ударили по щеке, бей обидчика ногой в пах, а затем добавь коленом в челюсть!»
Да куда там…
Канареечного цвета «Комацу» уже не клокотал мощным дизелем – стоял недвижимо, остывая, а мордатый бульдозерист в кабине задумчиво жевал бутерброд, шевеля брылями и горбясь над смартфоном. Прихлебывая кефир, работяга бойко чатился, тыча в экранчик мосластым пальцем.
Ловя равновесие на отвалах перекопанного грунта, я вышел к дому по следу гусеницы, впечатанному в глину, и запрыгнул в дверной проем. Всё, как тогда…
У перегородки громоздится печь, густо крашенная серебрином… Пахнет гнилью и сырой штукатуркой… Заляпанные обои свисают неопрятными фестонами…
У меня ёкнуло в душе. Из-под бумажных слоев выглядывали те самые, в мелкий цветочек – их еще мать доставала. Женщина энергичная, сварливая, она очень гордилась личным знакомством с «работниками советской торговли»…
Мои губы изогнулись в неласковой усмешке. Мы частенько с матерью цапались, но я всегда ей поддавался. Даже в то лето после выпускного. Хотел поступить на прикладную математику, а мне закатили скандал. Дескать, семейный бюджет не выдержит еще пяти лет дармоедства!
«Нечего тут ерундой заниматься, синусами всякими с косинусами! – бушевала маманька. – А жрать ты что будешь? Уравнения? Выучись хоть на инженеришку!»
И я капитулировал.
Подал документы в училище связи. Отслужил, устроился на АТС. Освоил «декадку», потом «координатку». Окончил заочное – и осилил цифровую «сишку».2 А вечерами доставал истрепанную подшивку «Кванта» – и пропадал для мира, погружаясь в восхитительное пространство урматов и дифуров, совершенных в своей законченности.
Но мне все же удалось «отомстить» непреклонным родителям – лет пять назад купил им квартиру во Владике…
Скрипя осколками стекла, я прошел во вторую комнату, опасливо ступая по дранке рухнувшего потолка. Здесь когда-то глыбились два шкафа – старый гардероб, тяжелый и основательный, как валун, мы везли через всю страну в контейнере, когда переезжали из Брянска, а новый, вечно расхлябанный. купили уже здесь, на месте. Отцу сразу выделили «апартаменты» в шлакоблочном бараке.
«Удобства» размещались во дворе, грубо сколоченные из досок и побеленные известкой, однако зимой мы ходили на веранду – в ведро, обязательно накинув на плечи полушубок или фуфайку. Из щелей дуло…
Обвалившаяся штукатурка покорно хрустела под подошвами. Покачнувшись, я дотронулся кончиками пальцев до расщепленной, зверски выкорчеванной оконной рамы, державшейся на единственном ржавом гвозде. Оглянулся, балансируя. Вот тут, справа, покоилось мое «лежбище» – продавленный диван. В углу громоздился фикус в бочонке, а рядом вытягивал ножки и антенные рожки черно-белый «Таурус»…
Это случилось в следующую минуту. Отдаленные матюги строителей, справлявших перерыв, монотонная долбежка отбойного молотка, скрип досок под ногами – всё разом стихло, растворяясь в навалившемся сиреневом мареве. Я одеревенел, словно в игре «Фигура, замри!», и даже, по-моему, не дышал. Однако щека как будто прижималась к грубой ткани… Стоял я или лежал? Понятия не имею.
Словно порыв ветра, налетели новые, неведомые звуки – радостный смех, возбужденный ропот. Смутная мгла, сомкнувшаяся кругом, протаяла – я увидел толпу людей под гигантским прозрачным сводом, отгородившим живое от черноты космоса.
– Говорит и показывает спутник «Цифэй»! – гордо зазвенел высокий женский голос. – Первый в мире гравитабль с временны́м двигателем отбуксирован в стартовую зону…
Будто по заказу, Солнце высветило двояковыпуклый диск, засверкавший, как новогодняя игрушка.
– Хронокоррекция один! – гулко разнеслась команда.
– Эмиттеры поля отталкивания защищают людей и оборудование от спонтанных ретросдвигов и других побочных эффектов… – взволнованно бормотала дикторша.
– Хронокоррекция два! Пуск!
Бледно-фиолетовая вспышка раскрутилась мгновенным вихрем, испаряя мозг и опаляя душу.
Пятница, 24 августа 1979 года. День
Липовцы, улица Угольная
Протяжные скрипы половых досок… Жалобное позвякиванье ложек с вилками… Гуляющий плеск воды в тазике… Маманька моет посуду.
Полузабытые звуки прокрались в мозг, теребя оголенные нервы.
С резким звонким грохотом, столовые приборы ссыпались в ящик стола, и я вздрогнул, словно проснувшись по будильнику.
Забавная у меня поза… Стою на коленках около дивана, покоясь туловом на мягком валике. Левая рука свесилась до пола, правая под грудью, щека вдавилась в обивку – будешь с оттиском узора ходить…
– Утро красит… нежным светом… – немелодично доносится из кухни. – Ля-ля-ля-ля… Ля! Ля-ля… Утро красит…
Мать обожает напевать первые строчки – нудно, как заевшая пластинка. Мои брови вяло ворохнулись: так я у родителей, на Эгершельда?
Глаза открылись по одному, и заморгали – в поле зрения отливали глянцевые листья фикуса, вымахавшего чуть ли не до потолка. Тускло блестел новенький «Таурус». Сердце дало сбой – и забухало, зачастило.
– Утро красит нежным светом…
Брякнул эмалированный тазик. Разношенные тапки прошаркали к двери, громыхнул мощный запорный крючок, выпадая из кольца… Гулко отозвалась веранда…
– Стены древнего… ля-ля… – гнусавый голос перекрыл шум выплеснутой воды.
Клекоча, я засучил ногами, ворочая непослушное тело и усаживая на скрипнувший диван. Меня колотило от ужаса, от нахлынувшего безумия, а когда расширенные глаза уставились в зеркальную дверь гардероба, я чуть не заорал – в облупленном отражении белело перекошенное ребячье лицо. Подростка! Дани Скопина, перешедшего в восьмой класс!
Я с силой зажмурился – и распахнул свои карие. Ничего не изменилось. Всё та же самодельная книжная полка над телевизором, заставленная томиками в «рамке» и «про шпионов». К ней впритык коробчатый шкаф – мы его вместе с отцом собирали, по неряшливо-затертой инструкции. Сколько мне тогда довелось замысловатых матов услыхать!
А за спиной… Я обернулся. Ну, конечно… Фабричный гобелен, изображающий тройку с бубенцами. Утеплили наружную стену.
Глухо доносился материн голос – пронзительный, с веселыми визгливыми нотками. Родительница перекликалась через весь двор с соседкой из барака напротив. У той было смешное имя – Авдотья Робертовна…
«Да почему было?!» – яростно рванулась мысль.
Я со стоном отер лицо, и бессильно уронил руки на колени. Небывалое бывает?
– Попаданец! – нервическое хихиканье рвалось из меня, переполняя холодеющую утробу. – Попаданька!
Я обхватил непривычно узкие плечи руками, сжимаясь в комок, стиснул зубы – лишь бы унять набухавшую внутри истерику. Сердце колотилось, натужным писком отдаваясь в ушах.
«Побочный эффект…», – всплыло в памяти серебристым пузырьком.
У них там, значит, старт, а у меня – пересадка сознания? Или то был всего лишь сон «по мотивам А. и Б. Стругацких»?
Э, нет, дружок, не финти! Какой, к бесу, сон? Тебя зацепило далекое будущее, дотянулось, как тайфун до приморских берегов, и – дзынь! – побочка…
«Да ты оглянись, – будто вчуже подумалось мне, – вокруг та самая комнатёшка, тот самый мир, то самое время! И всё это – явь!»
Я встал неожиданно легко и шагнул к окну, со смутным раздражением отдернув бахромчатую, выцветшую штору. За стеклом травянел «приусадебный участок» – клочок земли, обнесенный дощатой оградкой. Американец подстригает газон на заднем дворе и жарит барбекю, а мы садим картошку – ровно шесть рядков вмещается. У соседей поменьше, но наша квартира с краю, вот и прирезали рядок.
Желто-зеленая ботва полегла, путаясь с пыреем. Еще недельку, и можно копать…
– Даня! – голос матери тряхнул меня, врываясь в мысли. – Наруби дров! Печку хоть протоплю, а то сыро.
– Ага, – слабо выдавил я.
В балахонистых штанах, перешитых из армейских шаровар (отец со сборов привез), в застиранной фланелевой рубашке с коротким рукавом, я сунул босые ноги в разношенные сандалии и вышмыгнул за дверь.
Меня слегка пошатывало, но нездоровая слабость уходила, как лишняя влага от раскаленной печки.
Споткнувшись на крыльце, я затянул потуже ремешки хлябавшей обувки, и медленно-медленно разогнулся, чуя, как вся моя «взрослая» память покачивается во мне, не расплескиваясь. Учеба, армия, работа, неудачная женитьба, развод, дочка по субботам… Полный сосуд.
«Не вливают вино молодое в мехи ветхие… – текли, струились думки. – А я, значит, влил – вино выдержанное напустил в мехи молодые, сильные и крепкие…»
Желчно фыркнув, согнул руку в локте, напружил бицепс… Задохлик.
– Даня-я…
– Да щас…
Пахнущие свежим деревом чурбаки валялись у веранды в россыпях щепок и ошметков коры – отец вчера распилил пару березовых бревен капризной, оттягивавшей руки «Дружбой». Неясно только, сам ли я помнил о данном эпизоде, или мне передался кэш «настоящего» Данилки, ныне поглощенный ветхой личностью «попаданца»?
Криво усмехаясь, я водрузил на громадную колоду чурку, лоснившуюся берестой, и подхватил увесистый колун. Удар с ближнего краю… С дальнего… И посередке! Колко треснув, чурбан распался надвое. А теперь – на четвертинки…
Замахи живо подняли тонус, сбивая дыхание. Пульс бодро толокся в венах, юная кровь весело журчала, не ведая бляшек. Наколов, я взялся за топор. Охапки должно хватить. Ладно, нарублю две…
…Обрушив поленья у печи, я впервые взглянул на хлопочущую мать.
Когда я последний раз видел ее – там? Неделю… Нет, две недели назад. Как раз картошку поднял из погреба, и подвез старикам целую сетку. «Гуманитарка!» – бодро шутил отец. Ему восемьдесят пять стукнуло, ей – восемьдесят первый пошел. А здесь… Сколько мамуле нынче? Тридцать семь? Ну, да. С ума сойти…
– Уголька еще.
– Угу… – я покосился, охватывая взглядом женскую фигуру.
Грузновата – талии почти не видно, но и не разнесло, как Авдотью Робертовну.
Та, если сядет на лавочку, пузо на колени вывалит. Квашня.
Осторожно, чтобы не измазаться, набрал полное ведро угля, и занес на кухню. Печь гудела, меча из поддувала огневые выблески.
– Мам, я в школу схожу, – соврал мимоходом. – Может, там объявление вывесили?
– Сходи, – родительница мотнула головой, отбрасывая челку набок. – Заодно хлеба купишь. На! – порывшись в кармане балахонистого платья, она выудила тусклую мелочь, копеек сорок или пятьдесят.
– Угу…
Выйдя к Угольной, я сделал крюк – и зашагал к старой железной дороге. Прошуршала щебенкой насыпь, и мои ноги, не знавшие артрита, бойко затопали по черным шпалам, вскоре сбавляя поступь. Хаос, теснившийся в мозгах, надо было хоть как-то упорядочить. Привести в равновесие мысли и чувства.
«К черту панику! – цыкнул я на себя. – Что такого ценного ты оставил в будущем, Даниил Кузьмич? Квартиру-евродвушку? «Паджерик» и дачу на Шаморе? Океюшки, как Витёк говаривал. Но разве юность, здоровье и лет семьдесят жизни не перевешивают потери?»
Семьдесят годиков! Переписанных набело – без ошибок и помарок. Да ты молиться должен, чтобы тебя не выкинуло обратно в будущее! Не дай бог…
Мечтал стать математиком? Океюшки! Хочешь в программисты податься? Кам он, бэби! Зеленый свет!
«Не уступать никому! – ликующе вызванивало в голове. – Не зависеть ни от кого! Не жить под диктовку. Не юлить больше, не лавировать, стараясь всем угодить. Хватит! Разогни спину! У тебя появился великолепный шанс – используй его!»
Вдохновленный нутряными речами, я ускорился – и почуял неприятный холодок. По ту сторону путей, от разбросанного частного сектора, приближалась парочка щуплых отроков. Они брели, засунув руки в карманы, вялые и скучные, но, завидев меня, разом оживились – появилась цель. Я.
А мне вдруг стало смешно – и стыдно. Подходили те самые гаврики, накостылявшие Дане Скопину в порядке развлечения. Ну, или самоутверждения. А Даниил Кузьмич испытал неловкость.
«И вот эти мелкие дрыщи изваляли меня? Ой, позорище…»
Да, я смотрел на «сладкую парочку» глазами пожилого мужчины. Спору нет, подростковая банда опасна, как стая бродячих собак, но двое щенков?..
Мы сошлись. Сопляки смотрели на меня снисходительно и с оттенком нетерпения, однако словесная прелюдия строго обязательна. Тот из плохишей, что был постарше, чиркнул носком ботинка по щебню, словно проводя границу, и выговорил с ленцой:
– Чужие здесь не ходят, по эту сторону – наша половина.
– Да неужто? – улыбнулся я.
В старшем, чернявом и темноглазом, чувствовалась южная кровь, да и звали его в масть – Вася Адамадзе. Он перешел в тот самый восьмой «А», куда вскоре вольюсь и я, новичок. А вот младший, с сосульками рыжих волос…
Этот злой прищур, глумливый изгиб бледных губ, щедрая порция веснушек… Если бы мне вздумалось нарисовать портрет юного живодера, то натурщик – вот он. По кличке «Малёк».
– Не боишься? – Адамадзе скривил уголок рта в подобии улыбки.
– Не-а, – я безмятежно мотнул головой.
Васька выбросил кулак, чувствительно съездив мне в челюсть. Можно было уклониться или выставить блок, но нет, пусть всё будет, как прежде! До определенного момента…
– А теперь? – осведомился чернявый.
В прошлый раз я отделался тем, что потер скулу, роняя: «Ну, и скотина…» А нынче смолчал.
Ударил коротко, без замаха, метя в подбородок. Адамадзе нелепо взмахнул рукой, будто прощаясь, и свалился в траву, а я с разворота врезал «Мальку» – снизу вверх, наискосок, обратной стороной кулака.
Поскуливавшая тушка выстелилась, шурша щебенкой. Нижняя губа у рыжего набухала красной каплей. В тон.
«Первая кровь… Первая победа…»
Я развернулся и зашагал в хлебный.
Там же, позже
Давненько не держал в руках копейки. «Десюнчик», «пятнадцатик»…
– Булочку «Подольского» и две сдобы.
Ловкие пальцы защелкали костяшками счетов.
– Тридцать две копейки в кассу.
Я выбил чек и задержался у овощного, где выстраивалась очередь за вьетнамскими бананами – целые грозди лежали вповалку, зеленые, как трава. Видимо, товарищи из Ханоя не заморачивались вопросами спелости. Выросло? На экспорт!
Помню, помню… Замучишься чистить эту зелень – плотная кожура не отлипала, как у зрелых плодов, приходилось сдирать ее. А вкус… Сладковатый и вяжущий. Шутя, отец называл бананы «мылом» – за скользкость. Позднее бывалые и знающие поделились опытом: «дарам тропиков» надо вылежаться пару деньков. Суешь их в темное место, да хоть под кровать, и пускай себе спеют…
Но зато как пах «Подольский»! Даже остывшая буханка издавала неповторимый хлебный дух, призывно хрустя поджаристой, чуть маслянистой корочкой. В детстве я частенько обгрызал ее, поддаваясь искушению, а вот в будущем не замечал подобного ни за одним дитём.
Такое впечатление, что на какой-нибудь грядущий «Купеческий» впору клеить этикетку: «Рафинированный. Дезодорированный»…
Я раздраженно мотнул головой – опять хитрая натура вильнула, избегая тяжких дум! А поразмыслить было о чем.
Как жить дальше? Ну, на тему школы я не рассуждал – ходить все равно придется. Жаль, конечно, потерянного времени, но ведь его можно организовать, используя с толком. Да и школы бывают разные…
Впрочем, учеба меня как раз не беспокоила – и аттестат получу, и диплом. А дальше что? Ну вот, стану я математиком. Или программистом, как Витёк. Ладно. Поступлю при Брежневе, окончу при Горбачеве. И тут навалятся лихие, «чисто конкретные», они же «святые» девяностые…
Распад. Развал. Разруха.
И куды бечь? Пришли красные – грабють, пришли белые – грабють. Куды ж деваться бедному айтишнику? Валить? Нет уж. Я не «узкий», как та слизь голубоватая пела, я – русский, да еще и «совок». А у нас, у советских, собственная гордость. На поклон к империалистам – ни ногой! Останусь, перекантуюсь как-нибудь.
А если я хочу дожить до «нулевых» и не оскотиниться? Не челночить в Китай за тряпками от кутюр? Тогда что мне «необходимо и достаточно»? Правильный ответ – деньги. И побольше!
Воровать стыдно и неинтересно, капиталец надо заработать. И не когда-нибудь потом, в туманном послезавтра, а сейчас! Вот и займешься «первоначальным накоплением» после уроков, на каникулах и выходных…
Я остановился, покусав губу, и назойливый вопрос всплыл в потоке сознания снова, виясь, как кумачовый транспарант: «А спасать СССР ты думаешь?»
Все попаданцы только тем и заняты – кто к Сталину пробивается, кто к Брежневу. Философы доморощенные, прогрессоры самодеятельные…
Ну, ладно. Допустим, отправился я в Завидово, куда Генеральный секретарь ЦК КПСС наезжает по пятницам – поохотиться, кабанчиков пострелять, выдохнуть пыль кремлевских кабинетов. Только он очередного чушака завалит, а попаданец тут как тут – эффектно являет себя.
«Здрасте, – говорит, – а я будущее знаю!»
Леонид Ильич прищуривается, и спрашивает лязгающим голосом Ивана Данко:
«Какие ваши доказательства?»
И что мне ему предъявить? Ноутбука при себе нету, я в прошлое не то, что без трусов – без телес явился, аки дух несвятый. Хотя…
Нет, конечно, можно козырнуть своим посвящением в военные и гостайны – этого добра в Интернете полно. И что? Много ли ты помнишь из того, что валялось в открытом доступе? С деталями, с цифрами, с датами?
Взять тот же Афган. Когда нам приспичило исполнить интернациональный долг, кто в Кабуле верховодил? Вроде, Тараки. Как звать, забыл. Помню, что усатый, точно Мужик из «Деревни дураков». Мамуля его «Тараканом» звала.
Бабрака Кармаля («Кальмара», в народной версии) Тараки на второй план задвинул, тот и обиделся. Нажаловался в Москву – и въехал в Кабул на танке «шурави»… Хм.
А кто тогда Тараки убрал? «Кальмар»? Тогда почему парни из «Альфы» штурмовали дворец Хафизуллы Амина? Он, что ли, «уборкой» занимался?
Короче, вопросов куда больше, чем ответов, а в голове столько всего намешано… Будущий пипл перекормлен информационным силосом. Или…
Ага… Я задумался. А что такого произойдет в этом году? Хм…
Довольная улыбка заплясала на моих губах. А ведь помню кое-что!
Четвертого ноября в Тегеране захватят американское посольство – аятолла Хомейни нагадит «Большому сатане»… Чем не доказательство для «гостя из будущего»? Стоп… Стоп-стоп-стоп!
– Дебилоид… – потрясенно забормотал я, оценивая свои умственные способности.
Ни один боец ВДВ еще не ступал на землю Афгана! «Ограниченный контингент советских войск» введут под Новый год.3 Еще есть время…
– Для чего? – вырвалось у меня вслух.
Настроение испортилось в край. Несносная досада на собственную памятливость разъедала душу, как кровь-кислота ксеноморфов.
«Ну, зачем, зачем ты вспомнил? – казнился я, отчаянно морщась. – Жил бы себе спокойно, так нет же… Ну, и что теперь делать? Отправляться в Завидово?»
– А толку? – буркнулось вслух.
Оглянувшись – улица пуста – я перешел Угольную, помахивая авоськой. Сетка, огруженная булками, пружинисто растягивалась, пунктирно касаясь увядших злаков.
Вот же ж… Дня не прошло, как я «попал», а клятая, заскорузлая проблема выбора уже пухнет, громоздится передо мною! И почему мне казалось, что мы год, как вошли в Афганистан, и вовсю лупим душманов? Ч-черт… И как теперь быть?
Я же никогда не прощу себе, что не отвел угрозу войны!
«Да кончай ты пафос городить! – замелькали злые мысли. – Кто ты такой, чтобы переубедить Политбюро? С каких козырей зайдешь?»
Миллиарды рублей, бесследно и бессмысленно сгоревших за Гиндукушем… Десять лет ненужной войны, «советского Вьетнама»… Пятнадцать тысяч убитых и замученных парней, целое поле «красных тюльпанов»…
Ну, как, как я всё это докажу?! И кому? Догматику Суслову? Брежневу, подсаженному на барбитураты? Холеному Громыко, что вечно мотается по заграницам? Осторожному, как все чекисты, Андропову, терпеливо выжидающему своего часа? Кому?!
Огорченный и растревоженный, я вышел к «родному» бараку, беленому приземистому зданию, крытому почерневшим шифером. Шесть одинаковых веранд с окнами в мелкую расстекловку выходили во двор, как пирсы от причала. Фасадную сторону тоже огородили, отвоевав лишние метры у общей «придомовой территории». У кого-то за штакетником устроена клумба, у кого-то разрослась великанская сирень. В нашем дворике-загоне угрюмо чернела куча угля, а за соседским забором отливал лаком новенький «Москвич». Важный хозяин прилежно водил тряпкой, надраивая транспортное средство.
Выглядел он довольно смешно, неся объемное чрево на тонких кривых ножках – хоть сейчас пускай на сцену ТЮЗа, играть кума Тыкву из «Чипполино», можно без грима. Лысая голова блестела не хуже автомобиля, а по сторонам тонкогубого рта свисали обкуренные усы, смахивая на клыки моржа.
Я знавал этого персонажа из своего прошлого, жадного и хитрозадого соседа, хотя имя его давно выветрилось из моей памяти. Однако, стоило мне завидеть автолюбителя, как в голове сразу всплыло: «Юрий Панасович». Неужто моя наглая душа, переселившись в юный мозг, не все файлы стерла? Иначе откуда подсказка?
Оглаживая моржовые усы, сосед глянул на меня, и я вежливо поздоровался:
– Добрый день.
– Смотря для кого… – Юрий Панасович скорбно возвел очи горе.
– А чего так?
– Да вон, – сосед махнул в сторону вырытой ямы, откуда выглядывал ржавый бак – половина бочки. Рядом желтел оструганным деревом аккуратный штабель досок. – Договорился тут с одним… – он пошевелил усами, словно замазывая нецензурщину. – Чтоб сортир поставить. За двадцать рублёв! И ни ответа, ни привета!
Будь я собакой, навострил бы уши.
– А вы ему аванс платили?
– Еще чего!
– Ну, давайте тогда я вам туалет выстрою.
Юрий Панасович задрал выгоревшие брови.
– Ты?!
– Я, – мой голос был тверд, выражая уверенность и солидность. – «Червонец» сразу. И еще десятку, как сдам объект. Накосячу если, оплачу.
Оплачивать косяки мне было нечем, но с деревом я дружен.
Заколебавшись, сосед протянул руку:
– Идет!
Мы скрепили наш договор, и я побежал за инструментами. Пять минут спустя зашуршала ножовка, нарезая бруски. Взвыла дрель, дырявя, где нужно. Ударил молоток, заколачивая первый хозяйский гвоздь.
Сначала я сбил прочную основу – устроил нижнюю обвязку из бруса, вывел стояки, взялся обшивать каркас досками. Прошелся по дереву олифой, чтоб красивее желтело, и лишь тогда заметил зрителей – Иннокентьича с другого конца барака и отца. Оба смотрели с интересом, только родительское лицо выражало недоверие, а сосед задумчиво улыбался.
– Что ж ты дома такую красоту не забабахал? – немного ревниво спросил батя.
Я молча достал из кармана хрустящую бумажку – красненькие десять рублей.
– Как дострою – еще «чирик».
Отец выразительно крякнул.
– Понял, Кузьма? – хохотнул Иннокентьич. – Вырос твой!
– Да-а… – затянул родитель. – Ну, да-а… Большенький уже.
Наметив улыбку, я продолжил гореть энтузиазмом. Двадцать рублей – неплохой заработок, особенно в глубинке, да и не корысти ради стараюсь. Когда пилишь-стругаешь-сколачиваешь, все мысли вон. Ни тревог, ни хлопот, ни раздумий всяких…
Начало темнеть, когда я навесил дощатую дверь и отряхнул руки.
– Принимайте работу, Юрий Панасович.
«Кум Тыква» обошел мое творение, восхищенно цокая языком.
– Ну-у, спаси-ибо! Терем-теремок! Хе-хе…
А меня посетило нехорошее предчувствие. Собрав свои железяки, я вопросительно глянул на заказчика, мягко напомнив:
– Мои десять.
– Так я ж тебе дал уже! – ухмыльнулся визави в вислые усы.
– Мы договаривались на двадцать, – медленно выговорил я.
– А ну, давай, давай отсюда! Деньги ему! – озлился Юрий Панасович, грубо толкая меня к калитке.
Я устоял и выцедил:
– Ш-шкура! Да подавись ты ими!
– Ах, ты… – и визгливые маты разнеслись в сумерках по всему двору…
* * *
Ночью я долго не мог уснуть. Тишина опала на поселок. В открытую форточку задувал сквознячок, не донося ни тарахтенья машин, ни пьяного гогота. Лишь из-за прикрытой двери глухо накатывал отцовский храп, да едва слышно тикал будильник – его стрелки отсвечивали зеленым, смыкаясь на единице.
Всегда плохо сплю на новом месте. А нынче… Не знаю, может, я один на свете такой, что запросто смирился с переносом во времени?
А что мне было делать? Орать дурным голосом? Головою об стенку биться? Ну, попал! И что теперь? Есть в моем нынешнем положении и плюсы, и минусы. Но плюсиков куда больше. Вот и радуйся… Чего ты не радуешься?
Я тоскливо вздохнул. Впереди у меня долгий и непростой путь. Не получится у меня исповедовать мещанский принцип «моя хата с краю». Если не попытаюсь выправить тутошнюю реальность, если не предупрежу наших… Ладно! Пусть они всё равно введут войска в Афган! Но на душе будет чуточку спокойнее, если хоть что-то изменю.
И опять стану надоедать, со своим послезнанием! Надо, мол, вывести «ограниченный контингент», пока не поздно!
Как всё это осилить, как смочь – не знаю. С чего начинать – понятия не имею! Подметные письма слать? Тайком прокрасться на госдачу к товарищу Брежневу? Или к Андропову?
А тут еще этот… куркуль! Зла на него не хватает…
Я откинул одеяло, и сел, спустив ноги на коврик. Сколько себя помню, всегда меня отличала опаска, боязнь деяния. В мыслях-то я был крутой мачо, а приходит пора решимость проявить – и начинается… Цепенею и зажимаюсь.
«Тварь я дрожащая или право имею?..»
Дотянувшись до трикушника, натянул его. Подцепил пальцами ног сандалии, и на пуантах – к окну. Через улицу чернели угловатые объемы пятиэтажек. Луна едва выглядывала над их горбатыми крышами, добавляя ночи не света, а тьмы.
– Вперед, – скомандовал я сиплым шепотом.
Шпингалеты поддались легко, рамы отпахнулись с легким скрипом. Спрыгнув на картофельные рядки, я отворил калитку и выбрался в проулок.
«Куркуль» не спал. За плотно задернутыми шторами калился тусклый свет, а магнитофон тянул украинскую народную. Надо полагать, Юрий Панасович накачивался горилкой. Тихо сам с собою.
«Ну, не на троих же соображать?»
С замысловатой щеколдой я справился быстро, и метнулся к смутно белевшему сортиру. Пахнуло стружками.
Олифу, краску, растворители – все пожароопасные банки и склянки «куркуль» сложил в углу туалета. Бутылку с соляркой я выискал на ощупь. М-да…
«Я мстю, и мстя моя страшна! – зашипел мысленно. – А спички из дому прихватить не догадался, мститель?»
Уф-ф! Спасибо «куму Тыкве», пособил, не желая того – на гладком приступочке с вонючей дырой лежала распотрошенная пачка «Беломора», а сверху – коробок. Видать, тестировал новенький клозет перед тем, как обмыть…
Я аккуратно обрызгал доски горючкой, подгреб курчавые стружки и шуршащие, еще не мятые газеты. Чиркнул спичкой.
«Силу действия уравнивают силой противодействия… Для пущей гармонии Вселенной…»
Огонь разгорелся сразу. Ярко спалил «растопку», и едва не угас. Нет-нет… Трепещущие языки пламени жадно лизнули доски, распробовали, изнутри повалил дым… Занялось!
Вернувшись домой, я тщательно вытер подоконник, прикрыл окно, задернул шторы. Бухнулся в постель – и уснул сном праведника.
Суббота, 25 августа. Утро
Липовцы, улица Угольная
Встали мы поздно, чуть ли не в десятом часу. Отец, по обычаю удалых «кразистов», основательно употребил за ужином, и на завтрак главе семьи полагалось полстакана «Столичной».
Морщась, как тот ежик, что ел кактус, батя влил в себя законную порцию, и жадно набросился на вчерашнее жаркое, смачно захрупал малосольными огурчиками.
Мамуля заботливо подложила ему разваристую куриную ножку, и папуля благодарно промычал.
– Катанянам квартиру дали на Ленина, – сообщила родительница, со злостью ухватывая полосатый шнур электрочайника и втыкая вилку в расколотую розетку. Не помогло. И речь прорвало завистливым нытьем: – Везет же людям! Звали…
– На когда? – поинтересовался отец, соловея.
– Назавтра вечером, часикам к шести.
– Ну, сходим… А чего дарить? Та-ань…
– М-м… – мать на секундочку задумалась, смурнея, и тут же просветлела: – А давай, тот сервиз отнесем? Цветастый, такой?
– Югославский? Жалко как-то…
– Да там уже нечего жалеть! Все чашки побили, одни тарелки остались.
– Ну, давай…
Я скромно сидел сбоку, уплетая картошку с мясом. Отец, сытый и пьяный, отодвинул пустую тарелку, и благодушно заскрипел стулом.
– Накалымил двадцаточку? – подмигнул он мне. – Матери отдай.
– Какую двадцаточку? – задрал я бровь. В груди захолонуло – без сцен из семейной жизни не обойдешься. Но и злой азарт проклюнулся. – Сосед десятку зажилил.
– Вот ведь жлоб! – восхитился батя, и построжел: – Отдай, отдай…
– А зачем? – спокойно поинтересовался я.
– А затем, – завелась мать с пол-оборота, – чтобы деньги на всякие глупости не тратил!
– Но вы же тратите, – мягко пожурил я, кивая на бутылку водки.
– Мал еще, чтобы родителей обсуждать! – повысила голос родительница.
– Как-то нелогично получается… – вздохнул я с деланным расстройством. – Работать могу – уже большенький, а тратить не моги – еще маленький!
– Это что еще за разговоры? – в материном голосе зазвенели угрожающие нотки, предвещающие непогоду в доме. – Тебе в школу скоро, и в чем ты пойдешь? Вон, Лариса передала – им в магазин костюмчики завезли, по семнадцать пятьдесят!
– Вот пусть Лариса сама в нем и ходит, а я хочу купить себе нормальный костюм!
– Ах, норма-альный ему… – с ехидцей затянула маманя. – На такой ты еще не заработал!
– Заработаю, – веско уверил я.
– Вот, когда заработаешь, тогда и поговорим! А пока что извини, походишь и в дешевом. На дорогие вещи у нас денег нет!
– А вы бы гулянки реже устраивали, – огрызнулся я, – тогда бы хватало! Вы, вообще, хоть когда-нибудь мечтали о большем, чем жратва и шмотки? Ну, там, купить машину, для начала… Вступить в жилищный кооператив… Съездить по путевке в Чехословакию… Да хотя бы в Крым! Ну, нет же?
Тут мне сразу стало понятно – «красная линия» пересечена.
– Ах, ты… – выдавил отец сжатым горлом, багровея и набухая гневом. – Будет тут всякое говно меня жизни учить!
– Ладно, – мой голос исполнился кротости, – я – говно. Тогда, может, научишь меня, как жить? Как добиться роскошных палат в вонючем бараке, где моются из тазика! Как культурно проводить досуг, напиваясь в субботу, а в воскресенье лишь опохмеляясь, чтоб на работу, как стеклышко!
Каюсь, был несдержан – ломкая отроческая психика подвела. Можно только представить себе, до чего бы я вообще договорился, но затеянную ссору прервал Юрий Панасович.
Видать, встал ото сна, протопал меланхолически до ветру, а вместо цивильного «пудр-клозета» – зола.
Сначала и без того наэлектризованную атмосферу развеял трубный рев, а затем, роняя злобные маты, к нам ворвался взбешенный «куркуль». Встрепанный, опухший, в замызганной майке и в трениках с пузырями, он выглядел типичным алкашом.
– Ты! – зарычал сосед, тыча в меня трясущейся дланью. – Ты!
– Что, должок принес? – хладнокровно спросил я.
– Да я тебя…
Юрий Панасович рванулся ко мне, и тут уж батя не стерпел – вскочил, опрокидывая стул, и пихнул «куркуля» под заполошные мамины взвизги.
– Чё надо?! – гаркнул он. – Чего орешь?
– Твой… Этот… – забрызгал сосед слюною. – Он мой туалет спалил!
– А ну, пошел отсюда! – рассвирепел отец, и выпихал незваного гостя.
– Да ты… Да я… – злобно пыхтел «куркуль», спотыкаясь от тычков, и завопил срывающимся голосом: – В милицию! В колонию! Я вам еще устрою!
– Кузя, не бей его только! – заголосила маманя. – Дерьмо только тронь – развоняется! – тревожно оглядываясь на меня, она просеменила во двор, я метнулся следом.
Да-а… Огонь порезвился вволю. Недогоревшая крыша «персонального» сортира еле держалась на трех обугленных стояках, а на дверных петлях висели головешки. Финита ля латрина.
Юрия Панасовича нигде не было видно, а вот народ подтягивался. И Авдотья Робертовна приковыляла, и ее усохший супруг – вылитая мумия, а Иннокентьич вырядился, как на парад – брюки отглажены, рубашка накрахмалена, на пиджаке – колодки орденов и медалей. Это он сейчас на пенсии, зато в сорок пятом бравый сержант Панин на рейхстаге расписался.
– А пострадавший где? – ухмыльнулся Иннокентьич.
– За участковым побежал, – хмуро ответил батя, и пристально глянул на меня: – Точно не жег?
Пока я выискивал слова, чтобы извернуться, не соврав, показался «куркуль». Он грузной трусцой кружил вокруг широко шагавшего Михалыча, местного участкового, то отставая, то забегая вперед, в лицах описывая уж-жасное ЧэПэ.
Иван Михайлович слушал рассеянно. Человеком он был спокойным и рассудительным, и всегда «при исполнении». Бросив взгляд на останки туалета, участковый пожал руку Панину, отцу, поприветствовал остальных кивком, а затем всем корпусом развернулся ко мне.
– Ну-с, – начал он в манере Айболита, – излагай.
Нельзя сказать, что меня переполняли спокойствие и невозмутимость. Приходилось следить за собой, чтобы не выдать тайный страх излишней болтливостью или суетой.
– Признаюсь, мотив у меня был, – начал я, замечая, как напрягся отец. – Мы договорились с Юрием Панасовичем, что он заплатит двадцать рублей за туалет. Я свою работу выполнил, но получил только десять.
– Нехорошо, гражданин Кравчук, – серьезно вымолвил Михалыч.
– Так я… – дернулся сосед, но блюститель порядка утишил его движением руки.
– Версии есть? – внушительно спросил он.
– Одна, – улыбнулся я, чувствуя, что «моя милиция меня бережет», – но верная. Заказчик сам спалил туалет! Спьяну. Опробовал, так сказать, новостройку, посмолил «беломорину»… Окурок – в угол. А там – видите, банки лопнули? – и краска, и олифа, и керосин… Или в чем я вчера кисти замачивал? В солярке? Ну, короче, подтянул Юрий Панасович штаны, вернулся… соображать на одного, а от «бычка» и полыхнуло!
– Ой, господи, да видела, видела я! – заверещала вдруг Авдотья Робертовна.
У меня коленки мигом ослабли, а «квашня» с жаром выдала:
– Встала я за полночь, вышла на веранду по надобности, смотрю, а во дворе будто костер горит! Я на улицу – батюшки! А там пожар! Так всё и пылает! Дым столбом, а окно у Панасыча светится, и дверь настежь…
– Это ничего не доказывает! – нервно выкрикнул «куркуль». – Я до суда дойду, я вас всех, всех на чистую воду!
Чувствуя настроение «народных масс», я вкрадчиво проговорил:
– А вы не боитесь, что судья заинтересуется не самим поджогом, случайным или намеренным, а спросит, откуда дровишки? Где вы, гражданин Кравчук, взяли полкуба оструганной «дюймовки»?
Немая сцена. В тишине было слышно, как шлепнули губы «куркуля», смыкаясь в нитку. Ни слова не говоря, Юрий Панасович развернулся, и убрел в дом, аккуратно затворив дверь за собой.
– Будем считать инцидент исчерпанным, – спокойно подвел черту участковый. Учтиво козырнув мне, он сунул папочку подмышку, и отправился по своим милицейским делам.
– Михалыч – человек! – выразился Панин.
– Ну, да… – рассеянно отозвался отец.
– Дань! – оживился Иннокентьич. – А сооруди мне тоже такой! – и быстро добавил: – Двадцать, и деньги вперед!
Воскресенье, 26 августа. День
Липовцы, улица Угольная
В субботу я ударно потрудился, вот и устроил себе выходной в «день веселья», как пела «Пионерская зорька». Пришлось же и яму копать, и стройматериал до ума доводить. Доски у Панина имелись, но обрезные, так что достал я рубанок, и обстругал каждую «дюймовочку». Намаялся вдосталь, зато мой карман приятно грели три красные бумажечки. Растет благосостояние трудящихся…
– Может, и не пригодится… – неожиданно рассудил Иннокентьич, осматривая свеженький, желтенький «объект МЖ». – Но пусть будет! Пошли, покажу кой-чего…
Отсутствием любопытства я никогда не страдал, а Панин пригласил меня в дом, и похвастался своей минералогической коллекцией.
– Так вы геолог? – мои глаза зарыскали, ловя острый, холодный блеск неведомых минералов.
– А то! – горделиво хмыкнул сосед. – Буквально вчера заглядывал в шахтоуправление, звонил в Ленинград одному товарищу, и… – он довольно заулыбался. – Моя судьба скоро сделает изрядный зигзаг – буду преподавать в Горном институте!
– Поздравляю! – искренне пожелал я.
– Благодарю, – церемонно склонил голову Панин. – Вот только камушки свои с собой не повезу, куда столько… Передам в школу. Но кое-что… Вот, например, – он взял в руку неровный, обкатанный голыш. – Нильская яшма! А вот… – увесистый булыжник отливал темно-синим цветом. – Лазурит! В прошлом году привез из Афганистана… Хочешь, подарю?
– Хочу! – выпалил я.
– Бери!
Домой я вернулся с целой коробкой камней. Там и турмалины лежали, и аметисты, и гранаты, и даже редкий, необычный чароит. Было мне немного стыдновато, потому как все эти увесистые подарки я не собирался бережно хранить. Продам одному коллекционеру во Владивостоке. Он как-то рассказывал, что вел в семидесятых «Клуб юных геологов». Наживусь…
* * *
Ближе к вечеру родители ушли на новоселье. Пока отец дымил во дворе, мать наводила красоту перед зеркалом. Пользуясь моментом, я решил поделиться – протянул ей честно заработанные двадцать рэ. Родительница заколебалась, покачивая сережками, но выдержала характер, и пробурчала:
– Ой, да трать, куда хочешь!
– Ладно, я тебе тоже что-нибудь куплю, – мой тон звучал примирительно.
Мамуля посмотрела на меня с каким-то новым чувством, словно удивляясь тому, что рядом с ней выросло. Хотела что-то сказать, но передумала, и торопливо зацокала к выходу.
– Котлеты в холодильнике! – обронила на ходу.
Тяжелая дверь гулко захлопнулась, звякая крючком толщиной в палец – и тишина…
Я встал и бессмысленно походил от окна в комнате до окна на кухне. Телик, что ли, включить? А что там смотреть? Концерт ко Дню шахтера по первой? Или советский телесериал «День за днем» по второй? Не хочу.
И холодильник победил телевизор…
Вторник, 28 августа. День
Владивосток, улица 25 октября
С Уссурийска до Владика я доехал за рубль. И потратил еще пять копеек на автобус, увезший меня от автовокзала. Город за окном узнавался как бы не до конца, словно растеряв ставшее для меня привычным – высотки, эстакады, вечные пробки на дорогах.
Нынче никакой толчеи на улицах краевого центра не наблюдалось, и назойливой рекламы не видать. Правда, хватает идеологии – красные флаги, серпы и молоты, громадные инсталляции на крышах, вроде мантры «Слава КПСС!», попадались частенько. Но я даже радовался «наглядной агитации» – она как будто подчеркивала, что «светлое» прошлое снова стало для меня настоящим. А о том, какое время на дворе, напоминали символы Олимпиады и ее удачный талисман – чижиковский Мишка.
Вышел я напротив железнодорожного вокзала. Здание красивое, в духе русской готики, но я его не любил. Ведь Владивосток – тупик, конец Транссиба.
Вернувшись назад, поднялся до семиэтажной громадины, к которой приклеилось народное прозвище «Серая лошадь». Державный полудом-полудворец в стиле сталинского ампира, действительно был выдержан в пепельных тонах, но вот причем тут непарнокопытное – тайна, покрытая мраком.
Я вошел в гулкий подъезд, где меня «встретили» статуи львов и витые перила. Старенький лифт поднял на несколько этажей, и мой палец вжал кнопку звонка у высокой двери. Здесь всё такое – потолки в три с половиной метра, огромные комнаты, даже свой детсадик есть.
«Всё во имя человека, всё для блага человека».
Правда, в «Серой лошади» изначально селились люди, скажем так, непростые – чины из НКВД, ученые, артисты, адмиралы с генералами…
Замок влажно щелкнул, и створка отворилась, выпуская длинного как жердь парня лет тридцати, обряженного в бело-голубой спортивный костюм «Адидас» и синие кроссовки, столь же дефицитные. С фирменным прикидом контрастировало скуластое славянское лицо, густо присыпанное веснушками. Сквозь линзы очков, посаженных на широковатый нос, смотрели прозрачные глаза в тон спортивке.
Взгляд скакнул по площадке, и сфокусировался на моей персоне.
– Э-э… Здравствуйте.
– Здравствуйте, – отвесил я легкий поклон. – Евгений Петрович?
– Да, это я, – зрачки спортсмена потемнели.
– Мне вас рекомендовали, как минеролога и коллекционера.
Евгений Петрович запустил пальцы в гривку светлых волос, и разлохматил прическу.
– Заходите!
Я перешагнул порог, на ходу вынимая коробку с образцами.
– Мне они достались от одного старого геолога… Так что, никакого криминала.
Хозяин заметно успокоился. Его поведение могло показаться странным, Евгений Петрович будто подозревал меня – вдруг я засланец «органов»? Да только «Евгеша» всегда был таким – не верил никому вообще, даже собственной жене. И не потому ли уберегся от излишнего внимания милиции?
В девяностых этот скромный «собиратель камушков» ворочал миллионами, скупал у горняков минералы за бесценок, те и рады были приработку. А ведь даже завалящий кристалл пирита уходил за сто долларов! Но нынче будущая акула подпольного бизнеса выглядела зашуганной рыбешкой.
– Вот, решил продать подарок, – спокойно договорил я, – чтобы купить другой – маме.
– Понимаю, понимаю… – склонился собиратель, заметно ободряясь. – Ого! Лазурит! Афганский?
– Афганский, – подтвердил я.
– Ах, какой глубокий цвет… – зажурчал Евгений Петрович, любуясь переливами синевы на гладких боках камня. – О, чароит! М-м… – он выпрямился. – Молодой человек, вы в курсе, сколько всё это стоит?
– Четыреста-пятьсот.
– Ну, да… – промямлил мой визави. – Где-то так. М-м… Лазурит я возьму обязательно. И чароит. Сто пятьдесят за оба. М-м?
– Годится, – кивнул я.
– Черт побери… – страдальчески сморщился коллекционер. – Почему-то денег не хватает именно тогда, когда они особенно нужны!
– Закон подлости, – тонко улыбнулся я.
– А знаете, что? – затянул Евгений Петрович, и тут же сменил рассеянный тон на деловитый. – Я вам сейчас напишу записку, и вы отнесете минералы к одному полковнику. Иван Павлович в нашем доме живет, только во втором подъезде… – он начеркал шариковой ручкой на половинке тетрадочного листа, прижимая его к зеркалу трюмо. – Держите! Ах, да…
Собиратель и знаток сунул мне новенькую сторублевку солидных желтоватых тонов, и зеленую пятидесятку.
– Постараюсь выцыганить ваши кристаллы у товарища полковника! – подмигнул он. – Военные люди обычно лишены корысти… Ну, не считая прапорщиков! Хе-хе…
Я откланялся, и живо одолел ступеньки, ощущая, как приятно давит на бедро наличность. Половина отцовской зарплаты!
Подумав, оглянулся, и расстегнул ширинку. А перепрячу-ка я деньжата в кармашек на плавках… Целее будут. На барахолке такие виртуозы крутятся – что ты! Обчистят, и не заметишь. Где ловкими пальчиками, где лезвием «Нева»…
В парадное вошла толстая тетка, обтянутая модным трикотином, а ее локоны цвета соломы, наверняка познавшие пергидроль, пружинили под жуткой шляпой с цветочками. Я мигом отвернулся, и поднес ладонь к лицу – вроде как, нос зачесался. Ни к чему светиться зря, тут изворотливый «Евгеша» прав на сто процентов.
Выйдя на улицу, передернул плечами – ветер с моря сдул духоту, зябко освежая. Шмыгнув в соседний подъезд, я поднялся на второй этаж, и позвонил.
Полковник был орел. Седина и редкие морщины не слишком его старили. Костлявые плечи по-прежнему широки, и выправка чувствуется. А холодные серые глаза отражают легкую иронию, да осторожное любопытство.
– Здравия желаю, товарищ полковник! – отчеканил я, протягивая записку от «Евгеши».
– Вольно, – улыбнулся отставник. Мельком прочтя писульку, он посторонился, впуская меня. – Прошу!
Войдя, я сразу открыл коробку, но хозяин замотал головой:
– Ничего с ними не сделается, молодой человек. Буквально десять минут назад я заварил из-зумительный чай, а выпить не с кем! Гости у меня нечасто бывают… Составите компанию?
Я подумал.
– А к чаю есть что-нибудь?
– Найдется! – засмеялся полковник. – Позвольте представиться: Иван Павлович Кирш.
– Даниил Скопин, – отрекомендовался я, и улыбнулся: – Просто Даня.
– Очень приятно, Даниил.
Переобутого в хозяйские тапки – войлочные, наверняка монгольские, – меня провели в просторную гостиную, обставленную со вкусом. Антикварная мебель не загромождала комнату, подгоняя ее под крикливый купеческий стандарт, а создавала уютную старорежимную атмосферу. Домашнюю.
Порой случается, что помещение, заполненное дорогой мебелью, обретает музейную затхлость, но тут всё по-другому, всё, как надо.
Я присел на резной стул, как бы не работы Гамбса, и полковник взял в руки пузатый фарфоровый чайник. Две янтарные струи пролились в полупрозрачные чашки, а Иван Павлович кивнул в сторону разукрашенного инкрустациями серванта-«горки».
– Моя коллекция!
На мраморных полочках красовались маленькие сокровища недр, посверкивая гранями в дневном свете.
– Я не гонюсь за ценой или редкостью, – журчал Кирш, вскрывая плоскую коробочку «Птичьего молока». – Для меня главное – красота косной материи! Чтобы смотреть, и удивляться – до чего же природа богата на выдумку, даже бездушный камень наделяя великолепием. Как вам чай?
– Восхитительный! – честно признался я. – А запах какой! М-м… – откусив полконфеты, поинтересовался: – А вы в каких частях служили, Иван Павлович?
Прихлебывая чаек, Кирш ухмыльнулся, заговорщицки подмигивая:
– В нелегальных!
Меня чуть смех не разобрал. Не знаю уж, к какому роду войск причислял полковника «Евгеша», этот горе-конспиратор, но, вероятно, ему даже в голову не приходило, что доверяется чекисту.
– Дайте, отгадаю! – булькнул я, подозревая, что радушный хозяин плеснул в чаек коньячку – «для запаха». А то уж больно хорошо пошло. Расслабленно помаргивая, я присмотрелся к старикану. Хотя… Не такой уж он и древний. Лицо гладкое, простодушное, а глаза – сплошной наив. Видать, внуками не обзавелся, вот и привечает, кого попало. Нежась в релаксе, я мурлыкнул отгадку: – ПГУ КГБ?
– В точку! – мелко рассмеялся Иван Павлович, подмигивая. – Может, и отдел угадаете?
– Первый?4– азартно предположил я, лопая конфету с моей любимой – желтой – начинкой.
– Мимо! – хихикнул Кирш. – Второй! Полжизни в Лондоне провел, хотя никаких приключений в духе Джеймса Бонда не испытал. Ни погонь, ни перестрелок, да у меня и пистолета-то не было! Зарывался в скучные бумаги, анализировал всякие разности…
Я понятливо кивал, совершенно расположившись к гостеприимному кагэбэшнику. Прихлебывал чаек – и бессовестно тягал конфету за конфетой.
«И не стыдно тебе? – всплыла разморенная мысль. – Полкоробки схомячил!»
– О, самое время! – подхватившись, полковник прошлепал в прихожую, которую так и тянуло назвать холлом, и вернулся с моей коробкой.
– Ух, ты! – восхитился он, перебирая минералы. – Аметисты… Гранаты… Мелкие, но красивые… А это что? Неужто рубины?
– Скорее, корунды, – авторитетно ответил я, цитируя Иннокентьича, и сделал большой глоток. – Для ювелирки… не годятша.
– Бадахшан?
– Афганистан, – мотнул я головой, мрачнея. – Чертов Афган… Не дает он мне покоя!
– Да что с ним не так? – подивился Кирш, любуясь камнями.
– Война там скоро начнется! – ляпнул я. – Наши, под самый Новый год, додумаются войска туда ввести. И такая кровавая каша заварится… Кабул… Герат… Кандагар… И американцы тут как тут! Завалят моджахедов оружием, лишь бы устроить «советский Вьетнам»… Да и черт бы с ними, так ведь суть-то не в ужасах войны, и даже не в потерях! Надорвется СССР в Афгане, вот в чем дело, а десять лет спустя и вовсе развалится… Знаю – сам всё это пережил! Что вы на меня смотрите? Думаете, у мальчика шарики за ролики заехали на почве пубертата? Не-ет! Я из будущего, понимаете? Перенос сознания во времени! Или этой… как ее… психоматрицы! Да один черт… Я из две тыщи двадцать второго года сюда попал, и мне – не телу, а личности! – пятьдесят восемь. Не верите? Ну, поня-ятно… А, между прочим, мое иновременное происхождение легко доказать – я же работал инженером-связистом, и всё прекрасно помню. Да-а! Чуть только пропадает связь или интернет, все сразу ко мне: «Кузьмич, выручай!» Бывало, даже из отпуска отзывали, ага… А со здешними АТС справлюсь только так!
Я говорил и говорил, ощущая громадное облегчение, пока не выдохся. Утомился, зато внутри – приятная опустошенность. И дышится вольно, и сердце ровно постукивает…
А вот полковник выглядел расстроенным и подавленным. Он даже, по-моему, состарился чуток.
– Что с вами, Иван Павлович? – спросил я участливо.
Не отвечая, Кирш придвинул ко мне свою чашку.
– Выпейте, Даниил… Кузьмич, – пробормотал он, пряча глаза.
– Спасибо, – покачал я головой. – И так уже конфет объелся.
– Выпейте! – в голосе полковника звякнул металл.
Пожав плечами, я отхлебнул крепкий настой, большим глотком осушив изящную посудину из старинного китайского фарфора. Облизывая губы, замер, чуя, как холодеет душа. Вероятно, нечто подобное ощущает пьяница, попадая в медвытрезвитель – и теряя спиртные пары под душем в упор. Мысли беспокойно заворочались, наперебой гвоздя тошной правдой: «Ты раскрыт! Всё пропало! Провал! Болтун – находка для шпиона!»
Без сил откинувшись на спинку, спросил глухим, дребезжащим голосом:
– Я пил не простой чай?
– Да, – неохотно признал Кирш. – Я же говорю, редко кто навещает меня, вот и балуюсь… Подливаю гостю в чай ка-апельку особого эликсира, им пользуются китайские агенты… Та же «сыворотка правды», только никакой химии – натуральная, на тибетских травах. Наши спецпрепараты надо в кровь вводить, а тут – угощай, да слушай…
– И записывай? – усмехнулся я, кривя рот.
– Нет, – качнул полковник головой. – Магнитофон не включен. Я… Я настолько растерялся, слушая вас, что буквально окаменел! – он с силою сцепил сучковатые пальцы, так, что костяшки побелели. -Даниил Кузьмич… Простите меня, ради бога! Понимаю, что они дурацкие, эти мои стариковские забавы, но… О-ох! Что же делать-то?
Я безразлично пожал плечами, продолжая думать о своем.
– А в вашей чашке… что-то вроде антидота?
Кирш виновато кивнул.
«Старик-разбойник…» – подумал я, примиряясь с действительностью.
– Знаете, Иван Павлович… – молвил вслух. – Должен вам спасибо сказать – мне здорово полегчало. Послезнание – это такая морока! И захочешь – не забудешь. Корчишься в душе, а как быть, понятия не имеешь…
– Даниил… – пошевелился Кирш, и закашлялся, нервно-зябко потер ладони. – От этого китайского снадобья спасенья нет, оно вскрывает любую натуру, и вытаскивает на свет правду, только правду, и ничего, кроме правды. И… Знаете, всякого наслушался, угощая… хм… чайком. И про измены жене, и… о всяких девиациях… Но такого… – он развел руками и беспомощно затряс головой. – Честно признаюсь: мне бы очень хотелось махнуть рукой на все услышанное, приписав… Ну, не знаю… Ну, скажем… у эликсира истек срок годности! Так, ерунда же! И теперь… И теперь, раз я имею дело с информацией особой государственной важности, ее нужно донести до того, кому следует. Кто способен не допустить гибельной ошибки. Понимаете?
– Понимаю, – вытолкнул я. – И кому ж ее доносить? Брежневу? Андропову?
– Пока не знаю… – медленно протянул полковник, набираясь решимости. – Но время у нас есть, хотя и мало. Вы со мной, Даниил Кузьмич? – он неуверенно протянул руку.
Подумав, я пожал ее.
Тот же день, позже
Владивосток, улица Баляева
Зашипев тормозами, автобус остановился, и я вышел. Полтораста рублей давили в низу живота, а еще двести с чем-то похрустывали во внутреннем кармане синего пиджака «под вельвет», идеально сидевшего на моей нескладной фигуре. Обновку я купил в комиссионке. Мэйд ин Джапен.
Отойти от всего, произошедшего сегодня, мне еще не удалось. Муть висела в душе, потихоньку оседая. И все же, где-то там, в неясных глубинах моего «Я», кристаллизовалась некая спокойная решимость и даже веселая злость.
Доигрался, старый шпион? Вот, и майся теперь с вонючими тайнами грядущего!
Хотя мне показалось, что Иван Павлович даже доволен – он снова в деле! За всей его задумчивостью, нервозностью и смущением пряталось чисто мальчишеское удовольствие – ура, он встретил настоящего путешественника во времени!
«Слетаю в Москву! – ронял он, оживленно мечась по комнате. – Проверю всё, встречусь… с кем надо, потолкую… А вы обязательно позвоните мне, ладно? Но не раньше воскресенья! Вот мой московский номер…»
Я впервые за последний час улыбнулся. Не скривился в жалкой усмешке, а расплылся, растянул губы, радуясь нежданной перемене в судьбе. Хотя… Ох, и страшновато заглядывать в завтра, в послезавтра! Что сбудется? Чего дождусь? Бог весть…
А юные ноги, ни о чем не беспокоясь, бодро шагали по трамвайным путям. Вскоре завиднелся колхозный рынок, и я внимательно осмотрел торжище. Крепко сколоченные ряды под навесами и без, ломились от овощей и фруктов, дюжие краснолицые колхозницы вступали в товарно-денежные отношения с недокормленными горожанами, а на свободном «пятаке» сновала фарца. Кто с яркими пакетами под мышкой, кто – руки в карманы, но хитрые глазки одинаково шныряют по толпе, выискивая заезжих лохов.
«Кэпа» я вычислил минуту спустя – плечистый мужик в возрасте сидел на лавочке, лениво щелкая семки. Его «мариманское» происхождение выдавала мятая капитанская фуражка.
Я сел рядом, и безмятежно сказал, будто пароль выдавая:
– Мне полковник велел вас найти.
– Чего надо? – «Кэп» наклонился, докидывая шелуху до урны.
– Да так, по мелочи. Духи «Мажи Нуар» и тушь для ресниц «Луи Филипп», набор лезвий «Шик Платинум» и туалетная вода «Даккар».
Морячок прикинул в уме, и выдал сумму:
– Сто десять.
– Сто.
«Кэп» задумался, вздохнул, и сокрушенно вытолкнул:
– Сто десять.
– Ладно, согласен.
– Жди у трамвайного депо, вынесу…
Кряхтя, моряк встал и пропал в толпе, а я неторопливо зашагал с рынка.
В небе ни облачка, травка зеленеет, у девушек платья до середины бедра… Скашивая глаза на стройные ножки, я мягко улыбался светлому будущему.
Полчаса спустя автобус увез меня к вокзалу. «Кэп» не обманул – в моих руках позвякивал пакет с подарками.
Не то, чтобы я подлизывался к родителям, или заглаживал некую незримую вину. Просто… Что, если не отец с матерью плохи… Нет, не так! Что, если не мама с папой плохи, а я – никудышный сын?
«Доеду до Уссурийска на электричке», – пробилась мысль через новое смятение…
…День потихоньку клонился к вечеру. Скоро на улицах привалит суетливой толпы, но никто из владивостокцев, спешащих со смены домой, даже не догадается, что сегодня история дала сбой. Что ничтожный микроб… ладно, два ничтожных микроба влезли между ее клацающих шестерен, отмеряющих секунды и века.
Смешные микробики! Они бросили вызов величавому кружению времен, желая странного…
Суббота, 1 сентября. Раннее утро
Липовцы, улица Ушинского
В школу я шагал в гордом одиночестве, без родительского конвоя. Отец вышел в смену – побрился с утра, крякнул довольно – и завел болотно-зеленую громадину «КрАЗа», почивавшего во дворе.
А мать и вовсе устроилась на работу – почтальоном в местное отделение. Оживленная и суетливая, она тараторила всё утро, наставляя сыночка, а между делом подводила ресницы и бережно тратила капельку французских духов.
Ну, а мне, наконец-то, удалось обуть «страшенный дефицит» – японские туфли «Чори», мягкие, удобные, но вряд ли за них пострадала хоть одна свинка. Ну, или овечка.
Наверняка кожзам, но мама вполне натурально гордилась добычей «из-под прилавка». А брючки мои и без того хороши – шитые старым Кацманом в Унече, крепкие и ладные, они сидели на мне не хуже всяких джинсов.
Короче говоря, весь упакован и обвязан ленточкой. Ну, хоть букет мама всучить забыла, а я не стал напоминать – цветы выбивались бы из брутального образа…
Вздох мой вышел слегка наигранным. За лето я окреп, и отражение в зеркале уже не так портило настроение, как в седьмом классе. Ну, не Адонис, конечно, не Антиной.
«Надо на секцию записаться», – мелькнуло в голове.
И сразу же переживания унесли мысли, будто волна, смывающая замок из песка. Как там Кирш? Что с ним? И где он, вообще?
Полковник вылетел в Москву, расспросив меня о «перестройке», о восьмидесятых, о шпионах и предателях. Мы даже «легенду» вместе придумали – дескать, о будущем нам залетный медиум рассказал. Общается-де с людьми XXI века. Телепатически.
«И еще, – Иван Павлович строго посмотрел на меня. – Запомни несколько кодовых фраз, поскольку телефон может прослушиваться. Если я скажу: «Всё в порядке» – это сигнал тревоги. «Всё в полном порядке» – провал…»
Я только кивал, соглашаясь и принимая правила игры, а полковник опустил на пол свой походный чемоданчик, и подошел к комоду.
Долго, помню, стоял, гладил пальцами старую фотографию в рамке.
«Дочь, – глухо вытолкнул он. – Жена умерла – рак, а Наташка… Да я ее почти что и не видел, всё загнивающий империализм созерцал. У тети Агаты жила, росла… Без меня пошла в первый класс… Без меня поступила в медицинский… А когда мы встретились, Наташа… Взрослая и чужая! Кто я для нее? Она меня даже на фото не видела, нельзя было. Синдром Штирлица… Наташка лет пять в Африке прожила – моталась по саванне, людей лечила. В Москву буквально на месяц наведалась – внука родить. Антошку… И опять умотала в джунгли. И пропала. Без вести. И дочечка, и внучок… Вот всё, что осталось – «Свидетельство о рождении». Осенью Антошке четырнадцать бы исполнилось… Бери, может пригодиться…»
Я развернул зеленые корочки. Антон Кирш. Безотцовщина.
«Возьми. возьми, – засуетился полковник. – Пользуйся…»
Я взял. А теперь не знаю, что и думать.
Нет, за себя я не боялся. Даже если Иван Павлович нарушит свое обещание, и расскажет о «попаданце», то чекистам нечего мне предъявить, нечем прижать.
Мало ли что им полковник наговорит, схлопотав укол спецпрепарата СП-26! Я-то тут причем? Ну, начитался старикан фантастики, как Дон Кихот – рыцарских романов, вот и бросился на ветряные мельницы, не щадя живота своего… Ко мне-то какие претензии? Писем ни в ЦРУ, ни в КГБ не строчил, «закладок» в условном месте не оставлял… В чем дело, товарищи? Ну да, продал Киршу камушки, хотел матери подарок сделать. Ну и что тут такого? А больше я ничего не знаю! Так и запиши, гражданин начальник…
Мои губы искривились в усмешке. Вот, уже и сдать готов… Да нет, чего зря болтать. Просто… Вышло всё как-то незаметно, а нынче – вполне себе зримо. Я встретил товарища в этом времени, и наше общее дело уже заслонило и учебу, и «предпринимательскую деятельность».
Иные беспокойства холодили нутро. Мелкая тревога за себя, любимого, мелькала порой, вильнув мышиным хвостиком, но ее передавливали тяжкие страхи за Ивана Палыча.
Что я? Я тут, сижу на попе ровно. А он – там, мается между друзей и врагов. Врагов! И не каких-нибудь зловещих «агентов империализма», а вполне себе тутошних, матерых функционеров – будущих предателей, показушно сжигавших партбилеты.
Это наивно – числить в изменниках родины одних лишь Горбачева с Ельциным. А сколько иудушек поддержало первых презиков СССР и Эрэфии? И вся их рать нынче активно тусуется, вплоть до ЦК КПСС, как насекомая нечисть под трухлявой доской на даче…
А уж исчезнуть человеку, хоть и настоящему полковнику, ничего не стоит. Даже если ликвидаторы сработают непрофессионально, и оставят следы, в милиции зафиксируют еще один несчастный случай. Не остерегся старичок, не в том месте дорогу перешел…
…Праздничные марши, разносившиеся со школьного двора, накатили бравурным прибоем, путая мысли и окуная в безалаберный позитив. Я прибавил шагу.
Липовецкая школа не подавляла величиной – скромное двухэтажное здание с фронтоном – зато разудалого шумства хватило бы на пару пятиэтажек. Неровное каре из учеников и учениц походило на потешное войско. Командиры-учителя с достоинством обозревали строй, а родители кучковались в тылу.
По всему видать, я пропустил пафосные речи и напутственные слова – торжественная линейка волновалась перед первым звонком. И вот он задребезжал, пронзительный звень, распуская эхо по этажам и рекреациям. Толпа малолеток и недорослей покачнулась, и смешалась, гомоня, с криками и хохотом втекая в школьные двери. Девочки в аккуратных платьицах, в гольфиках-бантиках-фартучках, возмущенно наподдавали портфелями малость одичалым мальчишкам, а те ломились к источнику знаний в разудалом стайном неистовстве – фойе дрожало от гулкого топота.
Войдя в числе отстающих, я безошибочно поднялся на второй, узнавая скрип деревянных ступеней, и двинулся к последней двери, вздрагивавшей от смеха, визгов и галдежа. 8-й «А».
– Скопин! – догнал меня голос классной.
«Сейчас перепутает имя…» – мелькнуло у меня.
– Давид!
– Даниил, – вежливо поправил я, оборачиваясь.
Маленькая и худенькая Анна Михайловна тряхнула пышной химзавивкой, принимая к сведению, и ввела меня в класс.
– Тихо! Тихо! – прикрикнула она, и десятки юных лиц и личиков обернулись, окутывая флером бесшабашной пытливости и неутоленной жажды действия.
– Анна Михайловна! – взвыл Димка Фастов. – А чё она кидается!
– Щас как дам! – развернулась Ленка Манякина, и мальчиш, изображая крайнюю степень испуга, вжал голову в плечи и прикрылся папкой, толстой от учебников.
– Не придуривайся! – яростно взвился девичий голос.
– Тихо! – повторила классная руководительница, выходя к учительскому столу, как к трибуне. – С этого года с нами будет учиться новичок – Данил Скопин.
Глаза повзрослевших детей уставились на меня. Карие, синие, голубые… В них плескался неподдельный интерес и ехидца, нарочитая скука и угроза. Я оглядел класс, узнавая или пытаясь вспомнить полузабытых-полузнакомых.
В прошлый раз я отучился здесь до весенних каникул, пока родителям не вздумалось снова переезжать – еще дальше в глушь, в таежные дебри, где водятся длинные рубли.
За годы черты одноклассников растворились в памяти, стерлись фамилии и клички. Кого-то помню, а других – хоть убей…
Вон, в первом ряду сидит щуплый Васька Адамадзе. Меня он в упор не видит. Ладно, переживу как-нибудь… Над задней партой, в дурацком клетчатом костюмчике, нависает горбоносый Сашка Глухов, второгодник с повадками гопника.
А вон и Алла Комова. Сидит и смотрит на меня, то ли рассеянно, то ли задумчиво. Место рядом с ней свободно, как и тогда было, в «черновой» жизни – мальчишки не решались подсаживаться к самой красивой девочке в классе. А вот я сяду – хотя бы ради статуса. Ну, и чтобы обострить наметившийся конфликт, углубить раскол – девчонки поглядывают на меня с интересом, глазки начинают строить, а недозрелые особи мужеска полу… Ага, заерзали, забеспокоились! Вон, двое уже зыркают исподлобья…
Да ну их…
Мне, хоть и в юном теле, но шестой десяток, и одноклассники для меня – дети. Встречаться с девочками из класса? А чего для? Ловить робкое дыхание? Увольте – скучно. «Секс с первого взгляда»? С кем? С дитём?
Даже хорошенькая Алла – ребенок, нераспустившийся бутон. Нимфетка со вторым размером груди. Не-е… С Лолитами пускай Гумберты Гумберты резвятся, а мне – мимо и дальше.
– Так что, – жизнеутверждающе заключила Анна Михайловна, – прошу любить и жаловать!
– Будем любить! – хихикнула Манякина, косясь на Димку.
Тот набычился, и буркнул:
– А жаловаться – фиг!
– Ой, балбе-ес… – замотала косичками Лена, строя из бровок горестный домик.
Я подпустил к губам «взрослую» улыбку, снисходя до малышовых шалостей.
– Садись, Скопин!
Мне осталось приблизиться к Алле, с удовольствием следя, как округляются глаза в опуши ресниц, а на щеках выступает нервный румянец.
– Можно? – испросил я разрешения, подпуская в голос обволакивающей бархатистости.
Девушка кивнула, и склонила голову, в третий раз перебирая тетрадки, а я, с удовольствием слыша, как колышут воздух шепотки, достал алгебру. Первым уроком – начала матана…
– Так, прослушайте объявление, ребята! – классная воздела руку, указуя пальцем в потолок. – В понедельник приходим в рабочей одежде. Едем на картошку!
Восьмой «А» ответил зычно, но не общим гласом – одни тянули восторженное «О-о-о!», другие унылое «У-у-у!»
Анна Михайловна процокала к дверям, сталкиваясь с пожилой математичкой. Вероника Матвеевна вошла стремительной, энергичной походкой, шелестя строгой юбкой гимназической длины. Из-под голубой кофты выглядывала белая блузка, а седые космы учительница повязала цветастой косынкой, напоминая постаревшую рабфаковку.
Сразу было видно – Вероника Матвеевна выше мирских забот и всяческой суеты. Больше всего на свете она любила заниматься математикой, а если за это еще и зарплату получать, то чего же лучше.
– Подросли? – задала математичка дежурный вопрос, небрежно сгружая на стол журнал и деревянный транспортир. – Загорели?
– Ага! – ответил класс вразнобой.
– А у нас новенький! – доложил одинокий голос.
– Да ну? – учительница порывисто отошла к окну, отворяя форточку, и достала сигареты «Стюардесса». – И кто же это?
Я встал, выйдя из-за парты, и представился:
– Даниил Скопин. Ну, или Данил.
Вероника Матвеевна ловко прикурила, затянулась, щуря глаза, и выпустила дым в форточку тонкой сизой струей.
– Ну, или Данил, – улыбнулась она суховатыми губами, – а что у тебя по математике?
– Пять.
– Отлично!
Быстро досмолив сигарету, учительница вернулась к столу и сказала хорошо поставленным голосом:
– Запишите новую тему: «Алгебраические дроби и допустимые значения переменных»…
* * *
Звонок грянул глухо и как-то неуверенно, словно отвыкнув сверлить мозг истошным набатом. Однако класс сразу ожил, заегозил, предвкушая краткие минуты вольницы.
Я посмотрел на Аллу. Девушка напрягалась весь урок, стараясь не касаться меня даже взглядом.
– Если тебе неприятно мое соседство, – тихонько заговорил я, склоняясь к девичьему ушку, – могу пересесть.
– Нет-нет, – вздрогнула Комова, удушливо рдея. – Не надо…
– Ладно, остаюсь, – губы изогнулись в самой милой из моих улыбок.
Тут же мне с задней парты ткнули линейкой в спину. Я обернулся к грудастенькой и круглолицей девчонке, чьи глаза пылали неутолимым и въедливым любопытством.
– Чего там шепчетесь? – зашипела она, ложась на парту.
«Варя Терентьева!» – вспомнил я. Надо же… Как имя сочетается с главной жизненной страстью…
– Назначаю свидание, – мурлыкнул я. – А что?
Любопытная Варвара вспыхнула, заалела щечками, а Комова дернулась, выталкивая:
– Неправда… Мы просто…
– Да не обращай ты внимания, – мягко присоветовал я, развернувшись, и встал. – Вероника Матвеевна!
Галдеж поднялся до пиковых высот, уже не вмещаясь в классе, и хлынул в рекреацию. Мне пришлось выйти к самому столу – математичка скорым, летящим почерком заносила в журнал чернильные строчки.
– Вероника Матвеевна, а когда будет школьная олимпиада по математике?
Учительница с новым интересом глянула на меня.
– Хочешь участвовать?
– Хочу.
– Ага… – сухие нервные пальцы вертели ручку с золотым пером. – Пятнадцатое сентября тебя устроит?
– Вполне, – я отзеркалил улыбку, скользнувшую у математички по губам.
– Ну, все. Готовься!
Вероника Матвеевна широким, немного мужицким шагом двинулась из класса. Память потянула меня туда же – память о великолепных, восхитительно толстых оладьях из школьного буфета. Но не судьба – человек семь или восемь девчат и ребят, из тех, кто держал нейтралитет, обступили меня.
– Скопин, а ты откуда? – звонко поинтересовалась миниатюрная девчушка с парой огромных бантов на «хвостиках».
– Из Унечи, – в моем ответе звучала покорность. – Это в Брянской области. Райцентр.
– Больше Липовец? Или как? Липовцев?
– Ненамного, – покривил я душой.
– А ты марки собираешь?
– А кто тебе больше нравится – Алла или Лена?
– Димон, сейчас допросишься!
– А в футбол играешь? А в баскет?
– А ты чё, взаправду на олимпиаду? Сечёшь по матёме, да? О, я у тебя на контрольной списывать буду!
Спасибо уборщице – тетя Глаша дала звонок точно по расписанию. Он-то и прервал мое интервью. Но не стоило обманываться зримым доброжелательством, как в прошлой жизни, и верить, будто нечаянные одноклассники приняли меня.
Новичок и за год не станет своим, тем более в восьмом классе – тутошние «старички» выросли вместе, сроднясь по малолетству. Да и не собирался я укореняться на здешних грядках, у меня иные планы на жизнь…
– Ты не знаешь, что у нас по расписанию? – неожиданно спросила Алла. – Я забыла дневник заполнить…
– Инглиш, – рассеял я ее незнание, и обаятельно улыбнулся.
Понедельник, 3 сентября. День
Октябрьский район, совхоз им. Тельмана
Увесистый корнеплод врезался в плечо. Я быстро обернулся. Фастов? Не-ет… Это Андрюша. Фамилии не знаю, да и зачем она мелкому пакостнику? Мельчайшему. Я тоже не дылда, на физре стою четвертым по росту, но Дюха и вовсе «полтора метра с кепкой».
Второе попадание, однако! Пора оказать сопротивление. Я взвесил подходящий снаряд – картошка приятно оттягивала руку.
Ножи метать так и не научился, а вот окатышем шавку сносить – умею. Нужда заставила. Столько, помню, псин развелось на дачах, что я загодя гальку подбирал. Иду и озираюсь. Бросится дружок человека, я как пульну… Визгу! А мне в кайф…
Размахнувшись, швырнул картофелину. Тут Дюха обернулся полюбопытствовать, жив ли я после мощного накрытия – бульбочка влепилась ему прямо в лоб. Пацаненок взмахнул руками, и плюхнулся задницей на рядок, а я вскинул обе руки, скрепив их в известном жесте – физкультпривет!
Прилетело сразу две ответки – внушительные, такие, клубни. От одного удалось увернуться, а другой – поймать. И уложить в ведро.
Уродилась нынче картошечка! Рядки на совхозном поле, подкопанные трактором, переполнились урожаем. Замучишься убирать – спина уже ныла. И я приспособился – из уборщика «перевелся» в носильщики. Та еще работенка, так хоть спину не гнешь. Туда-сюда. Пока дотащишь два ведра до прицепа, девчонки успеют еще пару цинковых набрать. Так и челночил.
Звякнув пустыми, оставил их на рядке – картофелины гулко посыпались, колотясь о дно. Аня Званцева с Женей… м-м… не помню… кряхтели в позе лягушек, наполняя гудящую тару.
– Даня! – донесся зов Аллы. Девушка приподняла голову, тыльной стороной ладони отмахивая непослушную прядь. – Забери наши, пожалуйста!
Лена, трудившаяся с другой стороны рядка, вскинула голову, одарив лукавой улыбочкой.
– Привет ударницам! – крякнул я, подхватывая ведра.
Девушки заново блеснули зубками.
С самого утра всё шло просто замечательно. Весь класс дружно залез в кузов бортового «ГАЗика», где работники сельского хозяйства выставили лавочки, и с хохотом, с визгами покатили мы в поля. Поработали в охотку, и даже обед выглядел пикником – расстелили газеты на увядшей траве, разложили, кто чего из дома прихватил – колбаску, сырки, яйца, пирожки, консервы…
Адамадзе нарезал хлеб ломтиками, гордясь своим пружинным ножом, а Фастов подсуетился, разжигая костер – чаек заварили по-походному, в котелке.
Но я все равно не позволял себе расслабляться – помнил былой вариант жития. Вот и подмечал малейшие намеки на обострение ситуации.
Прекрасные дамы ни при чем, хотя именно они, не желая того, вдохновили классное рыцарство на сомнительные подвиги. А «рыцари» всё перешептывались, значительно поглядывая в мою сторону, хихикали, сговаривались…
«Бить будут!» – ежилась трусоватая сторона моей натуры.
«Пусть только попробуют!» – хорохорилась пожилая личность.
…«Беларусь» затарахтел, валко прокатываясь пару метров, и снова замер. Дощатый прицеп, полный картошки, согласно лязгнул.
Выжав ведро, я протянул его Вовану, курносому и губастому парубку. Тот сноровисто высыпал картошку, небрежно скинул пустое ведро на рядок, и принял полное. Вниз он не глядел, да и к чему мне его внимание? Час «Д» приближался, и я даже знал место битвы…
Будто вторя моим мыслям, режуще завопила Анна Михайловна:
– Ребята! Заканчиваем! Пустые ведра складываем на прицеп! Машина будет ждать нас в пионерском лагере!
Красны девицы радостно разогнулись и заголосили, а добры молодцы поддержали настрой гоготом – ломкие баски то и дело срывались в детский фальцет.
Разминая плечи, я накинул шуршащую болоньевую куртку, испятнанную краской – мама решила, что такая одежа лучше всего подходит для труженика полей.
Девчонки щебетали, приводя себя в порядок, а мальчишки стягивались в кое-как организованную толпу, которую они считали отрядом мстителей. Уловимых.
За лесополосой класс выбрался на ямистую дорогу, и по ней мы дошли до свежеокрашенных ворот пионерлагеря – створки «охранялись» двумя профилями горнистов, вырезанными из листового металла.
– Я тут два года не была! – воскликнула Аня, поправляя санитарную сумку через плечо. – А всё, как тогда! И качели, и вообще…
– А вон наш корпус! Вон, зеленый!
– Разве мы в зеленом жили? По-моему, в синем.
– Да перекрасили, наверное!
– А тихо как…
Я вслушался. Грубоватый мальчишеский смех и топот оживляли замерший лагерь, словно оцепеневший по колдовскому велению. Но всё равно, печальная и безмолвная прелесть осени трогала душу – ранней желтизной дерев, глубочайшей синью неба.
Погоды стояли хорошие, чувствуешь себя как в истопленной бане к вечеру – печь давно погасла, но тепло все еще держится, разве что парная остыла.
С ветки сорвался красный лист, и плавно вошел в штопор. Хорошо…
Весну я недолюбливаю, воспринимая, как перевал между зимними холодами и летней жарой. А вот осень… Она сама по себе. И нет в ней никакой унылости. Просто надо уметь отойти от житейского бега, и погрузиться в осеннее молчание.
Это буйное лето шумит, цвирикает, звенит, а увяданью подобает покой. Только вот, чтобы настроиться на сентябрьскую волну, надо остаться в одиночестве. Окруженный друзьями или подругами, ты не поддашься тихому очарованию золотой поры, не расслышишь шепот падающих листьев…
В кустах, гикая и давясь смехом, пробежали пацаны, но вышел лишь один Фастов. Девчонки, чуя отдаленную угрозу, обступили меня, и Дима криво усмехнулся:
– За юбками прячешься?
– Да что ты, – улыбнулся я. – Гуляю просто, дышу воздухом.
– Чего надо? – агрессивно выступила Алла. – Что вы пристали к Дане?
– Мы потом пристанем, – пообещал Димка тоном, как ему казалось, зловещим.
– А чего ждать? – резко спросил я. Меня раздражала эта дурацкая ситуация, а молчаливо надеяться на девичью защиту… Ну уж, нет уж!
Алла тревожно глянула на меня.
– Да все нормально, – обронил я, и зашагал через редкие заросли. Растерянный «посол» плелся следом.
«Рыцари» столпились на игровой площадке с рукоходами, турниками и прочими радостями для мышц. Невдалеке, огороженная колючей проволокой, перекашивалась будка насоса, беленая известкой. Ржавая труба подтекала, и каплющая вода смачивала коварную глинистую плешь.
– Ну, и чего бегать, девчонок пугать? – высвободил я копившееся ожесточение. – Чем вы недовольны?
Фастов, похоже, следовал принципу «ни вашим, ни нашим» – встал сбоку, не смешиваясь с остальными юнцами.
– Чем? – он скривился, и умело сплюнул под ноги. – Тем, что ты почему-то нравишься нашим девчонкам! А нам это не нравится!
– Примите мои соболезнования! – оскалился я.
В прошлый раз до драки не дошло, и конфликт тлел, не угасая, до самого моего отъезда. Порой мальчишеские обиды разгорались, прорываясь в реал тычками, подножками и прочими гадостями, но нынче – извините. Хватит мне быть терпилой! И я стал задирать мальчишей:
– Ну, что? Зассали? Вас же восемь – на одного! Есть желающие получить по морде? Только в очередь давайте, в очередь!
И мне удалось-таки проколупать хрупкую плотину неуверенности, удерживавшую одноклассников от рукоприкладства. Лично я не люблю драк, меня сложно вывести из себя, но уж, если это удалось, то «завести» обратно еще труднее. С самого детства колотится в голове: «Не трусь! Не трусь!», а память о прошлых унижениях мотивирует пуще медалей.
На меня бросилось сразу четверо. Замахали кулаками, съездили в челюсть, выбили пыль из куртки – я не успевал отбиваться, но злость всё накручивала и накручивала меня. Искры из глаз! Это Вовка звезданул в подбородок. Я аж «поплыл», спиною падая на изгородь – оцинкованные колючки вцепились в куртку, прорывая болонью. Встряхнувшись, заехал Вовану локтем, ногой достал Димку, и меня заново окружила потная, пыхтящая круговерть. Я и сам захекался, уставая давать отпор, а удары сыпались и сыпались, пробивая слабеющую оборону. Пацаны больше мешали друг другу, но давили числом, а я изнемогал, тупея и заботясь лишь об одном – как бы не упасть.
Внезапно «мстители» расступились, и на меня вышел Адамадзе, щурясь подбитым глазом. В руке Васька неумело крутил свой нож с наборной рукояткой.
– Порежу! – хрипло вытолкнул он, полосуя воздух и отпуская матерки.
Я прянул в сторону, и нога предательски скользнула по мокрой глине. Но и мой противник изогнулся, ловя равновесие, как неумелый фигурист на катке. Едва не падая, он взмахнул ножом – и я почувствовал, как лезвие обожгло щеку, распарывая кожу и пуская кровь.
Адамадзе испуганно отшатнулся, тараща черные глаза, и вдруг плаксиво изломил губы, выбрасывая орудие преступления, как будто оно жгло ему руку. Нож сверкнул, и булькнул в бочке с мутной водой.
– Вы что делаете, дураки? – тонко крича, подскочила Алла, и набросилась на Ваську, на Вована, мутузя всех разом. – Дураки! Дураки какие!
Мальчишки отступали, лишь прикрываясь от распаленной валькирии. Потерянные и жалкие «рыцари» даже не оправдывались. Имей они хвосты, поджали бы.
Удивительно, но в ту минуту я испытал мелкое блаженство – наконец-то натруженные руки отдыхали. Кровь сбегала по щеке тонкой струйкой, и мне пришлось склониться, чтобы не закапать рубашку.
В круге зрения показалась Званцева, дрожащими руками мявшая бинт, но вдруг пахнуло бензином – это подбежал водитель «газона».
– Ну-ка, хлопчик, повернись… – пробасил он, срывая шляпку с бутылки. – Потерпи…
Струя водки ошпарила рану, тут же накрытую ватной подушечкой, и мои непослушные пальцы прижали индпакет к щеке.
– Данечка! Данечка! – достиг ушей дрожащий, плачущий голос Аллы.
– Да все нормально, – прогундосил я. – На проволоку напоролся…
– По машинам! – гаркнул шофер по-армейски, и класс живо полез в кузов.
Меня устроили в кабине, под бочок Анне Михайловне, охавшей и причитавшей всю дорогу.
А я, наоборот, успокаивался. То ли адреналин гулял по венам, то ли шок действовал, но сердце мерно отстукивало пульс.
«Всё нормально», – на ум пошло.
* * *
Суровый врач с прокуренными усами и в строгих очках живо турнул из приемного покоя ученический и преподавательский состав. Мне мигом обработали рану, укололи, зашили – щека онемела, будто я ее отсидел, но не болела, лишь тупо ныла.
Аккуратный тампон мешал, полоски лейкопластыря стягивали кожу, но делать нечего.
– Терпи, казак, – ворчал доктор, – атаманом будешь!
Я, хоть и оклемался малость, но все еще как бы отходил. И, когда в дверях замаячил Иван Михайлович в наброшенном на погоны халате, нисколько не удивился – видел, как он вытаскивал пьяного из мотоциклетной коляски. Служба.
Дипломатично покашляв, участковый присел у двери, а следом заглянул еще какой-то милицейский чин.
– Что случилось, Данил? – взгляд Михалыча обрел прицельность.
– Да дурость случилась, – пробурчал я. – Там глина мокрая… поскользнулся и упал на колючую проволоку. Вон, всю куртку порвал… А щекой напоролся на шип! Под ноги надо было смотреть…
– Простите, Данил, – вкрадчиво сказал незнакомый чин, – а ссадины и синяки у вас откуда?
– Ну, подрались… – неохотно буркнул я. – Но, опять-таки, никто на меня не нападал. Сам, получается, напал! Ну, и получил…
– Следовательно, вы никого не обвиняете? – уточнил чин.
– Обвиняю, – заворчал я. – Себя, дурака.
Участковый, как мне показалось, глянул на меня уважительно, и легонько хлопнул по плечу. Знал ли он характер раны, были ли у него подозрения – об этом история умалчивает.
Милиционеры вышли, а медики, похлопотав еще немного, отпустили меня домой.
«Крику будет…»
Вторник, 4 сентября. Утро
Липовцы, улица Ушинского
– Ты… это… – Адамадзе не знал, как себя вести, и через силу выдавливал слова. – Спасибо, что по-пацански, а то… У меня уже три привода. Узнают если… про всё, точно в колонию упекут…
И тут на него шипящей ракетой налетела Алла.
– Ты что, вообще сдурел? – ее неожиданно тихий голос звенел от напряжения. – Живого человека резать?!
– Да не хотел я! – отчаянно заорал Василий. – Я попугать только! А там скользко, я и… Ну, случайно! Клянусь!
– Аллочка, он действительно попугать хотел, – заговорил я примирительно. – Это же видно было. Просто там глина, как мыло! Он и поскользнулся. И у меня, как назло, нога, будто по льду! Вася просто рукой махнул, чтобы не шлепнуться, а тут я. Вот и…
Комова мило покраснела, и заморгала.
– Очень больно? – вытолкнула она.
– Да не болит уже, так только… Пройдет.
Грянул звонок, и тут же в дверях показалась Анна Михайловна – она вела русский и литературу.
– Скопин! Почему ты в школе?
– Так… это… – я развел руки, словно пародируя Адамадзе. – Жив-здоров! А на перевязку после уроков. Успеваю.
– Ну-у… Ладно! – смилостивилась классная. – Тема сегодняшнего урока – «Слово о полку Игореве»…
Я не слушал, а больше посматривал вокруг, изучал одноклассников, косясь и подглядывая. Было понятно, что вчерашние события переломят ситуацию, но сильно ли? Надолго ли?
А сегодня меня порой смех разбирал. Мальчиши сидели тихонечко-тихонечко, смиренно снося презрение и сдержанный гнев школьных подруг. Стоило мне войти в класс, как девчонки окружили меня, угнетая лаской и жалостью. У них даже некая гордость за меня пробивалась – вот, дескать, не побоялся богатырь перчатку швырнуть басурманам окаянным!
И хоть бы кто из одноклассников бровку нахмурил или губку поджал – смирно сидели, как оплеванные! И только глаза поблескивали влажной мольбою, чтоб не навсегда нынешняя опала…
– …Жанр и поэтический язык «Слова», как художественное отражение жизни народа, служит подтверждением самобытного характера и высокого уровня культуры Древней Руси…
Совея, я обернулся к Алле, будто за помощью. Девичьи губы дрогнули, растягиваясь в нежной улыбке.
Вторник, 11 сентября. День
Москва, ВДНХ
Ночью над столицей пролился холодный нудный дождь, близя осень, однако солнце выступило на стороне лета. С самого утра жарило и парило – нагретый воздух колыхался душным маревом – словно мстя за то, что люди радовались сентябрьской прохладе. У автоматов газ-воды выстраивались очереди, а толпы народу жались к фонтанам.
Полковник Кирш степенно кружил вокруг брызжущей «Дружбы народов», держа в руке вещественный пароль – книгу в белой обложке. От хлеставших вразвес водяных струй веяло свежестью, и он довольно щурился.
«Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной…»
– Спрячь книгу, Вань, – послышался насмешливый голос. – Я тебя и так узнал!
Иван Павлович развернулся, загодя улыбаясь давнему товарищу. Генерал-лейтенант Иванов, невысокий и плотный, смотрел на него и довольно щерился.
В строгом костюме и при галстуке, Борис Семенович походил бы на дипломата, кабы не круглое простецкое лицо. Даже очки в толстой черной оправе не смазывали добродушного, чисто деревенского выражения. А скажи кому, что Иванов – бывший резидент в Штатах, так не поверят же…
– Ну, здравствуй, Боря, – губы Кирша дрогнули в улыбке. – Вот, честное слово, рад тебя видеть!
– А уж я-то! – хохотнув, генлейт крепко стиснул протянутую руку. – Ты ж как пропал, так и всё!
– Весьма информативное высказывание, – полковничий голос окрасился ехидцей. – Как это ни странно, но я тебя понял.
– Ладно, ладно! – отмахнулся Иванов, посмеиваясь. – Куды нам с аглицкими жентельменами меряться!
– Не прибедняйся… Побродим?
– Давай, – Борис Семенович сложил руки за спиной, и зашагал вразвалочку, сторонясь болтливых «москвичей и гостей столицы». Но не выдержал даже минутного молчания. – Что-то важное?
– Очень, – Кирш подобрался. – Можешь организовать мне встречу с Андроповым?
Иванов присвистнул, косясь на старого друга. В его взгляде протаяла цепкость.
– Всё так серьезно?
Иван Павлович молча кивнул.
– Давай сделаем так… – тон генерал-лейтенанта обрел деловитую вкрадчивость. – Ты мне всё-всё расскажешь, и мы вместе подумаем, как быть дальше. Ладно?
– Ладно, – понимающе усмехнулся полковник. – Только пусть твои технари настроят полиграф. Ты должен будешь убедиться, что я говорю правду. Иначе не поверишь.
– Ты меня пугаешь, Ваня, – сощурился Иванов. – Ну-у… Ладно. Сыщем аппарат. И спеца найдем. Он ничего не услышит – будет снимать показания. Годится?
– Для зачина! – фыркнул Кирш, повторяя любимую присказку Андропова.
Четверг, 13 сентября. Утро
Москва, площадь Дзержинского
Василь невесомо, придерживая дверь, выскользнул, и кивнул Иванову:
– Проходите, товарищ генерал-лейтенант.
У Бориса Семеновича сегодня не было настроения шутить, как обычно, и он молча переступил порог.
Навстречу пахнуло электрическим биеньем – этот тихий кабинет вбирал, впитывал в себя пульсации безумного, мудрого, уродливого, прекрасного, шпионского, шпионского, шпионского мира.
Задернутые коричневые шторы цедили утренний свет, и обширный зал, стилёво обшитый деревом, словно погрузился в сумерки. Андропов восседал за огромным столом, обложившись телефонами.
Иванов вспомнил давешнюю запись, и бегло усмехнулся – председатель КГБ, что сутулился за громоздким селектором, напомнил ему вчерашнего техника, хищно клонившегося над пультом «детектора лжи».
– Минуточку, Борь… – Юрий Владимирович закрутил вензель на шуршащей бумаге, и распрямился, облегченно откладывая ручку. – Что у тебя?
– Протокол, – вытолкнул генлейт. – По теме «Медиум».
– А-а… – рассеянно затянул Андропов, складывая ладони. – Да, ты что-то такое докладывал позавчера…
– Помните Ивана Павловича?
– Кирша, что ли? – поднял брови Ю Вэ. – Да кто ж его не помнит!
Генерал-лейтенант поправил очки, как будто оттягивая момент доклада.
– Я устроил Ване форменный допрос, по его же хотению. Под запись – и с полиграфом.
– Ого! – вырвалось у хозяина кабинета. Глаза, и без того увеличенные стеклами очков, расширились еще больше.
– Иван Павлович изложил следующее, – Борис Семенович взял официальный тон. – В конце августа к нему домой заявился некий мужчина, желавший продать бирюзу – Кирш собирает минералогическую коллекцию. А полковник… Помните дело Гуаньчена? Палыч тогда первым подбежал к убитому, изъяв микропленку… Мы тогда ха-арошую «дезу» спихнули китайцам! М-м… Ванька еще кое-что снял с тела агента – набор капсул с настоем… э-э… В общем, капнешь его в чай, угостишь подозреваемого – и тому будто «сыворотку правды» вкололи. Всё выложит, расколется до самого донышка. Ну, и вот… Киршу на пенсии делать нечего, скучно, так он своим редким гостям капал тот самый эликсир! Баловался, говорит. Вот и этого… продавца тоже своим «спецчаем» угостил. А тот оказался медиумом! Только не духов вызывает, а живых людей. Телепатически! Самое же главное… Люди эти… Они из будущего!
– Что-о? – ладони председателя КГБ шлепнули по столу. – Боря… – в начальственном голосе сквозило тяжкое недовольство.
– Вот-вот! – с жаром перебил его Иванов. – И я не поверил! Да только Палыч говорил правду – «детектор лжи» подтверждает. Читай.
Кисло морщась, Андропов перелистнул страницу.
Как выглядел «медиум»?
Это был огромный, красивый человек. Широкоплечий, мускулистый… Мне он показался немного наивным. И нервным.
Его имя?
Он назвался Антоном, чем немного меня разозлил. Ведь так зовут моего внука.
Ты сказал, что медиум общался с людьми из XXI века…
Да, из 2022 года.
А с чего, вообще, начался разговор? Когда ты по-настоящему удивился?
А! Ну, мы стали рассматривать его бирюзу. Я спросил, не афганская ли она, и медиум подтвердил. И сильно расстроился. Сказал, что 25 декабря этого года СССР введет в Афганистан ограниченный контингент войск, и развяжет войну. Она продлится ровно десять лет, что резко ослабит страну, а еще через год Советский Союз распадется…
Юрий Владимирович отложил протокол и снял очки. Устало отер лицо.
– Дальше – интересней, – криво усмехнулся генлейт, следя за начальством.
Андропов молча кивнул, и достал трехлитровую банку с разведенным соком. Налил себе полный стакан, и выцедил, смакуя. Отдышавшись, ткнул пальцем в бумаги:
– Тут против каждого ответа стоит галочка, зеленым карандашом…
– Ага, это я отмечал, – с готовностью заерзал Иванов. – Специалист после каждого ответа поднимал свою умную голову, и кивал, если правда. И я сразу – зеленую «птицу». Только однажды красный крестик выставил. Спрашиваю Ваньку, верит ли он, что его дочь жива. Палыч кивнул, но это была ложь.
– Бедняга… – проворчал Ю Вэ, и вернулся за стол.
А что еще привело к распаду СССР?
Да там много чего, медиум долго говорил… Ну, надо было срочно реформировать экономику, Госплан, да и саму КПСС, а вместо этого – полный застой! Хотя Андропов и предлагал долговременную программу перестройки, новый генсек Горбачев взял из нее лишь само название, как броский лозунг. Развалил партию, развалил государство… Слабак был, и дурак отменный. Только вот убрать его было уже некому – ушла старая гвардия. Суслов, Брежнев, Черненко, Андропов, Устинов, Громыко – всех похоронили в 80-х. В Политбюро вошли безграмотные, но напористые нацмены, вроде Шеварднадзе, а Горбачев еще и Яковлева ввел, предателя и антикоммуниста. Вот они, на пару, и развалили сверхдержаву… Знаешь, слушал я этого медиума, и верил – всё так и будет! Если сейчас, сию минуту, не начнем действовать, дождемся и развала, и разрухи, и буржуазной контрреволюции! Ну, это уже не мой уровень…
Горбачева ты тоже считаешь изменником?
Если верить медиуму, то да, безусловно. В 84-м, еще до избрания, «Меченый» встречался… э-э… встретится… Тьфу ты, запутаешься с этими временами! В общем, прибудет с визитом к Маргарет Тэтчер, тогдашней премьерке Англии. О чем они говорили или сговаривались – неизвестно. Потом в Москву прилетит американский президент Рейган. К чему он склонял Мишу Горбачева? Опять-таки, никто не знает. Вот только итог налицо – разваленная сверхдержава, осмеяние подвига отцов в Великой Отечественной, возрождение фашизма на Украине… Прости, Боря, но лучше застрелиться, чем дожить до такого будущего!
М-да… Но ты же понимаешь, что подобной информации нужны доказательства!
Пиши! Я тебе сейчас шпионов сдавать буду. М-м… Генерал ГРУ Поляков, работает на ЦРУ лет пятнадцать. Кличка «Бурбон». Передавал совсекретные сведения ящиками. Генерал КГБ Калугин. Сдал многих наших агентов, вроде Липке, Уокера, Кочера. Александр Яковлев – тот самый «гуру» Горбачева. Будет мотаться по всей стране, подговаривая республиканских «вождей» выйти из состава СССР. Работает на Америку лет тридцать. Так, кто там еще… А! Адольф Толкачев из Министерства радиопромышленности – нанесет или уже наносит огромный вред советским ВВС. Олег Гордиевский из ПГУ – лет пять работает на МИ-6. Это все, которых помнил «медиум». И… Знаешь, запиши-ка еще наших «хохлов» из ЦК! Медиум уверен, что это именно они скармливают Леониду Ильичу «лекарства», ему абсолютно противопоказанные. Просто, чтобы Брежнев подмахивал все их писульки! И генсек сам затащит Черненко в Политбюро! А тот займет его место – и пары лет не пройдет…
Андропов читал долго, перечитывал, болезненно морщился, шлепал ладонью по полировке. Вставал иногда, подходил к окну, будто проверяя, на месте ли Железный Феликс? Не реет ли над Кремлем власовский триколор?
Иванов сидел тихо, понурый, но собранный – чуял, что грядет борьба, великая и общая. За идеалы Октября. За социализм. За окаянного-охаянного Сталина. За Родину.
– Что по… по шпионам? – отрывисто спросил Андропов. – Проверяли?
– Так точно, работаем, – встрепенулся генлейт. – Устроили негласный обыск у Полякова. Тайнички у него, конечно… Изощреннейшие! И… Кой-чего нашли. Таблетки для невидимых чернил, шифроблокноты, микропленки… Тянет на расстрельную статью.
– Генерал-майор ГРУ… – протянул Ю Вэ с горечью, и его губы судорожно дернулись. – Вот же ж с-сволочь какая! – подуспокоившись, он заговорил печально и задумчиво: – Ох, до чего же хочется отмахнуться, обозвать стариковским бредом! Или спихнуть в архив – и забыть… «Не дело», как твой Лазаренко выражается.
– Да и хрен забудешь, – поддакнул Иванов.
– М-да… Знаешь, Боря, а ведь мы всё это видим и сами, без всяких медиумов. Просто значения не придаем. Подумаешь, дескать, мелочи какие! Отдельные недостатки! Справимся, время есть. А нету его! Иногда даже мысли мелькают: а не затеять ли переворот? Да, Боря, да! Наверное, это от бессилия… Ладно. Для зачина… Будем Брежнева спасать! Займешься?
– Всегда готов! – отсалютовал по-пионерски Борис Семенович, и расплылся в откровенно хулиганской улыбке.
Суббота, 15 октября. Вечер
Липовцы, улица Ленина
В гулкой тишине спортзала шлепки по истертому мату выбивали эхо, будто рикошетом. Захват… Бросок!
Набитый опилками «Дядя Федор» перевалился через мое плечо, мотнув пришитой «головой». В «молодости» манекен для борьбы был обтянут кожзаменителем, но с тех пор «постарел», пообносился до тряпичной основы.
Стоя на одном колене, я отдышался. Вообще-то, для новичка в самбо рановаты такие приемчики, но тренер разрешил. Мне не сразу удалось изложить просьбу, уж больно задыхался и сопел, но «Ахматыч» кивнул: дозволяю, мол. Он всегда такой – немногословный. Малорослый, но крепкий, накачанный. Неуклюжий с виду, Сулим Ахматович дьявольски ловок и быстр, юрок, как ящерка. А уж как он гонял «юных спортсменов»!
Записалось к нему в секцию человек двадцать, но к началу октября выдюжили лишь четверо. Вот нас Ахматыч и натаскивал, день за днем обучая правильно… падать.
«Воля в вас уже чувствуется, – говорил он с легким акцентом, буравя черными бусинками зрачков, – осталось силы набраться! Опыт придет сам…»
С тренировок я возвращался измочаленный, но довольный. А стоило обвыкнуть, подкачаться чуток, начал задерживаться после занятий, ловя в глазах тренера молчаливое одобрение…
Одинокие аплодисменты в пустом зале раздались звонко и четко. Я недоуменно обернулся, узнавая Тому Цареву в тренировочном купальнике. В общем-то, Тамару – ей девятнадцать. Молодой специалист, днем ударно трудится в отделе труда и зарплаты, а по вечерам поддерживает форму, деля свое время между гимнастикой и бальными танцами.
Высокая, стройная, длинноногая, Тома самозабвенно крутит экзерсисы на брусьях, в упор не замечая жадных взглядов. В свои «танцевальные» дни девушка ходит в Дом культуры, и толпа поклонников перемещается из спорткомплекса в ДК – с тем же результатом. Нулевым.
– У тебя ж вроде треня закончилась! – громко сказал я, слыша тающий отгул.
– У тебя тоже! – живо парировала Царева. – Думаю, кто ж это так упорно Федю лупцует? Полчаса уже тут сижу. Любуюсь!
– Я не выражался? – осведомился неуверенно.
– Нет! – засмеялась девушка, легко вставая.
Мне стало чуть кисло – она была выше меня на полголовы. Да больше…
– Все ушли, – негромко сказала Тома. – Трое остались – ты, я и сторожиха… Проводишь меня?
– Обязательно! – быстро выговорил я.
Девушка рассмеялась, и продефилировала к дверям, красиво покачивая бедрами.
– Тогда я – одеваться! – оглянулась она. – Только не уходи без меня, ладно?
– Ни за что! – заверил я.
Мысли, раскрученные дремлющим либидо, вились в голове бестолково и суетливо, бились о череп, как мухи о стекло. Усилием воли стреножив пленительные фантазии, я нюхнул подмышку, и содрогнулся.
«Мыться, скунс! Живо! С мылом!»
Пятнадцатью минутами позже, свежий и благоуханный, спустился в фойе. Тома уже ждала меня, вертясь у большого зеркала. Скромное пальтишко шло ей. Ну, с ее-то фигуркой… На ней и рваный мешок из-под картошки будет смотреться, как изысканный наряд!
– Пошли? – спросил я мужественным голосом.
– Пошли! – улыбка девушки отразилась в мои глаза рикошетом. – Марь Иванна, до свиданья!
– До свиданья, полуночники, – заворчала сторожиха, выбираясь из теплой остекленной будки. – Сейчас я, дверь закрою…
Мы с Томой спустились по ступенькам, а за нашими спинами грюкнул засов.
Поздний вечер укрыл Липовцы темнотой, и окна по всей Угольной, по Ленина горели теплым домашним светом. Полная глухая тишина ночи еще не устоялась, но дневная маета замирала полегоньку. Даже одышливое биенье компрессоров с шахты доносилось едва-едва.
– Хорошо, правда? – нечаянная спутница взяла меня под ручку, и я замедлил шаг, приноравливаясь к мелкой девичьей поступи.
– Правда, – ответил, благодушествуя.
– Проверку прошел! – хихикнула Тома.
– Какую еще проверку? – наморщился мой гладкий лоб.
– Ну, обычно мальчики деревенеют, стоит их взять под руку. А ты, как шел, так и идешь!
– Ну, не совсем так, – улыбнулся я. – Идти стало гораздо приятней.
Тамара на секундочку зажала мой локоть, безмолвно благодаря.
– Дань, а эта ваша борьба… Ну, вот я увлекаюсь танцами. А твое увлечение – самбо? Хочешь на соревнования ездить, на чемпионаты всякие? М-м?
– Да нет, – мотнул я головой. – Самбо – это для тела. А для души у меня – математика.
– Математика?! – поразилась девушка. – Вот это ничего себе… А-а! Вот я балда! Слышала же, как пацаны что-то про олимпиаду терендели… По математике, да?
– Ага. Школьная прошла, в ноябре съезжу на районную. Может, и краевую потяну.
– А она когда?
– На зимних каникулах.
– А потом?
– А потом будет зональная в Иркутске, в марте, всероссийская в Москве и всесоюзная в Саратове. Только, знаешь, терзают меня смутные сомненья – доберусь ли хотя бы до Москвы! Да и, потом, мне эти олимпиады не ради побед нужны. Просто хочу поступить в физматшколу при МГУ, а туда охотно берут олимпиадников.
– Здорово, – серьезно сказала Тома. – Ты точно знаешь, чего хочешь, и добиваешься этого. Так и надо. Нет, правда, ты молодец!
– Да ладно… – шутливо проворчал я. – Засмущаешь меня…
– Ага! Засмущаешь тебя, как же! – рассмеялась Царева. – О! Мой дом!
– Уже? – огорчился я.
– Уже, – сладко улыбнувшись, девушка поцеловала меня, и не отрывала губ долгую-предолгую секунду. – Спасибо, что проводил.
– Ну, вот… – вздохнул я, дурашливо понурясь. – Не пить мне сегодня чаю…
– Почему? – длинные ресницы взлетели, приоткрывая темень зрачков.
– А то еще слижу вкус твоих губок…
Тихий смех рассеялся в потемках, бередя душу давней памятью.
Мы остановились в круге света от фонаря, у подъезда трехэтажного дома. Тамара вытащила платочек из сумочки, и заботливо стерла помаду с моих губ.
– Конспи`гация, конспи`гация и еще раз конспи`гация! – смешливо прошептала она. – Пока!
– Пока…
Простучали каблучки, хлопнула дверь. Дожидаться, пока зажжется лампочка в заветном окне, я не стал – мною правило вожделение, а оно обходится без романтических прикрас.
Неторопливо шагая прочь, понял, что амурные волнения не унять – и повернул обратно, решив позвонить Киршу. В Москве второй час дня, как раз…
Переговорный пункт ютился в одном здании с почтой, там было светло и людно. Я заперся в кабинке «Межгород», и опустил в автомат пятнадцать копеек. Набрал номер…
После четвертого гудка в трубке щелкнуло, и послышался глуховатый голос полковника:
– Алло?
– Здрасте! – выпалил я.
– О-о, Антоха! – обрадовался Кирш. – Привет!
– Как ты там? – мне удалось отыграть роль внука.
– Да нормально. Сделал всё, что хотел. Гуляю пока, и жду. Надо еще к одному товарищу съездить. Высокопоставленному. Ага… Мой девиз: «Не верю, но надеюсь!»
– Звучит не слишком оптимистично, но забавно!
– Всё будет хорошо, Антоша.
– Не верю, но надеюсь! – отшутился я.
Трубка издала смешок, и заторопилась:
– Ну, всё, Антош. Пока! Тут ко мне пришли…
– Пока-пока!
Мое прощание унеслось по проводу, и в ухо задолбили короткие гудки.
– Киев – вторая кабина! – крикнула телефонистка. – Алма-Ата… Кто заказывал Алма-Ату? Пятая кабина!
– Я, я! – подхватилась полная тетя, ковыляя к стеклянной двери с выведенной пятеркой.
Огромная страна разговаривала сама с собою…
Понедельник, 8 октября. Утро
Москва, Сретенка
Небо куксилось с раннего утра, то затягиваясь тучами, то проясняясь. Налетавший ветер, взметая опавшие листья, пах дождем, но Кирша достала одна-единственная капля. Увесистая и холодная, она щелкнула по запястью – и всё, без осадков…
– Иван Павлович, вы не слишком-то в окно выглядывайте, – с ворчаньем проговорил Андропов, и улыбнулся уголком рта: – Во избежание.
– Да я в щелочку, – оправдался полковник, и внимательно посмотрел на бывшего шефа. – Нервничаете?
– Есть маленько, – вздохнул председатель КГБ. – Мне же пришлось Лёнькину медсестру задержать, а то так бы и «лечила» наркотой!
– Да там не наркотики, – вяло вступился Иван Павлович. – Снотворные, да успокаивающие всякие, но тяжеленные, что да, то да.
– Большая разница! – насмешливо фыркнул Юрий Владимирович. – Вы даже не представляете себе, какая вонь пошла! Забегали, как тараканы по кухне, когда заходишь ночью, и свет – щелк!
– Тапками их, – буркнул Кирш, – тапками…
Хохотнув невесело, Андропов отдернул рукав пальто и глянул на циферблат.
– Сейчас Боря должен подъехать… – понурившись, он вздохнул: – Ни один империалист не напрягал меня так, как эти, с позволения сказать, коммунисты!
– «Хохлы»?5
– Кто ж еще! И ничего ведь не докажешь! «Т-тварищи» по партии…
– Леонид Ильич сам виноват, не надо было приваживать. Хотя… Вспомните! Шелеста же он снял, и Полянского. И Подгорного на пенсию турнул! Понимал, видать, что свита на корону заглядываться стала!
– Ладно… – Юрий Владимирович слабо повел рукой. – Спускаемся потихоньку – сигналит, вроде…
Тот же день, позже
Вологодская область, окрестности деревни Верхоталье
– Как там Владивосток? – жизнерадостно справился Иванов.
– Да не смыло еще, – пробурчал Кирш, верно определив, что Борис ему дух поднимает.
– А внучок как?
– Скоро меня перерастет, – осторожно ответил полковник и, чтобы не развивать тему, капризно спросил: – Долго еще?
– Да приехали уже! Почти…
Проселочная дорога недолго мучала пассажиров черной «Волги». Взревывая мощным мотором, пересаженным от «Чайки», машина одолела очередной поворот – и покатила по гладкому асфальту… Чтобы тут же затормозить – узкое шоссе перегородил полосатый шлагбаум, белый с красным. Пара офицеров в «эксперименталке» приблизилась, ненавязчиво отсвечивая гладкими прикладами «калашей».
Отдав Андропову честь, служивый махнул рукой, и красно-белая балка перемахнула из запрещающей горизонтали в разрешающую вертикаль.
Генерал-лейтенант Иванов, сидевший за рулем, неспешно тронулся.
– Тут когда-то монастырь стоял, – поведал он, не оборачиваясь, лишь изредка взглядывая в зеркальце, – а нынче там спецсанаторий. Но порядки вполне себе монашеские – ни выпить, ни покурить! Зато работать дозволяется – огородик перекопать или, там, дровишек напилить…
– Трудотерапия, – тонко и чуть нервно улыбнулся Юрий Владимирович, облюбовавший заднее сиденье.
«Волга», прозванная «дублеркой»,6 подъехала к самим воротам во внушительной крепостной стене. Даже покатая башня круглилась на углу, накрытая шатровой крышей, будто шляпой.
– Для зачина, – отрывисто сказал Андропов. – Я прокрутил Генеральному всю запись нашего с вами разговора, от первого до последнего слова…
– То есть, Леонид Ильич в курсе? – перебил его Кирш.
– В полном! – отрезал председатель КГБ. – Но он все равно хочет с вами потолковать. Так что…
– Понял, Юрий Владимирович, – криво усмехнулся полковник. – Постараюсь оправдать оказанное доверие.
– Да уж поусердствуйте… – заворчал Ю Вэ, сникая.
В монументальных воротах открылась хлипкая калитка, и пропустила троих мужчин вовнутрь.
Приземистый корпус самого спецсанатория с крошечными стрельчатыми окошками прижимался к стене рядом с уцелевшей звонницей, а остальное пространство занимал обширный двор, расчерченный дорожками, как по линеечке, и озелененный парой аллеек. На черных делянах с усохшей ботвой трудилось несколько человек в синих спортивных костюмах.
– Ваш выход, – остановился Андропов. – А мы с Борей тут пока, в запасных…
Кирш кивнул, и храбро зашагал вдоль огородиков. В одном из «дачников» он с удивлением признал генерального секретаря ЦК КПСС. Товарищ Леонид Ильич Брежнев лично подкапывал созревшую морковь. Опершись на лопату, генсек сощурился и щедро улыбнулся.
– А-а! Иван Павлович! Я угадал?
– Он самый, – развел руками полковник, чувствуя себя стесненно.
– Ну, пойдемте, пойдемте… – Брежнев воткнул ширкнувший заступ в землю, и поманил Кирша за собой. – Погутарим! Смотрю, Юра-то сбледнул… Хе-хе… Я ему потом спасибо скажу! Завез сюда, заточил… Переживает, небось?
– Переживает, – подтвердил Иван Павлович.
– Ну, и зря! За столько лет я впервые в отпуске! Вторую неделю уже. Да где там… Третью! Первые дни, конечно, хреново было, а сейчас… Сам засыпаю! И сны вижу! А то наглотаешься этих барабо… барби… Тьфу! Короче, пилюлек – и как в черную яму… И ни спокойной ночи, ни доброго утра… Ох, лучше не вспоминать! А сюда приехал – меня сразу травами всякими. Вставало, как у молодого! Да-а! Ишь, краля…
Навстречу поспешала хорошенькая, но очень серьезная медсестра, ладно обтянутая белым халатиком.
– Леонид Ильич, примите, – велела она, протягивая генеральному две таблетки на ладони и стакан воды. – Нитрозепам. И фенибут.
– Из ваших ручек… – заворковал Брежнев, покорно заглатывая снадобья. Запил, и с поклоном вернул стакан.
Девушка целеустремленно зашагала дальше, вертя юркой попой.
– М-да… – оглянувшись, генеральный спросил вполголоса: – Про медиума – это правда всё? Нет, я знаю, что на вас даже присоски «детектора лжи» лепили, изверги! Просто, по-человечьи интересуюсь…
– Правда, Леонид Ильич, – твердо сказал отставник. – Понимаю всё, самому не верится… – помолчав, он нерешительно задал главный вопрос: – И… как теперь с войной?
– Какой войной? – удивился Брежнев, и сморщил лицо. – А, вы про этот… про Афган? Забудьте! Да если бы я только знал, что она мне всю Олимпиаду испортит… я бы лично всем нашим «ястребам» перья повыщипывал! Вы мне лучше… – он замедлил шаг. – К-хм! Скажите честно: на той кассете, что мне Юра крутил, всё, до последнего слова? Или медиум еще что-то говорил?
– Говорил, – вытолкнул Кирш.
Леонид Ильич повернулся к нему, и взялся за пуговицу.
– Когда я умру? «В восьмидесятых» – это как-то… Расплывчато. А точнее? Только честно и прямо, без сюсюканья!
– Через три года… но это как раз не точно! Похоже…
– Ну?!
– Похоже, товарищ Брежнев, вам… «помогли». Могут… хм… «помочь».
– Если смогут! – вознес генсек толстый палец. – Ладно, поживем еще! Ну, пошли, пошли, Иван Павлович, побалакаем…
И два деда медленно зашагали по дорожке, шурша гравием и топча опавшие листья.
Понедельник, 29 октября. Ближе к вечеру
Липовцы, улица Ленина
Тренировка давно закончилась, уже и спортзал успел проветриться. За огромными окнами синели сумерки, набирая все больше черноты.
Мишка Тенин, мрачный, как небо над Липовцами, убрел домой полчаса назад, бросая на меня ревнивые взгляды. Ему в армию скоро, повестку ждет… Неужто узнал про нас с Томой?
Хотя что там узнавать? Ну, до дому провожал… Иногда, правда, вкругаля. Мы нарочно выискивали окольные пути, чтобы дольше побыть вместе… Но избегали свиданий и прогулок под луной – я берег честь дамы. Конечно, времена сейчас не те, чтобы склонять за «аморалку», но Липовцы – та же деревня. Узнают про «связь с несовершеннолетним», начнутся пересуды, косые взгляды… Не дай бог, до мамы дойдет! От ее крика не то, что ОТиЗ – всё шахтоуправление прижухнет!
Дальше поцелуев у нас не заходило, однако я все чаще различал в Тамаре нетерпеливое согласие… Или это мое воображение шалило?..
– Привет!
Мысли – вон, переживания – в отстой. Грядет моя красавица…
– Привет…
Девушка чмокнула меня прямо в розовый шрам на щеке. По спине аж холодок сквозанул. По потной спине…
– Что, перезанимался? – Тома по-своему поняла мою досадливую гримаску.
– Да нет… Опять мокрый весь!
– А душ на что? – соболиная бровка изогнулась в недоумении.
– ХВС есть, а ГВС – йок, – забрюзжал я. – Второй день чинят…
– А у нас работает! – обрадованно воскликнула девушка. – Пошли к нам!
– Э-э… – замялся я, и промямлил: – Не уверен, что готов к сеансу стриптиза…
– Ты что, стесняешься? – хихикнула Тамара. – Да все ушли давно! Слушай, а сколько тебе? – заинтересовалась она. – Ты мне так и не сказал!
– И не скажу, – буркнул я.
Девушка прыснула в ладошку.
– Пойдем…
Вороша взбаламученные мысли, я заглянул в мужскую раздевалку. Ох, и пахнет духом человечьим…
Схватил вещи в охапку, и метнулся на женскую половину. Здешнее амбрэ куда приятней.
– Точно никого? – подал голос.
– Точно, точно! – ответила Царева из-за крашеных шкафчиков.
Со стороны душевой накатывало влажное тепло и звонко падали капли. Я быстро расшнуровал борцовки, и скинул их – сухой кафель не холодил. Торопясь, суетливо стянул шорты, бросил их на скамью, туда же упала изрядно повлажневшая самбовка.
Миокард мой, подстегнутый гормонами, вовсю качал кровь. Я облизал губы – давно у меня не было женщины…
Кулаки сжались, а скулы свело из-за неистового желания. Чертовы шкафчики заслоняли Тамару, но я очень четко, ярко, выпукло представлял себе, как она – «без ничего!» – томно потягивается, стягивая в «хвост» распущенные волосы… Ее груди упруго и дерзко противятся земной тяге, стройные бедра изгибаются дразняще и гибко, а губы вздрагивают в стыдливой улыбке…
Коротко выдохнув, я расцепил пальцы, и уныло побрел в душ, шлепая босыми ногами. Рано еще, очень рано…
* * *
На улице успело стемнеть, а стылый воздух забирался под куртку, словно желая согреться. Голые деревья в сквере сучили ветками, клонясь под порывами до сильного. Но мне было тепло.
Мы шагали в ногу – мой тупоносый ботинок и Томин изящный сапожок ступали рядом. Вот и знакомый дом.
– Мне пятнадцать, – признался я. – С половиной.
Девушка легонько прижалась к моему плечу.
– Моему отцу в сорок третьем четырнадцать было, – заговорила она. – Дед на фронте, а он один всю семью содержал – и мать, и бабушку, и сестренок. Работал на заводе, иногда с утра и до вечера, без продыху. И кто он? Подросток или мужчина? А ты… Мне с тобой хорошо! – радостный смех растаял в воздухе легким заворотом пара. – Пока!
Вторник, 30 октября. День
Липовцы, улица Комсомольская
– Тебе сегодня на секцию? – мама накинула на плечи синюю «почтарскую» куртку.
– Не, завтра.
– Тогда поможешь мне газеты разнести!
– Пошли, – с готовностью кивнул я.
Мамины руки разделили тяжелую кипу корреспонденции на две.
– Тут все по Комсомольской.
– Давай…
Одевшись, я подхватил увесистую пачку газет, и вышел из дома. Бурая трава ночью заиндевела, а лужицы покрылись белыми льдистыми перепонками, что сухарно размолачивались под ногами. Но к обеду потеплело, ветер стих, лишь изредка донося тревожащий запах снегов. Пора бы уж, а то затянулось предзимье…
Перейдя улицу, я зашагал по Комсомольской. Каждая газета помечена карандашом – номер дома, номер квартиры. Не ошибешься.
Зайдя в подъезд, я рассовал в звякающие почтовые ящики свеженькие номера «Красного знамени» и «Тихоокеанского комсомольца», разбавив краевую прессу «Сельской жизнью» да «Известиями».
Квартиру на первом этаже неожиданно покинула Аня Званцева. В шубейке из искрящейся синтетики и в белой вязаной шапочке, она нетерпеливо запритоптывала:
– Да я скоро, мам! Только туда и обратно!
Дверь хлопнула, и девушка ссыпалась по ступеням, едва не сшибив меня.
– О, привет! – обрадовалась она. – А ты чего делаешь? Газеты разносишь?
– Матери помогаю, – солидно ответил я. – Понавыписывают, понавыписывают… А нам таскай!
Захохотав, Аня дружески шлепнула меня по плечу рукой в узорчатой варежке, и ускакала. Улыбаясь, я повертел «Красную звезду». Эту – в четырнадцатую…
Неожиданно моим вниманием завладел снимок на первой полосе. Черно-белая фотография изображала Ахмад-Шаха Масуда, афганского «душмана» по прозвищу «Панджшерский лев». Я помнил его чернобородый образ по «масудовке» – берету-паколю.
Сердце заколотилось отбойно, а рука судорожно смяла газетный лист. Это было совершенно невозможно! Чтоб советские журналисты писали о моджахедах?! Мысленно отмахиваясь от стаи надуманных версий, я вчитался:
«Когда в результате сентябрьского переворота, к власти в Афганистане пришел Хафизулла Амин, он убил не только своего предшественника Тараки, но и раскрутил кровавое колесо репрессий против десятков тысяч человек. Амин не щадил никого – ни бывших соратников по фракции «Хальк», ни конкурентов из «Парчама», ни мулл, ни сторонников прежнего режима.
Массовый террор, развязанный лидерами НДПА после так называемой Апрельской революции, достиг при Амине чудовищных масштабов. И афганцы не стали терпеть, выступив на защиту своей веры и своей жизни. И та гражданская война, которая шла в Афганистане с 1975 года, начавшись из-за диктатора Дауд-хана, разгорелась с новой силой. Отряды повстанцев-таджиков на севере страны возглавил Ахмад-Шах Масуд.
Спокойный, рассудительный, и в то же время храбрый человек, талантливый командир, Масуд уверенно заявляет: «Хотя бы не мешайте, и через полгода в Афганистане наступит покой!»
Медленными, плавными движениями ладони я разгладил газету и аккуратно засунул в щель ящика с намалеванными цифрами «14».
Печатать такие материалы… М-да. Не помню, что писали в «прошлой жизни», но восхвалять «душманов»… Нет, исключено. Абсолютно! Значит…
«Значит, полковнику хотя бы что-то удалось…»
Спохватившись, я нарыскал газету «Правда». На первой полосе ничего… На второй… Ага! На полстраницы – хлесткая статья «Афганская контра». Я вчитался, скользя глазами по строчкам, выхватывая главное. Автор сдержанно, но безжалостно громил деятелей из НДПА, сравнивая их с меньшевиками, «страшно далекими от народа», раз уж сами трудящиеся поднялись на борьбу с самозваными «вождями».
«Так вот ты какая, «партийная линия»…»
Оставшиеся газеты я разносил чисто механически, не зная толком, настало ли время радоваться или лучше погодить. Ясно, что «шурави» уже точно не выступят на стороне «меньшевиков», но угроза войны, хоть и поблекла, все еще довлела.
«Но кто-то же дал отмашку газетчикам! – скакали мысли, как пульс у сердечника. – И штампик «Печать разрешается» Главлит тиснул-таки!»
А главред «Правды» – человек архиосторожный. Да все они таковы, редакторы, что в «органе ЦК КПСС», что в какой-нибудь «Нью-Йорк таймс»! Только хозяева у них разные.
«Ладно, – вздохнул я, – будем ждать последних известий и надеяться на позитив».
Смутно было на душе. Мне очень хотелось радоваться великой перемене, но боязнь ошибиться осаживала эмоции.
Я бросил в ящик последнюю газету, и только сейчас заметил, какая глубокая, непроницаемая тишина разлеглась по улочкам поселка.
Плавно чертя зигзаги, опали снежинки, укалывая лицо секундной стужей. Дали тут же расплылись, прячась за мельтешеньем снегопада. Хлопья-перышки опускались отвесно, как фигурки в «Тетрис».
Я подставил ладонь. Слипшиеся ледяные звездочки таяли, дрожа росистыми каплями. Бережно, чтобы не уронить небесную влагу, я поднес пальцы к лицу, и отер щеку.
«Все будет хорошо?»
Воскресенье, 4 ноября. День
Уссурийск, улица Некрасова
– Победителю олимпиады по математике среди школьников Октябрьского района Даниилу Скопину, ученику восьмого класса Липовецкой средней школы, вручается диплом 1-й степени!
Под жидкие хлопки я вышел к столу, храня на лице утомленный вид. Пузатый и пухлощекий начальник РОНО со смешным венчиком седых кучерей вокруг блестящей лысины, вяло пожал мне руку, и одарил разрисованной картонкой.
Если честно, то я был и рад, и горд. Получилось же! Всегда хотел сразиться на ристалище с такими же, как я, юношами бледными, погрязшими в математических премудростях. Но трусость и здесь меня настигла!
Я боялся проиграть – и понять про себя нечто ужасное. Что «матанщик» из меня никакущий, что въезд в страну Аль-Джебр для Дани Скопина закрыт… А вот фигушки вам!
Благодушествуя, спустился в фойе, и скучающая гардеробщица протянула мою кожанку – шапку и шарф я запихал в портфель.
Матбой вышел знатный, хотя и скучноватый. Особенно запомнилась вчерашняя задача, третья по счету. Хоть какая-то пища для ума…
«На гранях кубика проставлены шесть различных чисел от 6 до 11. Кубик бросили два раза. В первый раз сумма чисел на четырех боковых гранях оказалась равна 36. Во второй – 33. Спрашивается: какое число написано на грани, противоположной той, где обозначена цифра 10?»7
Намотав шарф на шею и нахлобучив лыжную шапку, я валко пошагал к дверям, суя конечности в рукава. Портфель мне сильно мешал, но я догадался-таки поставить его на широчайший подоконник, оккупированный горшками с чахлой геранью.
А за стеклом, тронутым кружевом инея, белел и рыжел снег, утоптанный да наезженный. Черные деревья раскидывались недвижимо, словно боясь обронить снеговые шапки, белеющие в развилках.
По Некрасова шуровали грузовики и легковушки, на их подвижном фоне брели зябнущие пешеходы, а сверху нависал серый небосвод, однотонный и непроницаемый для взгляда. Зима.
Хотя… В Приморье всё не как у людей. Помню, в декабре гроза случилась. Гром гремит, молнии сверкают, дождина льет… А потом ударил мороз, и деревья, окованные льдом, согнулись дугами, роняя ломкие сучья…
Вот, прояснится за ночь, и завтра сугробы таять начнут. Народ, костеря небесную канцелярию, будет плюхать по снежной жиже, а им опять минус – и хрусткий каток.
«Надо Ивану Палычу позвонить, – перебежала ассоциации расторопная мысль, – «Телефон-телеграф» не так уж и далеко… В Москве… м-м… Девятый час. Нормально…»
Подхватив портфель, я шагнул в стылый тамбур. Потоптался, и вернулся в фойе. А зачем далеко ходить?
Я поднялся на второй этаж и, срывая с себя шапку, заглянул в кабинет директора. Пожилая секретарша деловито клацала на пишмашинке, выколачивая текст.
– Здрасте! – сказал я. – А можно от вас позвонить? По межгороду?
Не отрывая глаз от желтоватого листка бумаги, женщина указала на красный телефонный аппарат:
– Вон. Через «восьмерку».
Я снял трубку, и набрал номер. В ухо прорывались отдаленные гулы и шорохи, перебиваемые гудками…
– Алло? – голос Кирша показался мне надтреснутым и безжизненным. – Кто говорит?
– Это я!
– А-а, Антоша! – сразу обрадовались на том конце провода. – Как хорошо, что ты позвонил!
– Ну, как ты? – облегченно улыбнулся дедушкин внук.
– Не волнуйся! Всё в полном порядке! – бодро вытолкнула трубка.
Я замер. Застыл. Заледенел.
– А ты где? – молвил осторожно.
– В Москве! У друзей…
Смутное движение достигло слуха, и связь оборвалась. Бережно, словно дутую из тонкого стекла, я положил трубку, затыкая короткие гудки. Вежливо попрощался, и вышел.
Если бы Кирша задержали чекисты, полковник сказал бы, что он «у своих». А друзья… «Друзья» значат – враги…
Порскнула думка об ошибке. Нет… Нет. Старый, опытный разведчик-нелегал никогда бы не допустил столь грубого промаха. Стратегия и тактика выживания в тылу врага для него не скучная теория, а суровые будни. Сказано: «в полном порядке», значит, всё – провал.
Натянув шапку, я выскочил на улицу. Попутный «Икарус» довез почти до самого автовокзала.
«В местный аэропорт – уже никак, – метались мысли. – Рейс в Хабаровск – в полпятого… Нет, без двадцати пять. Да все равно не успеваю! Последний шанс – Артем. «Як-40» вылетает в шесть пятнадцать… Конечно, наши люди в булочную на такси не ездят, но куда ж деваться?»
Майонезного цвета «Волги» с шашечками выстроились в ряд, и зазывно подмигивали зелеными огоньками.
– Мне в аэропорт! – задыхаясь, я плюхнулся на переднее сиденье. – Во владивостокский!
– Парень, – брови курчавого таксиста собрали морщины на лбу, – дотуда пятнадцать рублей!
Мои руки суетливо отсчитали красненькую и синенькую. Водитель пожал плечами, и включил счетчик. Желание клиента – закон…
Зафырчав, машина мягко выкатилась на Красноармейскую, и наддала, беря разгон.
Уже за городом шофер спросил участливо:
– Спешишь? Тебе куда надо?
– В Хабаровск! – выдохнул я. – И в Москву!
– А в Хабару зачем? – подивился таксист. – Из Владика – рейс на Москву в шесть утра. А в восемь – привет, столица! Нет, если билетов нет, то, конечно…
– А из Хабаровска? – быстро спросил я.
– А там то же самое, только вылет на час раньше! Так не один ли хрен, где ночку куковать?
Хохотнув, таксист добрал скорости, а я в изнеможении откинулся на спинку. Под капот летел серый асфальт, колеса вздрагивали на снежных наметах. Дубняки, оголившиеся наполовину, уползали мимо, утягивались в зеркальце заднего вида.
– Не верю, – шепнул я безголосо, – но надеюсь…
Воскресенье, 4 ноября. Утро
Московская область, «Москва-река»-4
Воистину, «красивые самолеты хорошо летают». У меня было время налюбоваться ладным «Ил-62», пока я звонил маме на работу. Предупредил скороговоркой, и быстро повесил тяжелую трубку. Родительница только-только набрала воздуху для гневной отповеди «засранцу малолетнему», а в ухо с золотой сережкой уже тычутся обрывистые гудочки…
Правда, внутри изящный фюзеляж показался мне тесноватым – привык к пузатым «Боингам», где кресел, как в кинозале. Зато далекий гул турбин не угнетал сознание, и я, растревоженный, множащий свои страхи, заснул, аки на облацех.
Самолет будто увяз в беспросветной черноте ночи. Лишь изредка под крылом проплывали города – тлеющие угольки разворошенных костров – красноречиво доказывая: движенье есть.
Часа за два до Москвы меня разбудила улыбчивая стюардесса, объявив волнующим грудным сопрано:
«Наш самолет пролетает над газовыми факелами Уренгоя».
Спросонья я глянул в темный иллюминатор – и впрямь. Далеко внизу пульсировали оранжевым точки живого огня, подсвечивая тюлевый облачный слой.
Сели в Домодедово. Я трусцой добежал до красно-белого «Икаруса», стряхивая липкую сонливость, и занял плацдарм на переднем сиденье – люблю смотреть за огромное ветровое стекло. Не едешь, а будто летишь по-над дорогой.
Толпа авиапассажиров наскоро сориентировалась, и бросилась за мной вдогонку. Коренастые мужики с обветренными лицами и дебелые тетки, бородатые геологи и хрупкие девицы в очках штурмом взяли стылый и гулкий салон, азартно толкаясь, волоча багаж и малых детей, одуревших от впечатлений.
– Автобус следует до аэровокзала, – объявил рассеянный водитель, витавший в иных мирах, и вырулил на шоссе. Поехали!
«Икарус» разогнался, помчался, грузно покачиваясь порой, как катер на встречной волне.
«Что делать? – думал я, скользя глазами по набегавшему асфальту. – Куды бечь? Полковник Кирш – старый друг генерала Иванова, а тот – конфидент Андропова… Искать встречи с генералом бесполезно, все равно не найду, а вот с шефом КГБ…»
Организм будто сам втянул воздух, длинно вздыхая.
«Не хочу!»
Не хочу до брыканья и топанья ногами, но…
«Надо, Даня, надо!»
Суматошные мысли горячили мою бедную голову, сплавляясь в неуклюжий и бесхитростный план.
* * *
Москву я пересек под землей, в гуле и вое, в верезге реборд, а у станции «Кунцевская» поймал светло-оливковое такси, голосуя портфелем. За рулем сидел безусый парниша в кожанке и фуражке с буквой «Т», смахивая на киношного копа. Наклонясь, он блеснул хитрыми, слегка выкаченными глазами, и спросил, имитируя архиерейский басок:
– Куда тебе, чадо?
– А сам-то… – буркнул я, плюхаясь на переднее. – Мне на Рублевку!
Водила затрясся в беззвучном смехе, и рванул с места, не заморачиваясь визгом шин.
Рублевскому шоссе было еще далеко до той главной аллеи, что заложат на грядущей ярмарке тщеславия, но особнячки-усадебки уже выстраивались вдоль, пока что для сановников СССР.
Зелено… Тихо… Никто не мешает бродить по парку, вдыхая хвойный дух, и размышлять о судьбах первого в мире государства рабочих и крестьян…
Таксист высадил меня, и развернулся, махнув обратно, а я торопливо зашагал к пункту назначения – госдаче товарища Андропова. Нынче это секретный объект под плотной охраной ребяток из 9-го управления КГБ, а в будущем все желтые газетенки наперебой пичкали почтенную публику россказнями о житии генсеков. Короче, локация известна.
Пустынная дорога блестела стаявшим снегом, словно после дождя, да и ветерок поддувал сыростью. Лишь однажды мимо пронеслась черная приземистая «Чайка», закручивая тугой вихрь. Мокрые листья взлетали, мелко кружась, и бессильно опадали, а я сбавил шаг – впереди обозначился знакомый по фото высокий забор, сколоченный из досок и выкрашенный зеленой краской.
Я порскнул в кусты, оглядываясь, не зная, куда деть чертову «ручную кладь». Решился – и перекинул ее за ограду. Всё, назад дороги нет. Портфель для меня всё равно что сундучок для Билли Бонса – там и диплом, и документы, и наличность.
Ухватившись за скругленный верх, кряхтя и сопя, елозя носками «прощаек» в поисках опоры, я подтянулся – и перекинул тело на ту сторону забора. Вроде бы журналюги из «прекрасного далёка» не упоминали сторожевых собак в своих брехливых откровениях…
Я расцепил пальцы и спрыгнул на бурую траву. Едва не упал, но вовремя выставил руку. Не в кувырок же входить – куртку измажу…
Часто дыша, словно после хорошей пробежки, осмотрелся. Елки, березки, кустики… Едва я потянулся за портфелем, как почуял быстрое движение. Выпрямиться или развернуться…
На это просто не хватило времени – сильная рука ухватила меня за шиворот.
– Попался, который кусался, – пробасил спокойный голос, не торжествуя, а как бы констатируя будничный факт.
Страх обдал меня морозящим всполохом, но в груди уже теснилось бешенство, опаляя мозг. Так унизительно попасться… Хотя на что ты надеялся, попаданька? На бабусю-сторожа из ВОХРа?
– Пусти! – просипел я, и даже на приемчик нацелился, но попытку броска не засчитали. Невидимый телохран играючи перехватил мою руку, и жестко зафиксировал.
– Тпру-у! Стоять, конёк-горбунёк…
Удерживая меня, пыхтящего, одной левой, невидимка достал рацию и по-прежнему спокойно доложил:
– Третий первому – нарушитель задержан. – В шипящем эфире невнятно забубнили. – Нет, ребенок. Подросток.
Охранник развернул меня, и ослабил захват. Невысокий, не слишком накачанный, и внешность неброская. Одет просто и удобно. Увидишь такого на улице, отвернешься… Уже забыл.
– Лягаться не будешь? – спросил он без улыбки.
– Я не лягался! Я самбо занимаюсь! – сцену подростковой вспыльчивости я отыграл на «пять с плюсом».
– О как! – в тоне прикрепленного озвучилась легкая ирония. Он даже голосом не привлекал к себе внимания. И запахом тоже – ноздрей коснулся шлейф забористого «Шипра». – А можно узнать, что ты забыл на охраняемой территории?
– Мне нужно к Юрию Владимировичу! – выпалил я. – Он один может спасти моего деда!
Офицер не дрогнул, но зрачки его чуток расфокусировались.
– Звать как?
– Меня?
– Да.
Уловив в голосе охранника оттенок нетерпения, я затараторил:
– Антон Кирш! Вот тут, в кармашке портфеля, мое свидетельство! – и добавил с отчаянной ехидцей: – Лягаться не буду.
Невозмутимый страж ознакомился с документом, и поднял задумчивый взгляд.
– Так твой дед – Иван Палыч?
– Ну, да! А я не знаю, где его искать! Но он в большой опасности! И куда мне было идти?
– Ладно… За мной – и без глупостей, пожалуйста.
– Да что я – совсем, что ли…
Продравшись сквозь заплетшиеся кусты, мы выбрались на расчищенную дорожку, уводившую мимо пушистых елочек и огромных берез с прямыми, как колонны, стволами.
Дорожка влилась в аллею, аллея притекла к просторному двору, обсаженному великанскими пихтами. В их тени почивали черная «Волга» и расплывшийся «ЗиЛ» того же официального цвета с пуленепробиваемыми стеклами, отсвечивавшими зеленым.
А в глубине открывалась госдача – здоровенная изба, рубленная чуть ли не в три этажа. С будущими хоромами бандосов и куркулей на Рублевке не сравнить, уж больно скромна.
Ближе ко входу круглились цветочные клумбы, заботливо укрытые на зиму картонками. Меня умилили половинки кирпичей, уложенные поверх, чтобы ветер не унес.
– Заходим.
В обширном холле меня ждал пожилой человек в очках. Его шлепанцы, пижамные штаны с пузырями на коленях и заношенная латанная кофта сбивали с толку – на фотосессиях Андропов в костюме позировал, а тут чисто домашний прикид.
– Спасибо, Володя, – мягко сказал председатель КГБ.
Поймавший меня охранник кивнул и вышел за дверь.
– Ну, здравствуй, Антон.
Холодок в душе пополз еще ниже в минус. Прикидываться и дальше внуком Кирша опасно, да и противно, но не выдавать же себя?
– Здравствуйте, Юрий Владимирович! Я ваш портрет видел. А… Вы не знаете, где дед?
– Знаю, – забросил ответ Андропов, темнея лицом. – А с чего ты взял, что он в опасности? Да ты присядь.
Я устроился с краю дивана, и вздохнул, теребя ручку портфеля.
– У нас так заведено, это как игра – мы с дедом пользуемся кодовыми фразами. Он, когда в Москву улетал, напомнил мне о них. Я ему звонил еще… в позатом месяце. Дед был в хорошем настроении – сказал, что все у него нормально. А сегодня утром… Запереживал я что-то… Было часа три по нашему, а в Москве – восемь утра. Ну, дед всегда рано встает… Я и позвонил. Он взял трубку после четвертого гудка. И голос у него был… То ли уставший, то ли… Не знаю, но он мне не понравился. А стоило мне поздороваться… Дед сразу так обрадовался! Спрашиваю: «Ну, как ты?» А он: «Не волнуйся! Всё в полном порядке!» Меня как током шибануло! Понимаете, для нас с дедом выражение «Всё в порядке» – это как сигнал тревоги, а уж если «Всё в полном порядке»… Это SOS! Я его тут же спрашиваю: «А ты где?» А он мне: «У друзей». Понимаете? Если бы дед был с вами, то сказал бы: «Со своими». А «друзья»… Дед у врагов.
– А… – встрепенулся Ю Вэ. – Он успел что-то еще передать?
– В том-то и дело! Я расслышал какой-то шумок, и всё. Короткие гудки. Похоже, кто-то нажал на рычажок. Ну, я сразу в аэропорт, и сюда. И… вот.
Мой вопросительный взгляд Андропов проигнорировал, отведя глаза. Привстал, взял со столика трехлитровую банку со слоистой медузой гриба, и нацедил себе в стакан через марлечку. Отпил шипящей желтизны, и медленно выговорил:
– Мне очень жаль, Антон, но твой дед погиб.
Я ссутулился, словно утратив некий стержень. Тошно стало, и пусто. Ну, кто мне полковник Кирш? Не родня, даже не друг. Товарищ. Но всегда жалко, когда уходит хороший человек.
Да мы просто ничего не успели с «Палычем»! Ни сдружиться, как следует, ни по душам поговорить. Единственный день были знакомы! А теперь – всё…
– Его убили? – негромко уточнил я, удивляясь дребезжанью в голосе.
Помолчав, Юрий Владимирович глухо вытолкнул:
– Да. Ивана Павловича схватили утром, незадолго до твоего звонка. Куда именно увозили… Расследуем. Ищем. А тело нашли буквально два часа назад. В Медведково. Деда твоего не пытали, но явно пытались разговорить. На руке – следы от уколов. Видимо, вводили… м-м…
– Спецпрепарат? – подсказал я, дернув губами. – «Сыворотку правды»?
– Д-да… Похоже, шприцем орудовал непрофессионал – медэксперт предполагает эмболию… – Андропов выхлебал настой до дна, и отставил стакан. – А куда ты звонил, вообще?
Перехватив цепкий взгляд, я усмехнулся про себя, испытав холодное довольство. Ну, хоть к чему-то подготовился…
– Дед, когда в Москве, всегда у сестры останавливается, – выдал я ровным голосом, – у тети Агаты. Она на Преображенке живет.
– Понятно… – повертев «Свидетельство о рождении», он вернул его мне. – Что, так и не вписали отчество?
– Мама не говорила, кто отец, – повел я плечом, – а теперь… Поздно.
Юрий Владимирович смутился, приняв мою неразговорчивость за страдание, и развел легкую суету.
– Тут еще кое-что… – он раскрыл кожаную папку, взятую со стола, и протянул мне стопочку двадцатипятирублевок. – Эти «друзья» ни взяли у Ивана Павловича ни денег, ни документов. Паспорт твоего деда я пока оставлю, а вот снимок… Теперь он тоже твой.
В мою руку легла небольшая фотография весело улыбавшейся девушки. Натальи Кирш.
– Молодая совсем… – пробормотал я.
Андропов горестно вздохнул. В холле зависла тишина, но лишь на секунды. Хлопнув дверью, энергично вошел крепкий, круглолицый мужчина в самом расцвете сил, чью курносость слегка смазывали очки в простенькой черной оправе.
– Это «хохлы», Юра! – громко оповестил он хозяина, и осекся, приметив постороннего. – Э-э-э… Здрасьте, молодой человек.
Я сумрачно кивнул.
– Знакомься, Борь, – председатель КГБ тяжело поднялся, рукой опираясь на столик. – Антон, внук полковника. А это Борис Семенович.
Соблюдая приличия, я тоже встал – и пожал протянутую Ивановым руку. Мне хватило ума помалкивать, не разглашая открывшихся в будущем тайн. Неуместное узнавание стало бы прелюдией к чистосердечному признанию.
– Очень приятно, – серьезно молвил генерал-лейтенант, начальник управления «С».
– Взаимно, – без улыбки ответил я.
Андропов, хмуро косившийся куда-то в угол, сложил руки за спиною, и вскинул голову. Блеснули очки в тонкой золотой оправе.
– Палыча я им не прощу, – вытолкнул он с глухой угрозой. Усилием воли стирая ожесточенность, Ю Вэ сказал по-свойски: – Оставайся у меня, Антон. Похороны назначены на завтра. Заодно с тетей Агатой увидишься… Успеваешь?
– Да, Юрий Владимирович, спасибо, – вежливо улыбнулся я. – Каникулы еще не кончились…
Понедельник, 5 ноября. День
Москва, улица Орджоникидзе
Самое удивительное заключалось в том, что вчера я мигом уснул в гостевой комнате. На госдаче товарища Андропова! Еще девяти не было, а я уже бродил душою по сновидным пространствам…
Правда, в одиннадцатом воспрял – потянуло меня к удобствам. Сходил по мокрому делу и, шатаясь в полудреме, шаркаю обратно. Вдруг слышу голос Иванова, возбужденный и громкий. Юрий Владимирович шикает на него – время, дескать, позднее, – а генерал не унимается, шумит:
«Всё верно! Всё по медиуму! Захватили заложников в Тегеране, мать-перемать! Шестьдесят шесть штатовских дипломатов и само посольство заодно! По слухам, студенты-мусульмане отличились, но без аятоллы там точно не обошлось!»
Я на цыпочках прокрался мимо резонировавшей двери, и юркнул в постель. Упал телом, а затем духом – всё, думаю, теперь мне до утра ворочаться, перебирая в памяти медиумов, аятолл и прочая, и прочая, и прочая. Ага… Подушку взбил, одеяло подоткнул – и соскользнул из яви в сон.
* * *
Зато с утра пошли вибрации… И вздрагивало нутро, и ёкало. Главное, я не видел для себя иного выхода, чем тот, который уже выбран – таиться под маской внука «деда Вани». А как еще? Назваться «по правде»? Мигом потащатся вопросы, подозрения, выстроится логически непротиворечивая цепочка причин со следствиями, и – вуаля! «А не вы ли, гражданин, тот самый «медиум»?» Спрашивается: а оно мне надо?
К обеду я устал бояться, тем более что Андропова не было с раннего утра, а в час за мною заехал Иванов.
– Юрий Владимирович обещал… прямо на кладбище, – сообщил он, выкручивая руль. – Ему надо было кое-куда съездить, и кое с кем потолковать… Ты Африку хорошо помнишь?
От неожиданного вопроса я внутренне сжался.
– Смутно, – признался честно. – Да и чего там помнить? Львы с зебрами – в заповедниках, для туристов…
– Антоха, извини, – смутился Борис Семенович. – Болтаю, что попало…
– Да ладно… – милостиво затянул я, а сам напрягся, размышляя, выдержу ли я еще одно испытание. Встречу с тетей Агатой.
Кирш показывал мне ее фотокарточку – типичная мисс Марпл. Старорежимная старушенция – сухонькая, маленькая, седые кудряшки, нос кнопкой и круглые очки. Тетя Агата, по сути, вырастила Наталью Ивановну, дочь полковника. Стало быть, и сына ее успела понянчить. Меня, как бы. Вот выйдет фокус, когда бабуська спросит ледяным тоном: «А вы, собственно, кто такой, молодой человек?»
А уж как заинтересуется Иванов…
…Занозив мыслями сознание, я вылез из машины у ворот Донского кладбища, и потащился навстречу Андропову. Усталый, но довольный, Юрий Владимирович вынимал из «ЗиЛа» согбенную старушонку.
– Здрасьте, тетя Агата! – храбро сказал я. Побыстрее, чтобы не мучаться.
А бабушка закивала мне, тряся белыми буклями, засияла беззубым ртом.
– Ах, Антошечка! – заблеяла. – Ах, Антошечка! Как вы-ырос… Ну, пойдем, пойдем, попрощаемся… – и дрожащим шепотком посекретничала: – Я тут одному попику панихиду по Ванечке заказала. Знаю, знаю, братец безбожником был, прости, господи…
– Ну, да, – обронил я невпопад, напрягая слух.
За спиною шагали Андропов с Ивановым, и тихо переговаривались. Расслышать мне удалось немного, всего лишь одну фразу, будто вырванную из сценария боевика: «Генеральный дал добро…»
Мысли завертелись, как опавшие листья, поднятые ветром…
…Печальная церемония затронула сознание скользом. Тетя Агата опиралась на палочку и сморкалась в надушенный платочек. Немногие сослуживцы стояли с каменными лицами. Комья земли падали на гулкую крышку…
«Вот и всё… – крутилось в голове. – Вот и всё…»
Заширкали лопаты. Сильные руки прикрепленных принесли полированную гранитную плиту, но оставили в сторонке – пускай земля уляжется. Зато выставили скромную стелу: «Иван Павлович КИРШ. 1904 – 1979».
А мои щеки залил густой, горячий румянец. Я испытал стыд за себя, боязливо мнущегося в тени. Полковник прикрыл попаданца своею смертью. Выдал мое послезнание за откровения мифического медиума – и очутился на линии огня.
«И чем же ты собираешься оплатить долг перед «дедом Ваней»? – задумался я всерьез. – А, внучек?..»
Там же, позже
Юрий Владимирович неторопливо гулял по кладбищенским аллеям. Для многих бойцов невидимого фронта Донское стало последним приютом. Вильям Фишер… Петр Власов… Конон Молодый… Иван Кирш…
Андропов сумрачно глянул в прогал между могучими липами. Какие люди были… Какие люди…
– Всё не зря, – шепнул он, и зябкий ветерок подхватил роняемые слова.
Председатель КГБ оглянулся – прикрепленные смирно маячили позади, профессионально рассредоточившись. Пряча беглую усмешку, Ю Вэ ногой разворошил опад.
– Юр, все в порядке! – нагнал его голос Иванова.
– В полном? – усмехнулся Андропов.
– Не прикапывайся! – хмыкнул генерал-лейтенант, подходя. – Помянули?
– Как полагается. Антона посадил?
Борис Семенович кивнул.
– Жаль пацана… – затянул он. – Юр…
– М-м?
– Что, если я… так, между делом… поищу его мать?
Брови Андропова сперва сошлись, а затем вскинулись, изображая хмурое удивление.
– Наталья Кирш пропала без вести пять лет тому назад, ты в курсе?
– Да в курсе, в курсе! – нетерпеливо отмахнулся Иванов. – Ну, а вдруг? Ладно, там, не найду живой, так хоть могилку сыщу. Понимаю, что сложно, что уже искали, но мертвой Наталью Ивановну никто не видел! Нет, ну, может, и видел кто… Вот и надо выяснить!
– Да что ты меня убеждаешь! – фыркнул Юрий Владимирович. – Взялся, так ищи. Иди туда, не знаю куда…
– Есть идти туда, не знаю куда! – молодцевато козырнул Борис.
– К пустой голове руку не прикладывают, – съязвил председатель КГБ, и зябко поежился на ветру. – Ладно, поехали. Выпишу тебе «лицензию на убийство»…
Среда, 7 ноября. Позднее утро
Липовцы, улица Ленина
Как ни странно, но особого крику по поводу долгого отсутствия я не дождался. Мама, правда, надулась, но это не критично. Надо полагать, она смутно представляла себе, сколько продлится матолимпиада. Лишь бы меня кормили три раза в день…
А я никаких подробностей не выкладывал – зачем родителей волновать? Мои губы потянуло в кривую усмешку.
«Заботливый какой… Продемонстрировал свой диплом, тихушник, и пущай гордятся!»
Вздох получился длинным и тоскливым…
…После моих московских эскапад я до того изнервничался, что весь полет до Хабаровска продрых. Можно было и без пересадки, но билет покупал генерал Иванов – зачем ему знать мой конечный пункт? Понимаю – наивное хитроумие, но хоть какая-то «видимость невидимости».
Надо будет – найдут. Хм… А вот, залягу на дно, чтобы не отсвечивать, и как меня сыскать?
Бодро спросят пожарные, бодро спросит милиция: «Кого ищем?»
А Борис Семенович увесисто отвечает: «Мальчика! Лет пятнадцати-шестнадцати, рост выше среднего, коротко стрижен. Проживает где-то на Дальнем Востоке, предположительно – в Хабаровском или Приморском крае!»
Ищи его, свищи его…
…Отвлекшись на звуки музыки, я плотнее запахнул шарф. Демонстрация схлынула быстро, да тут и маршировать-то некому. Нестройно прошагали шахтеры, клоня древки знамен во все стороны, будто роняя. Бодрыми шеренгами прошествовали школьники. Деятели поссовета махнули отечески с трибуны, обтянутой кумачом – и по домам. Отмечать 62-ю годовщину Великого Октября.
Нет, я не ёрничаю, Октябрь в самом деле и велик, и красен. Просто помню «закат застоя» в восьмидесятых, и беспредел в девяностых. Спасибо товарищу Путину, что в нулевых «выключил» период полураспада. Но вот расстался я со «светлым будущим», и словно книгу не дочитал. «Продолжение следует». А какое?
Чего дождутся «дорогие росияне»?
Ладно, там, Хохляндия. В феврале в наступление двинем, Николаев освободим, Одессу, к Тирасполю выйдем. Поляки попрут? Пусть только попробуют! Из Белоруссии ракетками всечём – на первое, а на второе – «стратегами» проутюжим тех пшеков, кто не спрятался. Повесим в рядок Зеленского, Порошенко, Турчинова, прочую мразоту, и сядем за стол переговоров – Украину делить. Будапешт удоволим Закарпатьем. Варшаве (ну, так и быть!) Волынь подадим – не самим же рагулей-западенцев перевоспитывать… А Бухаресту дулю с маком покажем, пущай лучше Буковина Приднестровью достанется! Вот в таком духе, в таком разрезе.
А дальше-то что? Дадут нам восстановиться в прежних границах? Не знаю. Коллективный Запад хоть и загнил, как тот ленинский империализм, но все еще богат и силен. И шакалья́ под ним довольно, готового цапнуть исподтишка.
По-всякому выходит, что легче здесь и сейчас не дать расколоть, раздробить единство, да растоптать братство, чем потом опять, в который раз, в кучу собирать отпавшие уделы!
Иоанн Васильевич зело увлечен был сим праведным делом, и Петр Алексеич руку к тому приложил, а Иосиф Виссарионыч и вовсе сверхдержаву оставил благодарным потомкам…
Вот и Владимира Владимирыча черед настал. Настанет. Али нет? Понеже Даниил Кузьмич порадеет за землю советскую, вражьем многажды удобренную и кровушкой обильно вспоенную?
– Инда взопрели озимые… – пробормотал я, оглядываясь.
Таки зря бухтел на местных – народ и не думал расходиться. А что? Весело! Динамики с каждого столба надрываются, гремят позитивом. Красные флаги полощутся повсюду, большие и маленькие. Хулиганистый ветер отбирает у детей и гоняет по улице разноцветные воздушные шары, играя и веселясь. Подхватывая и разнося людской смех – дети и взрослые, красны девицы и добры молодцы гуляют парочками и по одиночке, сбиваясь дружными компаниями – и разбегаясь. Гуляют вдоль и поперек – транспорта, общественного или личного, не видать, не слыхать. Одна-единственная директорская «Волга» вывернула от шахты, и медленно прокатила по Ленина, щедро сигналя, словно поздравляя толпу на машинном языке…
…А моя умная голова поддалась невнятным ассоциациям, и поток сознания снова впал в омут памяти. За последние день-два я постоянно возвращался к личности Кирша. То жалел его, так и не пожившего своею собственной жизнью, то тихо гордился знакомством с героем невидимого фронта. Или вовсе забредал в глухие философические дебри, размышляя над странностями судьбы.
Полковник – обычный советский человек. То есть, тот, кому небезразличен удел своей страны, своего народа. Иван Палыч полжизни пробыл в тылу вероятного противника, и погиб за СССР, только от рук внутреннего врага.
Смог бы я так? Отречься от личного бытия, от простого человеческого счастья? Не, не наделают из меня крепких гвоздей…
Тут моим вниманием завладела девичья фигурка, напомнившая мне Аллочку Комову.
«Вот, тоже вопрос, – я с удовольствием и облегчением переключился на девушек. – Как быть? Как вести себя?»
Алла занимает особое место в моей памяти, хотя тогда, в будущем, я весьма смутно представлял себе лицо Комовой. Жалел себя, досадовал на упущенный шанс – и злился на родителей. Эти наши вечные переезды безжалостно обрывали тоненькие ниточки нежной дружбы. Только у меня что-то стало налаживаться с Мариной в Унече – скоропостижно уехали. Едва-едва затеплилось чувство к Алле, даже до поцелуев не дошло – опять мы куда-то кочуем!
Так и не довелось мне испытать то, чем грезят все – школьную любовь. Зато потом, когда разладилась моя семейная жизнь, я печально фантазировал об отношениях с Комовой. Мечтал о том, как бы у нас с ней всё было хорошо и славно. Хотя даже понятия не имел, какова Алла в реале.
И вот меня нечаянно задел побочный эффект, отбросивший свою тень в прошлое – и стал подарком судьбы. Я снова здесь, на старте жития, и волен провести свою мировую линию любым зигзагом. Вот только мне чужд образ мальчика, трепещущего в амурных предощуще
ПРОЛОГ
Воскресенье, 2 октября 2022 года. Утро
Приморский край, Липовцы
Дальний Восток – дело тонкое. На берегу Тихого океана не Россия кончается, а вечной, дремотной Азии подступает край. И не стоит пленяться лиричными березками, они в Приморье даже пахнут иначе, нежели за Уралом – «на Западе», как тут говорят.
Долгую неделю надо ехать от Москвы до Владивостока по бесконечному Транссибу, и каждое утро за окном купе забелеет иная порода. А тот вид, что шелестит на склонах Сихотэ-Алиня, зовется «березой маньчжурской»… Нерусь.
И погоды здесь чужбинские. В конце мая задувают тягучие муссоны, нагоняют хмарь – и весь сырой, промозглый июнь льют дожди. А ближе к осени может тайфун нагрянуть. Заденет бочком Уссурийскую тайгу – и разверзнутся хляби! Мутные потоки переполнят реки, хлынут стылой клокочущей лавой, затапливая улицы, снося мосты…
Пушкину с Есениным здесь ловить нечего – тутошние раскосые музы вдохновляют, разве что, сочинителей хокку. Азия-с…
Я сощурился, глядя в запорошенное стекло. Брутальный Витькин «крузак» катился мягко, вздрагивая на ямках и недовольно порыкивая. Унылая лента дороги отматывала назад безрадостную степь – иссохшая трава никак не хотела полечь, всё дожидалась хорошего ливня.
Вялая зелень, что подступала к шоссе, тоже просила косых струй. Узорчатые, поникшие от пыли листья неприятно серели, вызывая ощущение удушья и нечистоты, однако вышние силы не спешили омыть деревца – голые небеса отливали ясной синевой…
– Па-ап! – подала голос Наташка, разморено привалясь к спинке заднего сиденья.
– Чего тебе, дщерь моя? – нарочито окая, пропел водитель.
– Долго еще? – затянуло племя младое.
– Да как тебе сказать… – губы у Виктора дернулись в коварной усмешке. – К выходным точно успеем.
– Папа шутит, – проворчал я, жалея девчонку. – Полчаса, и мы в Липовцах.
– Ну, тогда ладно! – повеселела Наталья. Ерзая, она уставилась за стекло.
– Эх, Даня, Даня… – укорил водила. – Истинно говорю: сердоболие к прекрасному полу тебя погубит!
– Вот за это наш пол и любит дядю Данила, – вступилась девушка наставительно.
– Скушал? – ухмыльнулся я.
– В зобу застряло, – кисло промямлил Витёк.
Сзади хихикнули. Отомщенный, я благодушно глянул на друга. Сам же предложил съездить в Китай, вот пусть и терпит…
«Лендкрузер» визгливо затормозил, переваливая горбатый мосток, а его незадачливый водитель мазнул пальцами по экранчику «Кенвуда», добавляя звуку новостям.
Озабоченная дикторша зачитала сводку СВО, выдавая голосом непокой. На заднем сиденье тяжко вздохнули.
– Не переживай, Наташ, – мягко выговорил я. – Никто твоего Димку на фронт не пошлет. «Учебка» ему светит, а не «передок». Будет за порядком следить где-нибудь в Херсоне.
– Да я понимаю…
– Развалили Союз, с-суки, – неожиданно зло процедил Витя, – а теперь нам боком выходит ихняя сраная демократия! Извини, доча, не сдержался.
– Да всё правильно, папка… Дядь Дань, а вы скучаете по тогдашнему… ну, по СССР?
Я пожал плечами.
– Скучаю, конечно. Ностальгирую. Иногда злюсь на себя…
– За что? – серые Наташкины глаза отразились в зеркальце.
– А за то, что предал идеалы революции! – невесело хохотнул Виктор. – Да все мы такие… – его тонкие губы повело вкривь. – Изменники родины. Голосовали же за демократов! Думали, лучше будет, а оно вон как…
– Но хорошо же стало! Чего ты? – заспорила девушка. – Дефицита нету, и вообще – свобода!
– Ага! – Витькин рот перетянуло ядовитой ухмылочкой. – Сто сортов колбасы из рогов и копыт! Сгущенка из пальмового масла! Бли-ин… – заныл тоскливо водитель. – Наташенька, вот, честное слово, махнулся бы – «Тойоту» на порцию эскимо оттуда, из семидесятых! Да и не в этом же дело… Понимаешь, доча, тогда за детей не было страшно. Малышня гуляла допоздна, где хотела, а если какое чадо заблудится – подойдет к любому мужику и скажет: «Дядь, я потерялась!» И тот отведет ее домой… Не к себе! К маме!
Наперсник ребячьих забав смолк, и лишь резковатые рывки баранки выдавали трепет центральной нервной.
– Тогда по-другому жили, Наташ, – задумчиво сказал я. – А мы все были товарищами…
Девушка беспокойно завозилась.
– Я только читала об этом. Знаете, книги такие есть, про «попаданцев»…
– Ну, а как же! – фыркнул водила. Сквозь остаточную горечь сквозило снисхождение. – Читывали, читывали… Хаживали под впечатлением!
Я согласно кивнул.
– Особо «Квинт Лициний» впечатлил. Вещь.
– Мне тоже понравилось! – оживилась Наташа. – И еще «Целитель»!
– Ну-у, тоже ничего, – милостиво заценил я. – Атмосферненько.
– «Ничего»… Мягко сказано! – Виктор впадал в брюзгливый хейт. – Этот Миха собрал микроЭВМ за пару недель! Хех! Из чего? Ладно, там, интеловский проц хапнул. А остальной комплект? Ну, хотя бы 8224! Да если даже выкручиваться без «родных» микросхем, все равно регистры нужны или, там, шинные формирователи. И где их взять в семьдесят четвертом? М-м? А память? Как программировать ПЗУ без программатора?
– Айтишника слышу суровые речи, – насмешливо продекламировала девушка. – Да какая разница, папка?
– Да как это какая?! – взвился водитель, и машина пугливо вильнула. – Это же фантастика, а не сказка! Ну, ладно там, собрал он комп из того, что было. А софт туда как загнать? И откуда он его, вообще, взял? На бейсике накалякал? А компилятор откуда? Тоже сам написал? Вот так, сразу в машинных кодах? Я бы еще понял, если бы этот… как его… Гарин убил полгода на разработку BIOS, а уж потом за «оську» взялся. Так нет же!
Побурчав, Виктор сбросил скорость, а вместе с нею и негодование. Легкий у него характер. Вспылит, аж клочки по закоулочкам! Минута оттикала – всё, готов улыбаться…
– Подъезжаем!
Я глянул вперед. Шахтерский поселок завиднелся за мелкой, но шумливой речушкой, мрея в полуденной дымке. Обшарпанные пятиэтажки посередке, частный сектор по краям…
Никогда не думал, что вернусь сюда, но вот – потянуло. В Липовцах я прожил всего один год – одна тысяча девятьсот семьдесят девятый. Ну, и восьмидесятый захватив.
Проучился в восьмом классе. Промучился… Дурак был.
Девочкам я понравился – и мальчиши́ дружно сплотились против «новенького». Шпыняли, приставали… А новичок, хоть и не убегал, но и сдачи не давал. Бубнил только: «Я тебя трогаю? Я ж тебя не трогаю…» Жил по завету кота Леопольда.
Поморщившись, мысленно отмахнулся от срамных воспоминаний. Лучше головой верти, высматривай места боевой и трудовой славы…
«Лендкрузер» бойко вкатился на улицу Угольную. Где-то тут стоял наш барак… Да вот же он!
Мои глаза жадно обшарили полуразваленный остов давнишнего жилища – без крыши, без веранд… Невдалеке ворочался желтый бульдозер «Комацу», будто предвкушая снос.
– Даня! – повысил голос Витёк.
– А?
– Тетеря глухая… Куда тебя?
– Тормозни на перекрестке.
Не доезжая до центральной улицы Ленина, джип прошуршал по обочине, рокоча движком.
– Часа тебе хватит? – высунулся из кабины наперсник.
– Более, чем!
– А то я хочу успеть в Суньку1 до темноты, – Виктор заговорил быстрее, смущаясь и будто оправдываясь.
– Да конечно! Буду, как штык.
– Или подходи сразу к кафешке!
– Ладно.
Проводив глазами отъехавший «крузак», я посмотрел вокруг, вспоминая, сравнивая реал былой и нынешний.
«Узнаваемо…»
Направо пойдешь – на шахту попадешь. Налево свернешь – у Дома культуры окажешься. Прямо двинешь – к спорткомплексу выйдешь. А мы вернемся обратно…
Я развернулся, и зашагал вниз по отлогой Угольной, то попадая в тень гигантских тополей, то вновь щуря глаза на солнце. Мысли плыли размеренно и плавно, как бумажные кораблики. Покачивались на волнах памяти, груженые несбывшимися мечтами и тщетными надеждами.
Вон там, где прячется в бурьяне развороченная насыпь, когда-то изгибались поворотом старые рельсы. Уже в семидесятых эта ветка тихо ржавела, зарастая травой. Там я впервые встретился с местными аборигенами, заработав пару ссадин, а после всю свою жизнь боролся с самим собой, лишь бы не впасть во грех трусости.
Зря говорят, будто детские обиды забываются – эта ранка не затянулась до сих пор. Саднит. Только винить в том некого, кроме собственного трясущегося нутра.
Ведь есть же простое и мудрое правило жизни: «Если тебя ударили по щеке, бей обидчика ногой в пах, а затем добавь коленом в челюсть!»
Да куда там…
Канареечного цвета «Комацу» уже не клокотал мощным дизелем – стоял недвижимо, остывая, а мордатый бульдозерист в кабине задумчиво жевал бутерброд, шевеля брылями и горбясь над смартфоном. Прихлебывая кефир, работяга бойко чатился, тыча в экранчик мосластым пальцем.
Ловя равновесие на отвалах перекопанного грунта, я вышел к дому по следу гусеницы, впечатанному в глину, и запрыгнул в дверной проем. Всё, как тогда…
У перегородки громоздится печь, густо крашенная серебрином… Пахнет гнилью и сырой штукатуркой… Заляпанные обои свисают неопрятными фестонами…
У меня ёкнуло в душе. Из-под бумажных слоев выглядывали те самые, в мелкий цветочек – их еще мать доставала. Женщина энергичная, сварливая, она очень гордилась личным знакомством с «работниками советской торговли»…
Мои губы изогнулись в неласковой усмешке. Мы частенько с матерью цапались, но я всегда ей поддавался. Даже в то лето после выпускного. Хотел поступить на прикладную математику, а мне закатили скандал. Дескать, семейный бюджет не выдержит еще пяти лет дармоедства!
«Нечего тут ерундой заниматься, синусами всякими с косинусами! – бушевала маманька. – А жрать ты что будешь? Уравнения? Выучись хоть на инженеришку!»
И я капитулировал.
Подал документы в училище связи. Отслужил, устроился на АТС. Освоил «декадку», потом «координатку». Окончил заочное – и осилил цифровую «сишку».2 А вечерами доставал истрепанную подшивку «Кванта» – и пропадал для мира, погружаясь в восхитительное пространство урматов и дифуров, совершенных в своей законченности.
Но мне все же удалось «отомстить» непреклонным родителям – лет пять назад купил им квартиру во Владике…
Скрипя осколками стекла, я прошел во вторую комнату, опасливо ступая по дранке рухнувшего потолка. Здесь когда-то глыбились два шкафа – старый гардероб, тяжелый и основательный, как валун, мы везли через всю страну в контейнере, когда переезжали из Брянска, а новый, вечно расхлябанный. купили уже здесь, на месте. Отцу сразу выделили «апартаменты» в шлакоблочном бараке.
«Удобства» размещались во дворе, грубо сколоченные из досок и побеленные известкой, однако зимой мы ходили на веранду – в ведро, обязательно накинув на плечи полушубок или фуфайку. Из щелей дуло…
Обвалившаяся штукатурка покорно хрустела под подошвами. Покачнувшись, я дотронулся кончиками пальцев до расщепленной, зверски выкорчеванной оконной рамы, державшейся на единственном ржавом гвозде. Оглянулся, балансируя. Вот тут, справа, покоилось мое «лежбище» – продавленный диван. В углу громоздился фикус в бочонке, а рядом вытягивал ножки и антенные рожки черно-белый «Таурус»…
Это случилось в следующую минуту. Отдаленные матюги строителей, справлявших перерыв, монотонная долбежка отбойного молотка, скрип досок под ногами – всё разом стихло, растворяясь в навалившемся сиреневом мареве. Я одеревенел, словно в игре «Фигура, замри!», и даже, по-моему, не дышал. Однако щека как будто прижималась к грубой ткани… Стоял я или лежал? Понятия не имею.
Словно порыв ветра, налетели новые, неведомые звуки – радостный смех, возбужденный ропот. Смутная мгла, сомкнувшаяся кругом, протаяла – я увидел толпу людей под гигантским прозрачным сводом, отгородившим живое от черноты космоса.
– Говорит и показывает спутник «Цифэй»! – гордо зазвенел высокий женский голос. – Первый в мире гравитабль с временны́м двигателем отбуксирован в стартовую зону…
Будто по заказу, Солнце высветило двояковыпуклый диск, засверкавший, как новогодняя игрушка.
– Хронокоррекция один! – гулко разнеслась команда.
– Эмиттеры поля отталкивания защищают людей и оборудование от спонтанных ретросдвигов и других побочных эффектов… – взволнованно бормотала дикторша.
– Хронокоррекция два! Пуск!
Бледно-фиолетовая вспышка раскрутилась мгновенным вихрем, испаряя мозг и опаляя душу.
Глава 1.
Пятница, 24 августа 1979 года. День
Липовцы, улица Угольная
Протяжные скрипы половых досок… Жалобное позвякиванье ложек с вилками… Гуляющий плеск воды в тазике… Маманька моет посуду.
Полузабытые звуки прокрались в мозг, теребя оголенные нервы.
С резким звонким грохотом, столовые приборы ссыпались в ящик стола, и я вздрогнул, словно проснувшись по будильнику.
Забавная у меня поза… Стою на коленках около дивана, покоясь туловом на мягком валике. Левая рука свесилась до пола, правая под грудью, щека вдавилась в обивку – будешь с оттиском узора ходить…
– Утро красит… нежным светом… – немелодично доносится из кухни. – Ля-ля-ля-ля… Ля! Ля-ля… Утро красит…
Мать обожает напевать первые строчки – нудно, как заевшая пластинка. Мои брови вяло ворохнулись: так я у родителей, на Эгершельда?
Глаза открылись по одному, и заморгали – в поле зрения отливали глянцевые листья фикуса, вымахавшего чуть ли не до потолка. Тускло блестел новенький «Таурус». Сердце дало сбой – и забухало, зачастило.
– Утро красит нежным светом…
Брякнул эмалированный тазик. Разношенные тапки прошаркали к двери, громыхнул мощный запорный крючок, выпадая из кольца… Гулко отозвалась веранда…
– Стены древнего… ля-ля… – гнусавый голос перекрыл шум выплеснутой воды.
Клекоча, я засучил ногами, ворочая непослушное тело и усаживая на скрипнувший диван. Меня колотило от ужаса, от нахлынувшего безумия, а когда расширенные глаза уставились в зеркальную дверь гардероба, я чуть не заорал – в облупленном отражении белело перекошенное ребячье лицо. Подростка! Дани Скопина, перешедшего в восьмой класс!
Я с силой зажмурился – и распахнул свои карие. Ничего не изменилось. Всё та же самодельная книжная полка над телевизором, заставленная томиками в «рамке» и «про шпионов». К ней впритык коробчатый шкаф – мы его вместе с отцом собирали, по неряшливо-затертой инструкции. Сколько мне тогда довелось замысловатых матов услыхать!
А за спиной… Я обернулся. Ну, конечно… Фабричный гобелен, изображающий тройку с бубенцами. Утеплили наружную стену.
Глухо доносился материн голос – пронзительный, с веселыми визгливыми нотками. Родительница перекликалась через весь двор с соседкой из барака напротив. У той было смешное имя – Авдотья Робертовна…
«Да почему было?!» – яростно рванулась мысль.
Я со стоном отер лицо, и бессильно уронил руки на колени. Небывалое бывает?
– Попаданец! – нервическое хихиканье рвалось из меня, переполняя холодеющую утробу. – Попаданька!
Я обхватил непривычно узкие плечи руками, сжимаясь в комок, стиснул зубы – лишь бы унять набухавшую внутри истерику. Сердце колотилось, натужным писком отдаваясь в ушах.
«Побочный эффект…», – всплыло в памяти серебристым пузырьком.
У них там, значит, старт, а у меня – пересадка сознания? Или то был всего лишь сон «по мотивам А. и Б. Стругацких»?
Э, нет, дружок, не финти! Какой, к бесу, сон? Тебя зацепило далекое будущее, дотянулось, как тайфун до приморских берегов, и – дзынь! – побочка…
«Да ты оглянись, – будто вчуже подумалось мне, – вокруг та самая комнатёшка, тот самый мир, то самое время! И всё это – явь!»
Я встал неожиданно легко и шагнул к окну, со смутным раздражением отдернув бахромчатую, выцветшую штору. За стеклом травянел «приусадебный участок» – клочок земли, обнесенный дощатой оградкой. Американец подстригает газон на заднем дворе и жарит барбекю, а мы садим картошку – ровно шесть рядков вмещается. У соседей поменьше, но наша квартира с краю, вот и прирезали рядок.
Желто-зеленая ботва полегла, путаясь с пыреем. Еще недельку, и можно копать…
– Даня! – голос матери тряхнул меня, врываясь в мысли. – Наруби дров! Печку хоть протоплю, а то сыро.
– Ага, – слабо выдавил я.
В балахонистых штанах, перешитых из армейских шаровар (отец со сборов привез), в застиранной фланелевой рубашке с коротким рукавом, я сунул босые ноги в разношенные сандалии и вышмыгнул за дверь.
Меня слегка пошатывало, но нездоровая слабость уходила, как лишняя влага от раскаленной печки.
Споткнувшись на крыльце, я затянул потуже ремешки хлябавшей обувки, и медленно-медленно разогнулся, чуя, как вся моя «взрослая» память покачивается во мне, не расплескиваясь. Учеба, армия, работа, неудачная женитьба, развод, дочка по субботам… Полный сосуд.
«Не вливают вино молодое в мехи ветхие… – текли, струились думки. – А я, значит, влил – вино выдержанное напустил в мехи молодые, сильные и крепкие…»
Желчно фыркнув, согнул руку в локте, напружил бицепс… Задохлик.
– Даня-я…
– Да щас…
Пахнущие свежим деревом чурбаки валялись у веранды в россыпях щепок и ошметков коры – отец вчера распилил пару березовых бревен капризной, оттягивавшей руки «Дружбой». Неясно только, сам ли я помнил о данном эпизоде, или мне передался кэш «настоящего» Данилки, ныне поглощенный ветхой личностью «попаданца»?
Криво усмехаясь, я водрузил на громадную колоду чурку, лоснившуюся берестой, и подхватил увесистый колун. Удар с ближнего краю… С дальнего… И посередке! Колко треснув, чурбан распался надвое. А теперь – на четвертинки…
Замахи живо подняли тонус, сбивая дыхание. Пульс бодро толокся в венах, юная кровь весело журчала, не ведая бляшек. Наколов, я взялся за топор. Охапки должно хватить. Ладно, нарублю две…
…Обрушив поленья у печи, я впервые взглянул на хлопочущую мать.
Когда я последний раз видел ее – там? Неделю… Нет, две недели назад. Как раз картошку поднял из погреба, и подвез старикам целую сетку. «Гуманитарка!» – бодро шутил отец. Ему восемьдесят пять стукнуло, ей – восемьдесят первый пошел. А здесь… Сколько мамуле нынче? Тридцать семь? Ну, да. С ума сойти…
– Уголька еще.
– Угу… – я покосился, охватывая взглядом женскую фигуру.
Грузновата – талии почти не видно, но и не разнесло, как Авдотью Робертовну.
Та, если сядет на лавочку, пузо на колени вывалит. Квашня.
Осторожно, чтобы не измазаться, набрал полное ведро угля, и занес на кухню. Печь гудела, меча из поддувала огневые выблески.
– Мам, я в школу схожу, – соврал мимоходом. – Может, там объявление вывесили?
– Сходи, – родительница мотнула головой, отбрасывая челку набок. – Заодно хлеба купишь. На! – порывшись в кармане балахонистого платья, она выудила тусклую мелочь, копеек сорок или пятьдесят.
– Угу…
Выйдя к Угольной, я сделал крюк – и зашагал к старой железной дороге. Прошуршала щебенкой насыпь, и мои ноги, не знавшие артрита, бойко затопали по черным шпалам, вскоре сбавляя поступь. Хаос, теснившийся в мозгах, надо было хоть как-то упорядочить. Привести в равновесие мысли и чувства.
«К черту панику! – цыкнул я на себя. – Что такого ценного ты оставил в будущем, Даниил Кузьмич? Квартиру-евродвушку? «Паджерик» и дачу на Шаморе? Океюшки, как Витёк говаривал. Но разве юность, здоровье и лет семьдесят жизни не перевешивают потери?»
Семьдесят годиков! Переписанных набело – без ошибок и помарок. Да ты молиться должен, чтобы тебя не выкинуло обратно в будущее! Не дай бог…
Мечтал стать математиком? Океюшки! Хочешь в программисты податься? Кам он, бэби! Зеленый свет!
«Не уступать никому! – ликующе вызванивало в голове. – Не зависеть ни от кого! Не жить под диктовку. Не юлить больше, не лавировать, стараясь всем угодить. Хватит! Разогни спину! У тебя появился великолепный шанс – используй его!»
Вдохновленный нутряными речами, я ускорился – и почуял неприятный холодок. По ту сторону путей, от разбросанного частного сектора, приближалась парочка щуплых отроков. Они брели, засунув руки в карманы, вялые и скучные, но, завидев меня, разом оживились – появилась цель. Я.
А мне вдруг стало смешно – и стыдно. Подходили те самые гаврики, накостылявшие Дане Скопину в порядке развлечения. Ну, или самоутверждения. А Даниил Кузьмич испытал неловкость.
«И вот эти мелкие дрыщи изваляли меня? Ой, позорище…»
Да, я смотрел на «сладкую парочку» глазами пожилого мужчины. Спору нет, подростковая банда опасна, как стая бродячих собак, но двое щенков?..
Мы сошлись. Сопляки смотрели на меня снисходительно и с оттенком нетерпения, однако словесная прелюдия строго обязательна. Тот из плохишей, что был постарше, чиркнул носком ботинка по щебню, словно проводя границу, и выговорил с ленцой:
– Чужие здесь не ходят, по эту сторону – наша половина.
– Да неужто? – улыбнулся я.
В старшем, чернявом и темноглазом, чувствовалась южная кровь, да и звали его в масть – Вася Адамадзе. Он перешел в тот самый восьмой «А», куда вскоре вольюсь и я, новичок. А вот младший, с сосульками рыжих волос…
Этот злой прищур, глумливый изгиб бледных губ, щедрая порция веснушек… Если бы мне вздумалось нарисовать портрет юного живодера, то натурщик – вот он. По кличке «Малёк».
– Не боишься? – Адамадзе скривил уголок рта в подобии улыбки.
– Не-а, – я безмятежно мотнул головой.
Васька выбросил кулак, чувствительно съездив мне в челюсть. Можно было уклониться или выставить блок, но нет, пусть всё будет, как прежде! До определенного момента…
– А теперь? – осведомился чернявый.
В прошлый раз я отделался тем, что потер скулу, роняя: «Ну, и скотина…» А нынче смолчал.
Ударил коротко, без замаха, метя в подбородок. Адамадзе нелепо взмахнул рукой, будто прощаясь, и свалился в траву, а я с разворота врезал «Мальку» – снизу вверх, наискосок, обратной стороной кулака.
Поскуливавшая тушка выстелилась, шурша щебенкой. Нижняя губа у рыжего набухала красной каплей. В тон.
«Первая кровь… Первая победа…»
Я развернулся и зашагал в хлебный.
Там же, позже
Давненько не держал в руках копейки. «Десюнчик», «пятнадцатик»…
– Булочку «Подольского» и две сдобы.
Ловкие пальцы защелкали костяшками счетов.
– Тридцать две копейки в кассу.
Я выбил чек и задержался у овощного, где выстраивалась очередь за вьетнамскими бананами – целые грозди лежали вповалку, зеленые, как трава. Видимо, товарищи из Ханоя не заморачивались вопросами спелости. Выросло? На экспорт!
Помню, помню… Замучишься чистить эту зелень – плотная кожура не отлипала, как у зрелых плодов, приходилось сдирать ее. А вкус… Сладковатый и вяжущий. Шутя, отец называл бананы «мылом» – за скользкость. Позднее бывалые и знающие поделились опытом: «дарам тропиков» надо вылежаться пару деньков. Суешь их в темное место, да хоть под кровать, и пускай себе спеют…
Но зато как пах «Подольский»! Даже остывшая буханка издавала неповторимый хлебный дух, призывно хрустя поджаристой, чуть маслянистой корочкой. В детстве я частенько обгрызал ее, поддаваясь искушению, а вот в будущем не замечал подобного ни за одним дитём.
Такое впечатление, что на какой-нибудь грядущий «Купеческий» впору клеить этикетку: «Рафинированный. Дезодорированный»…
Я раздраженно мотнул головой – опять хитрая натура вильнула, избегая тяжких дум! А поразмыслить было о чем.
Как жить дальше? Ну, на тему школы я не рассуждал – ходить все равно придется. Жаль, конечно, потерянного времени, но ведь его можно организовать, используя с толком. Да и школы бывают разные…
Впрочем, учеба меня как раз не беспокоила – и аттестат получу, и диплом. А дальше что? Ну вот, стану я математиком. Или программистом, как Витёк. Ладно. Поступлю при Брежневе, окончу при Горбачеве. И тут навалятся лихие, «чисто конкретные», они же «святые» девяностые…
Распад. Развал. Разруха.
И куды бечь? Пришли красные – грабють, пришли белые – грабють. Куды ж деваться бедному айтишнику? Валить? Нет уж. Я не «узкий», как та слизь голубоватая пела, я – русский, да еще и «совок». А у нас, у советских, собственная гордость. На поклон к империалистам – ни ногой! Останусь, перекантуюсь как-нибудь.
А если я хочу дожить до «нулевых» и не оскотиниться? Не челночить в Китай за тряпками от кутюр? Тогда что мне «необходимо и достаточно»? Правильный ответ – деньги. И побольше!
Воровать стыдно и неинтересно, капиталец надо заработать. И не когда-нибудь потом, в туманном послезавтра, а сейчас! Вот и займешься «первоначальным накоплением» после уроков, на каникулах и выходных…
Я остановился, покусав губу, и назойливый вопрос всплыл в потоке сознания снова, виясь, как кумачовый транспарант: «А спасать СССР ты думаешь?»
Все попаданцы только тем и заняты – кто к Сталину пробивается, кто к Брежневу. Философы доморощенные, прогрессоры самодеятельные…
Ну, ладно. Допустим, отправился я в Завидово, куда Генеральный секретарь ЦК КПСС наезжает по пятницам – поохотиться, кабанчиков пострелять, выдохнуть пыль кремлевских кабинетов. Только он очередного чушака завалит, а попаданец тут как тут – эффектно являет себя.
«Здрасте, – говорит, – а я будущее знаю!»
Леонид Ильич прищуривается, и спрашивает лязгающим голосом Ивана Данко:
«Какие ваши доказательства?»
И что мне ему предъявить? Ноутбука при себе нету, я в прошлое не то, что без трусов – без телес явился, аки дух несвятый. Хотя…
Нет, конечно, можно козырнуть своим посвящением в военные и гостайны – этого добра в Интернете полно. И что? Много ли ты помнишь из того, что валялось в открытом доступе? С деталями, с цифрами, с датами?
Взять тот же Афган. Когда нам приспичило исполнить интернациональный долг, кто в Кабуле верховодил? Вроде, Тараки. Как звать, забыл. Помню, что усатый, точно Мужик из «Деревни дураков». Мамуля его «Тараканом» звала.
Бабрака Кармаля («Кальмара», в народной версии) Тараки на второй план задвинул, тот и обиделся. Нажаловался в Москву – и въехал в Кабул на танке «шурави»… Хм.
А кто тогда Тараки убрал? «Кальмар»? Тогда почему парни из «Альфы» штурмовали дворец Хафизуллы Амина? Он, что ли, «уборкой» занимался?
Короче, вопросов куда больше, чем ответов, а в голове столько всего намешано… Будущий пипл перекормлен информационным силосом. Или…
Ага… Я задумался. А что такого произойдет в этом году? Хм…
Довольная улыбка заплясала на моих губах. А ведь помню кое-что!
Четвертого ноября в Тегеране захватят американское посольство – аятолла Хомейни нагадит «Большому сатане»… Чем не доказательство для «гостя из будущего»? Стоп… Стоп-стоп-стоп!
– Дебилоид… – потрясенно забормотал я, оценивая свои умственные способности.
Ни один боец ВДВ еще не ступал на землю Афгана! «Ограниченный контингент советских войск» введут под Новый год.3 Еще есть время…
– Для чего? – вырвалось у меня вслух.
Настроение испортилось в край. Несносная досада на собственную памятливость разъедала душу, как кровь-кислота ксеноморфов.
«Ну, зачем, зачем ты вспомнил? – казнился я, отчаянно морщась. – Жил бы себе спокойно, так нет же… Ну, и что теперь делать? Отправляться в Завидово?»
– А толку? – буркнулось вслух.
Оглянувшись – улица пуста – я перешел Угольную, помахивая авоськой. Сетка, огруженная булками, пружинисто растягивалась, пунктирно касаясь увядших злаков.
Вот же ж… Дня не прошло, как я «попал», а клятая, заскорузлая проблема выбора уже пухнет, громоздится передо мною! И почему мне казалось, что мы год, как вошли в Афганистан, и вовсю лупим душманов? Ч-черт… И как теперь быть?
Я же никогда не прощу себе, что не отвел угрозу войны!
«Да кончай ты пафос городить! – замелькали злые мысли. – Кто ты такой, чтобы переубедить Политбюро? С каких козырей зайдешь?»
Миллиарды рублей, бесследно и бессмысленно сгоревших за Гиндукушем… Десять лет ненужной войны, «советского Вьетнама»… Пятнадцать тысяч убитых и замученных парней, целое поле «красных тюльпанов»…
Ну, как, как я всё это докажу?! И кому? Догматику Суслову? Брежневу, подсаженному на барбитураты? Холеному Громыко, что вечно мотается по заграницам? Осторожному, как все чекисты, Андропову, терпеливо выжидающему своего часа? Кому?!
Огорченный и растревоженный, я вышел к «родному» бараку, беленому приземистому зданию, крытому почерневшим шифером. Шесть одинаковых веранд с окнами в мелкую расстекловку выходили во двор, как пирсы от причала. Фасадную сторону тоже огородили, отвоевав лишние метры у общей «придомовой территории». У кого-то за штакетником устроена клумба, у кого-то разрослась великанская сирень. В нашем дворике-загоне угрюмо чернела куча угля, а за соседским забором отливал лаком новенький «Москвич». Важный хозяин прилежно водил тряпкой, надраивая транспортное средство.
Выглядел он довольно смешно, неся объемное чрево на тонких кривых ножках – хоть сейчас пускай на сцену ТЮЗа, играть кума Тыкву из «Чипполино», можно без грима. Лысая голова блестела не хуже автомобиля, а по сторонам тонкогубого рта свисали обкуренные усы, смахивая на клыки моржа.
Я знавал этого персонажа из своего прошлого, жадного и хитрозадого соседа, хотя имя его давно выветрилось из моей памяти. Однако, стоило мне завидеть автолюбителя, как в голове сразу всплыло: «Юрий Панасович». Неужто моя наглая душа, переселившись в юный мозг, не все файлы стерла? Иначе откуда подсказка?
Оглаживая моржовые усы, сосед глянул на меня, и я вежливо поздоровался:
– Добрый день.
– Смотря для кого… – Юрий Панасович скорбно возвел очи горе.
– А чего так?
– Да вон, – сосед махнул в сторону вырытой ямы, откуда выглядывал ржавый бак – половина бочки. Рядом желтел оструганным деревом аккуратный штабель досок. – Договорился тут с одним… – он пошевелил усами, словно замазывая нецензурщину. – Чтоб сортир поставить. За двадцать рублёв! И ни ответа, ни привета!
Будь я собакой, навострил бы уши.
– А вы ему аванс платили?
– Еще чего!
– Ну, давайте тогда я вам туалет выстрою.
Юрий Панасович задрал выгоревшие брови.
– Ты?!
– Я, – мой голос был тверд, выражая уверенность и солидность. – «Червонец» сразу. И еще десятку, как сдам объект. Накосячу если, оплачу.
Оплачивать косяки мне было нечем, но с деревом я дружен.
Заколебавшись, сосед протянул руку:
– Идет!
Мы скрепили наш договор, и я побежал за инструментами. Пять минут спустя зашуршала ножовка, нарезая бруски. Взвыла дрель, дырявя, где нужно. Ударил молоток, заколачивая первый хозяйский гвоздь.
Сначала я сбил прочную основу – устроил нижнюю обвязку из бруса, вывел стояки, взялся обшивать каркас досками. Прошелся по дереву олифой, чтоб красивее желтело, и лишь тогда заметил зрителей – Иннокентьича с другого конца барака и отца. Оба смотрели с интересом, только родительское лицо выражало недоверие, а сосед задумчиво улыбался.
– Что ж ты дома такую красоту не забабахал? – немного ревниво спросил батя.
Я молча достал из кармана хрустящую бумажку – красненькие десять рублей.
– Как дострою – еще «чирик».
Отец выразительно крякнул.
– Понял, Кузьма? – хохотнул Иннокентьич. – Вырос твой!
– Да-а… – затянул родитель. – Ну, да-а… Большенький уже.
Наметив улыбку, я продолжил гореть энтузиазмом. Двадцать рублей – неплохой заработок, особенно в глубинке, да и не корысти ради стараюсь. Когда пилишь-стругаешь-сколачиваешь, все мысли вон. Ни тревог, ни хлопот, ни раздумий всяких…
Начало темнеть, когда я навесил дощатую дверь и отряхнул руки.
– Принимайте работу, Юрий Панасович.
«Кум Тыква» обошел мое творение, восхищенно цокая языком.
– Ну-у, спаси-ибо! Терем-теремок! Хе-хе…
А меня посетило нехорошее предчувствие. Собрав свои железяки, я вопросительно глянул на заказчика, мягко напомнив:
– Мои десять.
– Так я ж тебе дал уже! – ухмыльнулся визави в вислые усы.
– Мы договаривались на двадцать, – медленно выговорил я.
– А ну, давай, давай отсюда! Деньги ему! – озлился Юрий Панасович, грубо толкая меня к калитке.
Я устоял и выцедил:
– Ш-шкура! Да подавись ты ими!
– Ах, ты… – и визгливые маты разнеслись в сумерках по всему двору…
* * *
Ночью я долго не мог уснуть. Тишина опала на поселок. В открытую форточку задувал сквознячок, не донося ни тарахтенья машин, ни пьяного гогота. Лишь из-за прикрытой двери глухо накатывал отцовский храп, да едва слышно тикал будильник – его стрелки отсвечивали зеленым, смыкаясь на единице.
Всегда плохо сплю на новом месте. А нынче… Не знаю, может, я один на свете такой, что запросто смирился с переносом во времени?
А что мне было делать? Орать дурным голосом? Головою об стенку биться? Ну, попал! И что теперь? Есть в моем нынешнем положении и плюсы, и минусы. Но плюсиков куда больше. Вот и радуйся… Чего ты не радуешься?
Я тоскливо вздохнул. Впереди у меня долгий и непростой путь. Не получится у меня исповедовать мещанский принцип «моя хата с краю». Если не попытаюсь выправить тутошнюю реальность, если не предупрежу наших… Ладно! Пусть они всё равно введут войска в Афган! Но на душе будет чуточку спокойнее, если хоть что-то изменю.
И опять стану надоедать, со своим послезнанием! Надо, мол, вывести «ограниченный контингент», пока не поздно!
Как всё это осилить, как смочь – не знаю. С чего начинать – понятия не имею! Подметные письма слать? Тайком прокрасться на госдачу к товарищу Брежневу? Или к Андропову?
А тут еще этот… куркуль! Зла на него не хватает…
Я откинул одеяло, и сел, спустив ноги на коврик. Сколько себя помню, всегда меня отличала опаска, боязнь деяния. В мыслях-то я был крутой мачо, а приходит пора решимость проявить – и начинается… Цепенею и зажимаюсь.
«Тварь я дрожащая или право имею?..»
Дотянувшись до трикушника, натянул его. Подцепил пальцами ног сандалии, и на пуантах – к окну. Через улицу чернели угловатые объемы пятиэтажек. Луна едва выглядывала над их горбатыми крышами, добавляя ночи не света, а тьмы.
– Вперед, – скомандовал я сиплым шепотом.
Шпингалеты поддались легко, рамы отпахнулись с легким скрипом. Спрыгнув на картофельные рядки, я отворил калитку и выбрался в проулок.
«Куркуль» не спал. За плотно задернутыми шторами калился тусклый свет, а магнитофон тянул украинскую народную. Надо полагать, Юрий Панасович накачивался горилкой. Тихо сам с собою.
«Ну, не на троих же соображать?»
С замысловатой щеколдой я справился быстро, и метнулся к смутно белевшему сортиру. Пахнуло стружками.
Олифу, краску, растворители – все пожароопасные банки и склянки «куркуль» сложил в углу туалета. Бутылку с соляркой я выискал на ощупь. М-да…
«Я мстю, и мстя моя страшна! – зашипел мысленно. – А спички из дому прихватить не догадался, мститель?»
Уф-ф! Спасибо «куму Тыкве», пособил, не желая того – на гладком приступочке с вонючей дырой лежала распотрошенная пачка «Беломора», а сверху – коробок. Видать, тестировал новенький клозет перед тем, как обмыть…
Я аккуратно обрызгал доски горючкой, подгреб курчавые стружки и шуршащие, еще не мятые газеты. Чиркнул спичкой.
«Силу действия уравнивают силой противодействия… Для пущей гармонии Вселенной…»
Огонь разгорелся сразу. Ярко спалил «растопку», и едва не угас. Нет-нет… Трепещущие языки пламени жадно лизнули доски, распробовали, изнутри повалил дым… Занялось!
Вернувшись домой, я тщательно вытер подоконник, прикрыл окно, задернул шторы. Бухнулся в постель – и уснул сном праведника.
Глава 2.
Суббота, 25 августа. Утро
Липовцы, улица Угольная
Встали мы поздно, чуть ли не в десятом часу. Отец, по обычаю удалых «кразистов», основательно употребил за ужином, и на завтрак главе семьи полагалось полстакана «Столичной».
Морщась, как тот ежик, что ел кактус, батя влил в себя законную порцию, и жадно набросился на вчерашнее жаркое, смачно захрупал малосольными огурчиками.
Мамуля заботливо подложила ему разваристую куриную ножку, и папуля благодарно промычал.
– Катанянам квартиру дали на Ленина, – сообщила родительница, со злостью ухватывая полосатый шнур электрочайника и втыкая вилку в расколотую розетку. Не помогло. И речь прорвало завистливым нытьем: – Везет же людям! Звали…
– На когда? – поинтересовался отец, соловея.
– Назавтра вечером, часикам к шести.
– Ну, сходим… А чего дарить? Та-ань…
– М-м… – мать на секундочку задумалась, смурнея, и тут же просветлела: – А давай, тот сервиз отнесем? Цветастый, такой?
– Югославский? Жалко как-то…
– Да там уже нечего жалеть! Все чашки побили, одни тарелки остались.
– Ну, давай…
Я скромно сидел сбоку, уплетая картошку с мясом. Отец, сытый и пьяный, отодвинул пустую тарелку, и благодушно заскрипел стулом.
– Накалымил двадцаточку? – подмигнул он мне. – Матери отдай.
– Какую двадцаточку? – задрал я бровь. В груди захолонуло – без сцен из семейной жизни не обойдешься. Но и злой азарт проклюнулся. – Сосед десятку зажилил.
– Вот ведь жлоб! – восхитился батя, и построжел: – Отдай, отдай…
– А зачем? – спокойно поинтересовался я.
– А затем, – завелась мать с пол-оборота, – чтобы деньги на всякие глупости не тратил!
– Но вы же тратите, – мягко пожурил я, кивая на бутылку водки.
– Мал еще, чтобы родителей обсуждать! – повысила голос родительница.
– Как-то нелогично получается… – вздохнул я с деланным расстройством. – Работать могу – уже большенький, а тратить не моги – еще маленький!
– Это что еще за разговоры? – в материном голосе зазвенели угрожающие нотки, предвещающие непогоду в доме. – Тебе в школу скоро, и в чем ты пойдешь? Вон, Лариса передала – им в магазин костюмчики завезли, по семнадцать пятьдесят!
– Вот пусть Лариса сама в нем и ходит, а я хочу купить себе нормальный костюм!
– Ах, норма-альный ему… – с ехидцей затянула маманя. – На такой ты еще не заработал!
– Заработаю, – веско уверил я.
– Вот, когда заработаешь, тогда и поговорим! А пока что извини, походишь и в дешевом. На дорогие вещи у нас денег нет!
– А вы бы гулянки реже устраивали, – огрызнулся я, – тогда бы хватало! Вы, вообще, хоть когда-нибудь мечтали о большем, чем жратва и шмотки? Ну, там, купить машину, для начала… Вступить в жилищный кооператив… Съездить по путевке в Чехословакию… Да хотя бы в Крым! Ну, нет же?
Тут мне сразу стало понятно – «красная линия» пересечена.
– Ах, ты… – выдавил отец сжатым горлом, багровея и набухая гневом. – Будет тут всякое говно меня жизни учить!
– Ладно, – мой голос исполнился кротости, – я – говно. Тогда, может, научишь меня, как жить? Как добиться роскошных палат в вонючем бараке, где моются из тазика! Как культурно проводить досуг, напиваясь в субботу, а в воскресенье лишь опохмеляясь, чтоб на работу, как стеклышко!
Каюсь, был несдержан – ломкая отроческая психика подвела. Можно только представить себе, до чего бы я вообще договорился, но затеянную ссору прервал Юрий Панасович.
Видать, встал ото сна, протопал меланхолически до ветру, а вместо цивильного «пудр-клозета» – зола.
Сначала и без того наэлектризованную атмосферу развеял трубный рев, а затем, роняя злобные маты, к нам ворвался взбешенный «куркуль». Встрепанный, опухший, в замызганной майке и в трениках с пузырями, он выглядел типичным алкашом.
– Ты! – зарычал сосед, тыча в меня трясущейся дланью. – Ты!
– Что, должок принес? – хладнокровно спросил я.
– Да я тебя…
Юрий Панасович рванулся ко мне, и тут уж батя не стерпел – вскочил, опрокидывая стул, и пихнул «куркуля» под заполошные мамины взвизги.
– Чё надо?! – гаркнул он. – Чего орешь?
– Твой… Этот… – забрызгал сосед слюною. – Он мой туалет спалил!
– А ну, пошел отсюда! – рассвирепел отец, и выпихал незваного гостя.
– Да ты… Да я… – злобно пыхтел «куркуль», спотыкаясь от тычков, и завопил срывающимся голосом: – В милицию! В колонию! Я вам еще устрою!
– Кузя, не бей его только! – заголосила маманя. – Дерьмо только тронь – развоняется! – тревожно оглядываясь на меня, она просеменила во двор, я метнулся следом.
Да-а… Огонь порезвился вволю. Недогоревшая крыша «персонального» сортира еле держалась на трех обугленных стояках, а на дверных петлях висели головешки. Финита ля латрина.
Юрия Панасовича нигде не было видно, а вот народ подтягивался. И Авдотья Робертовна приковыляла, и ее усохший супруг – вылитая мумия, а Иннокентьич вырядился, как на парад – брюки отглажены, рубашка накрахмалена, на пиджаке – колодки орденов и медалей. Это он сейчас на пенсии, зато в сорок пятом бравый сержант Панин на рейхстаге расписался.
– А пострадавший где? – ухмыльнулся Иннокентьич.
– За участковым побежал, – хмуро ответил батя, и пристально глянул на меня: – Точно не жег?
Пока я выискивал слова, чтобы извернуться, не соврав, показался «куркуль». Он грузной трусцой кружил вокруг широко шагавшего Михалыча, местного участкового, то отставая, то забегая вперед, в лицах описывая уж-жасное ЧэПэ.
Иван Михайлович слушал рассеянно. Человеком он был спокойным и рассудительным, и всегда «при исполнении». Бросив взгляд на останки туалета, участковый пожал руку Панину, отцу, поприветствовал остальных кивком, а затем всем корпусом развернулся ко мне.
– Ну-с, – начал он в манере Айболита, – излагай.
Нельзя сказать, что меня переполняли спокойствие и невозмутимость. Приходилось следить за собой, чтобы не выдать тайный страх излишней болтливостью или суетой.
– Признаюсь, мотив у меня был, – начал я, замечая, как напрягся отец. – Мы договорились с Юрием Панасовичем, что он заплатит двадцать рублей за туалет. Я свою работу выполнил, но получил только десять.
– Нехорошо, гражданин Кравчук, – серьезно вымолвил Михалыч.
– Так я… – дернулся сосед, но блюститель порядка утишил его движением руки.
– Версии есть? – внушительно спросил он.
– Одна, – улыбнулся я, чувствуя, что «моя милиция меня бережет», – но верная. Заказчик сам спалил туалет! Спьяну. Опробовал, так сказать, новостройку, посмолил «беломорину»… Окурок – в угол. А там – видите, банки лопнули? – и краска, и олифа, и керосин… Или в чем я вчера кисти замачивал? В солярке? Ну, короче, подтянул Юрий Панасович штаны, вернулся… соображать на одного, а от «бычка» и полыхнуло!
– Ой, господи, да видела, видела я! – заверещала вдруг Авдотья Робертовна.
У меня коленки мигом ослабли, а «квашня» с жаром выдала:
– Встала я за полночь, вышла на веранду по надобности, смотрю, а во дворе будто костер горит! Я на улицу – батюшки! А там пожар! Так всё и пылает! Дым столбом, а окно у Панасыча светится, и дверь настежь…
– Это ничего не доказывает! – нервно выкрикнул «куркуль». – Я до суда дойду, я вас всех, всех на чистую воду!
Чувствуя настроение «народных масс», я вкрадчиво проговорил:
– А вы не боитесь, что судья заинтересуется не самим поджогом, случайным или намеренным, а спросит, откуда дровишки? Где вы, гражданин Кравчук, взяли полкуба оструганной «дюймовки»?
Немая сцена. В тишине было слышно, как шлепнули губы «куркуля», смыкаясь в нитку. Ни слова не говоря, Юрий Панасович развернулся, и убрел в дом, аккуратно затворив дверь за собой.
– Будем считать инцидент исчерпанным, – спокойно подвел черту участковый. Учтиво козырнув мне, он сунул папочку подмышку, и отправился по своим милицейским делам.
– Михалыч – человек! – выразился Панин.
– Ну, да… – рассеянно отозвался отец.
– Дань! – оживился Иннокентьич. – А сооруди мне тоже такой! – и быстро добавил: – Двадцать, и деньги вперед!
Воскресенье, 26 августа. День
Липовцы, улица Угольная
В субботу я ударно потрудился, вот и устроил себе выходной в «день веселья», как пела «Пионерская зорька». Пришлось же и яму копать, и стройматериал до ума доводить. Доски у Панина имелись, но обрезные, так что достал я рубанок, и обстругал каждую «дюймовочку». Намаялся вдосталь, зато мой карман приятно грели три красные бумажечки. Растет благосостояние трудящихся…
– Может, и не пригодится… – неожиданно рассудил Иннокентьич, осматривая свеженький, желтенький «объект МЖ». – Но пусть будет! Пошли, покажу кой-чего…
Отсутствием любопытства я никогда не страдал, а Панин пригласил меня в дом, и похвастался своей минералогической коллекцией.
– Так вы геолог? – мои глаза зарыскали, ловя острый, холодный блеск неведомых минералов.
– А то! – горделиво хмыкнул сосед. – Буквально вчера заглядывал в шахтоуправление, звонил в Ленинград одному товарищу, и… – он довольно заулыбался. – Моя судьба скоро сделает изрядный зигзаг – буду преподавать в Горном институте!
– Поздравляю! – искренне пожелал я.
– Благодарю, – церемонно склонил голову Панин. – Вот только камушки свои с собой не повезу, куда столько… Передам в школу. Но кое-что… Вот, например, – он взял в руку неровный, обкатанный голыш. – Нильская яшма! А вот… – увесистый булыжник отливал темно-синим цветом. – Лазурит! В прошлом году привез из Афганистана… Хочешь, подарю?
– Хочу! – выпалил я.
– Бери!
Домой я вернулся с целой коробкой камней. Там и турмалины лежали, и аметисты, и гранаты, и даже редкий, необычный чароит. Было мне немного стыдновато, потому как все эти увесистые подарки я не собирался бережно хранить. Продам одному коллекционеру во Владивостоке. Он как-то рассказывал, что вел в семидесятых «Клуб юных геологов». Наживусь…
* * *
Ближе к вечеру родители ушли на новоселье. Пока отец дымил во дворе, мать наводила красоту перед зеркалом. Пользуясь моментом, я решил поделиться – протянул ей честно заработанные двадцать рэ. Родительница заколебалась, покачивая сережками, но выдержала характер, и пробурчала:
– Ой, да трать, куда хочешь!
– Ладно, я тебе тоже что-нибудь куплю, – мой тон звучал примирительно.
Мамуля посмотрела на меня с каким-то новым чувством, словно удивляясь тому, что рядом с ней выросло. Хотела что-то сказать, но передумала, и торопливо зацокала к выходу.
– Котлеты в холодильнике! – обронила на ходу.
Тяжелая дверь гулко захлопнулась, звякая крючком толщиной в палец – и тишина…
Я встал и бессмысленно походил от окна в комнате до окна на кухне. Телик, что ли, включить? А что там смотреть? Концерт ко Дню шахтера по первой? Или советский телесериал «День за днем» по второй? Не хочу.
И холодильник победил телевизор…
Вторник, 28 августа. День
Владивосток, улица 25 октября
С Уссурийска до Владика я доехал за рубль. И потратил еще пять копеек на автобус, увезший меня от автовокзала. Город за окном узнавался как бы не до конца, словно растеряв ставшее для меня привычным – высотки, эстакады, вечные пробки на дорогах.
Нынче никакой толчеи на улицах краевого центра не наблюдалось, и назойливой рекламы не видать. Правда, хватает идеологии – красные флаги, серпы и молоты, громадные инсталляции на крышах, вроде мантры «Слава КПСС!», попадались частенько. Но я даже радовался «наглядной агитации» – она как будто подчеркивала, что «светлое» прошлое снова стало для меня настоящим. А о том, какое время на дворе, напоминали символы Олимпиады и ее удачный талисман – чижиковский Мишка.
Вышел я напротив железнодорожного вокзала. Здание красивое, в духе русской готики, но я его не любил. Ведь Владивосток – тупик, конец Транссиба.
Вернувшись назад, поднялся до семиэтажной громадины, к которой приклеилось народное прозвище «Серая лошадь». Державный полудом-полудворец в стиле сталинского ампира, действительно был выдержан в пепельных тонах, но вот причем тут непарнокопытное – тайна, покрытая мраком.
Я вошел в гулкий подъезд, где меня «встретили» статуи львов и витые перила. Старенький лифт поднял на несколько этажей, и мой палец вжал кнопку звонка у высокой двери. Здесь всё такое – потолки в три с половиной метра, огромные комнаты, даже свой детсадик есть.
«Всё во имя человека, всё для блага человека».
Правда, в «Серой лошади» изначально селились люди, скажем так, непростые – чины из НКВД, ученые, артисты, адмиралы с генералами…
Замок влажно щелкнул, и створка отворилась, выпуская длинного как жердь парня лет тридцати, обряженного в бело-голубой спортивный костюм «Адидас» и синие кроссовки, столь же дефицитные. С фирменным прикидом контрастировало скуластое славянское лицо, густо присыпанное веснушками. Сквозь линзы очков, посаженных на широковатый нос, смотрели прозрачные глаза в тон спортивке.
Взгляд скакнул по площадке, и сфокусировался на моей персоне.
– Э-э… Здравствуйте.
– Здравствуйте, – отвесил я легкий поклон. – Евгений Петрович?
– Да, это я, – зрачки спортсмена потемнели.
– Мне вас рекомендовали, как минеролога и коллекционера.
Евгений Петрович запустил пальцы в гривку светлых волос, и разлохматил прическу.
– Заходите!
Я перешагнул порог, на ходу вынимая коробку с образцами.
– Мне они достались от одного старого геолога… Так что, никакого криминала.
Хозяин заметно успокоился. Его поведение могло показаться странным, Евгений Петрович будто подозревал меня – вдруг я засланец «органов»? Да только «Евгеша» всегда был таким – не верил никому вообще, даже собственной жене. И не потому ли уберегся от излишнего внимания милиции?
В девяностых этот скромный «собиратель камушков» ворочал миллионами, скупал у горняков минералы за бесценок, те и рады были приработку. А ведь даже завалящий кристалл пирита уходил за сто долларов! Но нынче будущая акула подпольного бизнеса выглядела зашуганной рыбешкой.
– Вот, решил продать подарок, – спокойно договорил я, – чтобы купить другой – маме.
– Понимаю, понимаю… – склонился собиратель, заметно ободряясь. – Ого! Лазурит! Афганский?
– Афганский, – подтвердил я.
– Ах, какой глубокий цвет… – зажурчал Евгений Петрович, любуясь переливами синевы на гладких боках камня. – О, чароит! М-м… – он выпрямился. – Молодой человек, вы в курсе, сколько всё это стоит?
– Четыреста-пятьсот.
– Ну, да… – промямлил мой визави. – Где-то так. М-м… Лазурит я возьму обязательно. И чароит. Сто пятьдесят за оба. М-м?
– Годится, – кивнул я.
– Черт побери… – страдальчески сморщился коллекционер. – Почему-то денег не хватает именно тогда, когда они особенно нужны!
– Закон подлости, – тонко улыбнулся я.
– А знаете, что? – затянул Евгений Петрович, и тут же сменил рассеянный тон на деловитый. – Я вам сейчас напишу записку, и вы отнесете минералы к одному полковнику. Иван Павлович в нашем доме живет, только во втором подъезде… – он начеркал шариковой ручкой на половинке тетрадочного листа, прижимая его к зеркалу трюмо. – Держите! Ах, да…
Собиратель и знаток сунул мне новенькую сторублевку солидных желтоватых тонов, и зеленую пятидесятку.
– Постараюсь выцыганить ваши кристаллы у товарища полковника! – подмигнул он. – Военные люди обычно лишены корысти… Ну, не считая прапорщиков! Хе-хе…
Я откланялся, и живо одолел ступеньки, ощущая, как приятно давит на бедро наличность. Половина отцовской зарплаты!
Подумав, оглянулся, и расстегнул ширинку. А перепрячу-ка я деньжата в кармашек на плавках… Целее будут. На барахолке такие виртуозы крутятся – что ты! Обчистят, и не заметишь. Где ловкими пальчиками, где лезвием «Нева»…
В парадное вошла толстая тетка, обтянутая модным трикотином, а ее локоны цвета соломы, наверняка познавшие пергидроль, пружинили под жуткой шляпой с цветочками. Я мигом отвернулся, и поднес ладонь к лицу – вроде как, нос зачесался. Ни к чему светиться зря, тут изворотливый «Евгеша» прав на сто процентов.
Выйдя на улицу, передернул плечами – ветер с моря сдул духоту, зябко освежая. Шмыгнув в соседний подъезд, я поднялся на второй этаж, и позвонил.
Полковник был орел. Седина и редкие морщины не слишком его старили. Костлявые плечи по-прежнему широки, и выправка чувствуется. А холодные серые глаза отражают легкую иронию, да осторожное любопытство.
– Здравия желаю, товарищ полковник! – отчеканил я, протягивая записку от «Евгеши».
– Вольно, – улыбнулся отставник. Мельком прочтя писульку, он посторонился, впуская меня. – Прошу!
Войдя, я сразу открыл коробку, но хозяин замотал головой:
– Ничего с ними не сделается, молодой человек. Буквально десять минут назад я заварил из-зумительный чай, а выпить не с кем! Гости у меня нечасто бывают… Составите компанию?
Я подумал.
– А к чаю есть что-нибудь?
– Найдется! – засмеялся полковник. – Позвольте представиться: Иван Павлович Кирш.
– Даниил Скопин, – отрекомендовался я, и улыбнулся: – Просто Даня.
– Очень приятно, Даниил.
Переобутого в хозяйские тапки – войлочные, наверняка монгольские, – меня провели в просторную гостиную, обставленную со вкусом. Антикварная мебель не загромождала комнату, подгоняя ее под крикливый купеческий стандарт, а создавала уютную старорежимную атмосферу. Домашнюю.
Порой случается, что помещение, заполненное дорогой мебелью, обретает музейную затхлость, но тут всё по-другому, всё, как надо.
Я присел на резной стул, как бы не работы Гамбса, и полковник взял в руки пузатый фарфоровый чайник. Две янтарные струи пролились в полупрозрачные чашки, а Иван Павлович кивнул в сторону разукрашенного инкрустациями серванта-«горки».
– Моя коллекция!
На мраморных полочках красовались маленькие сокровища недр, посверкивая гранями в дневном свете.
– Я не гонюсь за ценой или редкостью, – журчал Кирш, вскрывая плоскую коробочку «Птичьего молока». – Для меня главное – красота косной материи! Чтобы смотреть, и удивляться – до чего же природа богата на выдумку, даже бездушный камень наделяя великолепием. Как вам чай?
– Восхитительный! – честно признался я. – А запах какой! М-м… – откусив полконфеты, поинтересовался: – А вы в каких частях служили, Иван Павлович?
Прихлебывая чаек, Кирш ухмыльнулся, заговорщицки подмигивая:
– В нелегальных!
Меня чуть смех не разобрал. Не знаю уж, к какому роду войск причислял полковника «Евгеша», этот горе-конспиратор, но, вероятно, ему даже в голову не приходило, что доверяется чекисту.
– Дайте, отгадаю! – булькнул я, подозревая, что радушный хозяин плеснул в чаек коньячку – «для запаха». А то уж больно хорошо пошло. Расслабленно помаргивая, я присмотрелся к старикану. Хотя… Не такой уж он и древний. Лицо гладкое, простодушное, а глаза – сплошной наив. Видать, внуками не обзавелся, вот и привечает, кого попало. Нежась в релаксе, я мурлыкнул отгадку: – ПГУ КГБ?
– В точку! – мелко рассмеялся Иван Павлович, подмигивая. – Может, и отдел угадаете?
– Первый?4– азартно предположил я, лопая конфету с моей любимой – желтой – начинкой.
– Мимо! – хихикнул Кирш. – Второй! Полжизни в Лондоне провел, хотя никаких приключений в духе Джеймса Бонда не испытал. Ни погонь, ни перестрелок, да у меня и пистолета-то не было! Зарывался в скучные бумаги, анализировал всякие разности…
Я понятливо кивал, совершенно расположившись к гостеприимному кагэбэшнику. Прихлебывал чаек – и бессовестно тягал конфету за конфетой.
«И не стыдно тебе? – всплыла разморенная мысль. – Полкоробки схомячил!»
– О, самое время! – подхватившись, полковник прошлепал в прихожую, которую так и тянуло назвать холлом, и вернулся с моей коробкой.
– Ух, ты! – восхитился он, перебирая минералы. – Аметисты… Гранаты… Мелкие, но красивые… А это что? Неужто рубины?
– Скорее, корунды, – авторитетно ответил я, цитируя Иннокентьича, и сделал большой глоток. – Для ювелирки… не годятша.
– Бадахшан?
– Афганистан, – мотнул я головой, мрачнея. – Чертов Афган… Не дает он мне покоя!
– Да что с ним не так? – подивился Кирш, любуясь камнями.
– Война там скоро начнется! – ляпнул я. – Наши, под самый Новый год, додумаются войска туда ввести. И такая кровавая каша заварится… Кабул… Герат… Кандагар… И американцы тут как тут! Завалят моджахедов оружием, лишь бы устроить «советский Вьетнам»… Да и черт бы с ними, так ведь суть-то не в ужасах войны, и даже не в потерях! Надорвется СССР в Афгане, вот в чем дело, а десять лет спустя и вовсе развалится… Знаю – сам всё это пережил! Что вы на меня смотрите? Думаете, у мальчика шарики за ролики заехали на почве пубертата? Не-ет! Я из будущего, понимаете? Перенос сознания во времени! Или этой… как ее… психоматрицы! Да один черт… Я из две тыщи двадцать второго года сюда попал, и мне – не телу, а личности! – пятьдесят восемь. Не верите? Ну, поня-ятно… А, между прочим, мое иновременное происхождение легко доказать – я же работал инженером-связистом, и всё прекрасно помню. Да-а! Чуть только пропадает связь или интернет, все сразу ко мне: «Кузьмич, выручай!» Бывало, даже из отпуска отзывали, ага… А со здешними АТС справлюсь только так!
Я говорил и говорил, ощущая громадное облегчение, пока не выдохся. Утомился, зато внутри – приятная опустошенность. И дышится вольно, и сердце ровно постукивает…
А вот полковник выглядел расстроенным и подавленным. Он даже, по-моему, состарился чуток.
– Что с вами, Иван Павлович? – спросил я участливо.
Не отвечая, Кирш придвинул ко мне свою чашку.
– Выпейте, Даниил… Кузьмич, – пробормотал он, пряча глаза.
– Спасибо, – покачал я головой. – И так уже конфет объелся.
– Выпейте! – в голосе полковника звякнул металл.
Пожав плечами, я отхлебнул крепкий настой, большим глотком осушив изящную посудину из старинного китайского фарфора. Облизывая губы, замер, чуя, как холодеет душа. Вероятно, нечто подобное ощущает пьяница, попадая в медвытрезвитель – и теряя спиртные пары под душем в упор. Мысли беспокойно заворочались, наперебой гвоздя тошной правдой: «Ты раскрыт! Всё пропало! Провал! Болтун – находка для шпиона!»
Без сил откинувшись на спинку, спросил глухим, дребезжащим голосом:
– Я пил не простой чай?
– Да, – неохотно признал Кирш. – Я же говорю, редко кто навещает меня, вот и балуюсь… Подливаю гостю в чай ка-апельку особого эликсира, им пользуются китайские агенты… Та же «сыворотка правды», только никакой химии – натуральная, на тибетских травах. Наши спецпрепараты надо в кровь вводить, а тут – угощай, да слушай…
– И записывай? – усмехнулся я, кривя рот.
– Нет, – качнул полковник головой. – Магнитофон не включен. Я… Я настолько растерялся, слушая вас, что буквально окаменел! – он с силою сцепил сучковатые пальцы, так, что костяшки побелели. -Даниил Кузьмич… Простите меня, ради бога! Понимаю, что они дурацкие, эти мои стариковские забавы, но… О-ох! Что же делать-то?
Я безразлично пожал плечами, продолжая думать о своем.
– А в вашей чашке… что-то вроде антидота?
Кирш виновато кивнул.
«Старик-разбойник…» – подумал я, примиряясь с действительностью.
– Знаете, Иван Павлович… – молвил вслух. – Должен вам спасибо сказать – мне здорово полегчало. Послезнание – это такая морока! И захочешь – не забудешь. Корчишься в душе, а как быть, понятия не имеешь…
– Даниил… – пошевелился Кирш, и закашлялся, нервно-зябко потер ладони. – От этого китайского снадобья спасенья нет, оно вскрывает любую натуру, и вытаскивает на свет правду, только правду, и ничего, кроме правды. И… Знаете, всякого наслушался, угощая… хм… чайком. И про измены жене, и… о всяких девиациях… Но такого… – он развел руками и беспомощно затряс головой. – Честно признаюсь: мне бы очень хотелось махнуть рукой на все услышанное, приписав… Ну, не знаю… Ну, скажем… у эликсира истек срок годности! Так, ерунда же! И теперь… И теперь, раз я имею дело с информацией особой государственной важности, ее нужно донести до того, кому следует. Кто способен не допустить гибельной ошибки. Понимаете?
– Понимаю, – вытолкнул я. – И кому ж ее доносить? Брежневу? Андропову?
– Пока не знаю… – медленно протянул полковник, набираясь решимости. – Но время у нас есть, хотя и мало. Вы со мной, Даниил Кузьмич? – он неуверенно протянул руку.
Подумав, я пожал ее.
Тот же день, позже
Владивосток, улица Баляева
Зашипев тормозами, автобус остановился, и я вышел. Полтораста рублей давили в низу живота, а еще двести с чем-то похрустывали во внутреннем кармане синего пиджака «под вельвет», идеально сидевшего на моей нескладной фигуре. Обновку я купил в комиссионке. Мэйд ин Джапен.
Отойти от всего, произошедшего сегодня, мне еще не удалось. Муть висела в душе, потихоньку оседая. И все же, где-то там, в неясных глубинах моего «Я», кристаллизовалась некая спокойная решимость и даже веселая злость.
Доигрался, старый шпион? Вот, и майся теперь с вонючими тайнами грядущего!
Хотя мне показалось, что Иван Павлович даже доволен – он снова в деле! За всей его задумчивостью, нервозностью и смущением пряталось чисто мальчишеское удовольствие – ура, он встретил настоящего путешественника во времени!
«Слетаю в Москву! – ронял он, оживленно мечась по комнате. – Проверю всё, встречусь… с кем надо, потолкую… А вы обязательно позвоните мне, ладно? Но не раньше воскресенья! Вот мой московский номер…»
Я впервые за последний час улыбнулся. Не скривился в жалкой усмешке, а расплылся, растянул губы, радуясь нежданной перемене в судьбе. Хотя… Ох, и страшновато заглядывать в завтра, в послезавтра! Что сбудется? Чего дождусь? Бог весть…
А юные ноги, ни о чем не беспокоясь, бодро шагали по трамвайным путям. Вскоре завиднелся колхозный рынок, и я внимательно осмотрел торжище. Крепко сколоченные ряды под навесами и без, ломились от овощей и фруктов, дюжие краснолицые колхозницы вступали в товарно-денежные отношения с недокормленными горожанами, а на свободном «пятаке» сновала фарца. Кто с яркими пакетами под мышкой, кто – руки в карманы, но хитрые глазки одинаково шныряют по толпе, выискивая заезжих лохов.
«Кэпа» я вычислил минуту спустя – плечистый мужик в возрасте сидел на лавочке, лениво щелкая семки. Его «мариманское» происхождение выдавала мятая капитанская фуражка.
Я сел рядом, и безмятежно сказал, будто пароль выдавая:
– Мне полковник велел вас найти.
– Чего надо? – «Кэп» наклонился, докидывая шелуху до урны.
– Да так, по мелочи. Духи «Мажи Нуар» и тушь для ресниц «Луи Филипп», набор лезвий «Шик Платинум» и туалетная вода «Даккар».
Морячок прикинул в уме, и выдал сумму:
– Сто десять.
– Сто.
«Кэп» задумался, вздохнул, и сокрушенно вытолкнул:
– Сто десять.
– Ладно, согласен.
– Жди у трамвайного депо, вынесу…
Кряхтя, моряк встал и пропал в толпе, а я неторопливо зашагал с рынка.
В небе ни облачка, травка зеленеет, у девушек платья до середины бедра… Скашивая глаза на стройные ножки, я мягко улыбался светлому будущему.
Полчаса спустя автобус увез меня к вокзалу. «Кэп» не обманул – в моих руках позвякивал пакет с подарками.
Не то, чтобы я подлизывался к родителям, или заглаживал некую незримую вину. Просто… Что, если не отец с матерью плохи… Нет, не так! Что, если не мама с папой плохи, а я – никудышный сын?
«Доеду до Уссурийска на электричке», – пробилась мысль через новое смятение…
…День потихоньку клонился к вечеру. Скоро на улицах привалит суетливой толпы, но никто из владивостокцев, спешащих со смены домой, даже не догадается, что сегодня история дала сбой. Что ничтожный микроб… ладно, два ничтожных микроба влезли между ее клацающих шестерен, отмеряющих секунды и века.
Смешные микробики! Они бросили вызов величавому кружению времен, желая странного…
Глава 3.
Суббота, 1 сентября. Раннее утро
Липовцы, улица Ушинского
В школу я шагал в гордом одиночестве, без родительского конвоя. Отец вышел в смену – побрился с утра, крякнул довольно – и завел болотно-зеленую громадину «КрАЗа», почивавшего во дворе.
А мать и вовсе устроилась на работу – почтальоном в местное отделение. Оживленная и суетливая, она тараторила всё утро, наставляя сыночка, а между делом подводила ресницы и бережно тратила капельку французских духов.
Ну, а мне, наконец-то, удалось обуть «страшенный дефицит» – японские туфли «Чори», мягкие, удобные, но вряд ли за них пострадала хоть одна свинка. Ну, или овечка.
Наверняка кожзам, но мама вполне натурально гордилась добычей «из-под прилавка». А брючки мои и без того хороши – шитые старым Кацманом в Унече, крепкие и ладные, они сидели на мне не хуже всяких джинсов.
Короче говоря, весь упакован и обвязан ленточкой. Ну, хоть букет мама всучить забыла, а я не стал напоминать – цветы выбивались бы из брутального образа…
Вздох мой вышел слегка наигранным. За лето я окреп, и отражение в зеркале уже не так портило настроение, как в седьмом классе. Ну, не Адонис, конечно, не Антиной.
«Надо на секцию записаться», – мелькнуло в голове.
И сразу же переживания унесли мысли, будто волна, смывающая замок из песка. Как там Кирш? Что с ним? И где он, вообще?
Полковник вылетел в Москву, расспросив меня о «перестройке», о восьмидесятых, о шпионах и предателях. Мы даже «легенду» вместе придумали – дескать, о будущем нам залетный медиум рассказал. Общается-де с людьми XXI века. Телепатически.
«И еще, – Иван Павлович строго посмотрел на меня. – Запомни несколько кодовых фраз, поскольку телефон может прослушиваться. Если я скажу: «Всё в порядке» – это сигнал тревоги. «Всё в полном порядке» – провал…»
Я только кивал, соглашаясь и принимая правила игры, а полковник опустил на пол свой походный чемоданчик, и подошел к комоду.
Долго, помню, стоял, гладил пальцами старую фотографию в рамке.
«Дочь, – глухо вытолкнул он. – Жена умерла – рак, а Наташка… Да я ее почти что и не видел, всё загнивающий империализм созерцал. У тети Агаты жила, росла… Без меня пошла в первый класс… Без меня поступила в медицинский… А когда мы встретились, Наташа… Взрослая и чужая! Кто я для нее? Она меня даже на фото не видела, нельзя было. Синдром Штирлица… Наташка лет пять в Африке прожила – моталась по саванне, людей лечила. В Москву буквально на месяц наведалась – внука родить. Антошку… И опять умотала в джунгли. И пропала. Без вести. И дочечка, и внучок… Вот всё, что осталось – «Свидетельство о рождении». Осенью Антошке четырнадцать бы исполнилось… Бери, может пригодиться…»
Я развернул зеленые корочки. Антон Кирш. Безотцовщина.
«Возьми. возьми, – засуетился полковник. – Пользуйся…»
Я взял. А теперь не знаю, что и думать.
Нет, за себя я не боялся. Даже если Иван Павлович нарушит свое обещание, и расскажет о «попаданце», то чекистам нечего мне предъявить, нечем прижать.
Мало ли что им полковник наговорит, схлопотав укол спецпрепарата СП-26! Я-то тут причем? Ну, начитался старикан фантастики, как Дон Кихот – рыцарских романов, вот и бросился на ветряные мельницы, не щадя живота своего… Ко мне-то какие претензии? Писем ни в ЦРУ, ни в КГБ не строчил, «закладок» в условном месте не оставлял… В чем дело, товарищи? Ну да, продал Киршу камушки, хотел матери подарок сделать. Ну и что тут такого? А больше я ничего не знаю! Так и запиши, гражданин начальник…
Мои губы искривились в усмешке. Вот, уже и сдать готов… Да нет, чего зря болтать. Просто… Вышло всё как-то незаметно, а нынче – вполне себе зримо. Я встретил товарища в этом времени, и наше общее дело уже заслонило и учебу, и «предпринимательскую деятельность».
Иные беспокойства холодили нутро. Мелкая тревога за себя, любимого, мелькала порой, вильнув мышиным хвостиком, но ее передавливали тяжкие страхи за Ивана Палыча.
Что я? Я тут, сижу на попе ровно. А он – там, мается между друзей и врагов. Врагов! И не каких-нибудь зловещих «агентов империализма», а вполне себе тутошних, матерых функционеров – будущих предателей, показушно сжигавших партбилеты.
Это наивно – числить в изменниках родины одних лишь Горбачева с Ельциным. А сколько иудушек поддержало первых презиков СССР и Эрэфии? И вся их рать нынче активно тусуется, вплоть до ЦК КПСС, как насекомая нечисть под трухлявой доской на даче…
А уж исчезнуть человеку, хоть и настоящему полковнику, ничего не стоит. Даже если ликвидаторы сработают непрофессионально, и оставят следы, в милиции зафиксируют еще один несчастный случай. Не остерегся старичок, не в том месте дорогу перешел…
…Праздничные марши, разносившиеся со школьного двора, накатили бравурным прибоем, путая мысли и окуная в безалаберный позитив. Я прибавил шагу.
Липовецкая школа не подавляла величиной – скромное двухэтажное здание с фронтоном – зато разудалого шумства хватило бы на пару пятиэтажек. Неровное каре из учеников и учениц походило на потешное войско. Командиры-учителя с достоинством обозревали строй, а родители кучковались в тылу.
По всему видать, я пропустил пафосные речи и напутственные слова – торжественная линейка волновалась перед первым звонком. И вот он задребезжал, пронзительный звень, распуская эхо по этажам и рекреациям. Толпа малолеток и недорослей покачнулась, и смешалась, гомоня, с криками и хохотом втекая в школьные двери. Девочки в аккуратных платьицах, в гольфиках-бантиках-фартучках, возмущенно наподдавали портфелями малость одичалым мальчишкам, а те ломились к источнику знаний в разудалом стайном неистовстве – фойе дрожало от гулкого топота.
Войдя в числе отстающих, я безошибочно поднялся на второй, узнавая скрип деревянных ступеней, и двинулся к последней двери, вздрагивавшей от смеха, визгов и галдежа. 8-й «А».
– Скопин! – догнал меня голос классной.
«Сейчас перепутает имя…» – мелькнуло у меня.
– Давид!
– Даниил, – вежливо поправил я, оборачиваясь.
Маленькая и худенькая Анна Михайловна тряхнула пышной химзавивкой, принимая к сведению, и ввела меня в класс.
– Тихо! Тихо! – прикрикнула она, и десятки юных лиц и личиков обернулись, окутывая флером бесшабашной пытливости и неутоленной жажды действия.
– Анна Михайловна! – взвыл Димка Фастов. – А чё она кидается!
– Щас как дам! – развернулась Ленка Манякина, и мальчиш, изображая крайнюю степень испуга, вжал голову в плечи и прикрылся папкой, толстой от учебников.
– Не придуривайся! – яростно взвился девичий голос.
– Тихо! – повторила классная руководительница, выходя к учительскому столу, как к трибуне. – С этого года с нами будет учиться новичок – Данил Скопин.
Глаза повзрослевших детей уставились на меня. Карие, синие, голубые… В них плескался неподдельный интерес и ехидца, нарочитая скука и угроза. Я оглядел класс, узнавая или пытаясь вспомнить полузабытых-полузнакомых.
В прошлый раз я отучился здесь до весенних каникул, пока родителям не вздумалось снова переезжать – еще дальше в глушь, в таежные дебри, где водятся длинные рубли.
За годы черты одноклассников растворились в памяти, стерлись фамилии и клички. Кого-то помню, а других – хоть убей…
Вон, в первом ряду сидит щуплый Васька Адамадзе. Меня он в упор не видит. Ладно, переживу как-нибудь… Над задней партой, в дурацком клетчатом костюмчике, нависает горбоносый Сашка Глухов, второгодник с повадками гопника.
А вон и Алла Комова. Сидит и смотрит на меня, то ли рассеянно, то ли задумчиво. Место рядом с ней свободно, как и тогда было, в «черновой» жизни – мальчишки не решались подсаживаться к самой красивой девочке в классе. А вот я сяду – хотя бы ради статуса. Ну, и чтобы обострить наметившийся конфликт, углубить раскол – девчонки поглядывают на меня с интересом, глазки начинают строить, а недозрелые особи мужеска полу… Ага, заерзали, забеспокоились! Вон, двое уже зыркают исподлобья…
Да ну их…
Мне, хоть и в юном теле, но шестой десяток, и одноклассники для меня – дети. Встречаться с девочками из класса? А чего для? Ловить робкое дыхание? Увольте – скучно. «Секс с первого взгляда»? С кем? С дитём?
Даже хорошенькая Алла – ребенок, нераспустившийся бутон. Нимфетка со вторым размером груди. Не-е… С Лолитами пускай Гумберты Гумберты резвятся, а мне – мимо и дальше.
– Так что, – жизнеутверждающе заключила Анна Михайловна, – прошу любить и жаловать!
– Будем любить! – хихикнула Манякина, косясь на Димку.
Тот набычился, и буркнул:
– А жаловаться – фиг!
– Ой, балбе-ес… – замотала косичками Лена, строя из бровок горестный домик.
Я подпустил к губам «взрослую» улыбку, снисходя до малышовых шалостей.
– Садись, Скопин!
Мне осталось приблизиться к Алле, с удовольствием следя, как округляются глаза в опуши ресниц, а на щеках выступает нервный румянец.
– Можно? – испросил я разрешения, подпуская в голос обволакивающей бархатистости.
Девушка кивнула, и склонила голову, в третий раз перебирая тетрадки, а я, с удовольствием слыша, как колышут воздух шепотки, достал алгебру. Первым уроком – начала матана…
– Так, прослушайте объявление, ребята! – классная воздела руку, указуя пальцем в потолок. – В понедельник приходим в рабочей одежде. Едем на картошку!
Восьмой «А» ответил зычно, но не общим гласом – одни тянули восторженное «О-о-о!», другие унылое «У-у-у!»
Анна Михайловна процокала к дверям, сталкиваясь с пожилой математичкой. Вероника Матвеевна вошла стремительной, энергичной походкой, шелестя строгой юбкой гимназической длины. Из-под голубой кофты выглядывала белая блузка, а седые космы учительница повязала цветастой косынкой, напоминая постаревшую рабфаковку.
Сразу было видно – Вероника Матвеевна выше мирских забот и всяческой суеты. Больше всего на свете она любила заниматься математикой, а если за это еще и зарплату получать, то чего же лучше.
– Подросли? – задала математичка дежурный вопрос, небрежно сгружая на стол журнал и деревянный транспортир. – Загорели?
– Ага! – ответил класс вразнобой.
– А у нас новенький! – доложил одинокий голос.
– Да ну? – учительница порывисто отошла к окну, отворяя форточку, и достала сигареты «Стюардесса». – И кто же это?
Я встал, выйдя из-за парты, и представился:
– Даниил Скопин. Ну, или Данил.
Вероника Матвеевна ловко прикурила, затянулась, щуря глаза, и выпустила дым в форточку тонкой сизой струей.
– Ну, или Данил, – улыбнулась она суховатыми губами, – а что у тебя по математике?
– Пять.
– Отлично!
Быстро досмолив сигарету, учительница вернулась к столу и сказала хорошо поставленным голосом:
– Запишите новую тему: «Алгебраические дроби и допустимые значения переменных»…
* * *
Звонок грянул глухо и как-то неуверенно, словно отвыкнув сверлить мозг истошным набатом. Однако класс сразу ожил, заегозил, предвкушая краткие минуты вольницы.
Я посмотрел на Аллу. Девушка напрягалась весь урок, стараясь не касаться меня даже взглядом.
– Если тебе неприятно мое соседство, – тихонько заговорил я, склоняясь к девичьему ушку, – могу пересесть.
– Нет-нет, – вздрогнула Комова, удушливо рдея. – Не надо…
– Ладно, остаюсь, – губы изогнулись в самой милой из моих улыбок.
Тут же мне с задней парты ткнули линейкой в спину. Я обернулся к грудастенькой и круглолицей девчонке, чьи глаза пылали неутолимым и въедливым любопытством.
– Чего там шепчетесь? – зашипела она, ложась на парту.
«Варя Терентьева!» – вспомнил я. Надо же… Как имя сочетается с главной жизненной страстью…
– Назначаю свидание, – мурлыкнул я. – А что?
Любопытная Варвара вспыхнула, заалела щечками, а Комова дернулась, выталкивая:
– Неправда… Мы просто…
– Да не обращай ты внимания, – мягко присоветовал я, развернувшись, и встал. – Вероника Матвеевна!
Галдеж поднялся до пиковых высот, уже не вмещаясь в классе, и хлынул в рекреацию. Мне пришлось выйти к самому столу – математичка скорым, летящим почерком заносила в журнал чернильные строчки.
– Вероника Матвеевна, а когда будет школьная олимпиада по математике?
Учительница с новым интересом глянула на меня.
– Хочешь участвовать?
– Хочу.
– Ага… – сухие нервные пальцы вертели ручку с золотым пером. – Пятнадцатое сентября тебя устроит?
– Вполне, – я отзеркалил улыбку, скользнувшую у математички по губам.
– Ну, все. Готовься!
Вероника Матвеевна широким, немного мужицким шагом двинулась из класса. Память потянула меня туда же – память о великолепных, восхитительно толстых оладьях из школьного буфета. Но не судьба – человек семь или восемь девчат и ребят, из тех, кто держал нейтралитет, обступили меня.
– Скопин, а ты откуда? – звонко поинтересовалась миниатюрная девчушка с парой огромных бантов на «хвостиках».
– Из Унечи, – в моем ответе звучала покорность. – Это в Брянской области. Райцентр.
– Больше Липовец? Или как? Липовцев?
– Ненамного, – покривил я душой.
– А ты марки собираешь?
– А кто тебе больше нравится – Алла или Лена?
– Димон, сейчас допросишься!
– А в футбол играешь? А в баскет?
– А ты чё, взаправду на олимпиаду? Сечёшь по матёме, да? О, я у тебя на контрольной списывать буду!
Спасибо уборщице – тетя Глаша дала звонок точно по расписанию. Он-то и прервал мое интервью. Но не стоило обманываться зримым доброжелательством, как в прошлой жизни, и верить, будто нечаянные одноклассники приняли меня.
Новичок и за год не станет своим, тем более в восьмом классе – тутошние «старички» выросли вместе, сроднясь по малолетству. Да и не собирался я укореняться на здешних грядках, у меня иные планы на жизнь…
– Ты не знаешь, что у нас по расписанию? – неожиданно спросила Алла. – Я забыла дневник заполнить…
– Инглиш, – рассеял я ее незнание, и обаятельно улыбнулся.
Понедельник, 3 сентября. День
Октябрьский район, совхоз им. Тельмана
Увесистый корнеплод врезался в плечо. Я быстро обернулся. Фастов? Не-ет… Это Андрюша. Фамилии не знаю, да и зачем она мелкому пакостнику? Мельчайшему. Я тоже не дылда, на физре стою четвертым по росту, но Дюха и вовсе «полтора метра с кепкой».
Второе попадание, однако! Пора оказать сопротивление. Я взвесил подходящий снаряд – картошка приятно оттягивала руку.
Ножи метать так и не научился, а вот окатышем шавку сносить – умею. Нужда заставила. Столько, помню, псин развелось на дачах, что я загодя гальку подбирал. Иду и озираюсь. Бросится дружок человека, я как пульну… Визгу! А мне в кайф…
Размахнувшись, швырнул картофелину. Тут Дюха обернулся полюбопытствовать, жив ли я после мощного накрытия – бульбочка влепилась ему прямо в лоб. Пацаненок взмахнул руками, и плюхнулся задницей на рядок, а я вскинул обе руки, скрепив их в известном жесте – физкультпривет!
Прилетело сразу две ответки – внушительные, такие, клубни. От одного удалось увернуться, а другой – поймать. И уложить в ведро.
Уродилась нынче картошечка! Рядки на совхозном поле, подкопанные трактором, переполнились урожаем. Замучишься убирать – спина уже ныла. И я приспособился – из уборщика «перевелся» в носильщики. Та еще работенка, так хоть спину не гнешь. Туда-сюда. Пока дотащишь два ведра до прицепа, девчонки успеют еще пару цинковых набрать. Так и челночил.
Звякнув пустыми, оставил их на рядке – картофелины гулко посыпались, колотясь о дно. Аня Званцева с Женей… м-м… не помню… кряхтели в позе лягушек, наполняя гудящую тару.
– Даня! – донесся зов Аллы. Девушка приподняла голову, тыльной стороной ладони отмахивая непослушную прядь. – Забери наши, пожалуйста!
Лена, трудившаяся с другой стороны рядка, вскинула голову, одарив лукавой улыбочкой.
– Привет ударницам! – крякнул я, подхватывая ведра.
Девушки заново блеснули зубками.
С самого утра всё шло просто замечательно. Весь класс дружно залез в кузов бортового «ГАЗика», где работники сельского хозяйства выставили лавочки, и с хохотом, с визгами покатили мы в поля. Поработали в охотку, и даже обед выглядел пикником – расстелили газеты на увядшей траве, разложили, кто чего из дома прихватил – колбаску, сырки, яйца, пирожки, консервы…
Адамадзе нарезал хлеб ломтиками, гордясь своим пружинным ножом, а Фастов подсуетился, разжигая костер – чаек заварили по-походному, в котелке.
Но я все равно не позволял себе расслабляться – помнил былой вариант жития. Вот и подмечал малейшие намеки на обострение ситуации.
Прекрасные дамы ни при чем, хотя именно они, не желая того, вдохновили классное рыцарство на сомнительные подвиги. А «рыцари» всё перешептывались, значительно поглядывая в мою сторону, хихикали, сговаривались…
«Бить будут!» – ежилась трусоватая сторона моей натуры.
«Пусть только попробуют!» – хорохорилась пожилая личность.
…«Беларусь» затарахтел, валко прокатываясь пару метров, и снова замер. Дощатый прицеп, полный картошки, согласно лязгнул.
Выжав ведро, я протянул его Вовану, курносому и губастому парубку. Тот сноровисто высыпал картошку, небрежно скинул пустое ведро на рядок, и принял полное. Вниз он не глядел, да и к чему мне его внимание? Час «Д» приближался, и я даже знал место битвы…
Будто вторя моим мыслям, режуще завопила Анна Михайловна:
– Ребята! Заканчиваем! Пустые ведра складываем на прицеп! Машина будет ждать нас в пионерском лагере!
Красны девицы радостно разогнулись и заголосили, а добры молодцы поддержали настрой гоготом – ломкие баски то и дело срывались в детский фальцет.
Разминая плечи, я накинул шуршащую болоньевую куртку, испятнанную краской – мама решила, что такая одежа лучше всего подходит для труженика полей.
Девчонки щебетали, приводя себя в порядок, а мальчишки стягивались в кое-как организованную толпу, которую они считали отрядом мстителей. Уловимых.
За лесополосой класс выбрался на ямистую дорогу, и по ней мы дошли до свежеокрашенных ворот пионерлагеря – створки «охранялись» двумя профилями горнистов, вырезанными из листового металла.
– Я тут два года не была! – воскликнула Аня, поправляя санитарную сумку через плечо. – А всё, как тогда! И качели, и вообще…
– А вон наш корпус! Вон, зеленый!
– Разве мы в зеленом жили? По-моему, в синем.
– Да перекрасили, наверное!
– А тихо как…
Я вслушался. Грубоватый мальчишеский смех и топот оживляли замерший лагерь, словно оцепеневший по колдовскому велению. Но всё равно, печальная и безмолвная прелесть осени трогала душу – ранней желтизной дерев, глубочайшей синью неба.
Погоды стояли хорошие, чувствуешь себя как в истопленной бане к вечеру – печь давно погасла, но тепло все еще держится, разве что парная остыла.
С ветки сорвался красный лист, и плавно вошел в штопор. Хорошо…
Весну я недолюбливаю, воспринимая, как перевал между зимними холодами и летней жарой. А вот осень… Она сама по себе. И нет в ней никакой унылости. Просто надо уметь отойти от житейского бега, и погрузиться в осеннее молчание.
Это буйное лето шумит, цвирикает, звенит, а увяданью подобает покой. Только вот, чтобы настроиться на сентябрьскую волну, надо остаться в одиночестве. Окруженный друзьями или подругами, ты не поддашься тихому очарованию золотой поры, не расслышишь шепот падающих листьев…
В кустах, гикая и давясь смехом, пробежали пацаны, но вышел лишь один Фастов. Девчонки, чуя отдаленную угрозу, обступили меня, и Дима криво усмехнулся:
– За юбками прячешься?
– Да что ты, – улыбнулся я. – Гуляю просто, дышу воздухом.
– Чего надо? – агрессивно выступила Алла. – Что вы пристали к Дане?
– Мы потом пристанем, – пообещал Димка тоном, как ему казалось, зловещим.
– А чего ждать? – резко спросил я. Меня раздражала эта дурацкая ситуация, а молчаливо надеяться на девичью защиту… Ну уж, нет уж!
Алла тревожно глянула на меня.
– Да все нормально, – обронил я, и зашагал через редкие заросли. Растерянный «посол» плелся следом.
«Рыцари» столпились на игровой площадке с рукоходами, турниками и прочими радостями для мышц. Невдалеке, огороженная колючей проволокой, перекашивалась будка насоса, беленая известкой. Ржавая труба подтекала, и каплющая вода смачивала коварную глинистую плешь.
– Ну, и чего бегать, девчонок пугать? – высвободил я копившееся ожесточение. – Чем вы недовольны?
Фастов, похоже, следовал принципу «ни вашим, ни нашим» – встал сбоку, не смешиваясь с остальными юнцами.
– Чем? – он скривился, и умело сплюнул под ноги. – Тем, что ты почему-то нравишься нашим девчонкам! А нам это не нравится!
– Примите мои соболезнования! – оскалился я.
В прошлый раз до драки не дошло, и конфликт тлел, не угасая, до самого моего отъезда. Порой мальчишеские обиды разгорались, прорываясь в реал тычками, подножками и прочими гадостями, но нынче – извините. Хватит мне быть терпилой! И я стал задирать мальчишей:
– Ну, что? Зассали? Вас же восемь – на одного! Есть желающие получить по морде? Только в очередь давайте, в очередь!
И мне удалось-таки проколупать хрупкую плотину неуверенности, удерживавшую одноклассников от рукоприкладства. Лично я не люблю драк, меня сложно вывести из себя, но уж, если это удалось, то «завести» обратно еще труднее. С самого детства колотится в голове: «Не трусь! Не трусь!», а память о прошлых унижениях мотивирует пуще медалей.
На меня бросилось сразу четверо. Замахали кулаками, съездили в челюсть, выбили пыль из куртки – я не успевал отбиваться, но злость всё накручивала и накручивала меня. Искры из глаз! Это Вовка звезданул в подбородок. Я аж «поплыл», спиною падая на изгородь – оцинкованные колючки вцепились в куртку, прорывая болонью. Встряхнувшись, заехал Вовану локтем, ногой достал Димку, и меня заново окружила потная, пыхтящая круговерть. Я и сам захекался, уставая давать отпор, а удары сыпались и сыпались, пробивая слабеющую оборону. Пацаны больше мешали друг другу, но давили числом, а я изнемогал, тупея и заботясь лишь об одном – как бы не упасть.
Внезапно «мстители» расступились, и на меня вышел Адамадзе, щурясь подбитым глазом. В руке Васька неумело крутил свой нож с наборной рукояткой.
– Порежу! – хрипло вытолкнул он, полосуя воздух и отпуская матерки.
Я прянул в сторону, и нога предательски скользнула по мокрой глине. Но и мой противник изогнулся, ловя равновесие, как неумелый фигурист на катке. Едва не падая, он взмахнул ножом – и я почувствовал, как лезвие обожгло щеку, распарывая кожу и пуская кровь.
Адамадзе испуганно отшатнулся, тараща черные глаза, и вдруг плаксиво изломил губы, выбрасывая орудие преступления, как будто оно жгло ему руку. Нож сверкнул, и булькнул в бочке с мутной водой.
– Вы что делаете, дураки? – тонко крича, подскочила Алла, и набросилась на Ваську, на Вована, мутузя всех разом. – Дураки! Дураки какие!
Мальчишки отступали, лишь прикрываясь от распаленной валькирии. Потерянные и жалкие «рыцари» даже не оправдывались. Имей они хвосты, поджали бы.
Удивительно, но в ту минуту я испытал мелкое блаженство – наконец-то натруженные руки отдыхали. Кровь сбегала по щеке тонкой струйкой, и мне пришлось склониться, чтобы не закапать рубашку.
В круге зрения показалась Званцева, дрожащими руками мявшая бинт, но вдруг пахнуло бензином – это подбежал водитель «газона».
– Ну-ка, хлопчик, повернись… – пробасил он, срывая шляпку с бутылки. – Потерпи…
Струя водки ошпарила рану, тут же накрытую ватной подушечкой, и мои непослушные пальцы прижали индпакет к щеке.
– Данечка! Данечка! – достиг ушей дрожащий, плачущий голос Аллы.
– Да все нормально, – прогундосил я. – На проволоку напоролся…
– По машинам! – гаркнул шофер по-армейски, и класс живо полез в кузов.
Меня устроили в кабине, под бочок Анне Михайловне, охавшей и причитавшей всю дорогу.
А я, наоборот, успокаивался. То ли адреналин гулял по венам, то ли шок действовал, но сердце мерно отстукивало пульс.
«Всё нормально», – на ум пошло.
* * *
Суровый врач с прокуренными усами и в строгих очках живо турнул из приемного покоя ученический и преподавательский состав. Мне мигом обработали рану, укололи, зашили – щека онемела, будто я ее отсидел, но не болела, лишь тупо ныла.
Аккуратный тампон мешал, полоски лейкопластыря стягивали кожу, но делать нечего.
– Терпи, казак, – ворчал доктор, – атаманом будешь!
Я, хоть и оклемался малость, но все еще как бы отходил. И, когда в дверях замаячил Иван Михайлович в наброшенном на погоны халате, нисколько не удивился – видел, как он вытаскивал пьяного из мотоциклетной коляски. Служба.
Дипломатично покашляв, участковый присел у двери, а следом заглянул еще какой-то милицейский чин.
– Что случилось, Данил? – взгляд Михалыча обрел прицельность.
– Да дурость случилась, – пробурчал я. – Там глина мокрая… поскользнулся и упал на колючую проволоку. Вон, всю куртку порвал… А щекой напоролся на шип! Под ноги надо было смотреть…
– Простите, Данил, – вкрадчиво сказал незнакомый чин, – а ссадины и синяки у вас откуда?
– Ну, подрались… – неохотно буркнул я. – Но, опять-таки, никто на меня не нападал. Сам, получается, напал! Ну, и получил…
– Следовательно, вы никого не обвиняете? – уточнил чин.
– Обвиняю, – заворчал я. – Себя, дурака.
Участковый, как мне показалось, глянул на меня уважительно, и легонько хлопнул по плечу. Знал ли он характер раны, были ли у него подозрения – об этом история умалчивает.
Милиционеры вышли, а медики, похлопотав еще немного, отпустили меня домой.
«Крику будет…»
Вторник, 4 сентября. Утро
Липовцы, улица Ушинского
– Ты… это… – Адамадзе не знал, как себя вести, и через силу выдавливал слова. – Спасибо, что по-пацански, а то… У меня уже три привода. Узнают если… про всё, точно в колонию упекут…
И тут на него шипящей ракетой налетела Алла.
– Ты что, вообще сдурел? – ее неожиданно тихий голос звенел от напряжения. – Живого человека резать?!
– Да не хотел я! – отчаянно заорал Василий. – Я попугать только! А там скользко, я и… Ну, случайно! Клянусь!
– Аллочка, он действительно попугать хотел, – заговорил я примирительно. – Это же видно было. Просто там глина, как мыло! Он и поскользнулся. И у меня, как назло, нога, будто по льду! Вася просто рукой махнул, чтобы не шлепнуться, а тут я. Вот и…
Комова мило покраснела, и заморгала.
– Очень больно? – вытолкнула она.
– Да не болит уже, так только… Пройдет.
Грянул звонок, и тут же в дверях показалась Анна Михайловна – она вела русский и литературу.
– Скопин! Почему ты в школе?
– Так… это… – я развел руки, словно пародируя Адамадзе. – Жив-здоров! А на перевязку после уроков. Успеваю.
– Ну-у… Ладно! – смилостивилась классная. – Тема сегодняшнего урока – «Слово о полку Игореве»…
Я не слушал, а больше посматривал вокруг, изучал одноклассников, косясь и подглядывая. Было понятно, что вчерашние события переломят ситуацию, но сильно ли? Надолго ли?
А сегодня меня порой смех разбирал. Мальчиши сидели тихонечко-тихонечко, смиренно снося презрение и сдержанный гнев школьных подруг. Стоило мне войти в класс, как девчонки окружили меня, угнетая лаской и жалостью. У них даже некая гордость за меня пробивалась – вот, дескать, не побоялся богатырь перчатку швырнуть басурманам окаянным!
И хоть бы кто из одноклассников бровку нахмурил или губку поджал – смирно сидели, как оплеванные! И только глаза поблескивали влажной мольбою, чтоб не навсегда нынешняя опала…
– …Жанр и поэтический язык «Слова», как художественное отражение жизни народа, служит подтверждением самобытного характера и высокого уровня культуры Древней Руси…
Совея, я обернулся к Алле, будто за помощью. Девичьи губы дрогнули, растягиваясь в нежной улыбке.
Глава 4.
Вторник, 11 сентября. День
Москва, ВДНХ
Ночью над столицей пролился холодный нудный дождь, близя осень, однако солнце выступило на стороне лета. С самого утра жарило и парило – нагретый воздух колыхался душным маревом – словно мстя за то, что люди радовались сентябрьской прохладе. У автоматов газ-воды выстраивались очереди, а толпы народу жались к фонтанам.
Полковник Кирш степенно кружил вокруг брызжущей «Дружбы народов», держа в руке вещественный пароль – книгу в белой обложке. От хлеставших вразвес водяных струй веяло свежестью, и он довольно щурился.
«Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной…»
– Спрячь книгу, Вань, – послышался насмешливый голос. – Я тебя и так узнал!
Иван Павлович развернулся, загодя улыбаясь давнему товарищу. Генерал-лейтенант Иванов, невысокий и плотный, смотрел на него и довольно щерился.