Цимеринг, Арина
Правила выживания в Джакарте / Арина Цимеринг, Оксана Багрий. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Red Violet. Экшен-комедия).
ISBN 978-5-00169-984-2
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.
© Цимеринг А., Багрий О., 2022
© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
— Я угнал самолет, — кается Рид. В голосе — ни единой ноты сожаления.
— Ты… что? — тупо переспрашивает Боргес.
— Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.
И это самая настоящая правда, но начинается все, конечно, не с этого.
Серьезные ребята из «Сенца Вольто» выходят на Рида в Гааге, а окончательно настигают в Мельбурне.
Скажи года два назад, что эти бугаи загонят его на самый юг Австралии, Рид бы посмеялся. Постфактум все заканчивается почти хеппи-эндом: один из итальянских ослов, конечно, простреливает ему бутылку с газировкой в рюкзаке, но в итоге это совершенно не мешает Риду сесть на самолет вьетнамских авиалиний. Простой и гениальный план заключается в том, чтобы долететь до Ханоя, на северо-западе пересечь границу с Китаем, а там — хоть в Пекин, хоть в шаолиньский монастырь.
Как и все слишком простые и недостаточно гениальные планы, этот тоже катится к чертям собачьим.
Когда Рид, вальяжно усевшись в экономклассе, уже собирается поинтересоваться у стюардессы, когда же обед, он видит итальянскую морду. Блядскую, блядскую итальянскую морду. Как зовут этого парня, Рид не знает, хотя он стреляет по Риду уже полгода — пора бы и познакомиться.
Чуть позже блядская, блядская итальянская морда ловит его в кабинке туалета: просовывает ногу в щель прежде, чем Рид успевает закрыть дверь, заходит и искренне советует лететь по назначению.
— Ну-ну, дружище. За шесть часов полета наши как раз успеют подготовиться к твоему прилету и убери-руки-ублюдок…
Это последнее, что он успевает сказать, прежде чем Рид вырубает его прицельным ударом об ободок унитаза.
Двое уединившихся в туалете мужчин — повод для подозрений любого толка. Рид умывает лицо, переступает растекающуюся по полу лужу крови, крутит защелку на треть и выходит, сильно хлопая дверью, — сидящие в ближайших креслах пассажиры недовольно морщатся. Дергает ручку. Заперто.
Впереди маячит неотвратимый факт: в Ханое его ждут. Неважно, сами «Вольто» или нанятые ими головорезы-подрядчики, — Риду как-то без разницы, хотят его убить из чистой ненависти или из любви к деньгам. Он почти слышит треск: так рушится его надежда выйти из передряги красивым и целым.
Бортпроводница как раз везет свою чудодейственную тележку вдоль рядов — кажется, за светской болтовней с итальянцем он пропустил обед, — и Рид, опускаясь на место, небрежно просит коньяк.
Коньяк должен сделать ситуацию лучше, но не делает, и прямая летная дорожка до Ханоя все еще кажется беспросветной жопой. У него есть минут десять, пока люди не начнут ломиться в туалет. Осознавая, как проходят секунды, Рид остро хочет закурить — оцените уровень отчаяния, если Рид не курит.
Когда на дне остается еще половина, он ставит стакан на столик. Боинг на триста с лишним человек — это не маршрутное такси. На пассажирских самолетах нет парашютов, а даже если бы и были, то от удара о воздух Рида бы разнесло на составляющие — и да, стоп, под ними Индийский океан.
«Очаровательно, — мрачно думает он. — Восхитительно».
Оружие перед проверкой пришлось выкинуть: металлодетектор нужно было пройти максимально быстро и безболезненно. Рид не имеет обыкновения привязываться к вещам, хотя за пару классных «Глоков»-близнецов было обидно. Впрочем, даже они не помогли бы по прибытии в аэропорт, набитый мудаками из «Вольто».
Сейчас из оружия у Рида есть только трофейная, в форме пистолета Стечкина, зажигалка с гравировкой гвоздем по пластмассе: «Э. от Д., береги свой зад». С помощью нее можно уничтожить разве что парочку сигарет, да и ребята из «Вольто» точно в курсе, как выглядит настоящий огнестрел, — ничем ему эта зажигалка сейчас не поможет.
С этой ерундой разве только самолет, полный гражданских, захватывать.
Самолет.
Полный гражданских.
Черт побери, он и правда об этом подумал?
Зажигалка во внутреннем кармане впивается в ребро, когда Рид отворачивается к иллюминатору, чтобы спрятать от сидящей рядом полной австралийки подозрительный блеск в глазах.
Он правда об этом подумал.
Все простые и гениальные планы Эйдана Рида обычно летят по кочкам со скоростью болида «Формулы-1». А этот план такой сложный и такой тупой, что, в принципе, может и сработать.
Рид нащупывает зажигалку и встает медленно, будто бы давая себе шанс передумать, метеориту — врезаться в самолет, катастрофе — произойти и чему-то из вышеперечисленного остановить его, но ничего не происходит. Только австралийка рядом, смуглая, с разгладившимися от лишнего веса морщинами, смотрит на него испуганно-настороженным взглядом.
— Расслабьтесь, — говорит ей на английском Рид. — Не нужно ни о чем переживать.
И залпом опрокидывает в себя коньяк.
Идущая мимо стюардесса оборачивается: синяя пилотка у нее на голове чуть-чуть сбилась набок, а взгляд выжидающий. Так разглядывают пьяных пассажиров, которые вот-вот начнут буянить. И это очень вовремя, потому что он салютует ей стаканом:
— Дамочка, отведите меня к старшей бортпроводнице, я намерен жаловаться на это отвратительное пойло.
И дальше уже ничто не идет нормально.
— Нужно было убить тебя прямо в туалете! — брызжет слюной итальянская морда.
— Вот так? — предполагает Рид, трижды ударяя его головой о дверь. Прямо по свежей ране. Бить этого парня о твердые поверхности становится приятной традицией.
И:
— Я слежу за вами! — орет Рид через плечо вжавшимся в спинки кресел пилотам. — Не вздумайте ничего делать! А ты, — это снова итальянцу, — даже не пытайся стащить мой пистолет, ублюдок!
И:
— А как тебя зовут, кстати?
А еще:
— Эта штука стреляет, Альберто, серьезно, эта штука стреляет!
И эта штука правда стреляет.
За тридцать два года жизни Рид усваивает одно правило: главный — тот, кто может прострелить тебе голову. С того момента как он, вооруженный пластмассовой зажигалкой, обезоруживает командира экипажа и забирает у него нормальный «Вальтер», проходит полчаса. Расстановка сил меняется, и угадайте, кто теперь здесь самый крутой парень.
Рид может только догадываться, но, скорее всего, дело было так: очухавшись в туалете, его новый знакомый Альберто не обнаружил Рида смиренно ждущим своей судьбы на месте С18 и пошел тем же путем — разве что более окровавленный и менее симпатичный. То есть остановил старшую бортпроводницу, угрозами заставил ввести код в кабину пилотов, а потом…
У Рида нормальный «Вальтер» с патронами среднего калибра. Самый крутой парень — это тот, кто может прострелить тебе голову.
Ранение оказывается слепым, кровь вытекает ровной дорожкой из дыры во лбу, Рид пинает тело к стене, стараясь не испачкать ботинки, и говорит пилотам, не оборачиваясь:
— Я знаю, чем вы там занимались. Я все видел.
Ничего он не видел. Только предполагает. Нужно быть совсем уж кретином, чтобы не настучать, пока угрожающий тебе пистолетом мудак, приказавший перенаправить самолет в Хошимин, отвлекся, — окажись Рид на их месте, так бы и поступил.
Он добавляет, видя напряженный профиль обернувшегося командира экипажа и не менее напряженный затылок его помощника:
— Так что теперь мы снова меняем курс.
Стены мерно гудят, за широким окном над приборной панелью — утопический пейзаж из белых облаков. Второй пилот зажимает рот рукой, пытается подорваться с места, но Рид с силой усаживает его за плечо обратно.
— Ты никуда не пойдешь, блюй в окно.
Конечно, последнее, чего хотелось бы, — чтобы, кроме валяющегося в углу трупа, здесь еще и воняло рвотой, но ни выходить самому, ни выпускать кого-либо Рид не намерен. Нет, спасибо. Последний раз, когда эта дверь открывалась, сюда вломился его новый мертвый друг Альберто, чуть не задушил его голыми руками и чуть не пристрелил выбитым из рук «Вальтером». В довесок, скорее всего, пилоты умудрились растрепать, куда нарисовавшийся на борту захватчик приказал перенаправить самолет, и поэтому:
— Слышали? Меняем курс! Бангкок? — тут же предлагает альтернативу он.
Или, например:
— Пномпень?
Второй пилот, видимо, борется с очередным приступом тошноты; господа напряженно молчат. Боже, ну убил он на их глазах человека, с кем не бывает? Рид слегка закипает, но виду не подает. Его цель — попасть в какой-нибудь средних размеров город и затеряться там. Желательно где-то на континенте, желательно, чтобы там его никто не хотел убить.
— Ребят, кто здесь главный: я или вы? Почему я все должен делать за вас?
Рид кладет руки на оба кресла: на спинку одного ставит взмокшую ладонь, во второе упирается кулаком, сжимающим пистолет, — и закатывает глаза.
— Мы можем сесть в Дананге, — натянутым голосом предлагает второй пилот, шумно сглатывая.
— Это Вьетнам? — переспрашивает Рид. Нет, спасибо, во Вьетнаме его с нетерпением ждет «Вольто», идем дальше. — Не стоит. Еще варианты?
— Куала-Лумпур?
— Ну нет.
— Мактан?
— Замечательно, а это, блять, вообще где?
Оказывается, на Филиппинах.
Филиппины идут вразрез с планом «затеряться на континенте»; можно, но нежелательно. Из плюсов: там он был один раз, лет в девятнадцать, и тогда у окружающих еще не было привычки, увидев его, сразу начинать стрелять.
Рид с сомнением качает головой, а когда понимает, что пилоты все еще боятся на него смотреть, говорит вслух:
— Так себе идейка.
— Мандалай. Хотя… — Второй пилот смотрит на какие-то показатели на панели перед собой. — Нет, мы не долетим.
И хорошо: мандалайским группировкам он не нравится. После инцидента в две тысячи седьмом они стреляют в каждого, кто похож на Рида, а потом уже уточняют, он ли это был вообще. Так что с этим «не долетим» никто особо ничего не теряет. Ну кроме того счастливчика, который мог бы сорвать обещанные за голову Рида сорок миллионов кьятов.
— Ну а до чего долетим? — деловито интересуется он, взглядом бегая по приборной панели.
Не будь он в этой ситуации доморощенным террористом, с интересом бы поспрашивал, на хрена тут все эти горящие кнопки: в кабине пилота настоящего боинга он впервые.
Командир экипажа (тот, что постарше помощника и не потеет от страха так сильно) смотрит на Рида взглядом, в котором читается: «В следующий раз думай, прежде чем захватывать самолет», а потом скрепя сердце предлагает:
— Ближе всего будет сесть в Индонезии.
С одной стороны, Индонезия — это шикарная идея; где-то на Яве его старый дружище Диего Боргес со своими ребятами как раз выполняет поручение очередного зажравшегося толстосума. Зандли — напарница Боргеса, маленькая женщина с большим дробовиком, — конечно, отвесит Риду на орехи, но они уж точно смогут вытащить его из этого дерьма.
— И какие у вас идеи насчет Индонезии? — он до сих пор не уверен, что реально готов на это пойти и что задает вопрос вслух.
С одной стороны, Индонезия — это шикарно, ведь там Боргес. С другой стороны, Индонезия — это, ну, Индонезия.
— Медан? — деревянным голосом предлагает командир, бликуя блестящим от пота лбом.
— Слишком далеко на запад.
Увы.
— Пеканбару? — влезает второй пилот.
— Там вообще есть аэропорт? Нет, спасибо.
Спустя полминуты молчания звучит:
— Оптимальный вариант — Джакарта.
«Ох, как же без этого, действительно», — дерзко думает Рид про себя.
— Джакарта? — слабым голосом переспрашивает Рид вслух.
— Джакарта.
Это очень, очень плохая идея. На самом деле, это худшая идея из всех предложенных! Рид массирует переносицу свободной рукой, а потом несколько более жалобным, чем может позволить себе захватчик самолета, голосом тянет:
— Но мне нельзя в Джакарту!
Командир раздраженно — Рид бы разделял его возмущение в любой другой ситуации — разворачивается и спрашивает:
— Почему?! — Во взгляде читается: «Боже, как же ты достал».
Рид с ним согласен: мужик, ты бы знал, как меня самого это задолбало.
— Эй, не смотрите на меня так, — уныло хмыкает он и думает: «Кто захватчик? Ты захватчик. Кто всем наподдаст? Ты всем наподдашь». — Сколько до нее лететь? Час? Ладно, у вас работает эта штука для телефонной связи? Мне нужно позвонить.
Штука, как оказывается, работает.
— Бо, это я, — начинает Рид.
— Так это ты? — взвинченно переспрашивает запыхавшийся Боргес. На заднем плане слышится треск, визг и недовольный вскрик.
— Нет, это не я, — тут же отрицает Рид, чувствуя, что может опять оказаться в чем-то виноват.
Боргес начинает сердиться:
— Братан, так ты это или не ты?
— Ну, вот то, что у тебя, — это не я. А здесь — это я.
И за что Рид всегда невероятно ценил и ценит Боргеса, так это за:
— А, ну тогда круто. — Вот за такое вот. — Тогда что случилось-то, амиго?
— Давай на секунду, вот чисто гипотетически представим, что я через час буду в аэропорту в Джакарте…
— Братан, — недоуменно прерывает его Боргес. — Братан, тебе же нельзя в Джакарту.
Рид едва удерживается от того, чтобы длинно и тоскливо вздохнуть: было бы неплохо обсудить что-то, чего он не знает, окей?
— Расскажи мне об этом поподробнее, — ворчит он, потому что да кто в этой части Азии не знает о том, что Риду нельзя в Джакарту? Хотя, по правде говоря, у него нет выбора. А теперь скажи это вслух и сожги все мосты для отступления. — У меня нет выбора.
— Где ты вообще сейчас?
— Секундочку. — Рид наклоняется между сиденьями пилотов и шепотом уточняет: — Ребят, а где мы сейчас?
— Пролетаем над Ямденой, — сглатывает все тот же младший пилот и косится на пистолет в руке Рида, которым он облокачивается на его кресло.
— Ямдена, — сообщает тот в трубку. — Ты знаешь, где это?
— В душе не ебу.
— Ну вот, я в десяти километрах над этой фигней.
— Что ты там делаешь? И… ты что, в самолете?
Вопли на заднем плане внезапно идентифицируются как крайне недовольный Салим — Салим? Откуда рядом с Боргесом Салим? Салим — часть иного круга общения Рида, и слышать их рядом друг с другом как минимум удивительно. Ладно, это потом.
У него уходит некоторое время, чтобы все-таки решиться резать правду-матку, и в итоге:
— Я угнал самолет, — кается Рид. В голосе — ни единой ноты сожаления.
И вот тогда происходит этот легендарный диалог.
— Ты… что? — тупо переспрашивает Боргес.
— Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.
— Ладно, брат… — голосом «это ни черта не ладно!» говорит Боргес. — Смотри, я правильно понял? Ты угнал самолет. — «Он сделал что?!» — слышится на заднем плане. — И через час собираешься приземлиться в Джакарте… — «Он собирается приземлиться где?!» — На этом самом угнанном самолете?
Салиму бы травки попить, чего он так нервничает-то. Рид решает не давать этим крикам омрачить свою радость:
— Ты у меня всегда был умненьким!
— И тебя надо встретить и вырвать из оцепления, куда нагонят всех наших местных копов?
— Если не национальную гвардию, — косится Рид на пилотов. — В общем, через час. Аэропорт, куча полиции, перестрелка, возможность получить пару огнестрельных. Нормально?
— Отлично!
И, отключая телефон, Рид понимает, что вот это тоже ни хрена не нормально и ни хрена не отлично.
Через каких-то несчастных шестьдесят минут он окажется в городе, где не был уже три года, с радостью не появлялся бы еще лет двадцать и где его знает каждая собака.
Более того, где эта каждая собака хочет его убить.
— Вы запомните этот день! День, когда вы чуть не поймали капитана Джека Воробья! — в следующий момент Рид метко ни в кого не попадает и ныряет обратно за шасси самолета.
— Залезай, блять, в машину! — Салим стреляет по охранникам, как по мишеням в тире, а потом прячется за черный пуленепробиваемый минивэн.
Ты лучше скажи, что ты здесь делаешь, а не ругайся попусту.
Не то чтобы прямо сейчас Рид против — Рид только за, он не собирается смотреть в зубы дареному коню, но «плюс один» на вечеринку от Боргеса превращается в «приведи всех, кого знаешь, а кого не знаешь, с теми познакомься и приведи». Просто какая-то команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота.
Несмотря на церковную сутану, Салим не похож на того, кто будет тебя спасать. Смуглый, мрачный, маленький, словно школьник, он стреляет по охране с таким выражением лица, будто с радостью сдал бы взрослым Рида прямо сейчас, — и вряд ли это далеко от правды.
— Как насчет поторопиться, идиот?
А это уже Зандли, та самая маленькая женщина с большим дробовиком, сидящая метрах в двадцати по взлетно-посадочной полосе, спрятавшись за ярко-оранжевым автомобилем техобслуживания.
Минивэн команды спасения стоит прямо между ними. Это уютное укрытие для Салима, который недовольно перезаряжается. Риду перезаряжаться нечем: у «Вальтера» магазин на десять патронов, из которых он успевает потратить все.
Через переднее стекло минивэна на него неотрывно смотрит бронзовое лицо Нирманы, обрамленное белоснежным апостольником, во взгляде которой так и читается: «Как же тебе должно быть стыдно». И даже не моргает, мерзавка. До поры до времени Рид предпочитает игнорировать ее недовольство, тем более ему есть на что отвлечься. Боргес, мелькая над толпой своей бритой макушкой, на пару со штурмовкой вносит разлад в стройные ряды местной охраны, а крошечный Салим расстреливает полицейских метко, как победитель соревнований по стрельбе на симуляторе зомби-апокалипсиса.
И это все было бы похоже на сцену из крутого боевика, если бы не:
— Что у тебя с прической, придурок? — небрежно бросает Зандли, отточенным жестом засовывая новую обойму в свою обклеенную стикерами пушку и даже не оборачиваясь на Рида. Ее выкрашенные в неоново-оранжевый дреды — отличная мишень для стрельбы, но охране аэропорта это не помогает, а ее ни капли не беспокоит. — Ты выглядишь еще отвратительнее, чем раньше.
Она высовывается из укрытия, выпуская половину магазина в парня, пытавшегося напасть на Боргеса со спины. Вот уж кому повезло с ангелом-хранителем.
— Мы можем обсудить это не сейчас? — настойчиво кричит ей Рид, пытаясь переорать пальбу и чужие ругательства.
— Стащил мамины бигуди из будуара? — все равно не отстает Зандли.
— Рид, быстро залезай, иначе я сам тебя пристрелю! — Салим отодвигает дверь минивэна со своей стороны и юрко забирается внутрь — только пола сутаны мелькнула.
Команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота?
Команда доведения капитана Эйдана Рида до самоубийства.
Машина сдает назад, и это, похоже, очень хороший шанс. Рид накрывает голову руками (будто бы это поможет), сгибается в три погибели (это ни хрена не поможет) и бежит со всех ног (ему уже вообще ничего не поможет), пока не влетает на второй ряд минивэна. Внутри он растягивается на сиденьях лицом вверх — только ноги в открытую дверь торчат, — а в это время в окно над головой с треском впечатываются пули.
— Нирмана, давай! — командует Салим, автомобиль резко трогается, и Рида сверху придавливает забравшаяся следом Зандли, выгибая ему колени в другую сторону. — Забирай Боргеса — и валим отсюда!
Кажется, Нирмана кого-то сбивает.
— Боже, вблизи эта ошибка парикмахера выглядит еще хуже, — пытаясь отдышаться, довольно улыбается Зандли.
Рид — взрослый человек, он не будет оправдываться.
— Эй, она отвлекает внимание от моего лица! — не оправдывается он, пытаясь выдернуть из-под нее свои ноги. — Когда ты в бегах, это важно, ты в курсе, подружка?
В ухмылке Зандли прячется ироничное «ну-ну, дружок».
Салим занят перезарядкой «Беретты» и своей малодушной ненавистью: Рид чувствует его тяжелый взгляд, продолжая плашмя лежать на сиденье. Машину пару раз швыряет, а град пуль по корпусу отбивает что-то среднее между музыкой из «Шоу Бенни Хилла» и похоронным маршем. Для Рида это все равно передышка. Ему нужна пара секунд, чтобы рассмотреть обтянутый серым покрытием потолок и успокоиться.
Он, конечно, не расслабится, пока в тачке не окажется Боргес, добивающий последнего, пока они не сбросят охрану с хвоста, пока Салим не перестанет на него смотреть, пока не смоются в безопасное место, пока он не пересечет Тихий океан вплавь и не окажется снова подальше отсюда… В общем, он, конечно, не расслабится.
Боргес влетает на переднее сиденье на ходу — и машина резко прибавляет скорость. Это минивэн, в котором второй и третий ряды смотрят друг на друга, поэтому от малейших виражей Рид, Зандли, Салим и еще какой-то пацан начинают лететь друг на друга.
— Давай-давай! Погнали! — Боргес хлопает себя по коленям, дергает Нирману за монашескую сутану, суетливо вертится и оборачивается. — Блин, круто! Как мы их!
— Прекрати вертеться, ты мешаешь, — угрожающе спокойно произносит та и жмет на газ так, что Рид чуть не слетает в проход. Тогда-то он и решает сесть.
— Салим, поменяйся с Андреем местами, я из-за его головы ничего не вижу, — говорит Нирмана, а потом резко дает влево, и Рид влетает головой в крепление ремня безопасности.
Самая стремительная монашка в Юго-Восточной Азии.
Зандли падает на Рида, остальные на заднем сиденье складываются в бутерброд, а Боргес снова хватает Нирману за локоть.
И Нирмане это явно не нравится.
— Если ты не прекратишь, я вырежу тебе кадык.
А теперь еще и самая опасная монашка в Юго-Восточной Азии.
Вообще Нирмана всегда отличалась спокойствием автора пособия по контролю над гневом, но никогда не брезговала насилием. Особенно в экстремальных ситуациях. И если петляние среди мелких самолетов и обслуживающей техники под аккомпанемент пуль не экстремальная ситуация, то Рид решительно ничего не понимает в экстремальных ситуациях.
— Андрей, сядь на место Салима, я сказала, — гнет свою линию она, и спасибо ей большое за это: Рид с радостью посмотрит, как Салим и какой-то высокий пацан в сутане поменяются местами на полной скорости, стараясь не спутаться в человеческую многоножку. — Ты мне загораживаешь обзор. Живее.
Машину сильно встряхивает, когда они заскакивают на бордюр, прокатываются по поваленной при въезде рабице и выезжают на травяное покрытие. Метрах в ста от них дорога, ведущая в город, и это был бы путь на свободу — если бы не накрывшая их сирена.
— Боже, ну не-е-ет, — Зандли звучит точь-в-точь как девушка, которой на свидании подарили черный пулемет «Бизон» вместо розового.
— Твою мать, Рид! — Салим недоволен вполне обоснованно — звук полицейской сирены расстроит кого угодно, — но Рид хочет оспорить свою фамилию в конце восклицания.
Это скорее «твою мать, погоня», или «твою мать, копы», или «твою мать, полицейские “Форды”» — а он здесь вообще не при делах.
— Нирмана, сможешь оторваться?
— С вероятностью процентов в шестьдесят, — бормочет себе под нос та и выжимает из этой машины, кажется, больше, чем в нее закладывали производители. Пригородные тропики за окном смазываются в сплошную ярко-зеленую полосу. — Но мой оклад этого не покрывает.
Боргес, которого, кажется, наличие погони только радует, хочет ударить ее кулаком по плечу, но в последний момент успевает опомниться и просто подбадривает:
— У тебя все получится, я в тебя верю!
— У меня все получится, если ты прекратишь размахивать руками, — мрачно предупреждает она. — Салим, или ты нагибаешь Андрею голову, или вы пересаживаетесь. Последний раз говорю.
— Господи, просто отстань! — орет на нее Салим. — Андрей, опусти голову!
— Пак Салим, может, лучше поменяемся местами? Вы же маленького роста, Нирмане будет лучше видно. — Рид от этого аж оборачивается, сомневаясь, не ослышался ли он.
Господи, он — кто бы этот пацан вообще ни был — это сказал. Он правда это сказал! Проехался по росту Салима прямо в его присутствии! Восхитительная тяга к самоубийству просыпается в том третьем теле на заднем сиденье — незнакомом мальчишке лет двадцати от роду, возмутительно арийской внешности, в длинной сутане со сбившимся воротничком. На аэродроме Рид его не видел, значит, всю стрельбу он просидел здесь.
Салим тем временем тянется к шее забившегося в угол парня, но в этот момент машина снова виляет, и поднявшаяся было Зандли валится назад, на них, поэтому Салиму остается только ее пихнуть:
— А ну, дай я пролезу и задушу этого засранца!
— Но вы не из-за меня такой ма… Ай!
— Обожаю, — заявляет Рид, разворачиваясь уже целиком, чтобы не пропустить ни одного жеста из игры актеров в этом представлении. — На секунду аж порадовался, что вернулся.
— Если бы ты не вернулся… — начинает Салим, перелезая через Зандли и, судя по шипению, случайно заезжая той локтем промеж ребер. — Отвали, я случайно. Андрей, не пинай меня! Так вот, если бы ты не вер…
— Вы лезете, чтобы ударить меня, почему я не должен защищаться?
— Андрей, заткнись!
Боргес становится коленями на кресло и, положив руки на спинку, хохочет. Зандли, закатывая глаза, выбирается из кучи-малы, Нирмана угрожающе молчит, а когда Андрея таки сдвигают в сторону, становятся видны сияющие праздничными огнями крыши нескольких полицейских машин.
— Андрей, прекрати брыкаться, Рид, придурок, прекрати ржать… — И тут, бросая взгляд на Рида, Салим меняется в лице и перестает пинать белобрысого пацана. Пацан пользуется моментом, отодвигается как можно дальше и прижимается лицом к окну.
— Что это? — спрашивает отвлекшийся Салим, поднимая бровь.
— Где? — спрашивает Рид, поднимая бровь в ответ.
— У тебя. На голове.
Боже, только не снова. Кажется, к концу первого дня пребывания здесь, если их всех не посадят, Рид набьет себе на лбу что-нибудь типа «Отвалите, это мои волосы».
— Моя прическа, — как маленькому, отвечает Рид.
Желтый кружок в небе — солнышко, Нирмана только что подрезала машинку, а у Рида на голове — волосы, которые выглядят нормально.
— Это вертолет? — неожиданно спрашивает пацан.
— Это моя прическа, — продолжает стоять на своем Рид.
— Нет, правда, это вертолет. — И парень тычет куда-то в небо, чуть ли не расплющивая нос о стекло.
Несколько секунд в машине царит тишина, и тогда становится понятно, что на самом деле за пределами машины ни хрена не тихо. И дело не в свистящей под колесами дороге, не в полицейской сирене и не в возмущенных сигналах подрезанных водителей, хотя все это создает мелодичную какофонию погони. Где-то вверху шелестят огромные лопасти и даже кто-то что-то вещает через громкоговоритель.
— Это правда вертолет! — восторженно восклицает Боргес.
Рид оборачивается, чтобы ему подмигнуть.
— Все для тебя, Бо.
— Рид, заткнись, — говорит Нирмана, окончательно превращая автомобиль в реактивное средство для группового суицида: Рид чувствует, как его вжимает в сиденье, — это серьезно, твою мать.
А то он не в курсе.
Все эти шутки призваны скрыть одну простую истину: они в дерьме.
Первую машину они меняют буквально через несколько минут: Нирмана тормозит где-то у границы южных районов, они вылетают на улицу и бегут, отстреливаясь от тормозящих полицейских «Фордов». Где-то вверху шумит вертолет, но Рид даже не поднимает голову, потому что знает: они в трущобах.
У Салима, как обычно, все продумано, и они вереницей пробираются по узкой улочке к другой тачке. Пока он несется вслед за всеми, в голове одно за другим всплывают воспоминания. Люмьеровская пленка вспыхивает в голове вместе со знакомыми ощущениями и голосами.
Перестрелка в маленьком кинотеатре; пьяные музыкальные ночи в «Королеве Елизавете»; труп белой девчонки на железнодорожных путях; темный силуэт католического креста на фоне закатного неба; поножовщина в Джалан Джаксе и влажное хлюпанье, с которым лезвие выходит из груди; уличные торговцы в соломенных шляпах и ворох глазастых пластиковых браслетов по шесть тысяч рупий; рис с карри на площади Кота Туа; смуглая проститутка в льняных шароварах с мягкими ладонями; церковные авто с дорогими кожаными сиденьями; какофония пробки на узких улицах Старого города; индийская еда, выжигающая глотку, в забегаловке Большого Джи; открытая сигаретная пачка и прозрачная, хрустящая упаковка кокаина на жертвеннике под статуей Иисуса Христа; Нирмана, рассеянно подкидывающая в руке гильзу; захламленная квартира в самой южной части Тхамрина, с самой большой ванной, которая когда-либо была у Рида; Церковь; снова Церковь.
Нирмана газует, едва Рид успевает захлопнуть дверцу.
«Тойота-Прадо», естественно, меньше минивэна, но у нее стандартно большой для джипов багажник, который по принципу «в тесноте, да не в обиде» можно укомплектовать двумя огромными мужиками. В результате Рид и Боргес оказываются отгорожены от остального салона задними сиденьями.
— Нам нужно на Препедан, — командует Салим. Потом уточняет: — Боргес? Верно?
Тот кивает, поудобнее устраивая задницу в огромном запасном колесе, будто в надувном круге среди бассейна, — только коктейля не хватает.
— Да, Лопес должен был оставить машину там. Ну, где перекресток со съездом в парк. В большом таком складе со стройматериалами.
— А поточнее адреса нет? — осведомляется Салим таким мерзким голосом, что Риду, откидывающему грязные тряпки в дальний угол багажника, хочется бросить одной из них ему в затылок, чтобы не говорил с Малышом Бо (рост за метр восемьдесят, обхват бицухи под пятьдесят сантиметров) таким тоном.
— На этой улице половина зданий выглядит как склады, — цедит Нирмана, выезжая на трассу.
— Эй, у меня все схвачено, у меня есть скрин из Гугл-карт! — хмурит кустистые брови Боргес, достает из брюк телефон и протягивает его вперед. — Зандли, детка, передай, пожалуйста.
Рид несколько секунд сомневается, что им правда удастся оторваться: полицейские машины уже без сирены вылетают следом с другого заезда, но потом половина из них сворачивает в сторону окраины, а шумящий где-то справа вертолет, наоборот, берет курс на центр.
Зандли передает телефон с картой Салиму, тот смотрит и кивает:
— Меняем машину и едем в Церковь.
Черт.
— Думаю, старику очень захочется поговорить с тобой, Рид. Он как раз возвращается.
Черт!
— Откуда возвращается? — спрашивает Рид.
— Не твое дело, — припечатывает Салим. — Молись, чтобы он тебя не пристрелил.
— Или хотя бы не узнал, — прыскает Боргес.
— Во-первых, молиться — это по вашей части, святой отец, а во-вторых, Бо, — Рид оборачивается и строго на него смотрит, — у меня нормальная прическа.
— Да я не об этом, нормальная у тебя… — Он замолкает и смотрит несколько секунд, а потом скорбно признается: — Это ужасно, дружище. Прости, но это правда ужасно.
Зандли прыскает и оборачивается — на симпатичном черном личике написано вертикально и поперек огромными буквами «Я же говорила».
Дорога до Препедана будет длинной.
Некоторое время они едут в относительной тишине, только Зандли шуршит оберткой от чего-то съестного, Салим с Нирманой вполголоса обсуждают план действий, а белобрысый пацан, имя которого Рида волнует недостаточно, чтобы его запоминать, периодически задает вопросы в духе «Мам, мам, а что это?», дергая Салима за рукав. В какой-то момент Нирмана включает радио.
— …И к другим новостям. Свадьба Гунтера Перкасы, сына политика Гемы Пертиви, пройдет в резиденции семьи на озере Ситупатеннганг. На празднование приглашены более пятисот человек, все желающие могут…
— Что? — спрашивает она, когда все начинают поглядывать на нее через зеркальце заднего вида. — Не смотрите на меня так. Я не могу ехать в тишине.
Препедан — концентрированная Джакарта. Рид не чувствует ностальгического надрыва: этот город — не то место, по которому можно скучать, но, глядя на ржавый сайдинг маленьких домов, на разрисованные когда-то белые заборы, на граффити, которые перечеркивают другие граффити, на стоящие по обочинам впритык друг к дружке мопеды, Рид ощущает, как его накрывает узнаванием, хотя, возможно, он ни разу и не был именно в этой части Препедана. Вся Джакарта выглядит именно так: будто собранный из найденного под ногами мусора муравейник.
— Тормози, нам сюда, — Салим тычет в правый край лобового стекла.
Рид снова привстает. Точка назначения выделяется среди остальных домов высокой шиферной крышей и стенами, облицованными кусками гофрированного металла, — ни с чем не перепутаешь.
— Это самая жалкая машина в моей жизни, — бурчит себе под нос Салим, когда какой-то мужик в рабочем комбинезоне быстро проводит их к очередной машине.
Самая жалкая машина в жизни Салима оказывается очередным минивэном — на этот раз облезлым, с пробивающимся из-под охровой краски грязно-голубым цветом, с наклейками туристической фирмы и вмятиной там, где должна быть задняя левая фара.
Нирмана, в своем монашеском облачении, двумя пальцами тушит окурок, над чем-то смеется вместе с мужиком в комбинезоне, пожимает ему руку и бросает им:
— Пора.
Пока они усаживаются, Рид по-джентльменски говорит Зандли: «Дамы вперед», и в отместку за это она отдавливает ему ноги, пролезая в салон.
До Церкви, стоящей к юго-востоку на отшибе, около получаса езды. За бортом сгущаются сумерки, копов на горизонте не наблюдается — ничто не предвещает беды. Но когда минивэн останавливается на светофоре, Салим говорит:
— А сейчас, Рид, нам нужно кое-что обсудить.
На этот раз тот сидит на заднем ряду с Боргесом и Зандли, а длинного пацана пересаживают на переднее сиденье.
— Сейчас? — переспрашивает Рид, чуя подвох.
Салим уточняет для непонятливых:
— Сейчас, когда за нами точно уже никто не гонится.
А потом раздается щелчок, и Рид замечает, что все имеющиеся в машине стволы направлены на него.
— Эй, — возмущенно говорит Рид.
— Вы что, — возмущенно говорит Рид.
— Это вместо объятий? — возмущенно говорит Рид.
Салим демонстративно снимает свою «Беретту» с предохранителя. По «Беретте» в каждой руке.
— Гони в объезд по Седьмой, — бросает он Нирмане, хмуря темные брови. Та даже не оборачивается на Рида, и у последнего теперь зияющая рана — в сердце, дыра — в душе и скоро будет дырка в бедренной кости, если Зандли не уберет пистолетное дуло от его бока.
Рид решает, что пристально смотреть сейчас Салиму в глаза — все равно что подписаться на самоубийство, так что он переводит взгляд влево и экстренно пытается сменить тему.
— Кстати, что это вообще такое? — тычет он пальцем в долговязого с подозрительным именем и неестественно длинными конечностями. Тому приходится подобрать под себя колени, чтобы не проломить бардачок, но и он — вы только подумайте! — тоже наставил на него пистолет. — И почему оно в меня целится?
— О, это Шестакофф Андрей, — дружелюбно знакомит их Боргес — единственный в этой тачке, кто не тычет в Рида оружием. — А-н-д-р-е-й. Которого ты так настойчиво игнорил. Он новенький певчий мальчик, — Рида передергивает от воспоминаний об этой должности, — в Церкви. Блин, прикинь, за метр девяносто ростом!
— Здравствуйте, — вежливо здоровается Андрей. Сутана на нем насыщенно-черная, не выцветшая — даром что не похрустывает, когда тот двигается. — И… я просто повторяю за паком Салимом?
— А если пак Салим с крыши прыгнет, ты тоже прыгнешь? — скептично фыркает Рид. Подумать только, да если бы все повторяли за Салимом, он, Рид, не дожил бы и до двадцати. — Получше образец для подражания не мог себе найти?
И тут же замолкает, потому что обычно, когда Салим опускает брови к переносице ниже еще на полтора миллиметра, где-то поблизости на следующее утро находят труп. Рид отчаянно не хочет оказаться тем парнем, который «был обнаружен бегуном в парке сегодня в семь сорок утра, и к другим новостям», так что замолкает. Надолго его — естественно — не хватает:
— Ребята, ну нормально же ехали. Мне обидно.
— Нам тоже было обидно, — бросает Нирмана из-за руля, — когда ты дал деру с частью бабла за партию в Коямпуттур.
— До слез, — мрачно подтверждает Салим. На его смуглом круглом лице — ни слезинки, поэтому это наглая, наглая ложь, но Рид решает оставить обвинения при себе.
— Пак Рид украл выручку со сделки? — сует свой длинный нос с переднего сиденья этот новый певчий Андрей, робко выставляя свой пистолет из-за подголовника.
Это было бы даже мило, если бы Рид был из тех, кто любит, когда на него наставляют что-то длинное, узкое и неорганическое.
— Пак Рид нагрел нас на выручку со сделки, — уточняет Нирмана и делает крутой вираж, заставляя всех в машине схватиться за сиденья. — Своих же кинул.
— Потише, ты не в ГТА! — гаркает Салим. — А ты, Андрей, убери пушку и сиди тихо, понял?
— Но, пак Са…
— Андрей!
Рид оглядывается: шутки шутками, но пистолеты они, кажется, убирать не собираются.
— А что насчет милосердия и всепрощения? — спрашивает он. — А если я чек выпишу? — снова, чуть настойчивее.
Потом сдается:
— Ладно, ладно. Ну и что мне надо сделать, чтобы старик епископ меня не прикончил?
Как будто проблема только в старом хрыче. Да тут половина Джакарты спит и видит, как бы подпортить Риду лицо.
— Об этом нужно было думать раньше, — отрезает Салим.
Фу, какой ты скучный. Да кто вообще думает о последствиях?
Пытаясь абстрагироваться от безрадостных перспектив, Рид ерзает на сиденье и наконец придумывает, как грамотно сменить тему. Тем более этот вопрос реально, реально не дает ему покоя уже почти час.
— Не то чтобы я против, я одобрю любое ваше решение и приму вас любыми, но, кстати, — он обводит их взглядом отца, не вовремя зашедшего в комнату к дочери, — почему вы все вместе?
Под «вы» Рид подразумевает Боргеса и Зандли — отдельно и своих бывших коллег в черных сутанах во главе с невыносимым Салимом — отдельно. Боргес и Ко были частыми гостями в Юго-Восточной Азии, но не настолько частыми, чтобы за те полтора месяца, что Рид и Боргес не были в контакте, успеть стать прихожанами Церкви Святого Ласкано. Тем не менее спасать Рида Боргес примчался под ручку с Салимом — и теперь Рид наконец намеревается узнать почему.
Салим цыкает: видимо, то, что Рид и небеса благословляют союз Церкви с командой Боргеса, не значит, что его благословляет сам Салим.
А потом после паузы неохотно тянет:
— Ты вообще не слышал, что происходит в городе?
— Чувак. Чувак!
Лицо Салима требует прекратить называть его чуваком, пока он держит Рида на прицеле.
— Меня не было здесь три года и не было бы еще дольше, если бы уроды из «Вольто» не отрезали мне пути к отступлению, а бравые пилоты Фрэнк и Майкл не предали нашу дружбу. Откуда я могу знать, какой хренью вы тут страдаете на этот раз?
— «Вольто»? — переспрашивает Зандли, приоткрывая один глаз. Дуло ее ружья все еще смотрит прямо на Рида и приносит ощутимый дискомфорт. — Ты что, натравил на себя ребят из «Сенца Вольто»?.. О!
И в этом «о» сконцентрирован весь оскорбительный подтекст, доступный человеческой цивилизации со времен мезозоя.
Рид бы ей ответил, но немногое удастся сказать стерве, которая держит огромную пушку на уровне твоих гениталий, так что он переключается на Боргеса, который как раз спрашивает:
— Погоди, амиго, а что за «Вольто»?
Вполоборота глядя на профиль единственного в этой машине (а возможно, и во всей криминальной Джакарте) человека, который не хочет его пристрелить, Рид произносит всего одно слово:
— Руссо.
И лицо Боргеса озаряется пониманием. А затем в обсуждение врывается всем знакомая (не)приглашенная звезда:
— Ты тупой? — спрашивает Салим. — Как ты вообще умудрился натравить на себя Руссо?
— Давайте поговорим об этом в исповедальне, святой отец, — отшучивается он.
Потому что это длинная история, включающая в себя плохо компонующиеся для неподготовленного слушателя элементы: Чили, Пунта-Аренас, пятизвездочный отель, снотворное в стакане с виски, искусственный глаз, грубо сколоченный ящик с оружием, ушные палочки, двух горячих мексиканок, одного горячего мексиканца и рукоприкладный диспут на фоне пролива Дрейка. Ну и понеслась.
Рид быстро возвращается к предыдущей теме:
— Так что у вас здесь за праздник дружбы и толерантности? В прошлый раз, когда мы виделись все вместе, Зандли пообещала прострелить тебе голову. А теперь, гляньте-ка, сидите в одной машине, ближе, чем на расстоянии судебного запрета…
— Ха-ха-ха, очень смешно, — игриво говорит Зандли, зубами открывая чупа-чупс и сплевывая ошметки упаковки на пол. — Смешнее будет, только когда я отстрелю тебе член.
Рид не уверен, что это будет смешно. Это даже не будет забавно. Это будет намного ниже среднего. Конечно, она не выстрелит — это ясно как дважды два, но ему все равно немножко, самую малость неуютно, когда пистолет тычется ему в место, которым он, по расхожему мнению, думает.
— Давай не будем впадать в крайности… — просит Рид. Чтоб он еще когда-нибудь вообще сел рядом с ней! — Лучше вы опустите свои стволы, и мы обсудим, почему вы тут все такие злые.
— По-моему, это очевидно. — Салим очерчивает дулом дугу в направлении Рида, явно подразумевая что-то нелицеприятное.
— Да нет, — Рид не хочет возвращаться к теме любимого себя, потому что это чревато. — Вы с какого-то хрена работаете вместе. У вас что…
— Слышал про Гринберга? — перебивает его Боргес с затаенным восторгом.
И на самом деле это очень, очень внезапный вопрос.
Рид перебирает в голове всех Гринбергов, которые ему знакомы, — таких оказывается немного. Маленького Гринберга из Техаса Боргес знать не знает, а Гринберга из Толедо, спустя секунду вспоминает Рид, на самом деле зовут не Гринберг, а Гольдберг. Значит, остается…
— Про Карла Гринберга? — уточняет он. — Илона Маска от фальшивомонетничества?
Если что-то и можно было сказать про Карла Гринберга, так это то, что слава шла впереди него. Рассказы о мастере над монетой сновали по криминальному миру не первое десятилетие; Рид, кажется, сам услышал о нем впервые лет в шестнадцать, еще когда батрачил курьером на мелкую шушеру из Селатана. Страничка в «Википедии» вполне может служить индикатором популярности, искренне считает Рид. Особенно если статья про тебя начинается со слова «гений».
Так что, с одной стороны, мало кто это имя не слышал, а с другой — судя по лицам в салоне, кажется, в этом имени и кроется причина, почему конкретно эти лица собрались конкретно в этом салоне. Рид щурится на них:
— И какое отношение селебрити криминальной тусовки имеет к вам? Бо, не к тебе.
Проблема только в том, что о Гринберге ничего не было слышно уже лет… Десять? Пятнадцать? Много, в общем, лет. «Таинственно исчезнувший» и все такое. Слухов ходило много: были подозрения, что он осел под чужим именем в какой-то из стран третьего мира или его таки сцапал Интерпол. Хотя было бы здорово, если бы он всплыл. Только желательно не в Чиливунге спиной кверху. Рид, конечно, печатанием денег не занимался, но автограф бы взял с удовольствием.
— Ну, он был в городе, — неохотно говорит Салим, наконец убирая пистолет, за что Рид ему очень благодарен.
— Был? — с его лица даже исчезает выражение «я все знаю». — Гринберг? Так ты серьезно? Ну и когда встреча с фанатами? Дресс-код повседневный или нужно сказать Нирмане, чтобы завернула за смокингом?
— «Был» — глагол в прошедшем времени, Рид, — обрывает полет его мечты Нирмана. — И пошел на хер, я тебе не таксистка.
— Милая, я со всем уважением, — врет Рид в ее сторону. — Зандли, убери пушку, пристрелишь меня, когда выйдем из машины. Так что с Гринбергом? Расскажите, хочу все знать!
Много позже Рид пожалеет, что не сказал в этот момент что-нибудь вроде «Ничего мне не рассказывайте» или «Остановите машину, я выйду тут». Но пока он думает о том, что все не так плохо, как могло бы быть. Ему всего лишь надо пережить эту поездку — легкотня, разговор с монсеньором — терпимо, а затем смотаться из этого города прежде, чем его начнут узнавать на улицах. План кажется ему осуществимым, только руку протяни: наври там, наври здесь, купи место на лодке до Южной Суматры, пересядь на тачку, брось тачку, купи билет на самолет, помаши Индонезии ладошкой, скажи гудбай — и поэтому Рид проявляет благосклонный интерес. Поэтому — а еще потому, что любопытство однажды доведет его до эшафота.
— Что ему здесь было надо? — с жаром интересуется он. — Чего это именно Джакарта внезапно, после стольких лет радиомолчания?
Типы вроде Гринберга предпочитали другую половину земного шара: Нью-Йорк, Лондон, Мадрид, Берлин. Это была их вотчина — финансовые махинации проходили не в загаженных подвалах на улицах с невыговариваемыми названиями, а в красивых конспиративных квартирах в переулках Бронкса или Челси. Джакарта — ну, Джакарта для таких, как Рид, Боргес или Салим. Тех, кто отстреливается от полиции, а не прячется от нее.
— Он объявился месяц назад. — Салим откидывается на сиденье и сумрачно рассматривает проносящийся мимо грязный городской пейзаж. — Наворотил дел, а теперь снова пропал. Весь город уже неделю его ищет. Мы с твоими дружками столкнулись, — он смотрит на Боргеса и Зандли, а потом утомленно вздыхает, — пока… проверяли кое-какие концы по Гринбергу.
Если вранье было стихией Рида, то Салиму оно не давалось совершенно: каждое абстрактное «наворотил дел» и «кое-какие концы» он выдавал с таким видом, будто у него кость поперек горла встала и не выкашливается. Рид почти чувствует ностальгию — ему всегда нравилось заставлять Салима выкручиваться, — но этой ностальгии недостаточно, чтобы он решил задержаться еще на денек. Будет скучать по Салиму издалека, так они лучше ладят.
— Звучит уныло, — говорит Рид, — а на самом деле что?
— Падре сказал правду, — насмешливо говорит Зандли, опираясь локтем на дверцу машины и прокручивая пистолет на пальце. Рид очень надеется, что тот на предохранителе и Нирмана не припаркует у церкви тачку, полную жмуриков. — Просто опустил… детали.
— Некоторые, — неожиданно грустно подтверждает Боргес.
— Да блять, — Нирмана сигналит, затем высовывается из окна и заявляет кому-то: — Еще раз так сделаешь — тебя больше не найдут. — И дальше, без паузы: — Да скажите вы ему уже как есть. Гринберг запустил на рынок машинку по распечатке бабла, которое невозможно отследить.
Чего?
— Она имеет в виду набор идеальных долларовых клише, — поправляет ее Салим. — А еще она прекращает угрожать малолеткам! Это был тинейджер на скейте, Нирмана!
Чего?
— Я всего лишь предупредила его, что кататься посреди дороги — опасно.
— И теперь он останется заикой.
— Его проблемы.
— Говорят, что достопочтенный мэтр, — сообщает Зандли, пользуясь моментом, — создал долларовые клише, которые не смогут отличить от оригинала даже в Монетном дворе дяди Сэма. Супер-пупер-технология. — По ее тону Рид не может определить, верит ли она сама в то, что говорит. Зандли, когда хотела, могла иронию спрятать в иронию и завернуть в иронию. — Ходят слухи, что ее опробовали то ли в Сингапуре, то ли в Гонконге, и теперь все на островах как с ума посходили. Мы приехали, а вся Ява гудит, как будто в муравейник нассали.
Рид скептически морщится. Серьезно? Что за сказки для маленьких начинающих преступников 3+? Идеальные долларовые клише? Даже такой гений, как Гринберг, не мог построить у себя в подвале Форт-Нокс. Нормальные долларовые клише — пожалуйста. «Ну, вот тут косячок, но в целом пойдет» долларовые клише — тоже запросто. Но не идеальные. Иначе здесь уже вовсю сновали бы…
— А доллары-то американские?
— Да.
…Сновали бы американцы. Но ни одной американской рожи среди мопедов он пока не приметил. И тем не менее Рид все еще не улавливает.
— Так, хорошо. Из ниоткуда появляется звезда фальшивомонетчиков, запускает на подпольный рынок идеальные, — Рид показывает пальцами кавычки, — оттиски для печати бабла и пропадает. А сами-то сакральные таблички где? Кто теперь счастливчик?
— Кто бы это ни был, счастливчиком он будет недолго, — злобно фыркает Салим.
Рид вздыхает. Кажется, пока его не было, главным национальным развлечением этой страны стала игра в шарады. Сначала ему кажется, что Салим имеет в виду «счастливчиком он будет до тех пор, пока не встретится с моей “Береттой”», но потом видит: Салим поджимает губы, тарабаня пальцем по ручке стеклоподъемника. Злобы в нем все еще много, но вот нервяка явно побольше.
Три года назад Салим был тем, кем пугают, а не тем, кто пугается. И вот на тебе. Кто же тут замешан? В Джакарте есть только одна настолько крупная рыба, что ее боятся и белая акула, и батя из «В поисках Немо». Рид очень надеется, что он ошибается.
— Дай угадаю, — хмыкает он, — на идеальные оттиски наложено идеальное проклятие?
— Ага, — отвечает Нирмана с водительского сиденья, — проклятие простреленной грудины. Фирменное, мать его, заклинание колдунов Картеля.
Картель. Ну конечно.
В идеале Риду вообще не хотелось бы слышать это название все то время, пока он будет находиться в Джакарте, но вот он, посмотрите, сидит, окончательно забравшись с ногами на сиденье, и, черт побери, спрашивает:
— Старик Басир до сих пор жив, что ли? О, эти скорбные лица. Вас понял.
Когда Рид сваливал из Джакарты, из Ольбериха Басира, главы Картеля, уже песок сыпался. У Рида были все основания надеяться, что спустя три года о главном уроде Джакарты напоминать будет только эпитафия.
Главном самом богатом уроде Джакарты.
Главном самом опасном богатом уроде Джакарты.
Возглавляющем самую опасную богатую группировку.
Картель, твою мать, Вос-хо-да.
— А что остальные? Хоть кто-то помер? Ну пожалуйста. Что насчет Деванторы? Или Камиллы?
— Камиллу посадили в Китае в прошлом году, праздновали всей Церковью, — абсолютно непразднично сообщает Нирмана. — А вот Девантора живее всех живых.
Такие люди, как Камилла — пока, родная, сколько лет дали, кстати? — и Девантора, делали Картелю имя, но на них Картель не заканчивался. Картель был монструозной преступной опухолью на теле Малайского архипелага. Джакарту разрушали на его деньги, Джакарту отстраивали на его деньги. Наркотики, оружие, проституция, миллионные обороты — все это делало Картелю имя, и этим именем пугали маленьких и взрослых. Трясся даже Салим, хотя умело это скрывал.
Рид оборачивается, исподтишка разглядывая его профиль — сплошь напряженный зигзаг.
— Басир живой, Девантора тоже, никакого праздника на моей улице, — ворчит Рид себе под нос, вытирая пот со лба. Рубашка, в которой он сошел с самолета, сверху напялив бронежилет, вся мокрая. — Блин, народ, давайте закроем окна и включим кондиционер.
Может быть, он вспотел от стресса (одно упоминание Картеля Восхода могло заставить воду из организма попытаться испариться и сбежать из Джакарты, используя гидрологический цикл), но вслух он произносить этого не стал.
— Классная идея, но он здесь не работает, — говорит Нирмана. — Я это выяснила, пока в тебя целились.
Оказывается, в мире происходит столько интересных открытий, пока в Рида целятся! Учитывая, что на уговоры не стрелять он тратит треть своего времени лет с пятнадцати, вся жизнь проходит мимо.
— Самая жалкая тачка в мире, — повторяет за старшими Рид и свистит, привлекая внимание. — Эй, певчий мальчик, открой окно пошире, до меня не долетает. Так вот, продолжаем. — Он разворачивается обратно с самым деловым видом.
Про себя он уже успевает добраться до Куала-Лумпура и затеряться среди малайзийцев — только теперь это намерение обретает весомую мотивацию и вектор. Он не собирается оставаться здесь дольше, чем потребуется, чтобы раздобыть фальшивые документы, спасибо.
— Значит, старик Басир тоже хочет печатать деньги. Невинное хобби на старости лет, почему бы и нет. Как же так получилось, что оттиски еще не у него?
— Тебе, может, еще презентацию с диаграммами провести? — заводится Салим. — Тащи, блять, проектор.
— Эй, дружище. Ты бесишься. А ты не бесись, — предлагает Рид, а потом отворачивается от Салима и кладет подбородок на спинку водительского сиденья, чтобы поговорить с тем, кто не такой эмоциональный. — Так вот.
В салонном зеркале видно, как Нирмана закатывает глаза.
— Если ты думаешь, что я хочу об этом всем говорить, то за три года ты вконец отупел.
— Да что ж вас так всех травмировало-то? — не унимается Рид. — Вы ведь не полезли в эту заварушку с оттисками, да?.. Не полезли же?
— Это тебе расскажет его преосвященство, — бросает Салим с ощутимым садизмом.
Рид строит ему перепуганные глаза: «О нет, только не его преосвященство», а сам думает, как бы сделать так, чтобы до встречи с бывшим начальством вообще не доводить.
— Ты мне что, не доверяешь?
— Если ты сейчас оскорбишься, это будет цирк, — задумчиво улыбается Зандли, поправляя пистолетом очки на голове — истошно-розовые, в форме сердечек.
Салим выуживает из кармана сутаны мятую пачку сигарет и опускает свое окно.
— Это разговор не на пять минут. Сейчас тебе нужно знать только то, что вся Джакарта, — доставая зубами сигарету, комментирует он, — охотится за оттисками чертова легендарного фальшивомонетчика, которые тот пустил по рукам, как гребаную часовую бомбу.
— Все равно эти ваши скрижали Завета закончат на шикарном ковре у ног Басира, — пожимает плечами Рид, — здесь даже париться нечего.
Салим сощуривается, глядя на него:
— Проблема в том, Эйдан, что мы паримся. Потому что оттиски должны закончить не на басировском ковре, а на нашем.
Рид замирает. Салим это серьезно? Они что… Они решили потягаться с Картелем? Они в своем уме? Выпустите его из машины!
— Да, в этом участвуем мы. В этом участвует Картель, — говорит Салим. — Но тем, что мы сейчас обсудили только Картель, мы оскорбили еще десяток не менее опасных мудаков, которые тоже в этом участвуют.
И ухмыляется, наслаждаясь оторопью Рида:
— Добро пожаловать домой.
Как порядочный безбожник Рид оценивает храмы по художественной ценности постеров со святыми, защищенности ящика с подаяниями и удобству лавочек. Так что ничего удивительного в том, что католическая церковь на берегу мусорной реки Чиливунг, с унылыми стенами и отвратительными скамейками, получает твердую троечку и плевок на порог.
(Если Рид плюнет за порогом этого пристанища веры, то его преосвященство потом плюнет в его кремированные останки.)
По приезде оказывается, что напряг ребят в тачке не идет ни в какое сравнение с напрягом ребят в Церкви. У ворот на территорию — форпост из двух машин, главное здание оцеплено по периметру мрачными служителями, а общая атмосфера давит на нервы. В нефе в два раза больше народу, чем бывает тут единовременно, — значит, епископ отозвал людей с островов и собрал их в штабе.
Они с Боргесом и Зандли мозолят задницы на отвратительных скамейках уже двадцать минут — под орлиным взором двух специально выделенных на них церковных прислужников с калашниковыми у бедра. Ни одно из типично яванских лиц Рид не узнает, на попытки подружиться яванские лица не реагируют, на просьбы принести водички не отзываются — по части обслуживания Церковь Святого Ласкано традиционно лажает. Рид не думает, что Салим всерьез рассчитывает, что охрана сможет остановить их, если они решат прогуляться из церкви вон, но, видимо, надеется, что им будет стыдно бедокурить.
Или считает, что их остановят еще двадцать вооруженных до зубов головорезов в сутанах.
То, что Церковь перешла на военное положение, — плохой знак, а Рид всю жизнь старался избегать фиговых предзнаменований. Его желание свалить из города становилось все сильнее и чесалось где-то в области инстинкта самосохранения.
Что бы тут ни происходило, он не хотел в этом участвовать.
— Так что произошло-то? — спрашивает Рид, не поворачивая к Боргесу голову и наблюдая, как пара мрачных послушников тихо переговаривается у витражей, выходящих на южную сторону. — Эта движуха как-то связана с тем, что вы с Церковью теперь подружки? Только не говори, что тоже решил заняться печатным делом.
Начинает Боргес, как обычно, издалека:
— Помнишь, я тебе говорил, что мы должны передать непонятно что в стремном чемодане? — он неопределенно почесывает бритый затылок.
Под «мы» он подразумевает свою маленькую, но мультифункциональную команду наемников. Храброе трио, вооруженное резвым интеллектом (Серхио Лопес, тридцать три года) и недюжинной силой (Диего Боргес, тридцать четыре, и Зандли Таснем, уже лет десять чуть-чуть за двадцать).
Рид копается в памяти, и та выдает: «Бро, бро, мы щас, короче, едем в Сегеран отдавать какой-то груз и забирать за него два лимона. Кому-нибудь передать приветы в Джакарте?.. Ой, ладно, не бесись».
И еще вот это: «Чувак, этот чемодан тако-о-ой стра-а-анный, тут и электронный замок, и обычный, и пароль, и вообще, а как ты думаешь, что внутри? Щепка от лодки Ноя? Расческа Элвиса Пресли? Эта штука, чашка Грааль, во! Или…»
— А-а-а, золото скифов? — со знанием дела кивает Рид. — Помню.
— Или хрустальный дилдо, — поправляет его Боргес. — Мы ж так и не решили. Короче, мы провернули сделку, забрали оплату в драгоценных камнях, должны были ехать на следующий день, а потом…
— А потом нас обокрали, — заканчивает за него Зандли, вновь блеснув способностью рубить правду-матку.
Рид так и замирает, занеся руку, чтобы почесать нос, а потом переводит взгляд то на Боргеса, грозно поджавшего губы, то на Зандли, которая безмятежно прицеливается и швыряет палочку от чупа-чупса в одного из «охранников».
— Кто посмел? — искренне удивляется Рид.
Охренеть. Кто вообще этот бессмертный, кому в голову вообще пришла мысль ограбить Диего Боргеса? Диего Боргеса, который объявлен в розыск — простите, на минуточку — правительствами пятидесяти восьми стран?
— Да вот эти самые, — Боргес вздыхает натужно. — Картель Восхода.
Почему. Почему стоило Риду приехать в Джакарту, как это проклятое название тут же посягает на его зону комфорта со всех сторон?
С другой стороны, Боргес — не Рид и перед Картелем имеет право не испытывать такого же пиетета. Басировские громилы вообще предпочитали не ввязываться в конфликты с его шайкой: может быть, и вышли бы победителями, но какой ценой.
— Бо, как ты вообще умудрился дать Картелю себя обокрасть? — недоумевает Рид. — С каких это пор они обворовывают проезжающих мимо фрилансеров? Или вы что, перешли им дорожку?
— Ничего мы не переходили, — Боргес недовольно скрещивает руки и устремляет тоскливый взгляд в окно. — Это даже были не эти ваши… Камиллы с Деванторами.
— По описанию никто вообще не понимает, кто именно это был, — кивает Зандли, пальцем подтягивая по переносице свои очки-сердечки. Вкупе с ее ярко-рыжими дредами, короткими джинсовыми шортами и бронежилетом поверх майки видок получается экстравагантный, но Зандли именно это и к лицу. — Видимо, кто-то просто захотел выслужиться.
Рид качает головой:
— Нет, я понимаю, если бы это был Девантора — он бешеный, мне с ним вообще страшно одним воздухом дышать. Но просрать хрен пойми кому? Ты? Ты! Диего Боргес! Человек-скала, человек-кремень, человек-я-проредил-венесуэльскую-национальную-гвардию-на-две-трети?!
— Отстань, — Боргес обиженно отворачивается в другую сторону, демонстрируя сотню раз переломанный профиль, и грустно бормочет: — Мы не были готовы.
— Ладно, ладно, окей, вы не были готовы, они вас подловили, — мирно машет руками Рид. Если Боргес сейчас раскиснет, ему же, Риду, будет хуже всех. — А эти что? — кивок в сторону церковников. — Вовремя вас утешили?
— Как ты прикольно открещиваешься от коллег по цеху, — хмыкает Зандли. — Как будто три года назад сам не расхаживал в колоратке.
Рид ее игнорирует: не помнит — значит, не было. Вместо воспоминаний о днях своих неудачных фешен-решений он пихает Боргеса коленом:
— Ну и? У вас стащили товар, а дальше-то что?
— Ну, мы отправились бычить на Картель. Поколотили их шестерок, те говорят: разбирайтесь с Деванторой, он должен быть у Чопинга…
— Чопинг? Это тот крашеный попугай в ботинках из крокодиловой кожи?
— Ага, тот самый Чопинг, — осклабившись, кивает Боргес, — в той самой крокодиловой коже.
Прошло три года, а этот неудачник все еще носит свои безвкусные ботинки, какой кошмар. Рид даже хмыкает: вот он бы такое никогда-а-а-а… Стоп.
— А чего это Деванторе понадобилось от Чопинга? Он же мелкий перекупщик.
Девантора, басировский любимчик, руководил людьми Картеля на улицах, но Чопинг все равно был далек от Картеля так же, как хотел бы быть далек прямо сейчас Рид. Стезя Чопинга — дурно одеваться и обманывать богатеньких белых туристов. Иногда он угонял тачки, иногда ввязывался в какие-то неудачные аферы, но все это было настолько мелко, что не стоило внимания Картеля.
Этот вопрос заставляет Боргеса лыбиться еще сильнее.
— Так Чопинг, говорят, ухватил главный приз. — И от широкой улыбки шрамы на его лице растягиваются мелкой светлой паутиной. — Ну. Ты понял. Вытянул большую рыбу. Отхватил лакомый кусок.
— Наложил лапу?
— Хапнул пожирнее.
— Урвал горячее.
— Оттяпал…
— Вы задолбали, — обрывает их единение душ Зандли, а затем широко зевает. — Вот почему я терпеть не могу, когда вы воссоединяетесь. Кретины…
Боргес и Рид смеются — и этот смех хорошо разряжает скопившееся напряжение, даже сама Зандли улыбается.
Но Рид с Боргесом друг друга поняли. Вот то есть как! Чопинг успел первым купить у Гринберга таблички, на которые все тут молятся.
— Вопрос только — откуда он надыбал деньги на все это счастье? Какая вообще чернорыночная цена?
— Пятнадцать лимонов плюс. В евро.
Рид присвистывает.
— На сбыте угнанных авто столько не наваришь. Где он, черт побери, нашел такие деньги?
— А хер его знает. — Боргес пожимает плечами. — Мне нужен был только адрес. Я к нему ввалился, чтобы найти там Девантору, а нашел еще Салима: стоят, целятся друг в друга, а Чопинг лежит между ними, приложенный о батарею, крокодиловыми ботами кверху. Чума, короче, картина чисто Пикассо.
— Конвульсия и истерия в кубизме?
— Точняк. — Боргес одобрительно кивает. — Ну, к моему приходу они, видимо, уже что-то порешали между собой, потому что Девантора отбрехался мне, что понятия не имеет, о чем я говорю, вызвал свою бригаду картелевских инквизиторов и свалил. Я такой типа: а ну! куда! Но тут ты звонишь. Тайминг — во!
Воспоминания о рассерженном голосе Боргеса складывают пазлы в единую картинку. Но Риду кое-что все еще непонятно.
— А Салима с собой зачем взял?
— Так я не брал, — удивляется Боргес, — он сам увязался.
Рид удивиться уже не успевает: в поле зрения появляется Нирмана в сопровождении еще одного вооруженного служителя. Костюм монашки она так и не сменила, но стащила с головы апостольник, обнажив бритый череп, пирсингованные уши и новую татуировку на шее.
— Подъем, — говорит она, но затем останавливает Рида, который собирался с облегчением подняться на ноги: — Не-а, не ты. Ты сидишь и ждешь его преосвященство. Вы двое, — она кивает Боргесу и Зандли, — пошли. Салим хочет с вами поговорить.
— А как же я? — со звенящей в голосе обидой спрашивает Рид. — Моя задница уже по форме повторяет каждую трещину в этих деревяшках. В вас совсем нет жалости, сестра? Возьмите меня тоже!
— Бог тебя возьмет, — со вздохом отвечает Нирмана, — и очень скоро, если Салим услышит твое нытье.
— То, что вы тут все на взводе, не означает, что страдать должен я!
— Страдания очищают душу. А теперь сядь и сиди, Рид, за тобой придут.
— Хотя бы нянек забери!
Не оборачиваясь, она показывает ему средний палец.
— И следующую закупку в интерьер оформляйте в «Икее»! — кричит он ей вслед, а затем поворачивается к уставившемуся на него послушнику. — Ну чего? Я хорошо себя веду, можешь выдать мне полдник пораньше. — Рид валится обратно на скамью. — Прикольно они придумали. И сколько мне тут еще торчать?..
Торчать приходится долго.
В ожидании епископа (который, видимо, решает изморить его, прежде чем пытать) Рид успевает отрубиться, а когда просыпается — желтый дневной свет, заливавший церковь сквозь цветные витражи, сменяется на кроваво-красный. Рида кто-то пихает ногой.
— Давай вставай, до службы осталось двадцать минут. — Салим высится над ним в ореоле света из узкого витражного окна, а потом бездушно (и сильно, с-сука) пинает по свесившейся ноге.
Он слишком жесток для того, кто носит сан священнослужителя, зато эталонно бездушен для головореза.
— Который час? — сипит Рид. Голос, правда, больше подходит для вопроса «какой сейчас год?». Ужасно хочется пить, и он кладет ладонь на кадык, пытаясь смочить горло слюной, после чего кривится.
— Самое время поднимать свой зад, — кивает раб божий, рукой хлопая Рида по колену, чтобы скинуть его ногу. — Куда грязные ботинки ставишь, здесь же люди сидят.
Вообще-то ребята из «Вольто» готовы песок целовать в местах, где он этими ботинками ходил. Рид со стоном поднимает себя в сидячее положение. Салим смотрит на него с непередаваемым злорадством.
Вообще-то, чтоб вы знали, это не по-церковному. Так что, парень, будет смешно, если апостол Петр перед вратами рая отправит тебя левее по коридору просто потому, что ты не протянул длань помощи своему (бывшему) другу, когда он ожидал от тебя понимания и стакан водички.
А дальше Салим, не давая ему прийти в себя, говорит фразу, которая кому хочешь испортит настроение на ближайшую декаду лет:
— Поднимайся. Епископ ждет тебя.
В ризнице свет не горит. Высокие узкие витражи заполняют помещение красными и синими пятнами: те расползаются по каменному полу, по поверхности дубового стола, аляписто застывают поверх черной сутаны на плечах Лестари, узким силуэтом замершего за плечом епископа — ни дать ни взять сторожевой доберман. Все такой же высокий, все такой же немой.
Старик опускает расписную фарфоровую чашечку — итальянское или испанское производство, он не признает дешевой посуды — аккурат в ореол цветного пятна на столешнице. Раздается звон — чашечка ударяется о блюдце.
В полной тишине сидящий посреди ризницы на стуле Рид медленно наклоняет голову к шее и поочередно щелкает суставами.
— Значит, захотелось вернуться под аплодисменты, мальчик? — цокает языком старик, щуря лисьи глаза.
Классический вопрос из серии «почему от тебя всегда одни проблемы?», «ты откуда здесь взялся?» и «а что, они тоже хотят тебя прикончить?».
Между прочим, Рид любит аплодисменты, но не когда от них больше проблем, чем пользы, и уж тем более не когда они по звучанию похожи на пальбу из полицейских HK-45. Поэтому его ответ: нет, не захотелось. Вообще, «захотелось вернуться» — это про что угодно, но точно не про Рида и Джакарту.
Поэтому:
— Да не то чтобы, — говорит он и почти не врет.
Старик епископ — приземистый, невысокий, со своей добродушной хитрой мордой и бордовой сутаной в золотистой вышивке — удрученно вздыхает, так, словно ему искренне сочувствует. Ага, как же, думает Рид.
— Вы не рады меня видеть? — спрашивает Рид тоном человека, который знает, что единственная радость, которую он может принести ближнему своему, — это радость от своей кончины.
Епископ Эчизен несколько секунд смотрит на него, постукивая пальцами по подбородку, будто бы взвешивает, что сказать. Потом тянет:
— Ты украл мои деньги, Эйдан, — и в его голосе — дружелюбие, висящее над шеей Рида ножом гильотины.
— Я не крал, — говорит тот абсолютно серьезным тоном. Лестари смотрит на него нравоучительно, в глазах его так и читается: «Брать чужое и сбегать — это и значит красть».
В голове крутится детское «я не успел отдать», потому что этот бешеный обмудок Голландец из мотоклуба «Коршуны» загнал его в тупик. У Рида был выбор: помереть, как святой Стефан, во славу Божию или бежать из Джакарты налегке, без сменных трусов, но с десятью косарями.
И обычно Рид без проблем выбирался из таких беспросветных задниц: тут улыбнувшись, там подмигнув, здесь попоясничав, параллельно отходя бочком к двери, — но его преосвященство такого терпеть не мог.
— Ты мне должен десять тысяч с поставок в Коямпуттур.
А стоило речи зайти о деньгах, он становился еще страшнее.
— У меня сейчас нет таких денег, — собравшись с духом, признается Рид, чувствуя, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Не считая того раза, когда он съел каролинский перец на спор… И того, когда решил, что отправить Салима на свидание с девушкой ростом метр девяносто семь — хорошая идея.
— Ну так дай мне хоть одну причину, — старик растягивает губы в дружелюбнейшей из своих улыбок, — не прикончить тебя.
Несмотря на возросший градус угрозы, Рид аккуратно пробует:
— Ну… Я симпатичный?
Термометр опасности, который всегда помогал ему остаться в живых, тут же поднимается до заоблачных цифр по Цельсию — Рид уже чувствует запах паленого. И, судя по безмятежному лицу епископа, рвануть может в любой момент, так что Рид спешит реабилитироваться:
— Ну будет вам! Вы же с восемнадцати лет меня знаете, епископ! У меня же огромный коэффициент полезности.
— С шестнадцати, Эйдан, — поправляет его Эчизен, — с шестнадцати. А коэффициент твоей разрушительности еще выше. И посчитай проценты от стоимости товара, которые набежали за эти три года. — Хитрая морда! — Так почему все-таки я не должен тебя убивать?
— Ничего не имею против парочки отменных убийств. — Рид сглатывает, краем глаза косясь по сторонам. Слева — арочный выход в молитвенный зал. Справа — двери в ризницу. Позади — Иисус. — Только если ни одно из них не мое.
И все-таки решается:
— Дядюшка, ну чего вы…
— Лестари, прострели ему колено, — безмятежно приказывает епископ.
— Ладно, ладно! Давайте не будем кипятиться! Лести, приятель, опусти пушку!
Эчизен искренне интересуется:
— Не понравилась перспектива?
— Ваше преосвященство, — на язык напрашивается «старый ублюдок», но Рид сдерживается как может, — у вас всего два диакона. Мы с Салимом такой слаженный тандем, — ага, думает, прямо команда мечты, — вы же не станете…
Эчизен перебивает его:
— В Божьем доме сейчас один диакон, и это не Салим.
— Вы что, уволили Салима? — Тогда какого хрена он здесь ошивается? Нет, подождите. — Вы… Вы его повысили! Он теперь священник? Это нечестно, епископ!
И Рид даже не скрывает вселенскую обиду в голосе.
В самой бандитской церкви Джакарты царит строгая вертикальная иерархия: твой духовный сан определяет твое место в группировке. Прямо под носом у католических святых слуги божьи производят лучший синтетический героин в Индонезии, а также занимаются трафиком, потому что церковные перевозки в законодательстве на особом счету. Рид, как человек, проварившийся в этом дерьме под укоряющим взглядом Иисуса больше десяти лет и всеми правдами и неправдами заработавший сан диакона, понимает, что значит получить повышение в Церкви Святого Ласкано.
А еще он понимает, что находиться в подчинении у Салима — даже номинально, будучи за океаном, — ему совсем не хочется.
— Как насчет того, что он слишком молод?!
— Вы ровесники.
— Тогда почему я все еще не священник?!
— Потому что, пока я настоятель, в этой церкви у тебя есть возможность стать только трупом, если ты не перестанешь меня утомлять, — размешивая сахар и звеня ложечкой о края чашки, спокойно отвечает епископ.
Некоторое время они сидят молча, пока Эчизен, отпив чаю, не говорит:
— Но на самом деле тебе повезло, Эйдан. — Он поднимает на него взгляд. — Ты вовремя решил посетить родные пенаты. У меня есть для тебя работа.
Звучит подозрительно, думает Рид. И мало того что подозрительно, так он еще и прекрасно понимает, что слово «работа» не подразумевает оплаты: естественно, он будет батрачить на этот церковный карнавал, чтобы отдать должок.
Тем не менее он решает сделать хорошую мину при плохой игре.
— Вещайте, монсеньор, — залихватски закидывает ногу на ногу Рид, убедившись, что никто не собирается простреливать ему коленные или любые другие полезные суставы. По крайней мере, пока. — Салим вкратце рассказал мне, что почем. Хотите поучаствовать в гонке за мифическими сокровищами?
Эчизен бесшумно отпивает из чашки и нейтрально спрашивает:
— Мифическими? Ты не веришь, что клише существуют?
— Ну хотя бы вы не начинайте, — Рид посмеивается. — Конечно, ребята под впечатлением и вдохновлены идеей, но вы-то понимаете, с какой вероятностью это окажется пустышкой?
— Ты когда-нибудь слышал про Маркуса Глиндона? — неожиданно спрашивает Эчизен, сцепляя пальцы в замок и кладя на них подбородок. Маленький, с редкими седыми волосами, с безобидным лицом и ласковым голосом, он кажется добрым дедушкой из дома престарелых, а Лестари — его заботливой сиделкой. Только вот, поведясь на этот обман, можно было лишиться очень многого. Даже жизни.
В конце концов, со времен Ветхого Завета церковь всегда была самым большим филиалом лжи.
— Думаю, понимаю, о ком вы, — расплывчато отвечает Рид, который слыхом не слыхивал ни про какого Маркуса Глиндона.
— В седьмом году Маркус произвел четырнадцать миллионов монет номиналом в один фунт стерлингов. В Британии, естественно. По статистике, до сих пор каждая сороковая однофунтовая монета является подделкой. Причем подделкой, практически неотличимой от оригинала, — они до сих пор изымают лишь по несколько случайно найденных монет, и то после десятка экспертиз.
— Талантливый парень, — присвистывает Рид. — Кажется, припоминаю. Его же посадили?
— Я не к тому, — кашляет Эчизен. — Маркус Глиндон был учеником Карла Гринберга. Он использовал его недоработанные прототипы и технологию и адаптировал их под производство британской валюты. А сам Карл, позволив Маркусу протестировать свои разработки, занялся американскими долларами.
— Да, да, вот про это я и слышал. Приехал в Джакарту, как-то наладил здесь производство, а потом почему-то исчез, пустив на рынок свои драгоценные оттис…
— Мы наладили здесь производство, — говорит Эчизен, перебивая его. — Вместе.
Рид переспрашивает абсолютно идиотским тоном:
— В смысле?
— Я, — повторяет епископ. Кажется, ему нравится недоумение на лице бывшего подопечного, — и Карл. В прошлом феврале он прилетел в Джакарту, а четыре месяца назад мы запустили первые печатные станки.
— Вы и Ка… Погодите, вы что, знакомы?
— Очень старые друзья, — кивает Эчизен, поигрывая чашкой и не отрывая от нее взгляда.
— Вы? С Гринбергом? В Джакарте? Прямо под носом Ольбериха Басира? — Рид вытаращивает глаза. — Со всем уважением, ваше преосвященство, вы что, рехнулись?
Подумать только! Печатать деньги! Прямо в городе Картеля Восхода! Храбрость и безрассудство, идиотизм и отсутствие инстинкта самосохранения!
Одно дело — когда этим занимается залетная звезда, а другое — когда ты, крепко обосновавшись в городе и пустив корни, решаешь рискнуть: а не срубит ли эти корни местный лесоруб и не пустит ли тебя на бревнышки для своего дачного домика?
Рид потирает переносицу и неверяще щурится.
— Чтобы такой осторожный человек, как вы, и только ради возможности печатать деньги, которые все равно рано или поздно обнаружат — если не Картель, то правительство… Я не понимаю. — Он взмахивает рукой. — Сколько вы занимаетесь наркобизнесом — двадцать, сорок лет? Он стабилен и приносит отличные бабки. Так на хрена?
— Они безупречные, Эйдан, — снисходительно улыбается Эчизен. — Подделку нельзя обнаружить.
— Да прекратите! Это же чушь!
И тогда епископ делает жест в сторону Лестари. Тот кивает, отворачивается к сейфу и достает оттуда сверток: обычный пакет с пачкой денег, какими с Церковью расплачивались покупатели.
— На, посмотри, — кивает Эчизен.
Рид, не скрывая недоверия, тянется к пакету, потом плюхается обратно на стул и достает пару купюр. Он, конечно, не фальшивомонетчик, но в наличных, особенно в долларах, разбирается — специфика профессии. Салим бы сейчас сказал, что на самом деле его профессия — выводить окружающих из себя, и как же славно, что тут нет Салима.
— Это работа Гринберга? — уточняет он. Епископ кивает, делает знак Лестари, и тот протягивает ему еще одну стодолларовую купюру. — Так, а это настоящие? Ну посмотрим…
И тут же приходится признать: на ощупь они действительно одинаковые. Никакой целлюлозы — только хлопок и лен. Пропорция подобрана настолько близко к оригиналу, что вполне могла бы отличаться только на одну сотую процента. Но на то Гринберг и гений.
Структура бумаги передана так точно, что ни чернила, ни их цвет, ни их состав не выдают никаких отличий между купюрами, сколько бы Рид ни крутил их под насмешливым взглядом Эчизена. Краска ощущается выпукло, цвет будто взят пипеткой, а проведя ногтем по старому доброму старику Бену, Рид ощущает очевидную рельефность. Он практически скребет обе купюры, пытаясь найти хоть что-нибудь, но нет. Одинаковая толщина. Детализация. Окаймление. Серийные номера.
Рид хмурится.
— Как он подделал волокна? — спрашивает он, не отрывая взгляда от денег. — Они не нарисованы. Они в самой бумаге. Трафарет? Офсетка?
— Оттиски, которые сейчас гуляют по городу, — это не просто трафарет для чернил. Это сложная комплексная техника, предусматривающая перестановку серийных номеров для того, чтобы можно было их менять. Конечно, немаловажную роль играют и сами печатные станки — мы закупали их в Иране, они имитируют те, что стоят в Монетном дворе в Вашингтоне. На самом деле ноль выгоды, как казалось мне: эти станки вышли из оборота в четвертом году и должны были быть уничтожены в полной секретности, но их успели вывезти из страны. Тем не менее еще полгода Карл занимался… — Эчизен подбирает слово, — модификацией этих станков. Их сложно, но можно достать, если ты знаешь, где искать, и не боишься последствий. А вот его клише… Это ювелирная работа. Он уговорил меня провести одну… акцию, — тщательно подбирает слова епископ. — Мы запустили одну из финальных партий фальшивок на Гавайях и сымитировали донос — партию изъяли.
— Нет, — говорит Рид, внезапно понимая, к чему все идет. — Нет, да вы…
— Ее…
— Вы издеваетесь?
— Признали подлинной. А донос — дезинформацией.
Такого не может быть. Это сказки для малолетних преступников, считающих, что преступный мир полон бандитской романтики, как в фильмах Гая Ричи. Все любят байки про бандитов, которые совершают невозможное.
Но Рид отлично знает, что преступники не могут творить чудеса. Они не умеют уклоняться от пуль, как Нео[1], они не исчезают, разлетаясь деньгами, как Джей Дэниел Атлас[2]. И они не создают идеальные фальшивые деньги, которые признает подлинными Монетный двор США.
Тем не менее он пытается разобраться:
— Если у вас все было на мази, зачем было прикрывать лавочку?
— Мы и не планировали. Но когда в дело вмешивается Картель, — епископ слегка сводит брови — жуткое зрелище, учитывая, что он продолжает улыбаться, — ты ничего не можешь планировать заранее.
— Ну, естественно, они пронюхали, — бормочет Рид. — Это же Картель. Но если полетели головы, почему Церковь еще не сровняли с землей?
— Потому что мне много лет и я не дурак, Эйдан, — улыбается епископ. — А еще потому, что самым секретным из всего было не производство денег, а мое партнерство с Карлом. Никто из ребят не был в курсе, знал только Лестари.
— Не хотели подставляться?
— Ты даже представить себе не можешь насколько. Если бы Басир узнал, что не то что я, а вообще кто-либо из Джакарты поддерживает Карла, он бы уничтожил этого идиота подчистую. Вместе со всей бандой.
Рид уже не знает, радоваться ему новым сплетням или жалеть себя: раз Эчизен рассказал ему о своем сотрудничестве с Гринбергом и раз он до сих пор жив, значит, это все еще тайна за семью печатями. А это означает, что Рид слишком много знает. Очень чреватое для него клише.
Он уже отчетливо ощущает, какими крутыми становятся повороты в истории, куда его собираются втянуть.
— Звучит так, будто у Басира с Гринбергом какие-то счеты, — несмотря на тревогу, Рид сохраняет легкомысленный вид. — Какая-нибудь грязная тайна? Люблю грязные тайны, но, знаете, если она совсем грязная, я не буду настаивать, можете сохранить ее при себе.
— Ты вряд ли слышал эту историю. — Эчизен молчит некоторое время, качая в руке чашку, но, когда Рид уже надеется, что ему так ничего и не расскажут, он продолжает: — Карл и Басир не ладят.
— «Не ладят» в каком смысле? — уточняет Рид. — Мы ведь о лидере Картеля Восхода говорим, а не о янки из японского квартала. У этого «не ладят» степень «ты плохой, вылезай из моей песочницы» или «ты плохой, я брошу твой труп в Китайское море»?
— В самом ярко выраженном, который ты можешь себе представить.
Ага, то есть «ты плохой, и если ты появишься в моей стране, то твой труп не найдут даже в Китайском море».
— Басир ненавидит Карла.
Вопрос «почему?» можно не задавать: он и без того витает в воздухе. И епископ на него отвечает:
— В шестидесятых мы с Басиром отсидели из-за него почти двадцать пять лет. В «Гитараме».
Рид ничего не может с собой поделать: вздрагивает и моргает, глядя на лицо Эчизена.
Он знает, что тот сидел, но про «Гитараму» слышит впервые. Боргес, отбывавший срок в «Райкерсе», иногда мрачно шутил насчет таких тюрем: «В моей жизни все четко, пока я не загремел в “Гитараму” или “Карандиру”». «Гитарама» — ад на земле, где заключенные жрут друг друга, чтобы выжить, трупы не убирают неделями и не хватает не то что кроватей — даже места, чтобы лечь. Люди вынуждены круглосуточно стоять, пока ноги у них не начинают гнить.
— Вы сидели в «Гитараме»? — переспрашивает он, стараясь говорить серьезно. — Двадцать пять лет?
Эчизен улыбается — Рид думает, что, отсиди он в подобном месте хотя бы пару суток, совсем разучился бы это делать, — и легкомысленно машет рукой:
— Сбежал при бунте в девяносто первом и угодил сюда. Басира выпустили на несколько лет раньше — думаю, кто-то из его сообщников заплатил огромные деньги, чтобы это провернуть. У меня в ту пору денег не было вообще.
— Как вы там оказались?
— Очень долго объяснять, — качает головой Эчизен. — Крупное дело, высокие ставки, а Басир был пылок и неосмотрителен. — Он издал смешок. — Тем не менее он-то считает, что Карлу просто нужен был кто-то, кого можно было отдать на заклание.
— А вы? — уточняет Рид.
— А я… Ну, скажем так, мы с Карлом решили, что ради того куша, который нам светил, отсидка одного из нас — не самая большая потеря. Естественно, я не хотел проходить через такое, — признается он достаточно легко. — Но зато посмотри, что у меня есть сейчас.
— Вы с Карлом решили?
— Ну, конечно, в большей степени так просто получилось. Вариантов тогда было не особо много. Карлу пришлось выбирать, кем пожертвовать, он сбежал с деньгами, а нас с Басиром схватила полиция Руанды.
— И после этого, — не верит Рид, — после того как вы четверть века провели там, он приезжает в Джакарту… И вы с ним решаете открыть магазинчик денег? После того как он вас сдал? Что за херня? Вы не похожи на святого, простите уж за каламбур, ваше преосвященство. Да вы должны были первым делом взять Басира под ручку и вместе посадить Гринберга в яму со скорпионами!
— Все не так, как выглядит на первый взгляд, Эйдан. — Эчизен задумчиво чешет локоть. Это его старая привычка, и сейчас Риду начинает казаться, что под рукавом рясы может прятаться огромный уродливый шрам. — Они никогда не были друзьями. Мы с Карлом — да, а у них не сложилось с самого начала. И меня Карл не планировал подставлять.
— Ну да, — зло хмыкает Рид.
— Я приехал в Джакарту практически голым, сойдя с корабля руандийцев. Как ты думаешь, на чьи деньги строилась эта церковь? На чьи деньги я набирал людей? А кто, по-твоему, оплатил операцию, чтобы я снова мог ходить? — Эчизен посмеивается. — Не воображай себе лишнего, мальчик. Карл не предавал меня, а я не предавал его. В любом плане могут быть сбои.
Рид тоже улыбается, вместо того чтобы раздраженно цокнуть языком. Лично он придерживается философии Басира: убить ублюдка, который заставил тебя пройти через ад на земле, — это даже не месть, это восстановление кармической справедливости. Впрочем, раз Эчизен на стороне Гринберга, у Рида нет причин плыть против течения.
— Но ты прав, я сильно рисковал, согласившись на производство в городе Картеля. Тем не менее именно из-за него у меня было и остается самое надежное алиби на всем острове: Басир думает, что я ненавижу Карла точно так же, как и он сам.
Рид качает головой. Он сваливает. Он покивает, будет поддакивать, посочувствует — ай, какая подстава, ай, как вам не повезло — и-и-и на полной скорости… Как будто мало у него своих проблем: за пять тысяч километров отсюда Руссо, наверное, уже слышал новости о террористе, захватившем самолет с помощью зажигалки и неотразимого обаяния. Может быть, уже даже выслал в Индонезию пачку своих ребят. У Рида очень плотный график, Картель в него не влезает, так жаль, так жаль, давайте как-нибудь в другой раз соберемся.
На следующей неделе? Через пару лет? В прекрасном никогда?
— Когда Картель вышел на него, Карлу пришлось бежать, — продолжает Эчизен, пока не замечая, как от его бывшего ученика уже побежала пунктирная линия в сторону черного хода. — С ними он бы не смог пересечь границу, а с нами у него связаться не получилось — и он пустил их на рынок.
Иисус Христос Наркозвезда, какой же хреновый план. Спросили бы Рида — он специалист по лучшим планам, он бы вам сразу так и сказал: «План — дерьмо дерьма». А еще специалист по лучшим планам вам бы сказал: «Собирайте манатки, прячьте кокаин в фигурки Девы Марии и сваливайте, пока все это не закончилось резней».
В итоге специалист по лучшим планам ничего не говорит.
— Как всегда… Безбашенный риск очень в его духе. — Кажется, это эвфемизм, а епископ и сам понимает, что они крупно облажались. — Он покинул страну, не успев передать оттиски нам, и теперь мне приходится носиться по городу вместе со всеми, чтобы заполучить их обратно. Старый маразматик, во имя Господа.
— Как я понимаю, мы наконец переходим к событиям нашего столетия? — вздыхает Рид с ювелирно выверенной ленцой.
— Именно. Лестари, дай этому сыну божьему, пожалуйста, карту острова. И ручку.
Он говорит это неизменно плавным голосом, однако Рид снова чувствует, как волоски на затылке готовы встать дыбом. Эчизена никто и никогда не смог бы заболтать: он всегда помнит, зачем ты ему нужен. И Рид ему нужен, чтобы…
— Работа, о которой вы говорили, я должен буду рисовать схемы побега от Картеля? — пытается отшутиться он.
— Когда ты только начал работать на меня… — любуясь игрой закатного солнца на витражах, будто бы рассеянно, с ноткой ностальгии говорит епископ, пока Лестари действительно кладет перед Ридом карту. Что за приколы? — …Ты был дерзким и совсем глупым белым пацаном, непонятно как выжившим в трущобах, с твоим-то наглым языком… При нашей первой встрече ты заявил, что… Как там было? Память уже подводит…
Ага, сто раз, с нарастающим раздражением думает Рид. Ты все помнишь до каждой буковки, старый манипулятор. Тем не менее он подыгрывает:
— Я сказал, что буду счастлив войти в сени святого дома, чтобы посвятить свою жизнь Господу.
— Почти, — соглашается епископ. — Правда, звучало это как «только тронь меня, и я разрежу тебе горло и нассу в него, ты, пидор».
Ой, да?
— Это все мой селатанский акцент.
Рид машинально берет в руки ручку и принимается ее вертеть. Нарастает ощущение, что епископ в своей обычной хитрой манере заманивает его в капкан.
— Хорошее было время, — вздыхает Эчизен, а потом рассеянно взмахивает ладонью, будто пытаясь ухватить какое-то фантомное забытое воспоминание. — А еще ты только и болтал, что о том мальчишке… Как там его звали? Тот, с которым ты вырос?
Ручка в пальцах у Рида дергается и замирает. Капкан издает жесткий, скрежещущий звук, но из него еще есть шанс выбраться, и Рид пытается:
— Ваше преосвященство, вы же меня знаете. Я компанейский парень. У меня этих друзей почти столько же, сколько недругов. — Он щелкает пальцами. — Могу перечислить всех в хронологическом порядке.
— Эйдан.
— Да подождите отказываться!
— Я говорю про конкретного твоего друга, — обманчиво мягко прерывает его епископ. — И ты об этом знаешь.
Конечно, про конкретного, старый ты урод, и Рид понял, что ты понял, что Рид понял. Но знаешь что? Иди к черту. И этот кое-кто конкретный тоже пусть идет к черту. Дудки. Рида ждет лодка до Куала-Лумпура, понятно?
Рид злится и оттого даже не шутит в ответ.
— Видишь ли, в чем дело, Эйдан… Я сказал, что ты очень удачно оказался в городе. — Епископ медленно поднимается с кресла и также медленно обходит стол. — Не только потому, что сейчас дому Господню очень пригодились бы твои таланты, хотя я их и не умаляю. Давай я расскажу с самого начала.
Он останавливается сбоку от Рида, сложив руки за спиной и рассматривая застекленный винтажный сервант, в котором выставлены иконы.
— Оттиски Карл сбыл мелкому дельцу по имени Сиритат Чантара.
Господи, это что, Чопинг? У него есть нормальное имя? Вот она, главная новость дня.
— Денег выкупить у Карла оттиски в одиночку у Сиритата не было. Поэтому ему пришлось быстро искать сообщника. И он нашел одного.
Рид тут же проводит связь с предыдущей темой разговора. О, черт. Нет. Нет-нет-нет, только не говорите ему, что этот узкомордый придурок…
— Они договорились продать их «Желтым Тиграм», группировке из Сурабаи. Но сообщник Сиритата обманул и его, и покупателей. Украл оттиски и скрылся.
Черт, вот дегенерат, с глухой злобой думает Рид.
— Это Сиритат рассказал, когда Салим его навестил. Правда, вместе с Салимом его решил навестить и Картель — к сожалению, слухи в этом городе расходятся быстрее, чем Господь карает неугодных. Но в любом случае и мы, и они опоздали. Оттисков у Сиритата уже не было.
Воровать из-под носа у Картеля, ну ты и…
— Поэтому, пожалуйста, Эйдан, — епископ поворачивается к нему лицом и мягко просит: — Отметь на карте все места, где мог лечь на дно твой друг Хитрец Мо, про которого ты так часто травил байки.
Поправочка: Хитрец Мо был его недругом, но Рид уверен, что сейчас епископа не интересуют такие нюансы. Да и байки, которые травил про него Рид, носили не однажды-мы-как-то-с-моим-приятелем характер. Скорее их сюжет можно было уложить в предложение: «Ага, Мо снова что-то замышляет, пойдемте сломаем ему нос».
В общем, может, вступив в Церковь, Рид и трепался о нем — но только в уничижительном ключе, понятно?
Бесполезный кусок безмозглого дерьма. Воровать то, на что охотится Картель, да Рид поверить не может, что этот прыщ решится на такое… Его же теперь убьют.
Сваливай, говорит он себе. Это не твои проблемы.
Твои проблемы, говорит он себе, — это Руссо, который хочет снять твой скальп и съесть его с красным вином, а не идиот, который в тринадцать лет чуть не переехал тебя на мопеде.
Отметь на карте то, что они от тебя хотят, говорит он себе, а затем нарисуй поверх огромный член, если хочешь, — и, ради всех святых, руки в ноги и пошел отсюда.
Вслух Рид говорит другое:
— А что, если… — почему-то произносит его рот, — если я сам его найду?
Если бы можно было вырубить себя, Рид бы себя вырубил. И отпинал бы по ребрам бесчувственное тело.
— О? — улыбается епископ. — Я-то думал, ты уже успел составить план побега. В конце концов, именно в этом ты хорош… — Он смотрит на него хитро. — Неужели решил задержаться в родных пенатах?
— Я найду его вам, — повторяет Рид упрямо, — окей? Без шуток, ваше преосвященство. И если эти ваши скрижали Завета у него — я их вам верну.
Капкан со скрежетом захлопывается.
Эчизен улыбается — и на этот раз есть в этой улыбке что-то триумфальное. Он молча возвращается к столу, а Лестари помогает ему сесть — в последнее время у старика, видимо, совсем плохо с ногами.
— Очень хорошо, — кивает епископ. — Очень хорошо, Эйдан. Я верю, что ты сможешь найти Хитреца Мо быстрее, чем Картель. Ты ведь сможешь?
И смотрит на него в упор.
— Ладно, договорились, — говорит Рид так, будто, согласившись, он делает всем одолжение. — Но у меня одно условие.
И он скрещивает руки на груди.
— Церковный шмот я больше не надену.
На следующий день Риду выдают бойскаутский стартер-пак: «Глок», нож и церковный костюмчик. Все казенное, костюмчик новенький, с сияюще-белой, цвета «стрелять-вот-сюда», колораткой, а пистолет — старый и щербатый.
Утро Рид проводит в часовенке на территории церкви, завтракая арахисом с колой, приводя оружие в приличный вид и наблюдая за тем, как Нирмана намыливает шею курьерам, заносящим выручку. То ей не хватает, то ей слишком много, то в следующий раз за тебя башлять никто не будет, щенок, — в общем, Нирмана как была чем-то средним между полным дзеном и праведным насилием, так и остается. В своем строгом сестринском одеянии она всегда выглядела сдержанной и хладнокровной, пока не открывала рот.
Для бешеного преступного калейдоскопа, коим является Джакарта, в ней слишком многое остается неизменным.
Рид прищуривается, беря на мушку вычищенного пистолета фарфоровую голову статуи Девы Марии. Дева Мария угрозы переносит стоически — вот это яйца, вполне в ее духе. Рид закидывает арахис в рот. Деву Марию загораживает Салим, и при всей гамме спутанных чувств, которые Рид к нему испытывает, пистолет он все же опускает.
— Одевайся, и поехали, — бурчит тот и бросает на скамью рядом с Ридом пакет.
— Тебе не нравится мое парадно-выходное? — Рид разводит руками: в одной — ствол, в другой — теплая кола, на футболке с принцессой Мулан — шелуха от арахиса. — Я ж говорил: я это не надену. Могу забросить в келью. Будет чем дыры в потолке затыкать.
Кельями зовутся комнаты в католически стилизованном зданьице за церковью. В этой халупе живут ящики с оружием, ростовые холодильники для трупов грешников и перебитая аппаратура из нарколаборатории. Каждая келья готова стать президентским люксом для церковников, нуждающихся в защите Господа. Там вчера вечером Рид повесил себе гамак среди контейнеров с сортированным кокаином и навернулся с него всего дважды.
Он трет поясницу, ощущая фантомную боль, и повторяет:
— В общем, не собираюсь я это надевать и тебе не советую. Последнее, что нам сейчас нужно, — это привлекать лишнее внимание злодейским черным прикидом.
— Как мы все тут жили три года без твоих советов, а? — цыкает Салим. — Поднимай задницу, его преосвященство хочет результатов к обеду.
Это, конечно, проблемка, но Рид виду не подает и хлопает себя по коленям:
— Ну так дадим же их ему!
А потом оказывается, что это даже не самая главная их проблемка. Самая главная проблемка играет в тетрис на кнопочном мобильном, уперев колени в переднее сиденье.
Они с Салимом стоят на улице под мерзким шипящим солнцем, вместе с ними стоит новенький «Форд», в «Форде» сидит певчий мальчик Андрей.
— Ты серьезно? — Рид оборачивается на Салима, обходящего машину перед капотом. — Он нам зачем?
Андрей поднимает голову и хлопает круглыми светлыми глазищами, а потом нелепо улыбается. Рид отвечает ему дежурной улыбкой и поворачивается обратно к Салиму, укладывая локти на крышу авто:
— Нет, правда. Почему ты с ним носишься? Потому что он единственный, кто тебя слушается?
Сколько Рид знал Салима (а это уже… больше десяти лет? У них была годовщина? Какой кошмар!), тот не любил возиться с рекрутами. Его слишком быстро выводил из себя горячий энтузиазм юных доморощенных гангстеров. Но, видимо, повышение в должности накладывает определенные обязательства. Ха, так ему и надо.
— Просто не задавай тупых вопросов и сядь в долбаную машину, — Салим не реагирует на подкол: он все еще старается руководствоваться принципами из песочницы типа «не ешь песок» и «не ссорься с теми, кто глупее тебя».
Выходит у него так себе: еще бы, Рид все усилия прикладывает, чтобы у него выходило так себе.
— Нет, я могу тебя понять, — говорит он в салон, открывая дверцу машины.
В машине Салим неделикатно всовывает ключ в замок зажигания, а Андрей тянется костлявой рукой к магнитоле. Рид продолжает, загружая себя на переднее пассажирское:
— Если бы меня кто-то так же поддерживал, я бы ценил этого человека и никогда бы не отпускал. — А потом вполоборота шепотом признается Андрею: — Пак Салим тебя очень любит.
Нужно будет спросить, зачем Церковь держит этого пацана. Явно не за интеллект, потому что его мозгу требуется секунд пять, чтобы обработать простенькую шуточку. Салим успевает отреагировать быстрее:
— Еще слово — и пак Салим выбросит тебя из машины на ходу.
В общем, они едут.
Список мест, где мог залечь на дно Мо, насчитывает от пяти до бесконечности плюс один. Скользкий сукин сын всегда хотел жить хорошо, но при надобности мог квартировать и в мусорном баке. Рид был уверен: после ядерного апокалипсиса он бы выжил вместе с тараканами. Но начинать все равно стоило с нормальных нычек Мо, а потом уже разгребать помойки. А вот если не повезет, может быть, Андрей им все-таки пригодится.
Препедан все еще огромный, убогий и бедняцкий, и Рид все еще испытывает к нему пограничные чувства: отвращение пополам с дежавю. Часть своего детства он проводит здесь: с того момента, как анонимные доброжелатели, также известные как работники соцслужб, выгружают его перед вот этой вот автомастерской. Ну, точнее, раньше на ее месте был нищенский детдом, который потом снесли, а Рид остался на улице. А до того как этот детдом снесли, Мо попытался откусить ему ухо прямо на этой лужайке. Так и познакомились.
Красивой Джакарту вообще назвал бы только интурист, смотревший на ее выложенный стеклом и железом центр из окошка экскурсионного автобуса. Жилые районы, особенно те, что приютили не слишком обеспеченную прослойку населения, были какими угодно: шумными, грязными, переполненными, бетонными, желтыми от солнца и круглогодичной тридцатиградусной жары, — но не красивыми.
— Ты, — Салим воинственно тычет пальцем в Андрея, поворачиваясь к нему, — ты сидишь в машине. И не выходишь. Ты меня понял?
Рядом они смотрятся как анекдот: бледный белый двухметровый пацан с наивными глазищами и смуглый, чернявый маленький злобный индонезиец.
— Но…
— Не нокай. Ты не выходишь, не идешь купить себе газировки, не бросаешься за лоточником с едой и вообще не высовываешь отсюда носа.
— Кстати, чья это тачка? — подает голос Рид.
— А почему мне нельзя пойти с вами?
— Потому что я так сказал. И потому что ты еще долго никуда не пойдешь с нами, если продолжишь стрелять себе в ноги, как в прошлый раз.
— Это была случайность! Я не…
— Эй? Чья, говорю, маши…
— Моя! — рявкает Салим. — Я спрашиваю, Андрей, ты меня понял?
Парень картинно кривится, обиженно одергивает сутану и пристально смотрит на руль, но, схватив от Салима подзатыльник, быстренько расписывается в своей понятливости.
— Старательно ты его дрессируешь, — хмыкает Рид, хлопая дверцей. Салим хмуро провожает этот жест взглядом, и Рид спешит сойти на тротуар, чтобы между дверцей и салоном в следующий раз не оказалась его голова. — Кто он? Серб? Украинец? Русский?
— Русский. — Салим обходит машину, еще раз показательно строго глядя на Андрея через лобовое стекло. — Только от него и толку, что водить умеет.
— Где падре его подобрал?
— У Старших Сестричек.
Рид стопорится, застывая вполоборота и не отрывая взгляда от Салима.
— У Старших Сестричек? В смысле он…
— В смысле он брат одной из них. Не будь мудаком, а?
— Нет, а что сразу мудаком? Ты говоришь: Сестрички, что я мог подумать? — Он делает большие глаза, но Салим, видимо, уже не хочет продолжать этот разговор, начиная хлопать по карманам в поисках курева. За три года хоть бы другую марку мог начать курить, что ли.
Но не только Салим и его бессменные сигареты остались такими, как прежде.
С тех пор как Рид побирался на этих улицах, Препедан не поменялся. Здесь бегают дети: все в драных майках, все друг другу братья и сестры, сироты и не сироты, бездомные и те, кому есть где жить. Дома в Препедане в любом случае мало чем отличаются от тех, что сооружают себе бездомные. В одном из таких домов жил Мо с матерью. Дом этот тоже снесли — Препедан все время переваривал сам себя, но ничего путного из этого не выходило.
— Стирай этот припадок ностальгии со своего лица, и пошли, — бурчит Салим.
У Салима никогда не было сердца поэта, так что Рид не удивляется, когда оказывается, что тот остался таким же черствым, как и три года назад.
— Я могу ходить и с припадком ностальгии на лице! Нам туда, — Рид кивает на противоположную сторону улицы.
Там, среди одинаковых домов, спрятался нужный им, с поломанными решетками на окнах и грязной хлипкой дверью.
На стук ожидаемо никто не открывает, и Салим, не дослушав Ридово «давай я попробую вскры…», с размаху выбивает замок ногой. Проходящие мимо подростки изумленно вылупляются на них, женщина с ребенком на руках с крыльца напротив испуганно замирает, а вот плешивый дедок на соседних ступенях даже не обращает внимания, продолжая чесать мизинцем ухо.
— Мы санинспекция, — объявляет Рид, пятясь следом за заходящим в дом Салимом, — фининстанция! Служба по отлову домашних животных! — И, вспоминая, что Салим в сутане, добавляет: — Церковная!
Внутри дом оказывается крошечным и пыльным, а еще пустым, если не считать плесень, коренную жительницу влажной Явы. Отдергивая душевую занавеску в полутемной ванной — ну, за Мо сталось бы спрятаться где угодно, — Рид скорбно смотрит на покрытый зеленью кафель и кричит:
— Чисто! В смысле грязно. Сваливаем, пока тинейджеры не залили нас в «Тикток» с хештегом #грабители. Или пока я не подхватил грибок.
— Черт. — Рид засовывает руки в карманы и глубоко вздыхает. Салим останавливается рядом с ним, прикуривая, и меряет его насмешливым взглядом. — Я и забыл, до чего это поганый город.
Дом — четвертый в списке возможных пристанищ Мо — низкое многоквартирное здание, бетонной змеей вытянувшееся вдоль дороги. Фасад уродуют ржавые пожарные лестницы, сквозь которые на улицу глядят раззявленные окна, увешанные бельем, и белые наросты кондиционеров. Высохшие пальмы, пыль, шум машин, брошенные у подъездов мопеды.
И очень много солнца. Рид чувствует, как влажная от пота футболка липнет к спине. Волосы на затылке мокрые.
— Повежливее с родиной, — напоминает ему Салим.
Рид выставляет палец вверх:
— Тест ДНК в интернете говорит, что я на сорок процентов чех.
— Ну так и катись в Чехию. Почему страдать должна Джакарта? — ведет плечами Салим. — Пошли.
И они идут.
Ровно до третьего этажа. Пешком — лифта здесь и не водилось, и Рид веселится, наблюдая, как Салим потеет в своей тяжелой церковной экипировке. Подойдя к обитой кожзамом двери, он кивает: здесь. Салим отпихивает его от двери — локти у него все такие же острые, как и три года назад — и, не найдя дверного звонка, долбит в дверь кулаком.
За дверью предсказуемо не слышно ни звука, как и за всеми дверьми, в которые они стучались сегодня. Салим закатывает глаза, оттягивая колоратку в сторону. Он подставляет мокрую шею теплому сквозняку из выбитого окна на лестничном пролете.
Рид подает голос:
— Эй! Диан, ты дома? Это я. — И мягко настаивает: — Эйдан.
Диан — невеста Хитреца Мо, и вот что Рид знает на сто процентов: куда бы Мо ни делся, Диан бы он не бросил. В подростковом возрасте их свел вместе все тот же Препедан — и с тех пор они не расставались. Мо был скользким жуликом, но преданным Диан скользким жуликом.
— Диан?
И тут случается то, чего не случилось ни в одном из мест, которые они посетили сегодня: раздается скрип. Рид устанавливает зрительный контакт с дверным глазком и терпеливо повторяет:
— Эйдан Рид, помнишь меня? Мо, ты, я, и вместе мы — друзья?
Молчание.
— Она что, умерла от шока? — ворчливо интересуется Рид себе под нос, безрезультатно дергая ручку двери.
Салим, максимально скептически наблюдая за его попытками, добавляет:
— От горя. Что тебя принесло обратно.
— Отвали. У меня вообще такое ощущение, что она узнала, что это я, и дала деру, хотя почему — ума не прило…
Он замирает, навалившись на ручку, и упирается взглядом в Салима. Салим смотрит на него в ответ с точно таким же выражением лица.
Ну мать твою!
— Пожарная лестница, — быстро ориентируется Рид, но Салим уже стартует вниз, на ходу вытаскивая из-за пояса свой «Глок» и перепрыгивая через несколько ступенек.
Если Диан решает так по-английски избежать конструктивного диалога, то последовать указаниям старика и сделать все по-тихому не получится. Так что Рид, не заморачиваясь, отлетает на пару метров и всаживает в замок половину магазина; подъездная акустика обжигает перепонки. Остается надеяться, что в таком местечке соседям не привыкать.
Дверь жалобно скрипит, когда Рид дергает ее что есть сил, и поддается. В тусклом коридоре — никого, в занавешенной спальне — тоже. Рид бросается на кухню.
И чуть не здоровается лбом с бейсбольной битой.
Будь ситуация чуть менее напряженной и не попади Диан ему со всей дури прямо по плечу, Рид бы обязательно пошутил в духе старой классики: «Это у тебя бейсбольная бита в кармане или ты так рада меня видеть?» — но вместо этого он только шумно втягивает воздух и шипит, прикусывая от боли язык:
— Как невежливо!
— Не подходи ко мне, Эйдан! — громогласно и испуганно заявляет Диан, замахиваясь снова, словно отъявленный бэттер.
Рид поднимает руки в успокаивающем жесте, но сказать ничего не успевает, потому что Диан делает еще одну попытку познакомить его со своей алюминиевой подружкой. Риду и в первый раз не очень-то понравилось, спасибо, так что он отскакивает и ловко дергает девушку за руку на себя. Бита пролетает мимо. Правда, с силой рывка он перебарщивает, и, вместо того чтобы рухнуть прямо к нему в руки, как сделала бы любая порядочная женщина, Диан отлетает к плите.
За ее спиной Рид внезапно видит почти фантасмагоричную картину: пробравшись по пожарной лестнице, снаружи открывает форточку знакомый священник — в длинной сутане, с крестом на шее и белым воротничком. Он дергает окно вверх, и на секунду Риду кажется, что сейчас он спросит: «Добрый день, а не хотите ли вы поговорить о Господе нашем Иисусе Христе?» — но вместо этого Салим говорит: «Блять!» И едва успевает пригнуться, как оконное стекло над его головой разлетается осколками от удара битой, осыпаясь на сутану и пол. Диан замирает, видимо, в ужасе оттого, что чуть не снесла голову святому отцу.
— Почему все дерьмо начинает происходить именно тогда, когда ты появляешься на горизонте? — злобно шипит Салим, разгибаясь.
— Признайся, — Рид широко улыбается и наставляет пистолет прямиком Диан под лопатки, — ты же по мне скучал.
Судя по недовольному («Господи, исчезни») лицу, Салим настроен скрывать свои светлые чувства до последнего.
Спустя пару минут Диан сидит на стуле в углу кухни, трет запястья и смотрит так, будто намерена обратиться в суд, — Рид почти раскаивается. Пытаться выдернуть даме руку из сустава — последнее, чем должен заниматься джентльмен после пятичасовой чашечки чая. Она вполне имеет право на свои претензии.
Теперь она красит волосы: у нее выжженный оттенок блонда, плохо смытая косметика и совсем усталый вид. Тем не менее ничего из этого ее не портит: женственная, пышная, с мягкими чертами лица и располагающая к себе Диан всегда казалась Риду незаслуженным подарком судьбы такому придурку, как Мо.
Они остаются на кухне: четыре стены, стесанный дверной косяк, потеки воды на потолке. Зато везде порядок, неприглядные места прикрыты плетеными салфетками, даже цветы стоят. Безобразие трущоб приведено в божеский вид аккуратной рукой: Диан вообще всегда умудрялась даже полный отстой превращать во что-то приличное. Мо тому пример.
Такие панельные дома-коробки строятся за три месяца: все как один с одинаковой планировкой, отвратительной теплоизоляцией и нещадно маленькими комнатушками. Впрочем, если сравнивать с помойками, в которых они искали Мо до этого, эта квартира — вполне себе хоромы. Слегонца заплесневевшие, конечно, но тем не менее.
— Почему ты пыталась сбежать? — Рид примирительно прячет пистолет в кобуру.
Салим — не образец доверчивости, поэтому не сводит мрачного взгляда с нахмурившейся Диан. Он прислоняется к стене рядом с надрывно гудящим холодильником, за окном гремит автотрафик, Рид ковыряет пальцем завернувшийся угол обоев. Диан молчит слишком долго: видимо, говорить ничего не собирается, и Рид, не оставляя обои в покое, начинает:
— Давай я поугадываю. Ты не против? — Обои надрываются, но Рид не останавливается: — Мо ввязался в проблемы. Точнее, Мо опять ввязался в проблемы, перевез тебя в очередной гадюшник, сказал никому не открывать. И бить битой незваных гостей, конечно же… Только на этот раз, — он нарочно делает длинную драматическую паузу, чтобы Диан напряглась, — он перешел дорогу целым двум веселым компаниям ребят. Мы, конечно, из них самые классные, но Картель Восхода тоже умеет пошутить.
Она вскидывается так резко, что Салим машинально дергается, хватаясь за кобуру поверх сутаны.
— Картель Восхода? — испуганно выпаливает она. — Они тоже… что?
Ого, так, значит, она не знает. Возможно, Мо, выкрав сумку и заперев ее на отшибе Джакарты, больше сюда не возвращался? Вариант, что он ее бросил, Рид отметает сразу же: Мо бы удавился за нее в лучших традициях шекспировских трагедий. Нет, если он так и не вернулся… Значит, ему не дали к ней вернуться.
— Узнали, — повторяет Рид, — что это Мо стащил лотерейный приз прямо у них из-под носа. Ты ведь знаешь, что они тоже ищут скрижали? Вся Джакарта знает.
— Клише. — От подзатыльника его спасает только то, что Салиму либо лень тянуться, либо он слишком дорожит занятой позицией посередине комнаты. — Они ищут денежные клише.
И то ли вся Джакарта знает, а Диан нет, то ли информация о том, что банда головорезов во главе с Деванторой теперь тоже охотится за ее женихом, была самой плохой новостью за день, но плечи Диан резко опадают, словно из нее вытягивают стержень. Она горбится, пряча лицо в ладонях, и на долю секунды Риду становится искренне ее жаль. Потому что любовь действительно зла, и если тебе не повезет, то полюбишь и такого неудачника, как Хитрец Мо.
— Ты даже не знала, насколько все плохо, — с сожалением вздыхает Рид, глядя на по-детски выпирающие позвонки на ее склоненной шее. — Он тебе не сказал.
— Я не думала… — бормочет Диан. Она поднимает лицо, но ее взгляд отчаянно мечется по кухне. — Я не думала, что он… Еще и Картель… Еще и Девантору против себя настроит!
— Еще и? — тут же цепляется Рид. Но Диан, поняв, что сболтнула лишнего, тут же сжимает губы так, что они белеют, и отворачивается.
— Так все-таки этот тип работал на кого-то еще? — мрачнеет Салим. — Ну, блять.
Салим — признанный мастер емких описаний, и с его талантом даже не поспоришь: Рид до последнего надеется, что в игру не вступил кто-то, кто им не по зубам, но с везением Мо ожидать приходится худшего.
— Он влип, да? — цыкает себе под нос Рид. — Ну, стоило догадаться.
Этот гад всегда был аккуратным и не влипал в проблемы; он был маминой радостью, если бы мамы гордились криминальными свершениями своих ненаглядных отпрысков и если бы конкретно его мать не нашли десять лет назад плавающей вниз лицом в Чиливунге. Мо в девяноста девяти случаях из ста выходил сухим из воды, но в сотом его приходилось вытаскивать за волосы.
— Стоило догадаться, — себе под нос повторяет Рид, вытягивая из-под стола табурет на шатающихся ножках и присаживаясь. Так они с Диан оказываются на одной высоте, и тогда Рид показательно облокачивается на колени, чтобы снизу заглянуть ей в глаза.
— Если ты не расскажешь нам как есть, — абсолютно серьезно говорит он, — то мы оставим тебя здесь совершенно одну. А потом за тобой придет Картель — и ты знаешь, что они с тобой сделают, чтобы найти Мо. А когда они его найдут… Ты этого хочешь? Чтобы все кончилось вот так?
Естественно, он врет. Если она не заговорит с ними, придется тащить ее в машину и везти к его преосвященству. Сейчас она — единственный путь к оттискам, и никто не даст ей пожить спокойно до тех пор, пока они не окажутся в руках епископа. И Рид чувствует, что Салим уже начинает терять терпение.
Он нажимает:
— Ты ведь знаешь меня, Диан. Я могу помочь.
На этих словах Салим так высоко поднимает брови, что те грозятся уйти за линию роста волос. Иди-ка ты к черту, Салим. Твое «себе сначала помоги» видно аж с орбиты. Рид едва удерживается от того, чтобы не выйти из образа утешителя и не показать ему средний палец.
Тем более Диан наконец пробирает: задерживаясь на ресницах, крупные слезы текут у нее по щекам. Она истерично хватается за Рида, потом отдергивает руки и начинает вытирать глаза дрожащими ладонями. Потом с усилием сглатывает вспыхнувшую истерику и снова выпрямляется. И кивает, успокаиваясь.
— Я расскажу.
Рид в ответ поощрительно качает головой. Ну наконец-то.
— Несколько месяцев назад мы… У нас начались проблемы…
Диан замирает, подбирая слова. Рид может ее понять: Мо — одна сплошная проблема. Бедовый малый. Он тоже не знал бы, с чего начать.
— Какие именно? — жестко приводит ее в чувство Салим, слишком грубо для парня метр шестьдесят и с таким лицом, что Рид сдерживает желание стукнуть себя по лбу: кто вообще так с насмерть перепуганными девушками разговаривает?
Он строит ему страшные глаза, а потом мягко обращается к Диан:
— Продолжай.
И получает от «насмерть перепуганной девушки» не менее недовольный взгляд. Салим шепчет себе под нос что-то либо в духе «ну ты и психолог», либо ругательно-порицающее. Они оба Диан не очень нравятся, но выбор у нее не ахти, так что она продолжает:
— У нас начались проблемы с деньгами. Мо был кому-то должен, пара неудачных сделок, с кем-то оборвал связь… Черная полоса, ничего страшного, такое бывает. Он сказал, что разберется.
Салим мрачно хмыкает: ну вот, дескать, и разобрался. Риду же интересно, как от простого «небольшие финансовые трудности» этот титан мысли докатился до «краду из-под носа у Картеля Восхода и натравливаю на себя пол-Джакарты». Рид отлично разбирается в «натравливать на себя пол-Джакарты» — и это именно оно.
— И… — по тону Диан кажется, что она сейчас произнесет что-то фатальное, — он… Мо… Мо начал работать на Триаду.
Не кажется.
Если в городе за эти три года все осталось по-прежнему (никто никого не смещал, не устраивал вооруженных бунтов, не происходили восстания криминального рабочего класса, скучно и без огонька), то «начал работать на Триаду» для Мо означало подписать себе смертный приговор.
Хуже, чем работать на китайцев, было только переходить им дорогу.
Являясь по своей сути огромным криминальным муравейником, Джакарта была известна как пристанище разнокалиберных преступников далеко за пределами Индонезии: арабы, китайцы, японцы, турки, бенгальцы, индусы — здесь подвизался каждый уважающий себя азиатский бандит. Настоящая старшая школа для разбойников имени Пабло Эскобара.
А главные в этой школе — ребята, у которых больше всего подпевал, которые сидят за самым крутым столом в школьной столовой, катаются на самых крутых тачках и трахают самых красивых девчонок. Если без метафор, то им принадлежала самая дорогая недвижимость, у них было больше всего солдат и они ворочали самым крупным бизнесом на этой стороне Индийского океана. И вместо того чтобы окунать неудачников башкой в унитаз, они эту башку отстреливали.
Старик Басир и его паладины ужаса, ребята с Аллахом в голове из исламского «Аль-Шамеда» и Триада.
Три столпа Джакарты. Три долбаных кита, на которых стояла укоренившаяся система иерархии в этом бесноватом городе.
— У него поехала крыша, — кивает сам себе Рид, — я всегда говорил, что этим кончится.
— А парень-то ваш того, — одновременно комментирует Салим. Они обмениваются взглядами, а потом он продолжает: — Но как его туда взяли?
Диан открывает рот, но Рид ее опережает, махнув рукой:
— Отец китаец, а мать из Мьянмы. Меня больше интересует такой вопрос: что было дальше? Они заставили его влезть в эту гонку за сокровищами, чтобы не светиться самим? — он скорее рассуждает, чем спрашивает.
И Салим, и Рид понимают: появление еще одного претендента на клише Гринберга снижает шансы всех остальных, но раз этот претендент — Триада, то возможность конкурировать с ней остается только у Картеля.
Ситуация краше не придумаешь. Епископ будет в восторге.
— Нет, не так, — качает головой Диан. — Это не так началось. Это он им… предложил. Он сам им сказал, что у него есть выход на фальшивомонетчика.
Ох, Мо. Ох, дебил.
— Психопат, — ласково резюмирует Рид. — И на хрена?
— Как будто ты его не знаешь. — Она измученно прикрывает глаза. — Он же всегда мечтал жить лучше, богаче, вырваться отсюда куда-нибудь в Европу… Он практически постоянно этим бредил. Неделю назад объявился этот парень, — она хмурится, вспоминая имя, — Чопинг, и говорит, что у него есть выход на какой-то обалденный товар. Я не знала тогда, что именно, даже не слышала, что в городе началась эта чертова охота, а у Мо… Боже, да у него глаза загорелись. Конечно, они не могли ни сами купить эти штуки для печати денег, ни начать производство: насколько я знаю, для этого нужны ресурсы, которых у них нет. Но Мо ведь работал на Триаду… Он сказал, что они с Чопингом придумали простой план: они договариваются с Триадой, проворачивают для нее сделку, получают процент, делят пополам. Там выходили очень приличные деньги. Для нас — огромные… Два дня назад, — она замолкает, пытаясь справиться с эмоциями, — утром седьмого мы должны были сесть на самолет в Мадрид. Билеты уже были куплены, он сказал мне собираться и ждать звонка.
Рид с Салимом переглядываются. В рассказе Диан не было ни единого упоминания о «Желтых Тиграх».
А значит, или она врала — но Рид знал ее с тринадцати лет и Диан говорила правду, — или… это Мо наврал ей.
Они с Чопингом не собирались отдавать оттиски Триаде и получать жалкий «процент». Придурки решили взять деньги Триады, купить у Гринберга оттиски и толкнуть их сами «Желтым Тиграм». А потом, скорее всего, дать деру из страны.
Но, скорее всего, не рассчитали: видимо, китайцы пронюхали про его делишки. И возможно, он уже валяется в каком-нибудь переулке с туго завязанным мешком на голове.
Но почему только Мо? Почему Чопинг все еще жив-здоров?
— Не позвонил? — рассеянно спрашивает Рид, обмозговывая услышанное.
— Позвонил, — она глубоко вздыхает. — Он был взбудоражен, нервничал. Сказал, что у него проблемы и он едет домой. Я ждала, ждала несколько часов, но он так и не появился. Тогда я собрала вещи, — она обводит глазами кухню, — и ночью перебралась сюда. Это наш запасной план действий, если что-то идет не так.
— Что могло пойти не так? — хмурится Салим, но подыгрывает: — Если у них все было на мази с боссами.
Диан закусывает губу, укладывая руки на столешницу, смотрит на свои ладони, стреляет затравленным взглядом на Салима, смотрит на Рида, шумно сглатывает и говорит:
— Я сказала, они придумали план с Чопингом… У Мо был еще его собственный.
— Твою ма-а-а-а-ать! — то ли уважительно, то ли удивленно тянет Боргес и чуть не падает со стула, когда тот становится на задние ножки.
Рид абсолютно с ним согласен: это конкретное «твою мать», приправленное «черт побери» и «ну он и дебил».
Мо не сказал Чопингу, откуда у него деньги. Дебил в леопардовой шубе даже не задался вопросом, откуда подельник взял такую сумму, — просто обрадовался и на радостях заказал вечеринку с проститутками. Рид даже не удивляется: у Чопинга мозг меньше, чем у червя-нематоды.
Мо не сказал Чопингу, откуда у него деньги, в обход него нашел себе другого покупателя — Арктику, прости господи, из «Коршунов», стащил оттиски и собирался толкнуть ей их в одиночку. Жалкий «процент» от китайцев? Ну конечно нет. Делить половину суммы с дурачком Чопингом? Да куда там.
Мо решил наебать всех.
Больной на голову идиот.
Рид даже злится на него за то, как самонадеянно и нелепо он откинул ласты. Шансы на то, что его оставили в живых, были… Да не было их.
— К черту, — бормочет Рид, опрокидывая в себя пиво.
Экстренное совещание на тему полученной информации они устроили прямо под алтарем: Иисус и статуи Девы Марии взирали на пыхтящего сигаретой Салима, задумчиво привалившуюся к кафедре Нирману, пьющего «Будвайзер» Рида, качающегося на стуле Боргеса, поглощающую лапшу из китайского ресторанчика Зандли и на все шире и шире улыбающегося епископа Эчизена с извечным Лестари за спиной. И по-змеиному нежная улыбка его преосвященства была верным признаком того, что положение у них хуже некуда.
— Итак, Картель Восхода и Триада, — перечисляет Рид конкурентов, загибая пальцы. — Еще кто-нибудь присоединится к нашей тусовке? «Аль-Шамед»? И давайте позовем ребят с континентов! Что насчет «Тэй Хуэнь Чай»? Батальона Дэ? Других преступных гигантов? Мы ж еще не всех пригласили?
— Прекрати эту клоунаду, — морщится Эчизен, обходя стол и присаживаясь на дорогой дубовый стул с высокой спинкой, стоящий за кафедрой. — Тем более «Аль-Шамед» не в деле. Они ясно дали понять, что считают, что качество оттисков Гринберга преувеличено. Да и сейчас у них намного больше проблем с игорным бизнесом.
— Ну, эти ребята были бы главной проблемой, — легкомысленно комментирует Боргес. — Остальное — фигня.
Салим закатывает глаза.
— Что насчет Джемы Исламии? — уже серьезно спрашивает Рид.
Эчизен в ответ хмурится еще больше:
— Если кто-то продаст клише террористам, мы об этом узнаем. Но если они у китайцев, то я уверен, что этого не произойдет: ты знаешь, как люди Хэня относятся к спонсированию взрывов в городе… А если дружок нашего Эйдана попался, то они у китайцев, — заканчивает он, словно нож в стол втыкает.
Воцаряется мрачная, полная плохих предчувствий тишина.
Рид в уме прикидывает вероятности: шансов, что Мо выкрутился, почти нет. У Триады длинные холодные руки, не знающие жалости, сострадания, пощады и маникюрных ножниц.
Рид почему-то всегда знал, что у них с Мо в итоге даже попрощаться нормально не получится.
— Можем предположить, — Нирмана задумчиво качает головой, — что нам известно то, что неизвестно Картелю.
— Картель все равно узнает, — бросает Салим.
— Но фора-то есть.
— Мне, если честно, все равно это мероприятие не нравится, — как бы между прочим вставляет Рид, пинком отправляя пустую бутылку из-под пива под скамью.
— А тебе ничего не нравится, — огрызается Салим, выдыхая дым.
— Потому что я не подписывался воевать с китайцами. Как будто в этом городе и без того не хватает тех, кто хочет меня прикончить!
Зандли хрюкает от смеха:
— Зассал?
— Сутки назад я угнал самолет, — обиженно напоминает Рид.
Боргес поддакивает:
— С помощью зажигалки!
— Слышала?
— Это станет легендой, чувак, — обещает Боргес, и Рид отбивает ему пять по воздуху. — Этот город узнает своего героя!
— Этот город уже знает своего героя и очень хочет от него избавиться, если ты умудрился забыть, — не выдерживает Салим и указывает сигаретой куда-то на юг. — Что мы с этим-то будем делать?
Рид медленно поднимается со скамьи, держа руки в карманах, и вразвалочку подходит вплотную к алтарю.
— Известно что, — вздыхает он, поднимая взгляд и рассматривая Иисуса снизу вверх. А потом оборачивается через плечо и хмыкает:
— Придумывать чертовски хитрый план.
— У нас вообще кто-нибудь говорит по-китайски? — оглядывается Рид по сторонам, вальяжно покачивая ногой и закидывая в рот М&М’s, конфискованный у Андрея (бандитское достижение «отобрать у ребенка конфету» разблокировано). — Что, никто?
— Во-первых, не у «нас», а у «вас», — многозначительным тоном подчеркивает Салим, поправляя колоратку под подбородком. — Во-вторых, разве бывший девчонки Боргеса не китаец? А то был похож.
Бывший «девчонки Боргеса» (фу, Салим, как грубо) был не китайцем, а тайцем, который года четыре назад сцепился с Салимом в порту Кучинга из-за крупного клиента. Крупный клиент в итоге, конечно, отошел Церкви — иначе о бывшем Зандли сейчас было бы либо хорошо, либо ничего, — но Салим, когда надо, обладал потрясающей злопамятностью.
— А тебе разве не одиннадцать? — умиротворяюще спокойно спрашивает Зандли из-за его спины, ни капли не умиротворяюще щелкая затвором. — А то похож.
— Эй, эй, всё, брейк, ребята, — в обычной ситуации Рид, конечно, сделал бы ставки и сел бы с Боргесом наблюдать представление из ближайшего безопасного угла, но Эчизен дал ему ясно понять, что «чертовски хитрый план» нужно придумать, пока на горизонте не объявился Картель во главе с цветастой башкой Деванторы. — Раз никто из вас не китаец, то это делу не поможет. Бо, помоги мне!
Боргес прекращает раскладывать М&М’s по цветам и поднимает на него взгляд:
— Найти тебе китайца?
— Как минимум.
— А как максимум — уведи на хрен отсюда эту бешеную, и пусть она уберет от меня свою пушку! — рявкает Салим.
Рид запрокидывает голову к Иисусу и провозглашает:
— Боже, если ты существуешь, я верю, что ты нормальный мужик. Пожалуйста, пусть Салима уже кто-нибудь пристрелит. И пошли мне чертова китайца.
Он уже собирается увернуться от пули, пущенной ему в голову одним неправедно гневным католическим священником, как от входа в ризницу раздается бойкое:
— Извините, вам что, нужен китаец? Я наполовину, правда. Но у меня неплохо с кантонским.
Пуля пролетает мимо. В дверях стоит молодой, энергичного — и очень китайского — вида парень.
Есть, оказывается, Бог на этом свете!
Китайский келурахан, или квартал, называется Глодок — шипящее паром хитросплетение улиц с синими навесами и красными фонарями. Глодок — это рынки, которым не хватает места снаружи, и они забираются многочисленными прилавками на первые этажи зданий; это мелкие забегаловки, где ты никогда не уверен в том, что плавает в твоей тарелке; это идущие прямо между деревянных рядов потертые красные драконы; это мешки со специями; это ведущие вглубь переулки, заставленные ящиками.
— Прошу прощения, — начинает Иголка на китайском.
Пожилая дама в цветастой рубашке отвлекается от замачивания грязных корней имбиря в огромном стальном тазу. Иголку пинают в спину, но он даже не оборачивается — только вытирает взмокшие ладони и говорит, скрывая от придирчивого взгляда дамы волнение:
— Я ищу подругу Вонга.
Как и говорится в инструкциях, она отвечает скрипучим голосом:
— Он так ее и не нашел? — От этого комок нервов внутри ослабевает; теперь Иголка волнуется не охренеть как, а просто до ужаса.
— Пока нет, я видел ее только на снимке.
Она смотрит, будто бы не верит, и с подозрением кивает на широкий дверной проем за прилавком, занавешенный грязной красной тканью.
— Входи.
— Китайцы знают, что за скрижалями («Оттисками, блять, Рид!») охотятся все, кому нечем заняться в этом городе, и знают, что в любой момент за каждым их человеком начнут следить десятки жадных глаз.
Рид расхаживает вокруг стола широкими шагами, периодически останавливаясь, чтобы посмотреть на карту города, раскатанную на столе и придавленную с одной стороны пушкой Зандли, а с другой — пустыми бутылками «Будвайзера». Он продолжает:
— Тем более раз вы говорите, что в последнее время у них тоже не все гладко.
По словам ребят, оказалось, что последнюю пару лет Басир бушует. Картель теснит остальных, давит сапогом всех кого ни попадя, и даже у Триады, по идее дышащей Картелю в затылок, уже начали возникать проблемы.
— Значит, начинать производство здесь — самоубийство, так что они будут вывозить их на материк. Без вариантов.
— К чему ты это? — выгибает бровь Зандли. — Какая нам разница? Зашлем вашего малого-китайца и все узнаем. Делать выводы потом будем.
— Потому что это дает нам нехреновый такой шанс, сладенькая, — мурлычет Рид, проводя пальцами по неровностям карты. — Все может пройти легче, чем нам кажется.
— Когда ты так говоришь, обычно становится только хуже.
Проигнорировав Салима, Рид продолжает:
— Если они попытаются их вывезти, то у скрижалей, заткнись, Салим, будет приличная охрана. Они не станут рисковать, пытаясь незаметно вывезти их из города с одним человеком. А все мы знаем, как китайцы не любят… — Он делает несколько приглашающих пассов рукой, чтобы благодарные слушатели, рассевшиеся на церковных скамьях, сами додумали очевидное.
Благодарные слушатели смотрят на него, как на дебила. Все, кроме Боргеса, который всем видом показывает, что интерактивы с призами — правильный ход, чтобы растормошить вечеринку.
Рид, вздохнув, кладет руки на пояс.
— Какого черта? Кого из нас не было тут три года? Все мы знаем, как китайцы не любят жертвовать своими! Чем вы занимались, пока меня не было?
— Жили себе спокойно, — кривится Салим. — Мы уловили мысль. Триада не станет набирать пушечное мясо из числа своих. Это будут люди со стороны. Мы можем очень удачно подмазаться.
— А с чего это им доверять кому попало мешок стоимостью пятнадцать миллионов? — Боргес облизывает большие пальцы, сладкие от конфет. — Не, друг, как-то не клеится теория.
— Послушайте его только, Рид, твой рыцарь знает слово «теория»… Да прекрати ты тыкать в меня своим дробовиком, стерва!
— А ты кто? — один из завсегдатаев ресторанчика подозрительно его оглядывает.
Иголка сглатывает, прикладывая к губам глиняную чашку каждый раз, когда ему кажется, что на него смотрят и ему срочно нужно симулировать занятость. В нос ударяет запах спирта и трав.
— Я тебя раньше здесь не видел.
Медлить нельзя, поэтому Иголка отвечает, стараясь не дрожать как осиновый лист:
— Ты и не мог, — забывшись, он даже делает глоток из чашки и почти не морщится. — Я приехал из Сянгана неделю назад. Меня зовут Лю Цзы.
— Запоминай. Вот это Сю Хань. — Рид двумя пальцами пододвигает пацану под нос фотографию.
Пацана зовут Чжоу Шан, но все называют его Иголкой — что ж, Рид слышал бандитские клички и похуже. Другая проблема в том, что Иголка не обладает никакими очевидными достоинствами, кроме непрошибаемого оптимизма и знания китайского. Хочется верить, что парень просто полон сюрпризов. Приземистый и широкоплечий, с типично преступной физиономией и набитыми на скулах иероглифами, он вполне вписывается в план, который Рид, перекрестившись, рассчитывает воплотить в жизнь.
— Ага, — послушно кивает Иголка, почесывая татуировки. Они с Ридом сидят за столом, а остальные толпятся вокруг них, как в цирке. — А кто это?
— Ну вот, Нитка, первый экзамен ты провалил, — Рид расстроенно шлепает себя по ляжке. — Я же сказал: запомни, это Сю Хань.
— Но я имел в ви…
— Он над тобой издевается, Шан, — говорит над ними карающий голос Салима. — Но сейчас он перестанет.
Экстрасенсорных способностей у Салима нет, чтобы знать наверняка, зато есть тяжелая рука, которую он кладет Риду на плечо. Рид тянется, чтобы нежно переплести с Салимом пальцы, за что получает подзатыльник, и, потирая голову, продолжает:
— Сю Хань — один из вербовщиков Триады самой низкой ступени. Если кто и будет искать ребят на самоубийственное дело, так это он. Как там обычно говорит Нирмана? Восемьдесят процентов вероятности, во.
— Когда это ты стал математиком? — спрашивает Зандли скорее из вредности, потому что, даже если бы Рид и стал, она вряд ли узнала бы.
— Я сказал наобум, — вместо возмущения говорит он. — Может, там даже все девяносто.
Сю Хань оказывается худым и бледным, особенно если сравнивать с остальными джакартцами. «Ориентируйся на взгляд дохлой рыбы», — говорит пак Рид. Салим предлагает ориентироваться на татуировку на плече в виде карпа, что в поисках помогает больше. Карп набит очень хорошо, Иголка бы даже сказал, профессионально, хотя он вообще не разбирается в татуировках, но цветы и волны очень красивые. Впрочем, сейчас не время об этом задумываться.
Просто потому что пистолет в руках парня напротив сейчас вынесет ему мозги.
— Ты скажешь мне, где братья Мун, или я прострелю тебе голову! — громогласно ставит ему ультиматум Серхио Лопес — помощник пака Боргеса и партнер Иголки по спектаклю.
— Твоя задача — выйти на него, но не выдать, что ты специально хочешь устроиться к ним. Никаких «ребята, а у Триады сейчас случайно не идет конкурсный отбор?». Ты — кремень, независимый и гордый. Он должен сам к тебе подойти.
— А насколько я независимый и гордый? — не понимает Иголка. — То есть как я его заставлю?
Рид широко ухмыляется:
— Ты должен…
— Рид, блять, отстань от пацана, — Салим мученически трет переносицу, на лице — досада воспитателя детского сада.
— Да какой он пацан? Я в его возрасте…
— Все мы знаем, что ты делал в его возрасте, — с нажимом перебивает Салим. — И посмотри, к чему это привело.
Рид, конечно, оскорбляется, а Боргес хватается за сердце. Они переглядываются и жестикулируют, а Иголка почти отшатывается в сторону, предчувствуя неладное, но Рид вцепляется в его локоть и притягивает обратно.
— Так вот, юный падаван, усвоить правило трех «О» обязан ты.
— Что?
— Правило трех «О», — как само собой разумеющееся повторяет Рид, с сочувствием оглядывая мальчишку; теперь ему понятно, чем они занимались эти три года в Джакарте — деградировали.
— Что это за правило трех «О» такое? — с опасливым любопытством спрашивает Иголка, пропуская мимо ушей сдавленное «не слушай его» от Салима.
Рид победоносно поднимает палец вверх и нарочито медленно произносит:
— Они. Обязаны. Охуеть.
— Ты скажешь мне, где братья Мун, или я прострелю тебе голову! — Серхио Лопес, помощник пака Боргеса, в повязанной на голову бандане, с марлевой маской на лице и весельем в глазах, которое видно только собственно Иголке, тычет ему стволом под подбородок.
— Просто представьте, что это перформанс, — говорит Рид, отправляя их в добрый путь.
Лопес смотрит на него насмешливо. Именно за это он в принципе Риду и нравится: Лопес, суховатого вида боливиец, всегда отличался ироничным подходом к делу. Это качество делало из них с Зандли идеальный тандем людей, которые воспринимают мир играючи, а самоубийственные задания — типа этого — с черным юмором. Под руководством Боргеса, любившего хорошо посмеяться, они выглядели душевными ребятами… До первой перестрелки.
— Только не замирайте надолго, а то получится не перформанс, а эта, как там ее… — Боргес щелкает пальцами.
Сложность? Проблема? Огромная проблема? Глобальная проблема?
— Инсталляция, — под кивок заканчивает Рид.
Сю Хань отвлекается от партии в маджонг за дальним столиком, кто-то начинает перешептываться, Иголка дерзко и небрежно (у него ведь получилось?) хмыкает:
— Где братья Мун? Там же, где окажешься ты, если не прекратишь беспокоить посторонних.
— Ты…
Иголка вспоминает. Сначала одним резким движением прижать направленный на него пистолет к столу. Одновременно выплеснуть стакан байцзю ему в лицо.
Дальше проще: перехватить пистолет, заломить руку, ухватить за шею сзади, приложить подбородком о спинку стула, взять за ворот и протащить пару метров до выхода. Там остановиться, отвести рукой полог, а потом бросить вполоборота себе за спину:
— Прошу прощения за беспокойство.
— Главное, Спица, сохраняй мужественный вид! Будь как Стэтхэм! Знаешь, кто такой Стэтхэм?
Через пять минут он, потирая кулаки, возвращается за свой столик под стенкой и утыкается в чашку. А когда поднимает голову, чтобы посмотреть на того, кто решает загородить ему свет, то видит Сю Ханя. И Сю Хань спрашивает:
— Я присяду?
— Они подбирают народ из мало-мальски хороших ребят. Это как телевидение: главное — засветиться в нужном месте. — Рид под укоризненным взглядом Господа взгромождается на кафедру.
Если все выгорит, то Рид поставит свечку. Две свечки! Три свечки! Четыре свечки — продано тому гипотетическому господину, который когда-нибудь заставит святого отца Салима заткнуться.
Потому что Салим…
— Этот план провисает по всем фронтам, — хмыкает, с разбегу разнося ногой хрупкие воздушные замки Рида.
— Есть идеи получше? — Рид закидывает ногу за ногу и скрещивает руки на груди. — Так я и…
— Вообще-то есть, — вставляет Салим.
— Так я и думал, — не замечая, продолжает Рид. — Если нет идей, молчи, пожалуйста.
— У меня есть иде…
— Только перебивать и можешь.
На самом деле Рид с радостью выслушал бы, если бы это был кто-то другой — кто-то не такой противный и не наступающий все время ему на горло. Да даже этого он выслушает (потому что ну должен же кто-то оставаться оплотом дружелюбия и коллективной работы), только сначала закончит излагать свое видение. Хотя в итоге его план, конечно, окажется лучше, потому что когда это у Эйдана Рида вообще бывали плохие планы?
— Так вот, Булавка, после того как ты понравишься Сю Ханю, он поведет тебя к проверяющему. Не бойся, будет не больно.
Здание спрятано в глубине китайского квартала: чтобы до него дойти, нужно спуститься в подвал на одной улочке, подняться из него на другую, пройти через рынок, через навес, где в огромных тканевых гамаках спят старые китайцы, через боковую дверь в парной — и только тогда ты вырулишь в тупичок с неприметной деревянной дверью в углу.
— Иди, — говорит ему Сю Хань, и сквозь наглухо тонированные солнцезащитные очки не видно, куда он смотрит. Иголка общался с ним уже три дня, но ни разу не видел его глаза.
Он кивает, расправляет плечи и тянет за ручку двери.
И оказывается в темноте.
— Не видно будет вообще ни хрена. Потом включится лампа, там будет стоять стол и, скорее всего, два стула. Тебе предложат сесть на один. А на другом перед тобой будет сидеть парень, от вида которого ты в штаны от страха наложишь. Огромный, будто анаболиками накачанный, а глаза — бе-е-ешеные. — Рид неприязненно передергивает плечами. — В общем, поздравляю: тебе выдалась неоценимая возможность лично познакомиться с Цзы Фанем.
У Цзы Фаня глаза навыкате, огромный толстый шрам от брови до подбородка, и Иголка, честное слово, не знает, по каким именно законам физики тот умещается на стуле: человек таких размеров должен создавать собственное гравитационное поле и притягивать в него людей поменьше.
— Добрый день, — сглатывая, произносит Иголка и, от страха забывая о своем образе крутого парня, робко присаживается на край стула.
— Цзы Фань у нас парень серьезный, — говорит Рид, устраиваясь на столе поудобнее и болтая ногами.
Салим садится рядом, закинув лодыжку одной ноги на колено другой, остальные кучкуются на первом ряду: Боргес вертит в руках яблоко, периодически от него откусывая, Зандли заглядывает через плечо режущемуся во что-то в телефоне Андрею, Нирмана стоит, прислонившись к стене. Иголка сидит прямо перед Ридом на стуле, выставленном между рядами, с такой прямой спиной, что хоть гвозди заколачивай.
— И отвечать ему тоже надо серьезно. Представь, что ты случайно пошутил насчет роста Салима, ай, и теперь тебе придется разбираться с последствиями.
Иголка нервно уточняет:
— Типа как Андрею?
Тот недоуменно вскидывает голову:
— Я никогда не шучу насчет роста пака Салима! Я всегда серьезно говорю!
— Это еще хуже, — улыбается Рид, — Салим, убери ствол, мне нравится этот мальчик. Так вот, когда Цзы Фань спросит тебя…
— Триада должна быть у тебя в приоритете. Мы точно не пожалеем, взяв тебя? — спрашивает Цзы Фань, упершись своими мощными локтями в стол. Иголка еле отрывает от них взгляд, сглатывает и, стараясь выглядеть уверенно, отвечает…
— Ты должен ответить…
— Вы — точно, я — посмотрим. Вы захотите, чтобы я остался.
Салим смотрит на него как на душевнобольного:
— Что, серьезно? Прямо так?
Иголка теряет уверенность в собственных силах прямо на глазах, посреди всего честного народа и перед взором божьим.
Рид кивает:
— Да. Прямо так. Поверьте, Цзы Фаню понравится.
— Хорошо, — довольно кивает Цзы Фань, и его мощное лицо, кажется, даже немного смягчается. — Очень хорошо!
— А потом он захочет тебя пристрелить.
Дуло пистолета упирается Иголке прямо в лоб.
— Что? — моргнув, переспрашивает Иголка.
— Что? — давится яблоком Боргес.
— Что?! — угрожающе повышает тон Салим.
— Никакой оригинальности, — сокрушенно качает головой Рид.
Иголка чувствует холод металла и видит палец, согнувшийся на курке.
— И ты, значит, должен…
— Нет, твою мать, погоди! — взрывается Салим, от возмущения чуть не падая с края стола. — Что значит «захочет тебя пристрелить»?! Рид! Лучше бы тебя уже кто-нибудь пристрелил!
— А вот переход на личности — худший провал аргументации!
Салим, очевидно, собирается показать ему, какая аргументация в Доме божьем лучшая, потому что снова тянется за пистолетом, но тут из дверей в задние комнаты высовывается голова очередного незнакомого Риду священника, и он окликает:
— Салим! Епископ просит тебя зайти.
Когда Салим, сердито топая, уходит, Рид хлопает в ладони:
— Так вот, Спичка, пользуясь случаем, пока нас не перебивают, я повторяю, а ты запоминай: ты должен…
— Это нелогично, — тянет Иголка, вольготно закидывая локоть на спинку стула и нахально глядя на Цзы Фаня снизу вверх. — Если это у вас такие методы набора нового персонала, то можете меня не оформлять.
— Ты шутки со мной шутить вздумал? — рычит Цзы Фань.
Иголка притворяется, что от вида дула, направленного прямо ему в голову и несущего в перспективе скорую смерть, у него не трясутся поджилки. И отвечает:
— Мне нечего скрывать, — пожимает плечами он. — Но умирать я не хочу. Уберите пистолет, гэгэ.
— Такая наглость скорее в твоем духе, Рид, — задумчиво тянет Нирмана. — Твой стиль.
Рид весело хмыкает, едва ли не давясь от собственной крутости.
— Значит, у меня есть стиль?
— Ну да, умалишенного с дурным вкусом и дурацкой прической. — Да сколько можно-то! — Так что я не уверена, что у мальчика прокатит. А если этот твой китаец не поведется?
В тишине темной комнаты Иголка думает, что всему кварталу слышно, как у него истерично бьется сердце. Он смотрит в дуло пистолета, изображая непринужденность, но сам представляет, как в любую секунду оттуда может вылететь пуля и оборвать его юную цветущую жизнь. Он не хочет умирать!
Капля пота катится у него по затылку.
Цзы Фань молчит.
— Поведется, — легкомысленно отмахивается Рид, — Цзы Фань любит наглых. — А может, у него поменялись вкусы, но это он решает не озвучивать, потому что лицо Иголки готовится слиться по цвету со стеной. — А начинать отбирать у него пушку: а) самоубийство и б) тогда он точно тебя пристрелит. Короче… — Он назидательно выставляет палец и заканчивает: — Делай то, что я говорю, и все будет окей, пацан.
Пистолет опускается так медленно, будто в любую секунду может вскинуться обратно. Но вместо того чтобы его пристрелить, Цзы Фань говорит:
— Я скажу Сю Ханю, что с тобой можно работать.
— Если мы пройдем рубеж Цзы Фаня, мы будем всесильны! — оптимистично заявляет Рид и с громким хлюпом отпивает из пластмассового стаканчика с колой. Потом продолжает: — Потому что половина соискателей срежется как раз на этапе собеседования. А некоторых потом даже и не найдут, увы.
Иголка бледнеет еще больше, но держится. Вернувшийся к этому моменту Салим на грани слышимости бормочет что-то про дегенеративные расстройства. Боргес зажимает ручку между носом и верхней губой.
— Ближе к делу, — зевает Зандли.
Рид подхватывает:
— И к телу. К твоему, дружище. — Он хлопает Иголку по мощному плечу. — Потому что, когда мы пройдем первый этап проверки, останется еще один, и это если правила не поменялись. Китайцы, гады, подозрительные и допустят тебя к делу, только если ты их не подведешь. Ну-ка, расскажи мне, Шило, ты умеешь водить?
— Ты умеешь водить? — спрашивает его Сю Хань, снимая очки. Они сидят в маленькой шумной китайской забегаловке, полной людей и пара, ползущего из кухни.
Иголка кивает.
Иголка отрицательно качает головой.
— Нет, — добавляет он почти испуганно.
— Нет? — возмущенно переспрашивает Рид, а потом оборачивается к Салиму. — Да ты издеваешься? Чему вы его тут учите вообще?!
— Этот товар, — Сю Хань аккуратно пододвигает к ножке его стула какую-то сумку, — необходимо доставить господину Ло Мину сегодня до полудня.
Он прищуривается, будто знает об Иголке все: его отец на самом деле таец, а все это дурацкий план пака Рида. Но вместо того чтобы уличить его в обмане, Сю Хань продолжает:
— Ключи в сумке. Машина — красный седан «Мицубиси» за углом по правой стороне. Ты везешь большую сумму. Справишься?
— Конечно, — уверенно отвечает Иголка.
— Я не справлюсь, — качает головой Иголка. — У меня даже прав нет!
— Ты уверен, что это будет связано с вождением, Эйдан? — спрашивает Нирмана.
Рид кивает:
— Точно вам говорю. Китайцы чтут традиции и очень нелегко отходят от старых привычек. Вот Мо наполовину китаец. — Тут он заминается, кривится и добавляет: — Был. И даже он… Ай, ладно.
Взгляд Салима почти смягчается, но потом снова становится осуждающим, когда Рид чешет голову и предлагает:
— Может, объясним ему по ходу по наушнику?
Салим тут же отрезает:
— Даже не думай. Он убьется.
— Или, что еще хуже, провалит задание, — вздыхает Рид, откидываясь назад. — Тоже верно. О! — снова подскакивает. — Давай Бо…
— Нет.
— Что «нет»? Я еще даже не договорил!
— Любые предложения, где есть слова, начинающиеся на «Бо», нам не подходят.
На улицу Иголка выходит на ватных ногах.
— Ладно! — взрывается Салим после долгих уговоров. — Ладно, я понял, у нас нет выбора, хватит повторять мне одно и то же! Делайте что хотите!
Идя к машине, Иголка вспоминает самое главное. Он помнит, что с педалями дело у него пошло куда быстрее. «Вот эта хрень нажимается, когда надо ехать, — говорит ему Боргес, тыча пальцем, — а вот на эту херню давишь, когда впереди пиздец».
Иголка не подозревает, что пиздец впереди его ждет всегда.
— Если что-то пойдет не так, — твердо стоит на своем Салим, — мы должны подстраховать Шана. Ты сам сказал, что, скорее всего, они по пути устроят какую-то западню, чтобы проверить его на вшивость, так какого черта?
Риду хочется сказать что-то насчет куриц-наседок с нереализованным материнским инстинктом, но он слишком ценит свою шкуру, поэтому говорит:
— Когда мне было семнадцать и я был певчим мальчиком, старик заставил меня без подготовки сесть за руль грузовика, когда мы удирали от той банды с северо-запада, и ничего, смотрите-ка, жив!
— Какая жалость, — запрокидывает голову Зандли, показывая, что, вместо того чтобы париться в церкви и слушать душещипательные истории из детства Рида, она бы с удовольствием пошла… Что она там обычно делает? Ест? — Но я тоже считаю, что со страховкой план хороший.
— И я, — добавляет Нирмана.
— И я, — тихонько тянет Иголка.
«Если что-то пойдет не так» случается ожидаемо быстро, Иголка даже не успевает опомниться: о кузов машины начинают барабанить пули, и ему приходится выкатиться оттуда, прихватив с собой сумку. Прямо над ним возвышается высокий темнокожий парень. Мозг начинает подсовывать Иголке совершенно бесполезную в таких ситуациях информацию: например, что татуировки выдают в нем члена маленькой банды нигерийцев из Бекаси. Через дорогу Иголка видит еще троих и понимает, что это конец.
Через секунду плохие ребята падают один за другим, как костяшки в домино.
Иголка несколько секунд смотрит на распростертое прямо перед ним тело и резво поднимается с асфальта.
— Порядок? — спрашивает его ленивый голос в наушнике беспроводной связи.
Он выдыхает:
— Да. Да, спасибо, — нервно кашляет. — Спасибо, пак Лопес.
— Потому что мои ребята самые крутые! — громогласно хохочет Боргес.
— И когда тебе намекают на то, что хорошо заплатят за участие в сомнительного удовольствия мероприятии, ты соглашаешься! — салютует пустым стаканчиком Рид и швыряет его в мусорку (а попадает в Салима).
— Конечно, — говорит Иголка, — спасибо за доверие, гэгэ! Я согласен.
— И вот тут начинаются сложности.
— Сложности начались, когда ты родился, — комментирует Салим, но лениво и без огонька, скрывая зевок рукой. — А у нас они и не прекращались. Так что где пробел в твоем гениальном плане?
Рид решает пропустить шуточки про свое рождение мимо ушей (во-первых, они несмешные, Салим, держись от юмора подальше; а во-вторых, что взять с убогих?). На улице начинает светать, и спать ему явно хочется больше, чем перекидываться с Салимом оскорблениями, как шариком для пинг-понга.
— Они… — Он пытается подавить свой зевок, но не выходит. Все начинают зевать по очереди, пока Боргес не хрустит челюстью так, что остальные вздрагивают. — Они не будут распространяться насчет своих планов. Это чревато. Скорее всего, объявят, что нужно делать, за день до дела, если повезет. А если нет — то минут эдак за десять. Так что нам нужно, чтобы Шпора проявил чудеса шпионажа и узнал, как именно они поступят со скрижалями… — Рид делает паузу, но Салим настолько устал, что не поправляет его. — Чтобы мы могли придумать, как будем противодействовать.
— Есть идеи? — сонным голосом спрашивает Нирмана.
Рид кивает.
— Есть. — Он усилием воли приводит себя в сидячее положение на стуле. — Но сначала кофе.
Все соглашаются. В ближайший супермаркет посылают Андрея.
— Ищи болтуна, — говорит Рид полчаса спустя, высыпая в свой пластиковый стаканчик второй пакетик сахара. — В каждой банде есть свой болтун, это негласный закон бандитов.
— А в нашей банде? Ты, что ли, у нас болтун?
— Во-первых, у нас не банда, а католическая община, чувствуй разницу, — назидательно произносит атеист Рид. — Во-вторых, не я, а… — Он оглядывается по сторонам. — Андрей, во.
— Болтаешь ты пока больше, — замечает Зандли.
Может, она втайне на него запала и это просто способ выразить симпатию? Может, надо как-то мягко ее отшить?
— Я бы с большей радостью его послушала.
Рид передумывает насчет «мягко».
— Ты мне не нравишься, — ответственно заявляет он.
Зандли только хмыкает.
Убедившись, что он как следует потоптался по ее разбитому сердцу, Рид удовлетворенно продолжает:
— Итак, болтун. Вот как ты его узнаешь…
Чтобы найти Хан Цу, не приходится прикладывать много усилий. Он высокий, тощий, чем-то действительно напоминает Андрея: много двигается, много говорит. Он знаком со всеми, говорит со всеми, знает что-то о каждом, не следит за словами и все равно на хорошем счету у Сю Ханя.
— Подружись с ним.
Иголке хватает двух дней.
— А как заставить его рассказать мне… Ну, — он мнется, — именно про их планы на клише? Если он вдруг что-то знает?
Вокруг начинают сыпаться варианты:
— Угрожать ему?
— Прострелить ему колено?
— Подкупить его?
Сразу видно дилетантов. Рид выдерживает паузу, чтобы прозвучало солиднее, и произносит:
— Напоить его.
Забегаловка, которую люди Триады считают «своей», находится прямо в центре квартала — местные шутят, что это его сердце. Когда Сю Хань зазывает первую и вторую бригаду работающих на него выпить, он приглашает и Иголку. Отказываться неприлично: гэгэ не отказывают.
— Почему все твои планы так или иначе сводятся к алкоголю? — подозрительно спрашивает Салим.
— Потому что это одна из немногих вещей, объединяющая абсолютно всех в этом городе.
— А, то есть еще что-то, кроме желания тебя прикончить?
В забегаловке шумно, душно, голоса перекрывают друг друга, наслаиваясь многообразной китайской речью и диалектами. Те, кто родились в Джакарте, звучат как-то по-особенному грубо.
— Я вот тоже вырос в Джакарте, — говорит Хан Цу, опрокидывая в себя маленькую плошку хуанцзю — настоящего шаосинского старого вина, которое вообще-то надо потягивать, а не пить стопками.
Иголка заботливо подливает еще.
— Подкати незаметно, наливай ему, как только отвернется. Пусть пьет, пока не развяжется язык. А потом выведи его на улицу покурить и скажи…
— Мне очень нужны деньги, брат, — сокрушенно говорит Иголка, выпуская в жаркий ночной воздух белую струю дыма.
До закутка, где они разговаривают, все еще долетают голоса и шум, хотя Хан Цу захотелось отойти чуть подальше. Он и отошел бы, не напоминай он походкой матроса на штормовой палубе.
— А почему… ик… А работа… которую собирается… дать гэгэ? — пытаясь сообразить ответ, Хан Цу хватается за протянутую руку, и добрых пять минут они совместными усилиями поднимают его с земли.
— Наплети, — Рид определенно очень вдохновлен идеей, что опять придется кому-то врать, — наплети, что у тебя проблемы с… с матушкой! Она очень больна, она медленно умирает где-нибудь в антисанитарии и бедности в Коулуне…
— Коулун снесли еще в девяностых, тебе лет десять было.
— В любом другом месте в Гонконге, где можно умирать в антисанитарии и бедности, — закатывает глаза Рид. — Так пойдет, падре? В общем, Колючка, наплети чего-нибудь. И дави на его маленький пьяный мозжечок, дави!
— Ради матушки, — идет ва-банк Иголка, потому что упоминание матери уже два раза заставило Хан Цу прослезиться. — Я должен знать, какая работа мне предстоит. Она всегда хотела, чтобы я вырос честным человеком… Ну, и ты же понимаешь… Сколько заплатят?
— Ну, в общем, — Хан Цу нервно и пьяно облизывает губы, стряхивает пепел и наклоняется ближе, показывая, чтобы Иголка сделал то же самое. — Говорят, — он забывает, что хотел сказать, а глаза у него уже с трудом ловят фокус, — повезем какой-то твр. Двадцть девтго… Да, два-адцть девя-я-ятого. Утром вы… ик! …езжаем. А платят столько потому, что дльце не из этих, ну, как их, безпсных. Будет одна тачка, кто-то из нас водила, обзтльно с пушкой, и один человек из верхов с товаром. Я… я пдслшл, — чуть ли не плача, признается Хан Цу, — как гэ… гэ разгварвл с Большим Боссом. БэБэ скзл, что повезем твр из… этих, ангаров наших в Депоке, в аэропорт… ну этот, знчт, в Скарн-Хтт… Ты понял. — Он шмыгает носом. — Нельзя обманывать гэгэ, и пдслшивать нельзя, но я тебе доверяю, Лиу Цзы, ткчт никму, слышишь?
— И затем мы крадем скрижали. Вуаля, м
В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.
© Цимеринг А., Багрий О., 2022
© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
Глава 1
– Я угнал самолет, – кается Рид. В голосе – ни единой ноты сожаления.
– Ты… что? – тупо переспрашивает Боргес.
– Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.
И это самая настоящая правда, но начинается все, конечно, не с этого.
Серьезные ребята из «Сенца Вольто» выходят на Рида в Гааге, а окончательно настигают в Мельбурне.
Скажи года два назад, что эти бугаи загонят его на самый юг Австралии, Рид бы посмеялся. Постфактум все заканчивается почти хеппи-эндом: один из итальянских ослов, конечно, простреливает ему бутылку с газировкой в рюкзаке, но в итоге это совершенно не мешает Риду сесть на самолет вьетнамских авиалиний. Простой и гениальный план заключается в том, чтобы долететь до Ханоя, на северо-западе пересечь границу с Китаем, а там – хоть в Пекин, хоть в шаолиньский монастырь.
Как и все слишком простые и недостаточно гениальные планы, этот тоже катится к чертям собачьим.
Когда Рид, вальяжно усевшись в экономклассе, уже собирается поинтересоваться у стюардессы, когда же обед, он видит итальянскую морду. Блядскую, блядскую итальянскую морду. Как зовут этого парня, Рид не знает, хотя он стреляет по Риду уже полгода – пора бы и познакомиться.
Чуть позже блядская, блядская итальянская морда ловит его в кабинке туалета: просовывает ногу в щель прежде, чем Рид успевает закрыть дверь, заходит и искренне советует лететь по назначению.
– Ну-ну, дружище. За шесть часов полета наши как раз успеют подготовиться к твоему прилету и убери-руки-ублюдок…
Это последнее, что он успевает сказать, прежде чем Рид вырубает его прицельным ударом об ободок унитаза.
Двое уединившихся в туалете мужчин – повод для подозрений любого толка. Рид умывает лицо, переступает растекающуюся по полу лужу крови, крутит защелку на треть и выходит, сильно хлопая дверью, – сидящие в ближайших креслах пассажиры недовольно морщатся. Дергает ручку. Заперто.
Впереди маячит неотвратимый факт: в Ханое его ждут. Неважно, сами «Вольто» или нанятые ими головорезы-подрядчики, – Риду как-то без разницы, хотят его убить из чистой ненависти или из любви к деньгам. Он почти слышит треск: так рушится его надежда выйти из передряги красивым и целым.
Бортпроводница как раз везет свою чудодейственную тележку вдоль рядов – кажется, за светской болтовней с итальянцем он пропустил обед, – и Рид, опускаясь на место, небрежно просит коньяк.
Коньяк должен сделать ситуацию лучше, но не делает, и прямая летная дорожка до Ханоя все еще кажется беспросветной жопой. У него есть минут десять, пока люди не начнут ломиться в туалет. Осознавая, как проходят секунды, Рид остро хочет закурить – оцените уровень отчаяния, если Рид не курит.
Когда на дне остается еще половина, он ставит стакан на столик. Боинг на триста с лишним человек – это не маршрутное такси. На пассажирских самолетах нет парашютов, а даже если бы и были, то от удара о воздух Рида бы разнесло на составляющие – и да, стоп, под ними Индийский океан.
«Очаровательно, – мрачно думает он. – Восхитительно».
Оружие перед проверкой пришлось выкинуть: металлодетектор нужно было пройти максимально быстро и безболезненно. Рид не имеет обыкновения привязываться к вещам, хотя за пару классных «Глоков»-близнецов было обидно. Впрочем, даже они не помогли бы по прибытии в аэропорт, набитый мудаками из «Вольто».
Сейчас из оружия у Рида есть только трофейная, в форме пистолета Стечкина, зажигалка с гравировкой гвоздем по пластмассе: «Э. от Д., береги свой зад». С помощью нее можно уничтожить разве что парочку сигарет, да и ребята из «Вольто» точно в курсе, как выглядит настоящий огнестрел, – ничем ему эта зажигалка сейчас не поможет.
С этой ерундой разве только самолет, полный гражданских, захватывать.
Самолет.
Полный гражданских.
Черт побери, он и правда об этом подумал?
Зажигалка во внутреннем кармане впивается в ребро, когда Рид отворачивается к иллюминатору, чтобы спрятать от сидящей рядом полной австралийки подозрительный блеск в глазах.
Он правда об этом подумал.
Все простые и гениальные планы Эйдана Рида обычно летят по кочкам со скоростью болида «Формулы-1». А этот план такой сложный и такой тупой, что, в принципе, может и сработать.
Рид нащупывает зажигалку и встает медленно, будто бы давая себе шанс передумать, метеориту – врезаться в самолет, катастрофе – произойти и чему-то из вышеперечисленного остановить его, но ничего не происходит. Только австралийка рядом, смуглая, с разгладившимися от лишнего веса морщинами, смотрит на него испуганно-настороженным взглядом.
– Расслабьтесь, – говорит ей на английском Рид. – Не нужно ни о чем переживать.
И залпом опрокидывает в себя коньяк.
Идущая мимо стюардесса оборачивается: синяя пилотка у нее на голове чуть-чуть сбилась набок, а взгляд выжидающий. Так разглядывают пьяных пассажиров, которые вот-вот начнут буянить. И это очень вовремя, потому что он салютует ей стаканом:
– Дамочка, отведите меня к старшей бортпроводнице, я намерен жаловаться на это отвратительное пойло.
И дальше уже ничто не идет нормально.
– Нужно было убить тебя прямо в туалете! – брызжет слюной итальянская морда.
– Вот так? – предполагает Рид, трижды ударяя его головой о дверь. Прямо по свежей ране. Бить этого парня о твердые поверхности становится приятной традицией.
И:
– Я слежу за вами! – орет Рид через плечо вжавшимся в спинки кресел пилотам. – Не вздумайте ничего делать! А ты, – это снова итальянцу, – даже не пытайся стащить мой пистолет, ублюдок!
И:
– А как тебя зовут, кстати?
А еще:
– Эта штука стреляет, Альберто, серьезно, эта штука стреляет!
И эта штука правда стреляет.
За тридцать два года жизни Рид усваивает одно правило: главный – тот, кто может прострелить тебе голову. С того момента как он, вооруженный пластмассовой зажигалкой, обезоруживает командира экипажа и забирает у него нормальный «Вальтер», проходит полчаса. Расстановка сил меняется, и угадайте, кто теперь здесь самый крутой парень.
Рид может только догадываться, но, скорее всего, дело было так: очухавшись в туалете, его новый знакомый Альберто не обнаружил Рида смиренно ждущим своей судьбы на месте С18 и пошел тем же путем – разве что более окровавленный и менее симпатичный. То есть остановил старшую бортпроводницу, угрозами заставил ввести код в кабину пилотов, а потом…
У Рида нормальный «Вальтер» с патронами среднего калибра. Самый крутой парень – это тот, кто может прострелить тебе голову.
Ранение оказывается слепым, кровь вытекает ровной дорожкой из дыры во лбу, Рид пинает тело к стене, стараясь не испачкать ботинки, и говорит пилотам, не оборачиваясь:
– Я знаю, чем вы там занимались. Я все видел.
Ничего он не видел. Только предполагает. Нужно быть совсем уж кретином, чтобы не настучать, пока угрожающий тебе пистолетом мудак, приказавший перенаправить самолет в Хошимин, отвлекся, – окажись Рид на их месте, так бы и поступил.
Он добавляет, видя напряженный профиль обернувшегося командира экипажа и не менее напряженный затылок его помощника:
– Так что теперь мы снова меняем курс.
Стены мерно гудят, за широким окном над приборной панелью – утопический пейзаж из белых облаков. Второй пилот зажимает рот рукой, пытается подорваться с места, но Рид с силой усаживает его за плечо обратно.
– Ты никуда не пойдешь, блюй в окно.
Конечно, последнее, чего хотелось бы, – чтобы, кроме валяющегося в углу трупа, здесь еще и воняло рвотой, но ни выходить самому, ни выпускать кого-либо Рид не намерен. Нет, спасибо. Последний раз, когда эта дверь открывалась, сюда вломился его новый мертвый друг Альберто, чуть не задушил его голыми руками и чуть не пристрелил выбитым из рук «Вальтером». В довесок, скорее всего, пилоты умудрились растрепать, куда нарисовавшийся на борту захватчик приказал перенаправить самолет, и поэтому:
– Слышали? Меняем курс! Бангкок? – тут же предлагает альтернативу он.
Или, например:
– Пномпень?
Второй пилот, видимо, борется с очередным приступом тошноты; господа напряженно молчат. Боже, ну убил он на их глазах человека, с кем не бывает? Рид слегка закипает, но виду не подает. Его цель – попасть в какой-нибудь средних размеров город и затеряться там. Желательно где-то на континенте, желательно, чтобы там его никто не хотел убить.
– Ребят, кто здесь главный: я или вы? Почему я все должен делать за вас?
Рид кладет руки на оба кресла: на спинку одного ставит взмокшую ладонь, во второе упирается кулаком, сжимающим пистолет, – и закатывает глаза.
– Мы можем сесть в Дананге, – натянутым голосом предлагает второй пилот, шумно сглатывая.
– Это Вьетнам? – переспрашивает Рид. Нет, спасибо, во Вьетнаме его с нетерпением ждет «Вольто», идем дальше. – Не стоит. Еще варианты?
– Куала-Лумпур?
– Ну нет.
– Мактан?
– Замечательно, а это, блять, вообще где?
Оказывается, на Филиппинах.
Филиппины идут вразрез с планом «затеряться на континенте»; можно, но нежелательно. Из плюсов: там он был один раз, лет в девятнадцать, и тогда у окружающих еще не было привычки, увидев его, сразу начинать стрелять.
Рид с сомнением качает головой, а когда понимает, что пилоты все еще боятся на него смотреть, говорит вслух:
– Так себе идейка.
– Мандалай. Хотя… – Второй пилот смотрит на какие-то показатели на панели перед собой. – Нет, мы не долетим.
И хорошо: мандалайским группировкам он не нравится. После инцидента в две тысячи седьмом они стреляют в каждого, кто похож на Рида, а потом уже уточняют, он ли это был вообще. Так что с этим «не долетим» никто особо ничего не теряет. Ну кроме того счастливчика, который мог бы сорвать обещанные за голову Рида сорок миллионов кьятов.
– Ну а до чего долетим? – деловито интересуется он, взглядом бегая по приборной панели.
Не будь он в этой ситуации доморощенным террористом, с интересом бы поспрашивал, на хрена тут все эти горящие кнопки: в кабине пилота настоящего боинга он впервые.
Командир экипажа (тот, что постарше помощника и не потеет от страха так сильно) смотрит на Рида взглядом, в котором читается: «В следующий раз думай, прежде чем захватывать самолет», а потом скрепя сердце предлагает:
– Ближе всего будет сесть в Индонезии.
С одной стороны, Индонезия – это шикарная идея; где-то на Яве его старый дружище Диего Боргес со своими ребятами как раз выполняет поручение очередного зажравшегося толстосума. Зандли – напарница Боргеса, маленькая женщина с большим дробовиком, – конечно, отвесит Риду на орехи, но они уж точно смогут вытащить его из этого дерьма.
– И какие у вас идеи насчет Индонезии? – он до сих пор не уверен, что реально готов на это пойти и что задает вопрос вслух.
С одной стороны, Индонезия – это шикарно, ведь там Боргес. С другой стороны, Индонезия – это, ну, Индонезия.
– Медан? – деревянным голосом предлагает командир, бликуя блестящим от пота лбом.
– Слишком далеко на запад.
Увы.
– Пеканбару? – влезает второй пилот.
– Там вообще есть аэропорт? Нет, спасибо.
Спустя полминуты молчания звучит:
– Оптимальный вариант – Джакарта.
«Ох, как же без этого, действительно», – дерзко думает Рид про себя.
– Джакарта? – слабым голосом переспрашивает Рид вслух.
– Джакарта.
Это очень, очень плохая идея. На самом деле, это худшая идея из всех предложенных! Рид массирует переносицу свободной рукой, а потом несколько более жалобным, чем может позволить себе захватчик самолета, голосом тянет:
– Но мне нельзя в Джакарту!
Командир раздраженно – Рид бы разделял его возмущение в любой другой ситуации – разворачивается и спрашивает:
– Почему?! – Во взгляде читается: «Боже, как же ты достал».
Рид с ним согласен: мужик, ты бы знал, как меня самого это задолбало.
– Эй, не смотрите на меня так, – уныло хмыкает он и думает: «Кто захватчик? Ты захватчик. Кто всем наподдаст? Ты всем наподдашь». – Сколько до нее лететь? Час? Ладно, у вас работает эта штука для телефонной связи? Мне нужно позвонить.
Штука, как оказывается, работает.
– Бо, это я, – начинает Рид.
– Так это ты? – взвинченно переспрашивает запыхавшийся Боргес. На заднем плане слышится треск, визг и недовольный вскрик.
– Нет, это не я, – тут же отрицает Рид, чувствуя, что может опять оказаться в чем-то виноват.
Боргес начинает сердиться:
– Братан, так ты это или не ты?
– Ну, вот то, что у тебя, – это не я. А здесь – это я.
И за что Рид всегда невероятно ценил и ценит Боргеса, так это за:
– А, ну тогда круто. – Вот за такое вот. – Тогда что случилось-то, амиго?
– Давай на секунду, вот чисто гипотетически представим, что я через час буду в аэропорту в Джакарте…
– Братан, – недоуменно прерывает его Боргес. – Братан, тебе же нельзя в Джакарту.
Рид едва удерживается от того, чтобы длинно и тоскливо вздохнуть: было бы неплохо обсудить что-то, чего он не знает, окей?
– Расскажи мне об этом поподробнее, – ворчит он, потому что да кто в этой части Азии не знает о том, что Риду нельзя в Джакарту? Хотя, по правде говоря, у него нет выбора. А теперь скажи это вслух и сожги все мосты для отступления. – У меня нет выбора.
– Где ты вообще сейчас?
– Секундочку. – Рид наклоняется между сиденьями пилотов и шепотом уточняет: – Ребят, а где мы сейчас?
– Пролетаем над Ямденой, – сглатывает все тот же младший пилот и косится на пистолет в руке Рида, которым он облокачивается на его кресло.
– Ямдена, – сообщает тот в трубку. – Ты знаешь, где это?
– В душе не ебу.
– Ну вот, я в десяти километрах над этой фигней.
– Что ты там делаешь? И… ты что, в самолете?
Вопли на заднем плане внезапно идентифицируются как крайне недовольный Салим – Салим? Откуда рядом с Боргесом Салим? Салим – часть иного круга общения Рида, и слышать их рядом друг с другом как минимум удивительно. Ладно, это потом.
У него уходит некоторое время, чтобы все-таки решиться резать правду-матку, и в итоге:
– Я угнал самолет, – кается Рид. В голосе – ни единой ноты сожаления.
И вот тогда происходит этот легендарный диалог.
– Ты… что? – тупо переспрашивает Боргес.
– Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.
– Ладно, брат… – голосом «это ни черта не ладно!» говорит Боргес. – Смотри, я правильно понял? Ты угнал самолет. – «Он сделал что?!» – слышится на заднем плане. – И через час собираешься приземлиться в Джакарте… – «Он собирается приземлиться где?!» – На этом самом угнанном самолете?
Салиму бы травки попить, чего он так нервничает-то. Рид решает не давать этим крикам омрачить свою радость:
– Ты у меня всегда был умненьким!
– И тебя надо встретить и вырвать из оцепления, куда нагонят всех наших местных копов?
– Если не национальную гвардию, – косится Рид на пилотов. – В общем, через час. Аэропорт, куча полиции, перестрелка, возможность получить пару огнестрельных. Нормально?
– Отлично!
И, отключая телефон, Рид понимает, что вот это тоже ни хрена не нормально и ни хрена не отлично.
Через каких-то несчастных шестьдесят минут он окажется в городе, где не был уже три года, с радостью не появлялся бы еще лет двадцать и где его знает каждая собака.
Более того, где эта каждая собака хочет его убить.
– Вы запомните этот день! День, когда вы чуть не поймали капитана Джека Воробья! – в следующий момент Рид метко ни в кого не попадает и ныряет обратно за шасси самолета.
– Залезай, блять, в машину! – Салим стреляет по охранникам, как по мишеням в тире, а потом прячется за черный пуленепробиваемый минивэн.
Ты лучше скажи, что ты здесь делаешь, а не ругайся попусту.
Не то чтобы прямо сейчас Рид против – Рид только за, он не собирается смотреть в зубы дареному коню, но «плюс один» на вечеринку от Боргеса превращается в «приведи всех, кого знаешь, а кого не знаешь, с теми познакомься и приведи». Просто какая-то команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота.
Несмотря на церковную сутану, Салим не похож на того, кто будет тебя спасать. Смуглый, мрачный, маленький, словно школьник, он стреляет по охране с таким выражением лица, будто с радостью сдал бы взрослым Рида прямо сейчас, – и вряд ли это далеко от правды.
– Как насчет поторопиться, идиот?
А это уже Зандли, та самая маленькая женщина с большим дробовиком, сидящая метрах в двадцати по взлетно-посадочной полосе, спрятавшись за ярко-оранжевым автомобилем техобслуживания.
Минивэн команды спасения стоит прямо между ними. Это уютное укрытие для Салима, который недовольно перезаряжается. Риду перезаряжаться нечем: у «Вальтера» магазин на десять патронов, из которых он успевает потратить все.
Через переднее стекло минивэна на него неотрывно смотрит бронзовое лицо Нирманы, обрамленное белоснежным апостольником, во взгляде которой так и читается: «Как же тебе должно быть стыдно». И даже не моргает, мерзавка. До поры до времени Рид предпочитает игнорировать ее недовольство, тем более ему есть на что отвлечься. Боргес, мелькая над толпой своей бритой макушкой, на пару со штурмовкой вносит разлад в стройные ряды местной охраны, а крошечный Салим расстреливает полицейских метко, как победитель соревнований по стрельбе на симуляторе зомби-апокалипсиса.
И это все было бы похоже на сцену из крутого боевика, если бы не:
– Что у тебя с прической, придурок? – небрежно бросает Зандли, отточенным жестом засовывая новую обойму в свою обклеенную стикерами пушку и даже не оборачиваясь на Рида. Ее выкрашенные в неоново-оранжевый дреды – отличная мишень для стрельбы, но охране аэропорта это не помогает, а ее ни капли не беспокоит. – Ты выглядишь еще отвратительнее, чем раньше.
Она высовывается из укрытия, выпуская половину магазина в парня, пытавшегося напасть на Боргеса со спины. Вот уж кому повезло с ангелом-хранителем.
– Мы можем обсудить это не сейчас? – настойчиво кричит ей Рид, пытаясь переорать пальбу и чужие ругательства.
– Стащил мамины бигуди из будуара? – все равно не отстает Зандли.
– Рид, быстро залезай, иначе я сам тебя пристрелю! – Салим отодвигает дверь минивэна со своей стороны и юрко забирается внутрь – только пола сутаны мелькнула.
Команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота?
Команда доведения капитана Эйдана Рида до самоубийства.
Машина сдает назад, и это, похоже, очень хороший шанс. Рид накрывает голову руками (будто бы это поможет), сгибается в три погибели (это ни хрена не поможет) и бежит со всех ног (ему уже вообще ничего не поможет), пока не влетает на второй ряд минивэна. Внутри он растягивается на сиденьях лицом вверх – только ноги в открытую дверь торчат, – а в это время в окно над головой с треском впечатываются пули.
– Нирмана, давай! – командует Салим, автомобиль резко трогается, и Рида сверху придавливает забравшаяся следом Зандли, выгибая ему колени в другую сторону. – Забирай Боргеса – и валим отсюда!
Кажется, Нирмана кого-то сбивает.
– Боже, вблизи эта ошибка парикмахера выглядит еще хуже, – пытаясь отдышаться, довольно улыбается Зандли.
Рид – взрослый человек, он не будет оправдываться.
– Эй, она отвлекает внимание от моего лица! – не оправдывается он, пытаясь выдернуть из-под нее свои ноги. – Когда ты в бегах, это важно, ты в курсе, подружка?
В ухмылке Зандли прячется ироничное «ну-ну, дружок».
Салим занят перезарядкой «Беретты» и своей малодушной ненавистью: Рид чувствует его тяжелый взгляд, продолжая плашмя лежать на сиденье. Машину пару раз швыряет, а град пуль по корпусу отбивает что-то среднее между музыкой из «Шоу Бенни Хилла» и похоронным маршем. Для Рида это все равно передышка. Ему нужна пара секунд, чтобы рассмотреть обтянутый серым покрытием потолок и успокоиться.
Он, конечно, не расслабится, пока в тачке не окажется Боргес, добивающий последнего, пока они не сбросят охрану с хвоста, пока Салим не перестанет на него смотреть, пока не смоются в безопасное место, пока он не пересечет Тихий океан вплавь и не окажется снова подальше отсюда… В общем, он, конечно, не расслабится.
Боргес влетает на переднее сиденье на ходу – и машина резко прибавляет скорость. Это минивэн, в котором второй и третий ряды смотрят друг на друга, поэтому от малейших виражей Рид, Зандли, Салим и еще какой-то пацан начинают лететь друг на друга.
– Давай-давай! Погнали! – Боргес хлопает себя по коленям, дергает Нирману за монашескую сутану, суетливо вертится и оборачивается. – Блин, круто! Как мы их!
– Прекрати вертеться, ты мешаешь, – угрожающе спокойно произносит та и жмет на газ так, что Рид чуть не слетает в проход. Тогда-то он и решает сесть.
– Салим, поменяйся с Андреем местами, я из-за его головы ничего не вижу, – говорит Нирмана, а потом резко дает влево, и Рид влетает головой в крепление ремня безопасности.
Самая стремительная монашка в Юго-Восточной Азии.
Зандли падает на Рида, остальные на заднем сиденье складываются в бутерброд, а Боргес снова хватает Нирману за локоть.
И Нирмане это явно не нравится.
– Если ты не прекратишь, я вырежу тебе кадык.
А теперь еще и самая опасная монашка в Юго-Восточной Азии.
Вообще Нирмана всегда отличалась спокойствием автора пособия по контролю над гневом, но никогда не брезговала насилием. Особенно в экстремальных ситуациях. И если петляние среди мелких самолетов и обслуживающей техники под аккомпанемент пуль не экстремальная ситуация, то Рид решительно ничего не понимает в экстремальных ситуациях.
– Андрей, сядь на место Салима, я сказала, – гнет свою линию она, и спасибо ей большое за это: Рид с радостью посмотрит, как Салим и какой-то высокий пацан в сутане поменяются местами на полной скорости, стараясь не спутаться в человеческую многоножку. – Ты мне загораживаешь обзор. Живее.
Машину сильно встряхивает, когда они заскакивают на бордюр, прокатываются по поваленной при въезде рабице и выезжают на травяное покрытие. Метрах в ста от них дорога, ведущая в город, и это был бы путь на свободу – если бы не накрывшая их сирена.
– Боже, ну не-е-ет, – Зандли звучит точь-в-точь как девушка, которой на свидании подарили черный пулемет «Бизон» вместо розового.
– Твою мать, Рид! – Салим недоволен вполне обоснованно – звук полицейской сирены расстроит кого угодно, – но Рид хочет оспорить свою фамилию в конце восклицания.
Это скорее «твою мать, погоня», или «твою мать, копы», или «твою мать, полицейские “Форды”» – а он здесь вообще не при делах.
– Нирмана, сможешь оторваться?
– С вероятностью процентов в шестьдесят, – бормочет себе под нос та и выжимает из этой машины, кажется, больше, чем в нее закладывали производители. Пригородные тропики за окном смазываются в сплошную ярко-зеленую полосу. – Но мой оклад этого не покрывает.
Боргес, которого, кажется, наличие погони только радует, хочет ударить ее кулаком по плечу, но в последний момент успевает опомниться и просто подбадривает:
– У тебя все получится, я в тебя верю!
– У меня все получится, если ты прекратишь размахивать руками, – мрачно предупреждает она. – Салим, или ты нагибаешь Андрею голову, или вы пересаживаетесь. Последний раз говорю.
– Господи, просто отстань! – орет на нее Салим. – Андрей, опусти голову!
– Пак Салим, может, лучше поменяемся местами? Вы же маленького роста, Нирмане будет лучше видно. – Рид от этого аж оборачивается, сомневаясь, не ослышался ли он.
Господи, он – кто бы этот пацан вообще ни был – это сказал. Он правда это сказал! Проехался по росту Салима прямо в его присутствии! Восхитительная тяга к самоубийству просыпается в том третьем теле на заднем сиденье – незнакомом мальчишке лет двадцати от роду, возмутительно арийской внешности, в длинной сутане со сбившимся воротничком. На аэродроме Рид его не видел, значит, всю стрельбу он просидел здесь.
Салим тем временем тянется к шее забившегося в угол парня, но в этот момент машина снова виляет, и поднявшаяся было Зандли валится назад, на них, поэтому Салиму остается только ее пихнуть:
– А ну, дай я пролезу и задушу этого засранца!
– Но вы не из-за меня такой ма… Ай!
– Обожаю, – заявляет Рид, разворачиваясь уже целиком, чтобы не пропустить ни одного жеста из игры актеров в этом представлении. – На секунду аж порадовался, что вернулся.
– Если бы ты не вернулся… – начинает Салим, перелезая через Зандли и, судя по шипению, случайно заезжая той локтем промеж ребер. – Отвали, я случайно. Андрей, не пинай меня! Так вот, если бы ты не вер…
– Вы лезете, чтобы ударить меня, почему я не должен защищаться?
– Андрей, заткнись!
Боргес становится коленями на кресло и, положив руки на спинку, хохочет. Зандли, закатывая глаза, выбирается из кучи-малы, Нирмана угрожающе молчит, а когда Андрея таки сдвигают в сторону, становятся видны сияющие праздничными огнями крыши нескольких полицейских машин.
– Андрей, прекрати брыкаться, Рид, придурок, прекрати ржать… – И тут, бросая взгляд на Рида, Салим меняется в лице и перестает пинать белобрысого пацана. Пацан пользуется моментом, отодвигается как можно дальше и прижимается лицом к окну.
– Что это? – спрашивает отвлекшийся Салим, поднимая бровь.
– Где? – спрашивает Рид, поднимая бровь в ответ.
– У тебя. На голове.
Боже, только не снова. Кажется, к концу первого дня пребывания здесь, если их всех не посадят, Рид набьет себе на лбу что-нибудь типа «Отвалите, это мои волосы».
– Моя прическа, – как маленькому, отвечает Рид.
Желтый кружок в небе – солнышко, Нирмана только что подрезала машинку, а у Рида на голове – волосы, которые выглядят нормально.
– Это вертолет? – неожиданно спрашивает пацан.
– Это моя прическа, – продолжает стоять на своем Рид.
– Нет, правда, это вертолет. – И парень тычет куда-то в небо, чуть ли не расплющивая нос о стекло.
Несколько секунд в машине царит тишина, и тогда становится понятно, что на самом деле за пределами машины ни хрена не тихо. И дело не в свистящей под колесами дороге, не в полицейской сирене и не в возмущенных сигналах подрезанных водителей, хотя все это создает мелодичную какофонию погони. Где-то вверху шелестят огромные лопасти и даже кто-то что-то вещает через громкоговоритель.
– Это правда вертолет! – восторженно восклицает Боргес.
Рид оборачивается, чтобы ему подмигнуть.
– Все для тебя, Бо.
– Рид, заткнись, – говорит Нирмана, окончательно превращая автомобиль в реактивное средство для группового суицида: Рид чувствует, как его вжимает в сиденье, – это серьезно, твою мать.
А то он не в курсе.
Все эти шутки призваны скрыть одну простую истину: они в дерьме.
Первую машину они меняют буквально через несколько минут: Нирмана тормозит где-то у границы южных районов, они вылетают на улицу и бегут, отстреливаясь от тормозящих полицейских «Фордов». Где-то вверху шумит вертолет, но Рид даже не поднимает голову, потому что знает: они в трущобах.
У Салима, как обычно, все продумано, и они вереницей пробираются по узкой улочке к другой тачке. Пока он несется вслед за всеми, в голове одно за другим всплывают воспоминания. Люмьеровская пленка вспыхивает в голове вместе со знакомыми ощущениями и голосами.
Перестрелка в маленьком кинотеатре; пьяные музыкальные ночи в «Королеве Елизавете»; труп белой девчонки на железнодорожных путях; темный силуэт католического креста на фоне закатного неба; поножовщина в Джалан Джаксе и влажное хлюпанье, с которым лезвие выходит из груди; уличные торговцы в соломенных шляпах и ворох глазастых пластиковых браслетов по шесть тысяч рупий; рис с карри на площади Кота Туа; смуглая проститутка в льняных шароварах с мягкими ладонями; церковные авто с дорогими кожаными сиденьями; какофония пробки на узких улицах Старого города; индийская еда, выжигающая глотку, в забегаловке Большого Джи; открытая сигаретная пачка и прозрачная, хрустящая упаковка кокаина на жертвеннике под статуей Иисуса Христа; Нирмана, рассеянно подкидывающая в руке гильзу; захламленная квартира в самой южной части Тхамрина, с самой большой ванной, которая когда-либо была у Рида; Церковь; снова Церковь.
Нирмана газует, едва Рид успевает захлопнуть дверцу.
«Тойота-Прадо», естественно, меньше минивэна, но у нее стандартно большой для джипов багажник, который по принципу «в тесноте, да не в обиде» можно укомплектовать двумя огромными мужиками. В результате Рид и Боргес оказываются отгорожены от остального салона задними сиденьями.
– Нам нужно на Препедан, – командует Салим. Потом уточняет: – Боргес? Верно?
Тот кивает, поудобнее устраивая задницу в огромном запасном колесе, будто в надувном круге среди бассейна, – только коктейля не хватает.
– Да, Лопес должен был оставить машину там. Ну, где перекресток со съездом в парк. В большом таком складе со стройматериалами.
– А поточнее адреса нет? – осведомляется Салим таким мерзким голосом, что Риду, откидывающему грязные тряпки в дальний угол багажника, хочется бросить одной из них ему в затылок, чтобы не говорил с Малышом Бо (рост за метр восемьдесят, обхват бицухи под пятьдесят сантиметров) таким тоном.
– На этой улице половина зданий выглядит как склады, – цедит Нирмана, выезжая на трассу.
– Эй, у меня все схвачено, у меня есть скрин из Гугл-карт! – хмурит кустистые брови Боргес, достает из брюк телефон и протягивает его вперед. – Зандли, детка, передай, пожалуйста.
Рид несколько секунд сомневается, что им правда удастся оторваться: полицейские машины уже без сирены вылетают следом с другого заезда, но потом половина из них сворачивает в сторону окраины, а шумящий где-то справа вертолет, наоборот, берет курс на центр.
Зандли передает телефон с картой Салиму, тот смотрит и кивает:
– Меняем машину и едем в Церковь.
Черт.
– Думаю, старику очень захочется поговорить с тобой, Рид. Он как раз возвращается.
Черт!
– Откуда возвращается? – спрашивает Рид.
– Не твое дело, – припечатывает Салим. – Молись, чтобы он тебя не пристрелил.
– Или хотя бы не узнал, – прыскает Боргес.
– Во-первых, молиться – это по вашей части, святой отец, а во-вторых, Бо, – Рид оборачивается и строго на него смотрит, – у меня нормальная прическа.
– Да я не об этом, нормальная у тебя… – Он замолкает и смотрит несколько секунд, а потом скорбно признается: – Это ужасно, дружище. Прости, но это правда ужасно.
Зандли прыскает и оборачивается – на симпатичном черном личике написано вертикально и поперек огромными буквами «Я же говорила».
Дорога до Препедана будет длинной.
Некоторое время они едут в относительной тишине, только Зандли шуршит оберткой от чего-то съестного, Салим с Нирманой вполголоса обсуждают план действий, а белобрысый пацан, имя которого Рида волнует недостаточно, чтобы его запоминать, периодически задает вопросы в духе «Мам, мам, а что это?», дергая Салима за рукав. В какой-то момент Нирмана включает радио.
– …И к другим новостям. Свадьба Гунтера Перкасы, сына политика Гемы Пертиви, пройдет в резиденции семьи на озере Ситупатеннганг. На празднование приглашены более пятисот человек, все желающие могут…
– Что? – спрашивает она, когда все начинают поглядывать на нее через зеркальце заднего вида. – Не смотрите на меня так. Я не могу ехать в тишине.
Препедан – концентрированная Джакарта. Рид не чувствует ностальгического надрыва: этот город – не то место, по которому можно скучать, но, глядя на ржавый сайдинг маленьких домов, на разрисованные когда-то белые заборы, на граффити, которые перечеркивают другие граффити, на стоящие по обочинам впритык друг к дружке мопеды, Рид ощущает, как его накрывает узнаванием, хотя, возможно, он ни разу и не был именно в этой части Препедана. Вся Джакарта выглядит именно так: будто собранный из найденного под ногами мусора муравейник.
– Тормози, нам сюда, – Салим тычет в правый край лобового стекла.
Рид снова привстает. Точка назначения выделяется среди остальных домов высокой шиферной крышей и стенами, облицованными кусками гофрированного металла, – ни с чем не перепутаешь.
– Это самая жалкая машина в моей жизни, – бурчит себе под нос Салим, когда какой-то мужик в рабочем комбинезоне быстро проводит их к очередной машине.
Самая жалкая машина в жизни Салима оказывается очередным минивэном – на этот раз облезлым, с пробивающимся из-под охровой краски грязно-голубым цветом, с наклейками туристической фирмы и вмятиной там, где должна быть задняя левая фара.
Нирмана, в своем монашеском облачении, двумя пальцами тушит окурок, над чем-то смеется вместе с мужиком в комбинезоне, пожимает ему руку и бросает им:
– Пора.
Пока они усаживаются, Рид по-джентльменски говорит Зандли: «Дамы вперед», и в отместку за это она отдавливает ему ноги, пролезая в салон.
До Церкви, стоящей к юго-востоку на отшибе, около получаса езды. За бортом сгущаются сумерки, копов на горизонте не наблюдается – ничто не предвещает беды. Но когда минивэн останавливается на светофоре, Салим говорит:
– А сейчас, Рид, нам нужно кое-что обсудить.
На этот раз тот сидит на заднем ряду с Боргесом и Зандли, а длинного пацана пересаживают на переднее сиденье.
– Сейчас? – переспрашивает Рид, чуя подвох.
Салим уточняет для непонятливых:
– Сейчас, когда за нами точно уже никто не гонится.
А потом раздается щелчок, и Рид замечает, что все имеющиеся в машине стволы направлены на него.
Глава 2
– Эй, – возмущенно говорит Рид.
– Вы что, – возмущенно говорит Рид.
– Это вместо объятий? – возмущенно говорит Рид.
Салим демонстративно снимает свою «Беретту» с предохранителя. По «Беретте» в каждой руке.
– Гони в объезд по Седьмой, – бросает он Нирмане, хмуря темные брови. Та даже не оборачивается на Рида, и у последнего теперь зияющая рана – в сердце, дыра – в душе и скоро будет дырка в бедренной кости, если Зандли не уберет пистолетное дуло от его бока.
Рид решает, что пристально смотреть сейчас Салиму в глаза – все равно что подписаться на самоубийство, так что он переводит взгляд влево и экстренно пытается сменить тему.
– Кстати, что это вообще такое? – тычет он пальцем в долговязого с подозрительным именем и неестественно длинными конечностями. Тому приходится подобрать под себя колени, чтобы не проломить бардачок, но и он – вы только подумайте! – тоже наставил на него пистолет. – И почему оно в меня целится?
– О, это Шестакофф Андрей, – дружелюбно знакомит их Боргес – единственный в этой тачке, кто не тычет в Рида оружием. – А-н-д-р-е-й. Которого ты так настойчиво игнорил. Он новенький певчий мальчик, – Рида передергивает от воспоминаний об этой должности, – в Церкви. Блин, прикинь, за метр девяносто ростом!
– Здравствуйте, – вежливо здоровается Андрей. Сутана на нем насыщенно-черная, не выцветшая – даром что не похрустывает, когда тот двигается. – И… я просто повторяю за паком Салимом?
– А если пак Салим с крыши прыгнет, ты тоже прыгнешь? – скептично фыркает Рид. Подумать только, да если бы все повторяли за Салимом, он, Рид, не дожил бы и до двадцати. – Получше образец для подражания не мог себе найти?
И тут же замолкает, потому что обычно, когда Салим опускает брови к переносице ниже еще на полтора миллиметра, где-то поблизости на следующее утро находят труп. Рид отчаянно не хочет оказаться тем парнем, который «был обнаружен бегуном в парке сегодня в семь сорок утра, и к другим новостям», так что замолкает. Надолго его – естественно – не хватает:
– Ребята, ну нормально же ехали. Мне обидно.
– Нам тоже было обидно, – бросает Нирмана из-за руля, – когда ты дал деру с частью бабла за партию в Коямпуттур.
– До слез, – мрачно подтверждает Салим. На его смуглом круглом лице – ни слезинки, поэтому это наглая, наглая ложь, но Рид решает оставить обвинения при себе.
– Пак Рид украл выручку со сделки? – сует свой длинный нос с переднего сиденья этот новый певчий Андрей, робко выставляя свой пистолет из-за подголовника.
Это было бы даже мило, если бы Рид был из тех, кто любит, когда на него наставляют что-то длинное, узкое и неорганическое.
– Пак Рид нагрел нас на выручку со сделки, – уточняет Нирмана и делает крутой вираж, заставляя всех в машине схватиться за сиденья. – Своих же кинул.
– Потише, ты не в ГТА! – гаркает Салим. – А ты, Андрей, убери пушку и сиди тихо, понял?
– Но, пак Са…
– Андрей!
Рид оглядывается: шутки шутками, но пистолеты они, кажется, убирать не собираются.
– А что насчет милосердия и всепрощения? – спрашивает он. – А если я чек выпишу? – снова, чуть настойчивее.
Потом сдается:
– Ладно, ладно. Ну и что мне надо сделать, чтобы старик епископ меня не прикончил?
Как будто проблема только в старом хрыче. Да тут половина Джакарты спит и видит, как бы подпортить Риду лицо.
– Об этом нужно было думать раньше, – отрезает Салим.
Фу, какой ты скучный. Да кто вообще думает о последствиях?
Пытаясь абстрагироваться от безрадостных перспектив, Рид ерзает на сиденье и наконец придумывает, как грамотно сменить тему. Тем более этот вопрос реально, реально не дает ему покоя уже почти час.
– Не то чтобы я против, я одобрю любое ваше решение и приму вас любыми, но, кстати, – он обводит их взглядом отца, не вовремя зашедшего в комнату к дочери, – почему вы все вместе?
Под «вы» Рид подразумевает Боргеса и Зандли – отдельно и своих бывших коллег в черных сутанах во главе с невыносимым Салимом – отдельно. Боргес и Ко были частыми гостями в Юго-Восточной Азии, но не настолько частыми, чтобы за те полтора месяца, что Рид и Боргес не были в контакте, успеть стать прихожанами Церкви Святого Ласкано. Тем не менее спасать Рида Боргес примчался под ручку с Салимом – и теперь Рид наконец намеревается узнать почему.
Салим цыкает: видимо, то, что Рид и небеса благословляют союз Церкви с командой Боргеса, не значит, что его благословляет сам Салим.
А потом после паузы неохотно тянет:
– Ты вообще не слышал, что происходит в городе?
– Чувак. Чувак!
Лицо Салима требует прекратить называть его чуваком, пока он держит Рида на прицеле.
– Меня не было здесь три года и не было бы еще дольше, если бы уроды из «Вольто» не отрезали мне пути к отступлению, а бравые пилоты Фрэнк и Майкл не предали нашу дружбу. Откуда я могу знать, какой хренью вы тут страдаете на этот раз?
– «Вольто»? – переспрашивает Зандли, приоткрывая один глаз. Дуло ее ружья все еще смотрит прямо на Рида и приносит ощутимый дискомфорт. – Ты что, натравил на себя ребят из «Сенца Вольто»?.. О!
И в этом «о» сконцентрирован весь оскорбительный подтекст, доступный человеческой цивилизации со времен мезозоя.
Рид бы ей ответил, но немногое удастся сказать стерве, которая держит огромную пушку на уровне твоих гениталий, так что он переключается на Боргеса, который как раз спрашивает:
– Погоди, амиго, а что за «Вольто»?
Вполоборота глядя на профиль единственного в этой машине (а возможно, и во всей криминальной Джакарте) человека, который не хочет его пристрелить, Рид произносит всего одно слово:
– Руссо.
И лицо Боргеса озаряется пониманием. А затем в обсуждение врывается всем знакомая (не)приглашенная звезда:
– Ты тупой? – спрашивает Салим. – Как ты вообще умудрился натравить на себя Руссо?
– Давайте поговорим об этом в исповедальне, святой отец, – отшучивается он.
Потому что это длинная история, включающая в себя плохо компонующиеся для неподготовленного слушателя элементы: Чили, Пунта-Аренас, пятизвездочный отель, снотворное в стакане с виски, искусственный глаз, грубо сколоченный ящик с оружием, ушные палочки, двух горячих мексиканок, одного горячего мексиканца и рукоприкладный диспут на фоне пролива Дрейка. Ну и понеслась.
Рид быстро возвращается к предыдущей теме:
– Так что у вас здесь за праздник дружбы и толерантности? В прошлый раз, когда мы виделись все вместе, Зандли пообещала прострелить тебе голову. А теперь, гляньте-ка, сидите в одной машине, ближе, чем на расстоянии судебного запрета…
– Ха-ха-ха, очень смешно, – игриво говорит Зандли, зубами открывая чупа-чупс и сплевывая ошметки упаковки на пол. – Смешнее будет, только когда я отстрелю тебе член.
Рид не уверен, что это будет смешно. Это даже не будет забавно. Это будет намного ниже среднего. Конечно, она не выстрелит – это ясно как дважды два, но ему все равно немножко, самую малость неуютно, когда пистолет тычется ему в место, которым он, по расхожему мнению, думает.
– Давай не будем впадать в крайности… – просит Рид. Чтоб он еще когда-нибудь вообще сел рядом с ней! – Лучше вы опустите свои стволы, и мы обсудим, почему вы тут все такие злые.
– По-моему, это очевидно. – Салим очерчивает дулом дугу в направлении Рида, явно подразумевая что-то нелицеприятное.
– Да нет, – Рид не хочет возвращаться к теме любимого себя, потому что это чревато. – Вы с какого-то хрена работаете вместе. У вас что…
– Слышал про Гринберга? – перебивает его Боргес с затаенным восторгом.
И на самом деле это очень, очень внезапный вопрос.
Рид перебирает в голове всех Гринбергов, которые ему знакомы, – таких оказывается немного. Маленького Гринберга из Техаса Боргес знать не знает, а Гринберга из Толедо, спустя секунду вспоминает Рид, на самом деле зовут не Гринберг, а Гольдберг. Значит, остается…
– Про Карла Гринберга? – уточняет он. – Илона Маска от фальшивомонетничества?
Если что-то и можно было сказать про Карла Гринберга, так это то, что слава шла впереди него. Рассказы о мастере над монетой сновали по криминальному миру не первое десятилетие; Рид, кажется, сам услышал о нем впервые лет в шестнадцать, еще когда батрачил курьером на мелкую шушеру из Селатана. Страничка в «Википедии» вполне может служить индикатором популярности, искренне считает Рид. Особенно если статья про тебя начинается со слова «гений».
Так что, с одной стороны, мало кто это имя не слышал, а с другой – судя по лицам в салоне, кажется, в этом имени и кроется причина, почему конкретно эти лица собрались конкретно в этом салоне. Рид щурится на них:
– И какое отношение селебрити криминальной тусовки имеет к вам? Бо, не к тебе.
Проблема только в том, что о Гринберге ничего не было слышно уже лет… Десять? Пятнадцать? Много, в общем, лет. «Таинственно исчезнувший» и все такое. Слухов ходило много: были подозрения, что он осел под чужим именем в какой-то из стран третьего мира или его таки сцапал Интерпол. Хотя было бы здорово, если бы он всплыл. Только желательно не в Чиливунге спиной кверху. Рид, конечно, печатанием денег не занимался, но автограф бы взял с удовольствием.
– Ну, он был в городе, – неохотно говорит Салим, наконец убирая пистолет, за что Рид ему очень благодарен.
– Был? – с его лица даже исчезает выражение «я все знаю». – Гринберг? Так ты серьезно? Ну и когда встреча с фанатами? Дресс-код повседневный или нужно сказать Нирмане, чтобы завернула за смокингом?
– «Был» – глагол в прошедшем времени, Рид, – обрывает полет его мечты Нирмана. – И пошел на хер, я тебе не таксистка.
– Милая, я со всем уважением, – врет Рид в ее сторону. – Зандли, убери пушку, пристрелишь меня, когда выйдем из машины. Так что с Гринбергом? Расскажите, хочу все знать!
Много позже Рид пожалеет, что не сказал в этот момент что-нибудь вроде «Ничего мне не рассказывайте» или «Остановите машину, я выйду тут». Но пока он думает о том, что все не так плохо, как могло бы быть. Ему всего лишь надо пережить эту поездку – легкотня, разговор с монсеньором – терпимо, а затем смотаться из этого города прежде, чем его начнут узнавать на улицах. План кажется ему осуществимым, только руку протяни: наври там, наври здесь, купи место на лодке до Южной Суматры, пересядь на тачку, брось тачку, купи билет на самолет, помаши Индонезии ладошкой, скажи гудбай – и поэтому Рид проявляет благосклонный интерес. Поэтому – а еще потому, что любопытство однажды доведет его до эшафота.
– Что ему здесь было надо? – с жаром интересуется он. – Чего это именно Джакарта внезапно, после стольких лет радиомолчания?
Типы вроде Гринберга предпочитали другую половину земного шара: Нью-Йорк, Лондон, Мадрид, Берлин. Это была их вотчина – финансовые махинации проходили не в загаженных подвалах на улицах с невыговариваемыми названиями, а в красивых конспиративных квартирах в переулках Бронкса или Челси. Джакарта – ну, Джакарта для таких, как Рид, Боргес или Салим. Тех, кто отстреливается от полиции, а не прячется от нее.
– Он объявился месяц назад. – Салим откидывается на сиденье и сумрачно рассматривает проносящийся мимо грязный городской пейзаж. – Наворотил дел, а теперь снова пропал. Весь город уже неделю его ищет. Мы с твоими дружками столкнулись, – он смотрит на Боргеса и Зандли, а потом утомленно вздыхает, – пока… проверяли кое-какие концы по Гринбергу.
Если вранье было стихией Рида, то Салиму оно не давалось совершенно: каждое абстрактное «наворотил дел» и «кое-какие концы» он выдавал с таким видом, будто у него кость поперек горла встала и не выкашливается. Рид почти чувствует ностальгию – ему всегда нравилось заставлять Салима выкручиваться, – но этой ностальгии недостаточно, чтобы он решил задержаться еще на денек. Будет скучать по Салиму издалека, так они лучше ладят.
– Звучит уныло, – говорит Рид, – а на самом деле что?
– Падре сказал правду, – насмешливо говорит Зандли, опираясь локтем на дверцу машины и прокручивая пистолет на пальце. Рид очень надеется, что тот на предохранителе и Нирмана не припаркует у церкви тачку, полную жмуриков. – Просто опустил… детали.
– Некоторые, – неожиданно грустно подтверждает Боргес.
– Да блять, – Нирмана сигналит, затем высовывается из окна и заявляет кому-то: – Еще раз так сделаешь – тебя больше не найдут. – И дальше, без паузы: – Да скажите вы ему уже как есть. Гринберг запустил на рынок машинку по распечатке бабла, которое невозможно отследить.
Чего?
– Она имеет в виду набор идеальных долларовых клише, – поправляет ее Салим. – А еще она прекращает угрожать малолеткам! Это был тинейджер на скейте, Нирмана!
Чего?
– Я всего лишь предупредила его, что кататься посреди дороги – опасно.
– И теперь он останется заикой.
– Его проблемы.
– Говорят, что достопочтенный мэтр, – сообщает Зандли, пользуясь моментом, – создал долларовые клише, которые не смогут отличить от оригинала даже в Монетном дворе дяди Сэма. Супер-пупер-технология. – По ее тону Рид не может определить, верит ли она сама в то, что говорит. Зандли, когда хотела, могла иронию спрятать в иронию и завернуть в иронию. – Ходят слухи, что ее опробовали то ли в Сингапуре, то ли в Гонконге, и теперь все на островах как с ума посходили. Мы приехали, а вся Ява гудит, как будто в муравейник нассали.
Рид скептически морщится. Серьезно? Что за сказки для маленьких начинающих преступников 3+? Идеальные долларовые клише? Даже такой гений, как Гринберг, не мог построить у себя в подвале Форт-Нокс. Нормальные долларовые клише – пожалуйста. «Ну, вот тут косячок, но в целом пойдет» долларовые клише – тоже запросто. Но не идеальные. Иначе здесь уже вовсю сновали бы…
– А доллары-то американские?
– Да.
…Сновали бы американцы. Но ни одной американской рожи среди мопедов он пока не приметил. И тем не менее Рид все еще не улавливает.
– Так, хорошо. Из ниоткуда появляется звезда фальшивомонетчиков, запускает на подпольный рынок идеальные, – Рид показывает пальцами кавычки, – оттиски для печати бабла и пропадает. А сами-то сакральные таблички где? Кто теперь счастливчик?
– Кто бы это ни был, счастливчиком он будет недолго, – злобно фыркает Салим.
Рид вздыхает. Кажется, пока его не было, главным национальным развлечением этой страны стала игра в шарады. Сначала ему кажется, что Салим имеет в виду «счастливчиком он будет до тех пор, пока не встретится с моей “Береттой”», но потом видит: Салим поджимает губы, тарабаня пальцем по ручке стеклоподъемника. Злобы в нем все еще много, но вот нервяка явно побольше.
Три года назад Салим был тем, кем пугают, а не тем, кто пугается. И вот на тебе. Кто же тут замешан? В Джакарте есть только одна настолько крупная рыба, что ее боятся и белая акула, и батя из «В поисках Немо». Рид очень надеется, что он ошибается.
– Дай угадаю, – хмыкает он, – на идеальные оттиски наложено идеальное проклятие?
– Ага, – отвечает Нирмана с водительского сиденья, – проклятие простреленной грудины. Фирменное, мать его, заклинание колдунов Картеля.
Картель. Ну конечно.
В идеале Риду вообще не хотелось бы слышать это название все то время, пока он будет находиться в Джакарте, но вот он, посмотрите, сидит, окончательно забравшись с ногами на сиденье, и, черт побери, спрашивает:
– Старик Басир до сих пор жив, что ли? О, эти скорбные лица. Вас понял.
Когда Рид сваливал из Джакарты, из Ольбериха Басира, главы Картеля, уже песок сыпался. У Рида были все основания надеяться, что спустя три года о главном уроде Джакарты напоминать будет только эпитафия.
Главном самом богатом уроде Джакарты.
Главном самом опасном богатом уроде Джакарты.
Возглавляющем самую опасную богатую группировку.
Картель, твою мать, Вос-хо-да.
– А что остальные? Хоть кто-то помер? Ну пожалуйста. Что насчет Деванторы? Или Камиллы?
– Камиллу посадили в Китае в прошлом году, праздновали всей Церковью, – абсолютно непразднично сообщает Нирмана. – А вот Девантора живее всех живых.
Такие люди, как Камилла – пока, родная, сколько лет дали, кстати? – и Девантора, делали Картелю имя, но на них Картель не заканчивался. Картель был монструозной преступной опухолью на теле Малайского архипелага. Джакарту разрушали на его деньги, Джакарту отстраивали на его деньги. Наркотики, оружие, проституция, миллионные обороты – все это делало Картелю имя, и этим именем пугали маленьких и взрослых. Трясся даже Салим, хотя умело это скрывал.
Рид оборачивается, исподтишка разглядывая его профиль – сплошь напряженный зигзаг.
– Басир живой, Девантора тоже, никакого праздника на моей улице, – ворчит Рид себе под нос, вытирая пот со лба. Рубашка, в которой он сошел с самолета, сверху напялив бронежилет, вся мокрая. – Блин, народ, давайте закроем окна и включим кондиционер.
Может быть, он вспотел от стресса (одно упоминание Картеля Восхода могло заставить воду из организма попытаться испариться и сбежать из Джакарты, используя гидрологический цикл), но вслух он произносить этого не стал.
– Классная идея, но он здесь не работает, – говорит Нирмана. – Я это выяснила, пока в тебя целились.
Оказывается, в мире происходит столько интересных открытий, пока в Рида целятся! Учитывая, что на уговоры не стрелять он тратит треть своего времени лет с пятнадцати, вся жизнь проходит мимо.
– Самая жалкая тачка в мире, – повторяет за старшими Рид и свистит, привлекая внимание. – Эй, певчий мальчик, открой окно пошире, до меня не долетает. Так вот, продолжаем. – Он разворачивается обратно с самым деловым видом.
Про себя он уже успевает добраться до Куала-Лумпура и затеряться среди малайзийцев – только теперь это намерение обретает весомую мотивацию и вектор. Он не собирается оставаться здесь дольше, чем потребуется, чтобы раздобыть фальшивые документы, спасибо.
– Значит, старик Басир тоже хочет печатать деньги. Невинное хобби на старости лет, почему бы и нет. Как же так получилось, что оттиски еще не у него?
– Тебе, может, еще презентацию с диаграммами провести? – заводится Салим. – Тащи, блять, проектор.
– Эй, дружище. Ты бесишься. А ты не бесись, – предлагает Рид, а потом отворачивается от Салима и кладет подбородок на спинку водительского сиденья, чтобы поговорить с тем, кто не такой эмоциональный. – Так вот.
В салонном зеркале видно, как Нирмана закатывает глаза.
– Если ты думаешь, что я хочу об этом всем говорить, то за три года ты вконец отупел.
– Да что ж вас так всех травмировало-то? – не унимается Рид. – Вы ведь не полезли в эту заварушку с оттисками, да?.. Не полезли же?
– Это тебе расскажет его преосвященство, – бросает Салим с ощутимым садизмом.
Рид строит ему перепуганные глаза: «О нет, только не его преосвященство», а сам думает, как бы сделать так, чтобы до встречи с бывшим начальством вообще не доводить.
– Ты мне что, не доверяешь?
– Если ты сейчас оскорбишься, это будет цирк, – задумчиво улыбается Зандли, поправляя пистолетом очки на голове – истошно-розовые, в форме сердечек.
Салим выуживает из кармана сутаны мятую пачку сигарет и опускает свое окно.
– Это разговор не на пять минут. Сейчас тебе нужно знать только то, что вся Джакарта, – доставая зубами сигарету, комментирует он, – охотится за оттисками чертова легендарного фальшивомонетчика, которые тот пустил по рукам, как гребаную часовую бомбу.
– Все равно эти ваши скрижали Завета закончат на шикарном ковре у ног Басира, – пожимает плечами Рид, – здесь даже париться нечего.
Салим сощуривается, глядя на него:
– Проблема в том, Эйдан, что мы паримся. Потому что оттиски должны закончить не на басировском ковре, а на нашем.
Рид замирает. Салим это серьезно? Они что… Они решили потягаться с Картелем? Они в своем уме? Выпустите его из машины!
– Да, в этом участвуем мы. В этом участвует Картель, – говорит Салим. – Но тем, что мы сейчас обсудили только Картель, мы оскорбили еще десяток не менее опасных мудаков, которые тоже в этом участвуют.
И ухмыляется, наслаждаясь оторопью Рида:
– Добро пожаловать домой.
Как порядочный безбожник Рид оценивает храмы по художественной ценности постеров со святыми, защищенности ящика с подаяниями и удобству лавочек. Так что ничего удивительного в том, что католическая церковь на берегу мусорной реки Чиливунг, с унылыми стенами и отвратительными скамейками, получает твердую троечку и плевок на порог.
(Если Рид плюнет за порогом этого пристанища веры, то его преосвященство потом плюнет в его кремированные останки.)
По приезде оказывается, что напряг ребят в тачке не идет ни в какое сравнение с напрягом ребят в Церкви. У ворот на территорию – форпост из двух машин, главное здание оцеплено по периметру мрачными служителями, а общая атмосфера давит на нервы. В нефе в два раза больше народу, чем бывает тут единовременно, – значит, епископ отозвал людей с островов и собрал их в штабе.
Они с Боргесом и Зандли мозолят задницы на отвратительных скамейках уже двадцать минут – под орлиным взором двух специально выделенных на них церковных прислужников с калашниковыми у бедра. Ни одно из типично яванских лиц Рид не узнает, на попытки подружиться яванские лица не реагируют, на просьбы принести водички не отзываются – по части обслуживания Церковь Святого Ласкано традиционно лажает. Рид не думает, что Салим всерьез рассчитывает, что охрана сможет остановить их, если они решат прогуляться из церкви вон, но, видимо, надеется, что им будет стыдно бедокурить.
Или считает, что их остановят еще двадцать вооруженных до зубов головорезов в сутанах.
То, что Церковь перешла на военное положение, – плохой знак, а Рид всю жизнь старался избегать фиговых предзнаменований. Его желание свалить из города становилось все сильнее и чесалось где-то в области инстинкта самосохранения.
Что бы тут ни происходило, он не хотел в этом участвовать.
– Так что произошло-то? – спрашивает Рид, не поворачивая к Боргесу голову и наблюдая, как пара мрачных послушников тихо переговаривается у витражей, выходящих на южную сторону. – Эта движуха как-то связана с тем, что вы с Церковью теперь подружки? Только не говори, что тоже решил заняться печатным делом.
Начинает Боргес, как обычно, издалека:
– Помнишь, я тебе говорил, что мы должны передать непонятно что в стремном чемодане? – он неопределенно почесывает бритый затылок.
Под «мы» он подразумевает свою маленькую, но мультифункциональную команду наемников. Храброе трио, вооруженное резвым интеллектом (Серхио Лопес, тридцать три года) и недюжинной силой (Диего Боргес, тридцать четыре, и Зандли Таснем, уже лет десять чуть-чуть за двадцать).
Рид копается в памяти, и та выдает: «Бро, бро, мы щас, короче, едем в Сегеран отдавать какой-то груз и забирать за него два лимона. Кому-нибудь передать приветы в Джакарте?.. Ой, ладно, не бесись».
И еще вот это: «Чувак, этот чемодан тако-о-ой стра-а-анный, тут и электронный замок, и обычный, и пароль, и вообще, а как ты думаешь, что внутри? Щепка от лодки Ноя? Расческа Элвиса Пресли? Эта штука, чашка Грааль, во! Или…»
– А-а-а, золото скифов? – со знанием дела кивает Рид. – Помню.
– Или хрустальный дилдо, – поправляет его Боргес. – Мы ж так и не решили. Короче, мы провернули сделку, забрали оплату в драгоценных камнях, должны были ехать на следующий день, а потом…
– А потом нас обокрали, – заканчивает за него Зандли, вновь блеснув способностью рубить правду-матку.
Рид так и замирает, занеся руку, чтобы почесать нос, а потом переводит взгляд то на Боргеса, грозно поджавшего губы, то на Зандли, которая безмятежно прицеливается и швыряет палочку от чупа-чупса в одного из «охранников».
– Кто посмел? – искренне удивляется Рид.
Охренеть. Кто вообще этот бессмертный, кому в голову вообще пришла мысль ограбить Диего Боргеса? Диего Боргеса, который объявлен в розыск – простите, на минуточку – правительствами пятидесяти восьми стран?
– Да вот эти самые, – Боргес вздыхает натужно. – Картель Восхода.
Почему. Почему стоило Риду приехать в Джакарту, как это проклятое название тут же посягает на его зону комфорта со всех сторон?
С другой стороны, Боргес – не Рид и перед Картелем имеет право не испытывать такого же пиетета. Басировские громилы вообще предпочитали не ввязываться в конфликты с его шайкой: может быть, и вышли бы победителями, но какой ценой.
– Бо, как ты вообще умудрился дать Картелю себя обокрасть? – недоумевает Рид. – С каких это пор они обворовывают проезжающих мимо фрилансеров? Или вы что, перешли им дорожку?
– Ничего мы не переходили, – Боргес недовольно скрещивает руки и устремляет тоскливый взгляд в окно. – Это даже были не эти ваши… Камиллы с Деванторами.
– По описанию никто вообще не понимает, кто именно это был, – кивает Зандли, пальцем подтягивая по переносице свои очки-сердечки. Вкупе с ее ярко-рыжими дредами, короткими джинсовыми шортами и бронежилетом поверх майки видок получается экстравагантный, но Зандли именно это и к лицу. – Видимо, кто-то просто захотел выслужиться.
Рид качает головой:
– Нет, я понимаю, если бы это был Девантора – он бешеный, мне с ним вообще страшно одним воздухом дышать. Но просрать хрен пойми кому? Ты? Ты! Диего Боргес! Человек-скала, человек-кремень, человек-я-проредил-венесуэльскую-национальную-гвардию-на-две-трети?!
– Отстань, – Боргес обиженно отворачивается в другую сторону, демонстрируя сотню раз переломанный профиль, и грустно бормочет: – Мы не были готовы.
– Ладно, ладно, окей, вы не были готовы, они вас подловили, – мирно машет руками Рид. Если Боргес сейчас раскиснет, ему же, Риду, будет хуже всех. – А эти что? – кивок в сторону церковников. – Вовремя вас утешили?
– Как ты прикольно открещиваешься от коллег по цеху, – хмыкает Зандли. – Как будто три года назад сам не расхаживал в колоратке.
Рид ее игнорирует: не помнит – значит, не было. Вместо воспоминаний о днях своих неудачных фешен-решений он пихает Боргеса коленом:
– Ну и? У вас стащили товар, а дальше-то что?
– Ну, мы отправились бычить на Картель. Поколотили их шестерок, те говорят: разбирайтесь с Деванторой, он должен быть у Чопинга…
– Чопинг? Это тот крашеный попугай в ботинках из крокодиловой кожи?
– Ага, тот самый Чопинг, – осклабившись, кивает Боргес, – в той самой крокодиловой коже.
Прошло три года, а этот неудачник все еще носит свои безвкусные ботинки, какой кошмар. Рид даже хмыкает: вот он бы такое никогда-а-а-а… Стоп.
– А чего это Деванторе понадобилось от Чопинга? Он же мелкий перекупщик.
Девантора, басировский любимчик, руководил людьми Картеля на улицах, но Чопинг все равно был далек от Картеля так же, как хотел бы быть далек прямо сейчас Рид. Стезя Чопинга – дурно одеваться и обманывать богатеньких белых туристов. Иногда он угонял тачки, иногда ввязывался в какие-то неудачные аферы, но все это было настолько мелко, что не стоило внимания Картеля.
Этот вопрос заставляет Боргеса лыбиться еще сильнее.
– Так Чопинг, говорят, ухватил главный приз. – И от широкой улыбки шрамы на его лице растягиваются мелкой светлой паутиной. – Ну. Ты понял. Вытянул большую рыбу. Отхватил лакомый кусок.
– Наложил лапу?
– Хапнул пожирнее.
– Урвал горячее.
– Оттяпал…
– Вы задолбали, – обрывает их единение душ Зандли, а затем широко зевает. – Вот почему я терпеть не могу, когда вы воссоединяетесь. Кретины…
Боргес и Рид смеются – и этот смех хорошо разряжает скопившееся напряжение, даже сама Зандли улыбается.
Но Рид с Боргесом друг друга поняли. Вот то есть как! Чопинг успел первым купить у Гринберга таблички, на которые все тут молятся.
– Вопрос только – откуда он надыбал деньги на все это счастье? Какая вообще чернорыночная цена?
– Пятнадцать лимонов плюс. В евро.
Рид присвистывает.
– На сбыте угнанных авто столько не наваришь. Где он, черт побери, нашел такие деньги?
– А хер его знает. – Боргес пожимает плечами. – Мне нужен был только адрес. Я к нему ввалился, чтобы найти там Девантору, а нашел еще Салима: стоят, целятся друг в друга, а Чопинг лежит между ними, приложенный о батарею, крокодиловыми ботами кверху. Чума, короче, картина чисто Пикассо.
– Конвульсия и истерия в кубизме?
– Точняк. – Боргес одобрительно кивает. – Ну, к моему приходу они, видимо, уже что-то порешали между собой, потому что Девантора отбрехался мне, что понятия не имеет, о чем я говорю, вызвал свою бригаду картелевских инквизиторов и свалил. Я такой типа: а ну! куда! Но тут ты звонишь. Тайминг – во!
Воспоминания о рассерженном голосе Боргеса складывают пазлы в единую картинку. Но Риду кое-что все еще непонятно.
– А Салима с собой зачем взял?
– Так я не брал, – удивляется Боргес, – он сам увязался.
Рид удивиться уже не успевает: в поле зрения появляется Нирмана в сопровождении еще одного вооруженного служителя. Костюм монашки она так и не сменила, но стащила с головы апостольник, обнажив бритый череп, пирсингованные уши и новую татуировку на шее.
– Подъем, – говорит она, но затем останавливает Рида, который собирался с облегчением подняться на ноги: – Не-а, не ты. Ты сидишь и ждешь его преосвященство. Вы двое, – она кивает Боргесу и Зандли, – пошли. Салим хочет с вами поговорить.
– А как же я? – со звенящей в голосе обидой спрашивает Рид. – Моя задница уже по форме повторяет каждую трещину в этих деревяшках. В вас совсем нет жалости, сестра? Возьмите меня тоже!
– Бог тебя возьмет, – со вздохом отвечает Нирмана, – и очень скоро, если Салим услышит твое нытье.
– То, что вы тут все на взводе, не означает, что страдать должен я!
– Страдания очищают душу. А теперь сядь и сиди, Рид, за тобой придут.
– Хотя бы нянек забери!
Не оборачиваясь, она показывает ему средний палец.
– И следующую закупку в интерьер оформляйте в «Икее»! – кричит он ей вслед, а затем поворачивается к уставившемуся на него послушнику. – Ну чего? Я хорошо себя веду, можешь выдать мне полдник пораньше. – Рид валится обратно на скамью. – Прикольно они придумали. И сколько мне тут еще торчать?..
Торчать приходится долго.
В ожидании епископа (который, видимо, решает изморить его, прежде чем пытать) Рид успевает отрубиться, а когда просыпается – желтый дневной свет, заливавший церковь сквозь цветные витражи, сменяется на кроваво-красный. Рида кто-то пихает ногой.
– Давай вставай, до службы осталось двадцать минут. – Салим высится над ним в ореоле света из узкого витражного окна, а потом бездушно (и сильно, с-сука) пинает по свесившейся ноге.
Он слишком жесток для того, кто носит сан священнослужителя, зато эталонно бездушен для головореза.
– Который час? – сипит Рид. Голос, правда, больше подходит для вопроса «какой сейчас год?». Ужасно хочется пить, и он кладет ладонь на кадык, пытаясь смочить горло слюной, после чего кривится.
– Самое время поднимать свой зад, – кивает раб божий, рукой хлопая Рида по колену, чтобы скинуть его ногу. – Куда грязные ботинки ставишь, здесь же люди сидят.
Вообще-то ребята из «Вольто» готовы песок целовать в местах, где он этими ботинками ходил. Рид со стоном поднимает себя в сидячее положение. Салим смотрит на него с непередаваемым злорадством.
Вообще-то, чтоб вы знали, это не по-церковному. Так что, парень, будет смешно, если апостол Петр перед вратами рая отправит тебя левее по коридору просто потому, что ты не протянул длань помощи своему (бывшему) другу, когда он ожидал от тебя понимания и стакан водички.
А дальше Салим, не давая ему прийти в себя, говорит фразу, которая кому хочешь испортит настроение на ближайшую декаду лет:
– Поднимайся. Епископ ждет тебя.
В ризнице свет не горит. Высокие узкие витражи заполняют помещение красными и синими пятнами: те расползаются по каменному полу, по поверхности дубового стола, аляписто застывают поверх черной сутаны на плечах Лестари, узким силуэтом замершего за плечом епископа – ни дать ни взять сторожевой доберман. Все такой же высокий, все такой же немой.
Старик опускает расписную фарфоровую чашечку – итальянское или испанское производство, он не признает дешевой посуды – аккурат в ореол цветного пятна на столешнице. Раздается звон – чашечка ударяется о блюдце.
В полной тишине сидящий посреди ризницы на стуле Рид медленно наклоняет голову к шее и поочередно щелкает суставами.
– Значит, захотелось вернуться под аплодисменты, мальчик? – цокает языком старик, щуря лисьи глаза.
Классический вопрос из серии «почему от тебя всегда одни проблемы?», «ты откуда здесь взялся?» и «а что, они тоже хотят тебя прикончить?».
Между прочим, Рид любит аплодисменты, но не когда от них больше проблем, чем пользы, и уж тем более не когда они по звучанию похожи на пальбу из полицейских HK-45. Поэтому его ответ: нет, не захотелось. Вообще, «захотелось вернуться» – это про что угодно, но точно не про Рида и Джакарту.
Поэтому:
– Да не то чтобы, – говорит он и почти не врет.
Старик епископ – приземистый, невысокий, со своей добродушной хитрой мордой и бордовой сутаной в золотистой вышивке – удрученно вздыхает, так, словно ему искренне сочувствует. Ага, как же, думает Рид.
– Вы не рады меня видеть? – спрашивает Рид тоном человека, который знает, что единственная радость, которую он может принести ближнему своему, – это радость от своей кончины.
Епископ Эчизен несколько секунд смотрит на него, постукивая пальцами по подбородку, будто бы взвешивает, что сказать. Потом тянет:
– Ты украл мои деньги, Эйдан, – и в его голосе – дружелюбие, висящее над шеей Рида ножом гильотины.
– Я не крал, – говорит тот абсолютно серьезным тоном. Лестари смотрит на него нравоучительно, в глазах его так и читается: «Брать чужое и сбегать – это и значит красть».
В голове крутится детское «я не успел отдать», потому что этот бешеный обмудок Голландец из мотоклуба «Коршуны» загнал его в тупик. У Рида был выбор: помереть, как святой Стефан, во славу Божию или бежать из Джакарты налегке, без сменных трусов, но с десятью косарями.
И обычно Рид без проблем выбирался из таких беспросветных задниц: тут улыбнувшись, там подмигнув, здесь попоясничав, параллельно отходя бочком к двери, – но его преосвященство такого терпеть не мог.
– Ты мне должен десять тысяч с поставок в Коямпуттур.
А стоило речи зайти о деньгах, он становился еще страшнее.
– У меня сейчас нет таких денег, – собравшись с духом, признается Рид, чувствуя, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Не считая того раза, когда он съел каролинский перец на спор… И того, когда решил, что отправить Салима на свидание с девушкой ростом метр девяносто семь – хорошая идея.
– Ну так дай мне хоть одну причину, – старик растягивает губы в дружелюбнейшей из своих улыбок, – не прикончить тебя.
Несмотря на возросший градус угрозы, Рид аккуратно пробует:
– Ну… Я симпатичный?
Термометр опасности, который всегда помогал ему остаться в живых, тут же поднимается до заоблачных цифр по Цельсию – Рид уже чувствует запах паленого. И, судя по безмятежному лицу епископа, рвануть может в любой момент, так что Рид спешит реабилитироваться:
– Ну будет вам! Вы же с восемнадцати лет меня знаете, епископ! У меня же огромный коэффициент полезности.
– С шестнадцати, Эйдан, – поправляет его Эчизен, – с шестнадцати. А коэффициент твоей разрушительности еще выше. И посчитай проценты от стоимости товара, которые набежали за эти три года. – Хитрая морда! – Так почему все-таки я не должен тебя убивать?
– Ничего не имею против парочки отменных убийств. – Рид сглатывает, краем глаза косясь по сторонам. Слева – арочный выход в молитвенный зал. Справа – двери в ризницу. Позади – Иисус. – Только если ни одно из них не мое.
И все-таки решается:
– Дядюшка, ну чего вы…
– Лестари, прострели ему колено, – безмятежно приказывает епископ.
– Ладно, ладно! Давайте не будем кипятиться! Лести, приятель, опусти пушку!
Эчизен искренне интересуется:
– Не понравилась перспектива?
– Ваше преосвященство, – на язык напрашивается «старый ублюдок», но Рид сдерживается как может, – у вас всего два диакона. Мы с Салимом такой слаженный тандем, – ага, думает, прямо команда мечты, – вы же не станете…
Эчизен перебивает его:
– В Божьем доме сейчас один диакон, и это не Салим.
– Вы что, уволили Салима? – Тогда какого хрена он здесь ошивается? Нет, подождите. – Вы… Вы его повысили! Он теперь священник? Это нечестно, епископ!
И Рид даже не скрывает вселенскую обиду в голосе.
В самой бандитской церкви Джакарты царит строгая вертикальная иерархия: твой духовный сан определяет твое место в группировке. Прямо под носом у католических святых слуги божьи производят лучший синтетический героин в Индонезии, а также занимаются трафиком, потому что церковные перевозки в законодательстве на особом счету. Рид, как человек, проварившийся в этом дерьме под укоряющим взглядом Иисуса больше десяти лет и всеми правдами и неправдами заработавший сан диакона, понимает, что значит получить повышение в Церкви Святого Ласкано.
А еще он понимает, что находиться в подчинении у Салима – даже номинально, будучи за океаном, – ему совсем не хочется.
– Как насчет того, что он слишком молод?!
– Вы ровесники.
– Тогда почему я все еще не священник?!
– Потому что, пока я настоятель, в этой церкви у тебя есть возможность стать только трупом, если ты не перестанешь меня утомлять, – размешивая сахар и звеня ложечкой о края чашки, спокойно отвечает епископ.
Некоторое время они сидят молча, пока Эчизен, отпив чаю, не говорит:
– Но на самом деле тебе повезло, Эйдан. – Он поднимает на него взгляд. – Ты вовремя решил посетить родные пенаты. У меня есть для тебя работа.
Звучит подозрительно, думает Рид. И мало того что подозрительно, так он еще и прекрасно понимает, что слово «работа» не подразумевает оплаты: естественно, он будет батрачить на этот церковный карнавал, чтобы отдать должок.
Тем не менее он решает сделать хорошую мину при плохой игре.
– Вещайте, монсеньор, – залихватски закидывает ногу на ногу Рид, убедившись, что никто не собирается простреливать ему коленные или любые другие полезные суставы. По крайней мере, пока. – Салим вкратце рассказал мне, что почем. Хотите поучаствовать в гонке за мифическими сокровищами?
Эчизен бесшумно отпивает из чашки и нейтрально спрашивает:
– Мифическими? Ты не веришь, что клише существуют?
– Ну хотя бы вы не начинайте, – Рид посмеивается. – Конечно, ребята под впечатлением и вдохновлены идеей, но вы-то понимаете, с какой вероятностью это окажется пустышкой?
– Ты когда-нибудь слышал про Маркуса Глиндона? – неожиданно спрашивает Эчизен, сцепляя пальцы в замок и кладя на них подбородок. Маленький, с редкими седыми волосами, с безобидным лицом и ласковым голосом, он кажется добрым дедушкой из дома престарелых, а Лестари – его заботливой сиделкой. Только вот, поведясь на этот обман, можно было лишиться очень многого. Даже жизни.
В конце концов, со времен Ветхого Завета церковь всегда была самым большим филиалом лжи.
– Думаю, понимаю, о ком вы, – расплывчато отвечает Рид, который слыхом не слыхивал ни про какого Маркуса Глиндона.
– В седьмом году Маркус произвел четырнадцать миллионов монет номиналом в один фунт стерлингов. В Британии, естественно. По статистике, до сих пор каждая сороковая однофунтовая монета является подделкой. Причем подделкой, практически неотличимой от оригинала, – они до сих пор изымают лишь по несколько случайно найденных монет, и то после десятка экспертиз.
– Талантливый парень, – присвистывает Рид. – Кажется, припоминаю. Его же посадили?
– Я не к тому, – кашляет Эчизен. – Маркус Глиндон был учеником Карла Гринберга. Он использовал его недоработанные прототипы и технологию и адаптировал их под производство британской валюты. А сам Карл, позволив Маркусу протестировать свои разработки, занялся американскими долларами.
– Да, да, вот про это я и слышал. Приехал в Джакарту, как-то наладил здесь производство, а потом почему-то исчез, пустив на рынок свои драгоценные оттис…
– Мы наладили здесь производство, – говорит Эчизен, перебивая его. – Вместе.
Рид переспрашивает абсолютно идиотским тоном:
– В смысле?
– Я, – повторяет епископ. Кажется, ему нравится недоумение на лице бывшего подопечного, – и Карл. В прошлом феврале он прилетел в Джакарту, а четыре месяца назад мы запустили первые печатные станки.
– Вы и Ка… Погодите, вы что, знакомы?
– Очень старые друзья, – кивает Эчизен, поигрывая чашкой и не отрывая от нее взгляда.
– Вы? С Гринбергом? В Джакарте? Прямо под носом Ольбериха Басира? – Рид вытаращивает глаза. – Со всем уважением, ваше преосвященство, вы что, рехнулись?
Подумать только! Печатать деньги! Прямо в городе Картеля Восхода! Храбрость и безрассудство, идиотизм и отсутствие инстинкта самосохранения!
Одно дело – когда этим занимается залетная звезда, а другое – когда ты, крепко обосновавшись в городе и пустив корни, решаешь рискнуть: а не срубит ли эти корни местный лесоруб и не пустит ли тебя на бревнышки для своего дачного домика?
Рид потирает переносицу и неверяще щурится.
– Чтобы такой осторожный человек, как вы, и только ради возможности печатать деньги, которые все равно рано или поздно обнаружат – если не Картель, то правительство… Я не понимаю. – Он взмахивает рукой. – Сколько вы занимаетесь наркобизнесом – двадцать, сорок лет? Он стабилен и приносит отличные бабки. Так на хрена?
– Они безупречные, Эйдан, – снисходительно улыбается Эчизен. – Подделку нельзя обнаружить.
– Да прекратите! Это же чушь!
И тогда епископ делает жест в сторону Лестари. Тот кивает, отворачивается к сейфу и достает оттуда сверток: обычный пакет с пачкой денег, какими с Церковью расплачивались покупатели.
– На, посмотри, – кивает Эчизен.
Рид, не скрывая недоверия, тянется к пакету, потом плюхается обратно на стул и достает пару купюр. Он, конечно, не фальшивомонетчик, но в наличных, особенно в долларах, разбирается – специфика профессии. Салим бы сейчас сказал, что на самом деле его профессия – выводить окружающих из себя, и как же славно, что тут нет Салима.
– Это работа Гринберга? – уточняет он. Епископ кивает, делает знак Лестари, и тот протягивает ему еще одну стодолларовую купюру. – Так, а это настоящие? Ну посмотрим…
И тут же приходится признать: на ощупь они действительно одинаковые. Никакой целлюлозы – только хлопок и лен. Пропорция подобрана настолько близко к оригиналу, что вполне могла бы отличаться только на одну сотую процента. Но на то Гринберг и гений.
Структура бумаги передана так точно, что ни чернила, ни их цвет, ни их состав не выдают никаких отличий между купюрами, сколько бы Рид ни крутил их под насмешливым взглядом Эчизена. Краска ощущается выпукло, цвет будто взят пипеткой, а проведя ногтем по старому доброму старику Бену, Рид ощущает очевидную рельефность. Он практически скребет обе купюры, пытаясь найти хоть что-нибудь, но нет. Одинаковая толщина. Детализация. Окаймление. Серийные номера.
Рид хмурится.
– Как он подделал волокна? – спрашивает он, не отрывая взгляда от денег. – Они не нарисованы. Они в самой бумаге. Трафарет? Офсетка?
– Оттиски, которые сейчас гуляют по городу, – это не просто трафарет для чернил. Это сложная комплексная техника, предусматривающая перестановку серийных номеров для того, чтобы можно было их менять. Конечно, немаловажную роль играют и сами печатные станки – мы закупали их в Иране, они имитируют те, что стоят в Монетном дворе в Вашингтоне. На самом деле ноль выгоды, как казалось мне: эти станки вышли из оборота в четвертом году и должны были быть уничтожены в полной секретности, но их успели вывезти из страны. Тем не менее еще полгода Карл занимался… – Эчизен подбирает слово, – модификацией этих станков. Их сложно, но можно достать, если ты знаешь, где искать, и не боишься последствий. А вот его клише… Это ювелирная работа. Он уговорил меня провести одну… акцию, – тщательно подбирает слова епископ. – Мы запустили одну из финальных партий фальшивок на Гавайях и сымитировали донос – партию изъяли.
– Нет, – говорит Рид, внезапно понимая, к чему все идет. – Нет, да вы…
– Ее…
– Вы издеваетесь?
– Признали подлинной. А донос – дезинформацией.
Такого не может быть. Это сказки для малолетних преступников, считающих, что преступный мир полон бандитской романтики, как в фильмах Гая Ричи. Все любят байки про бандитов, которые совершают невозможное.
Но Рид отлично знает, что преступники не могут творить чудеса. Они не умеют уклоняться от пуль, как Нео[1], они не исчезают, разлетаясь деньгами, как Джей Дэниел Атлас[2]. И они не создают идеальные фальшивые деньги, которые признает подлинными Монетный двор США.
Тем не менее он пытается разобраться:
– Если у вас все было на мази, зачем было прикрывать лавочку?
– Мы и не планировали. Но когда в дело вмешивается Картель, – епископ слегка сводит брови – жуткое зрелище, учитывая, что он продолжает улыбаться, – ты ничего не можешь планировать заранее.
– Ну, естественно, они пронюхали, – бормочет Рид. – Это же Картель. Но если полетели головы, почему Церковь еще не сровняли с землей?
– Потому что мне много лет и я не дурак, Эйдан, – улыбается епископ. – А еще потому, что самым секретным из всего было не производство денег, а мое партнерство с Карлом. Никто из ребят не был в курсе, знал только Лестари.
– Не хотели подставляться?
– Ты даже представить себе не можешь насколько. Если бы Басир узнал, что не то что я, а вообще кто-либо из Джакарты поддерживает Карла, он бы уничтожил этого идиота подчистую. Вместе со всей бандой.
Рид уже не знает, радоваться ему новым сплетням или жалеть себя: раз Эчизен рассказал ему о своем сотрудничестве с Гринбергом и раз он до сих пор жив, значит, это все еще тайна за семью печатями. А это означает, что Рид слишком много знает. Очень чреватое для него клише.
Он уже отчетливо ощущает, какими крутыми становятся повороты в истории, куда его собираются втянуть.
– Звучит так, будто у Басира с Гринбергом какие-то счеты, – несмотря на тревогу, Рид сохраняет легкомысленный вид. – Какая-нибудь грязная тайна? Люблю грязные тайны, но, знаете, если она совсем грязная, я не буду настаивать, можете сохранить ее при себе.
– Ты вряд ли слышал эту историю. – Эчизен молчит некоторое время, качая в руке чашку, но, когда Рид уже надеется, что ему так ничего и не расскажут, он продолжает: – Карл и Басир не ладят.
– «Не ладят» в каком смысле? – уточняет Рид. – Мы ведь о лидере Картеля Восхода говорим, а не о янки из японского квартала. У этого «не ладят» степень «ты плохой, вылезай из моей песочницы» или «ты плохой, я брошу твой труп в Китайское море»?
– В самом ярко выраженном, который ты можешь себе представить.
Ага, то есть «ты плохой, и если ты появишься в моей стране, то твой труп не найдут даже в Китайском море».
– Басир ненавидит Карла.
Вопрос «почему?» можно не задавать: он и без того витает в воздухе. И епископ на него отвечает:
– В шестидесятых мы с Басиром отсидели из-за него почти двадцать пять лет. В «Гитараме».
Рид ничего не может с собой поделать: вздрагивает и моргает, глядя на лицо Эчизена.
Он знает, что тот сидел, но про «Гитараму» слышит впервые. Боргес, отбывавший срок в «Райкерсе», иногда мрачно шутил насчет таких тюрем: «В моей жизни все четко, пока я не загремел в “Гитараму” или “Карандиру”». «Гитарама» – ад на земле, где заключенные жрут друг друга, чтобы выжить, трупы не убирают неделями и не хватает не то что кроватей – даже места, чтобы лечь. Люди вынуждены круглосуточно стоять, пока ноги у них не начинают гнить.
– Вы сидели в «Гитараме»? – переспрашивает он, стараясь говорить серьезно. – Двадцать пять лет?
Эчизен улыбается – Рид думает, что, отсиди он в подобном месте хотя бы пару суток, совсем разучился бы это делать, – и легкомысленно машет рукой:
– Сбежал при бунте в девяносто первом и угодил сюда. Басира выпустили на несколько лет раньше – думаю, кто-то из его сообщников заплатил огромные деньги, чтобы это провернуть. У меня в ту пору денег не было вообще.
– Как вы там оказались?
– Очень долго объяснять, – качает головой Эчизен. – Крупное дело, высокие ставки, а Басир был пылок и неосмотрителен. – Он издал смешок. – Тем не менее он-то считает, что Карлу просто нужен был кто-то, кого можно было отдать на заклание.
– А вы? – уточняет Рид.
– А я… Ну, скажем так, мы с Карлом решили, что ради того куша, который нам светил, отсидка одного из нас – не самая большая потеря. Естественно, я не хотел проходить через такое, – признается он достаточно легко. – Но зато посмотри, что у меня есть сейчас.
– Вы с Карлом решили?
– Ну, конечно, в большей степени так просто получилось. Вариантов тогда было не особо много. Карлу пришлось выбирать, кем пожертвовать, он сбежал с деньгами, а нас с Басиром схватила полиция Руанды.
– И после этого, – не верит Рид, – после того как вы четверть века провели там, он приезжает в Джакарту… И вы с ним решаете открыть магазинчик денег? После того как он вас сдал? Что за херня? Вы не похожи на святого, простите уж за каламбур, ваше преосвященство. Да вы должны были первым делом взять Басира под ручку и вместе посадить Гринберга в яму со скорпионами!
– Все не так, как выглядит на первый взгляд, Эйдан. – Эчизен задумчиво чешет локоть. Это его старая привычка, и сейчас Риду начинает казаться, что под рукавом рясы может прятаться огромный уродливый шрам. – Они никогда не были друзьями. Мы с Карлом – да, а у них не сложилось с самого начала. И меня Карл не планировал подставлять.
– Ну да, – зло хмыкает Рид.
– Я приехал в Джакарту практически голым, сойдя с корабля руандийцев. Как ты думаешь, на чьи деньги строилась эта церковь? На чьи деньги я набирал людей? А кто, по-твоему, оплатил операцию, чтобы я снова мог ходить? – Эчизен посмеивается. – Не воображай себе лишнего, мальчик. Карл не предавал меня, а я не предавал его. В любом плане могут быть сбои.
Рид тоже улыбается, вместо того чтобы раздраженно цокнуть языком. Лично он придерживается философии Басира: убить ублюдка, который заставил тебя пройти через ад на земле, – это даже не месть, это восстановление кармической справедливости. Впрочем, раз Эчизен на стороне Гринберга, у Рида нет причин плыть против течения.
– Но ты прав, я сильно рисковал, согласившись на производство в городе Картеля. Тем не менее именно из-за него у меня было и остается самое надежное алиби на всем острове: Басир думает, что я ненавижу Карла точно так же, как и он сам.
Рид качает головой. Он сваливает. Он покивает, будет поддакивать, посочувствует – ай, какая подстава, ай, как вам не повезло – и-и-и на полной скорости… Как будто мало у него своих проблем: за пять тысяч километров отсюда Руссо, наверное, уже слышал новости о террористе, захватившем самолет с помощью зажигалки и неотразимого обаяния. Может быть, уже даже выслал в Индонезию пачку своих ребят. У Рида очень плотный график, Картель в него не влезает, так жаль, так жаль, давайте как-нибудь в другой раз соберемся.
На следующей неделе? Через пару лет? В прекрасном никогда?
– Когда Картель вышел на него, Карлу пришлось бежать, – продолжает Эчизен, пока не замечая, как от его бывшего ученика уже побежала пунктирная линия в сторону черного хода. – С ними он бы не смог пересечь границу, а с нами у него связаться не получилось – и он пустил их на рынок.
Иисус Христос Наркозвезда, какой же хреновый план. Спросили бы Рида – он специалист по лучшим планам, он бы вам сразу так и сказал: «План – дерьмо дерьма». А еще специалист по лучшим планам вам бы сказал: «Собирайте манатки, прячьте кокаин в фигурки Девы Марии и сваливайте, пока все это не закончилось резней».
В итоге специалист по лучшим планам ничего не говорит.
– Как всегда… Безбашенный риск очень в его духе. – Кажется, это эвфемизм, а епископ и сам понимает, что они крупно облажались. – Он покинул страну, не успев передать оттиски нам, и теперь мне приходится носиться по городу вместе со всеми, чтобы заполучить их обратно. Старый маразматик, во имя Господа.
– Как я понимаю, мы наконец переходим к событиям нашего столетия? – вздыхает Рид с ювелирно выверенной ленцой.
– Именно. Лестари, дай этому сыну божьему, пожалуйста, карту острова. И ручку.
Он говорит это неизменно плавным голосом, однако Рид снова чувствует, как волоски на затылке готовы встать дыбом. Эчизена никто и никогда не смог бы заболтать: он всегда помнит, зачем ты ему нужен. И Рид ему нужен, чтобы…
– Работа, о которой вы говорили, я должен буду рисовать схемы побега от Картеля? – пытается отшутиться он.
– Когда ты только начал работать на меня… – любуясь игрой закатного солнца на витражах, будто бы рассеянно, с ноткой ностальгии говорит епископ, пока Лестари действительно кладет перед Ридом карту. Что за приколы? – …Ты был дерзким и совсем глупым белым пацаном, непонятно как выжившим в трущобах, с твоим-то наглым языком… При нашей первой встрече ты заявил, что… Как там было? Память уже подводит…
Ага, сто раз, с нарастающим раздражением думает Рид. Ты все помнишь до каждой буковки, старый манипулятор. Тем не менее он подыгрывает:
– Я сказал, что буду счастлив войти в сени святого дома, чтобы посвятить свою жизнь Господу.
– Почти, – соглашается епископ. – Правда, звучало это как «только тронь меня, и я разрежу тебе горло и нассу в него, ты, пидор».
Ой, да?
– Это все мой селатанский акцент.
Рид машинально берет в руки ручку и принимается ее вертеть. Нарастает ощущение, что епископ в своей обычной хитрой манере заманивает его в капкан.
– Хорошее было время, – вздыхает Эчизен, а потом рассеянно взмахивает ладонью, будто пытаясь ухватить какое-то фантомное забытое воспоминание. – А еще ты только и болтал, что о том мальчишке… Как там его звали? Тот, с которым ты вырос?
Ручка в пальцах у Рида дергается и замирает. Капкан издает жесткий, скрежещущий звук, но из него еще есть шанс выбраться, и Рид пытается:
– Ваше преосвященство, вы же меня знаете. Я компанейский парень. У меня этих друзей почти столько же, сколько недругов. – Он щелкает пальцами. – Могу перечислить всех в хронологическом порядке.
– Эйдан.
– Да подождите отказываться!
– Я говорю про конкретного твоего друга, – обманчиво мягко прерывает его епископ. – И ты об этом знаешь.
Конечно, про конкретного, старый ты урод, и Рид понял, что ты понял, что Рид понял. Но знаешь что? Иди к черту. И этот кое-кто конкретный тоже пусть идет к черту. Дудки. Рида ждет лодка до Куала-Лумпура, понятно?
Рид злится и оттого даже не шутит в ответ.
– Видишь ли, в чем дело, Эйдан… Я сказал, что ты очень удачно оказался в городе. – Епископ медленно поднимается с кресла и также медленно обходит стол. – Не только потому, что сейчас дому Господню очень пригодились бы твои таланты, хотя я их и не умаляю. Давай я расскажу с самого начала.
Он останавливается сбоку от Рида, сложив руки за спиной и рассматривая застекленный винтажный сервант, в котором выставлены иконы.
– Оттиски Карл сбыл мелкому дельцу по имени Сиритат Чантара.
Господи, это что, Чопинг? У него есть нормальное имя? Вот она, главная новость дня.
– Денег выкупить у Карла оттиски в одиночку у Сиритата не было. Поэтому ему пришлось быстро искать сообщника. И он нашел одного.
Рид тут же проводит связь с предыдущей темой разговора. О, черт. Нет. Нет-нет-нет, только не говорите ему, что этот узкомордый придурок…
– Они договорились продать их «Желтым Тиграм», группировке из Сурабаи. Но сообщник Сиритата обманул и его, и покупателей. Украл оттиски и скрылся.
Черт, вот дегенерат, с глухой злобой думает Рид.
– Это Сиритат рассказал, когда Салим его навестил. Правда, вместе с Салимом его решил навестить и Картель – к сожалению, слухи в этом городе расходятся быстрее, чем Господь карает неугодных. Но в любом случае и мы, и они опоздали. Оттисков у Сиритата уже не было.
Воровать из-под носа у Картеля, ну ты и…
– Поэтому, пожалуйста, Эйдан, – епископ поворачивается к нему лицом и мягко просит: – Отметь на карте все места, где мог лечь на дно твой друг Хитрец Мо, про которого ты так часто травил байки.
Поправочка: Хитрец Мо был его недругом, но Рид уверен, что сейчас епископа не интересуют такие нюансы. Да и байки, которые травил про него Рид, носили не однажды-мы-как-то-с-моим-приятелем характер. Скорее их сюжет можно было уложить в предложение: «Ага, Мо снова что-то замышляет, пойдемте сломаем ему нос».
В общем, может, вступив в Церковь, Рид и трепался о нем – но только в уничижительном ключе, понятно?
Бесполезный кусок безмозглого дерьма. Воровать то, на что охотится Картель, да Рид поверить не может, что этот прыщ решится на такое… Его же теперь убьют.
Сваливай, говорит он себе. Это не твои проблемы.
Твои проблемы, говорит он себе, – это Руссо, который хочет снять твой скальп и съесть его с красным вином, а не идиот, который в тринадцать лет чуть не переехал тебя на мопеде.
Отметь на карте то, что они от тебя хотят, говорит он себе, а затем нарисуй поверх огромный член, если хочешь, – и, ради всех святых, руки в ноги и пошел отсюда.
Вслух Рид говорит другое:
– А что, если… – почему-то произносит его рот, – если я сам его найду?
Если бы можно было вырубить себя, Рид бы себя вырубил. И отпинал бы по ребрам бесчувственное тело.
– О? – улыбается епископ. – Я-то думал, ты уже успел составить план побега. В конце концов, именно в этом ты хорош… – Он смотрит на него хитро. – Неужели решил задержаться в родных пенатах?
– Я найду его вам, – повторяет Рид упрямо, – окей? Без шуток, ваше преосвященство. И если эти ваши скрижали Завета у него – я их вам верну.
Капкан со скрежетом захлопывается.
Эчизен улыбается – и на этот раз есть в этой улыбке что-то триумфальное. Он молча возвращается к столу, а Лестари помогает ему сесть – в последнее время у старика, видимо, совсем плохо с ногами.
– Очень хорошо, – кивает епископ. – Очень хорошо, Эйдан. Я верю, что ты сможешь найти Хитреца Мо быстрее, чем Картель. Ты ведь сможешь?
И смотрит на него в упор.
– Ладно, договорились, – говорит Рид так, будто, согласившись, он делает всем одолжение. – Но у меня одно условие.
И он скрещивает руки на груди.
– Церковный шмот я больше не надену.
Глава 3
На следующий день Риду выдают бойскаутский стартер-пак: «Глок», нож и церковный костюмчик. Все казенное, костюмчик новенький, с сияюще-белой, цвета «стрелять-вот-сюда», колораткой, а пистолет – старый и щербатый.
Утро Рид проводит в часовенке на территории церкви, завтракая арахисом с колой, приводя оружие в приличный вид и наблюдая за тем, как Нирмана намыливает шею курьерам, заносящим выручку. То ей не хватает, то ей слишком много, то в следующий раз за тебя башлять никто не будет, щенок, – в общем, Нирмана как была чем-то средним между полным дзеном и праведным насилием, так и остается. В своем строгом сестринском одеянии она всегда выглядела сдержанной и хладнокровной, пока не открывала рот.
Для бешеного преступного калейдоскопа, коим является Джакарта, в ней слишком многое остается неизменным.
Рид прищуривается, беря на мушку вычищенного пистолета фарфоровую голову статуи Девы Марии. Дева Мария угрозы переносит стоически – вот это яйца, вполне в ее духе. Рид закидывает арахис в рот. Деву Марию загораживает Салим, и при всей гамме спутанных чувств, которые Рид к нему испытывает, пистолет он все же опускает.
– Одевайся, и поехали, – бурчит тот и бросает на скамью рядом с Ридом пакет.
– Тебе не нравится мое парадно-выходное? – Рид разводит руками: в одной – ствол, в другой – теплая кола, на футболке с принцессой Мулан – шелуха от арахиса. – Я ж говорил: я это не надену. Могу забросить в келью. Будет чем дыры в потолке затыкать.
Кельями зовутся комнаты в католически стилизованном зданьице за церковью. В этой халупе живут ящики с оружием, ростовые холодильники для трупов грешников и перебитая аппаратура из нарколаборатории. Каждая келья готова стать президентским люксом для церковников, нуждающихся в защите Господа. Там вчера вечером Рид повесил себе гамак среди контейнеров с сортированным кокаином и навернулся с него всего дважды.
Он трет поясницу, ощущая фантомную боль, и повторяет:
– В общем, не собираюсь я это надевать и тебе не советую. Последнее, что нам сейчас нужно, – это привлекать лишнее внимание злодейским черным прикидом.
– Как мы все тут жили три года без твоих советов, а? – цыкает Салим. – Поднимай задницу, его преосвященство хочет результатов к обеду.
Это, конечно, проблемка, но Рид виду не подает и хлопает себя по коленям:
– Ну так дадим же их ему!
А потом оказывается, что это даже не самая главная их проблемка. Самая главная проблемка играет в тетрис на кнопочном мобильном, уперев колени в переднее сиденье.
Они с Салимом стоят на улице под мерзким шипящим солнцем, вместе с ними стоит новенький «Форд», в «Форде» сидит певчий мальчик Андрей.
– Ты серьезно? – Рид оборачивается на Салима, обходящего машину перед капотом. – Он нам зачем?
Андрей поднимает голову и хлопает круглыми светлыми глазищами, а потом нелепо улыбается. Рид отвечает ему дежурной улыбкой и поворачивается обратно к Салиму, укладывая локти на крышу авто:
– Нет, правда. Почему ты с ним носишься? Потому что он единственный, кто тебя слушается?
Сколько Рид знал Салима (а это уже… больше десяти лет? У них была годовщина? Какой кошмар!), тот не любил возиться с рекрутами. Его слишком быстро выводил из себя горячий энтузиазм юных доморощенных гангстеров. Но, видимо, повышение в должности накладывает определенные обязательства. Ха, так ему и надо.
– Просто не задавай тупых вопросов и сядь в долбаную машину, – Салим не реагирует на подкол: он все еще старается руководствоваться принципами из песочницы типа «не ешь песок» и «не ссорься с теми, кто глупее тебя».
Выходит у него так себе: еще бы, Рид все усилия прикладывает, чтобы у него выходило так себе.
– Нет, я могу тебя понять, – говорит он в салон, открывая дверцу машины.
В машине Салим неделикатно всовывает ключ в замок зажигания, а Андрей тянется костлявой рукой к магнитоле. Рид продолжает, загружая себя на переднее пассажирское:
– Если бы меня кто-то так же поддерживал, я бы ценил этого человека и никогда бы не отпускал. – А потом вполоборота шепотом признается Андрею: – Пак Салим тебя очень любит.
Нужно будет спросить, зачем Церковь держит этого пацана. Явно не за интеллект, потому что его мозгу требуется секунд пять, чтобы обработать простенькую шуточку. Салим успевает отреагировать быстрее:
– Еще слово – и пак Салим выбросит тебя из машины на ходу.
В общем, они едут.
Список мест, где мог залечь на дно Мо, насчитывает от пяти до бесконечности плюс один. Скользкий сукин сын всегда хотел жить хорошо, но при надобности мог квартировать и в мусорном баке. Рид был уверен: после ядерного апокалипсиса он бы выжил вместе с тараканами. Но начинать все равно стоило с нормальных нычек Мо, а потом уже разгребать помойки. А вот если не повезет, может быть, Андрей им все-таки пригодится.
Препедан все еще огромный, убогий и бедняцкий, и Рид все еще испытывает к нему пограничные чувства: отвращение пополам с дежавю. Часть своего детства он проводит здесь: с того момента, как анонимные доброжелатели, также известные как работники соцслужб, выгружают его перед вот этой вот автомастерской. Ну, точнее, раньше на ее месте был нищенский детдом, который потом снесли, а Рид остался на улице. А до того как этот детдом снесли, Мо попытался откусить ему ухо прямо на этой лужайке. Так и познакомились.
Красивой Джакарту вообще назвал бы только интурист, смотревший на ее выложенный стеклом и железом центр из окошка экскурсионного автобуса. Жилые районы, особенно те, что приютили не слишком обеспеченную прослойку населения, были какими угодно: шумными, грязными, переполненными, бетонными, желтыми от солнца и круглогодичной тридцатиградусной жары, – но не красивыми.
– Ты, – Салим воинственно тычет пальцем в Андрея, поворачиваясь к нему, – ты сидишь в машине. И не выходишь. Ты меня понял?
Рядом они смотрятся как анекдот: бледный белый двухметровый пацан с наивными глазищами и смуглый, чернявый маленький злобный индонезиец.
– Но…
– Не нокай. Ты не выходишь, не идешь купить себе газировки, не бросаешься за лоточником с едой и вообще не высовываешь отсюда носа.
– Кстати, чья это тачка? – подает голос Рид.
– А почему мне нельзя пойти с вами?
– Потому что я так сказал. И потому что ты еще долго никуда не пойдешь с нами, если продолжишь стрелять себе в ноги, как в прошлый раз.
– Это была случайность! Я не…
– Эй? Чья, говорю, маши…
– Моя! – рявкает Салим. – Я спрашиваю, Андрей, ты меня понял?
Парень картинно кривится, обиженно одергивает сутану и пристально смотрит на руль, но, схватив от Салима подзатыльник, быстренько расписывается в своей понятливости.
– Старательно ты его дрессируешь, – хмыкает Рид, хлопая дверцей. Салим хмуро провожает этот жест взглядом, и Рид спешит сойти на тротуар, чтобы между дверцей и салоном в следующий раз не оказалась его голова. – Кто он? Серб? Украинец? Русский?
– Русский. – Салим обходит машину, еще раз показательно строго глядя на Андрея через лобовое стекло. – Только от него и толку, что водить умеет.
– Где падре его подобрал?
– У Старших Сестричек.
Рид стопорится, застывая вполоборота и не отрывая взгляда от Салима.
– У Старших Сестричек? В смысле он…
– В смысле он брат одной из них. Не будь мудаком, а?
– Нет, а что сразу мудаком? Ты говоришь: Сестрички, что я мог подумать? – Он делает большие глаза, но Салим, видимо, уже не хочет продолжать этот разговор, начиная хлопать по карманам в поисках курева. За три года хоть бы другую марку мог начать курить, что ли.
Но не только Салим и его бессменные сигареты остались такими, как прежде.
С тех пор как Рид побирался на этих улицах, Препедан не поменялся. Здесь бегают дети: все в драных майках, все друг другу братья и сестры, сироты и не сироты, бездомные и те, кому есть где жить. Дома в Препедане в любом случае мало чем отличаются от тех, что сооружают себе бездомные. В одном из таких домов жил Мо с матерью. Дом этот тоже снесли – Препедан все время переваривал сам себя, но ничего путного из этого не выходило.
– Стирай этот припадок ностальгии со своего лица, и пошли, – бурчит Салим.