Этель Лилиан Войнич. Овод
THE GADFLY by E. L. VOYNICH | Этель Лилиан Войнич Овод |
"What have we to do with Thee, Thou Jesus of Nazareth?" | "Оставь; что тебе до нас,Иисус Назареянин?" |
PART I. | Часть первая |
CHAPTER I. | Глава I |
Arthur sat in the library of the theological seminary at Pisa, looking through a pile of manuscript sermons. | Артур сидел в библиотеке духовной семинарии в Пизе[1] и просматривал стопку рукописных проповедей. |
It was a hot evening in June, and the windows stood wide open, with the shutters half closed for coolness. | Стоял жаркий июньский вечер. Окна были распахнуты настежь, ставни наполовину притворены. |
The Father Director, Canon Montanelli, paused a moment in his writing to glance lovingly at the black head bent over the papers. | Отец ректор, каноник[2] Монтанелли, перестал писать и с любовью взглянул на черную голову, склонившуюся над листами бумаги. |
"Can't you find it, carino? | - Не можешь найти, carino[3]? |
Never mind; I must rewrite the passage. | Оставь. Придется написать заново. |
Possibly it has got torn up, and I have kept you all this time for nothing." | Я, вероятно, сам разорвал эту страничку, и ты напрасно задержался здесь. |
Montanelli's voice was rather low, but full and resonant, with a silvery purity of tone that gave to his speech a peculiar charm. | Г олос у Монтанелли был тихий, но очень глубокий и звучный. Серебристая чистота тона придавала его речи особенное обаяние. |
It was the voice of a born orator, rich in possible modulations. When he spoke to Arthur its note was always that of a caress. | Это был голос прирожденного оратора, гибкий, богатый оттенками, и в нем слышалась ласка всякий раз, когда отец ректор обращался к Артуру. |
"No, Padre, I must find it; I'm sure you put it here. | - Нет, padre[4], я найду. Я уверен, что она здесь. |
You will never make it the same by rewriting." | Если вы будете писать заново, вам никогда не удастся восстановить все, как было. |
Montanelli went on with his work. | Монтанелли продолжал прерванную работу. |
A sleepy cockchafer hummed drowsily outside the window, and the long, melancholy call of a fruitseller echoed down the street: | Г де-то за окном однотонно жужжал майский жук, а с улицы доносился протяжный, заунывный крик торговца фруктами: |
"Fragola! fragola!" | "Fragola! Fragola![5]" |
"'On the Healing of the Leper'; here it is." | - "Об исцелении прокаженного" - вот она! |
Arthur came across the room with the velvet tread that always exasperated the good folk at home. | Артур подошел к Монтанелли мягкими, неслышными шагами, которые всегда так раздражали его домашних. |
He was a slender little creature, more like an Italian in a sixteenth-century portrait than a middle-class English lad of the thirties. | Небольшого роста, хрупкий, он скорее походил на итальянца с портрета XVI века, чем на юношу 30-х годов из английской буржуазной семьи. |
From the long eyebrows and sensitive mouth to the small hands and feet, everything about him was too much chiseled, overdelicate. | Слишком уж все в нем было изящно, словно выточено: длинные стрелки бровей, тонкие губы, маленькие руки, ноги. |
Sitting still, he might have been taken for a very pretty girl masquerading in male attire; but when he moved, his lithe agility suggested a tame panther without the claws. | Когда он сидел спокойно, его можно было принять за хорошенькую девушку, переодетую в мужское платье; но гибкими движениями он напоминал прирученную пантеру - правда, без когтей. |
"Is that really it? | - Неужели нашел? |
What should I do without you, Arthur? | Что бы я без тебя делал, Артур? |
I should always be losing my things. No, I am not going to write any more now. | Вечно все терял бы... Нет, довольно писать. |
Come out into the garden, and I will help you with your work. | Идем в сад, я помогу тебе разобраться в твоей работе. |
What is the bit you couldn't understand?" | Чего ты там не понял? |
They went out into the still, shadowy cloister garden. | Они вышли в тихий тенистый монастырский сад. |
The seminary occupied the buildings of an old Dominican monastery, and two hundred years ago the square courtyard had been stiff and trim, and the rosemary and lavender had grown in close-cut bushes between the straight box edgings. | Семинария занимала здание старинного доминиканского[6] монастыря, и двести лет назад его квадратный двор содержался в безупречном порядке. Ровные бордюры из букса окаймляли аккуратно подстриженный розмарин и лаванду. |
Now the white-robed monks who had tended them were laid away and forgotten; but the scented herbs flowered still in the gracious mid-summer evening, though no man gathered their blossoms for simples any more. | Монахи в белой одежде, которые когда-то ухаживали за этими растениями, были давно похоронены и забыты, но душистые травы все еще благоухали здесь в мягкие летние вечера, хотя уже никто не собирал их для лекарственных целей. |
Tufts of wild parsley and columbine filled the cracks between the flagged footways, and the well in the middle of the courtyard was given up to ferns and matted stone-crop. | Теперь между каменными плитами дорожек пробивались усики дикой петрушки и водосбора. Колодец среди двора зарос папоротником. |
The roses had run wild, and their straggling suckers trailed across the paths; in the box borders flared great red poppies; tall foxgloves drooped above the tangled grasses; and the old vine, untrained and barren of fruit, swayed from the branches of the neglected medlar-tree, shaking a leafy head with slow and sad persistence. | Запущенные розы одичали; их длинные спутанные ветки тянулись по всем дорожкам. Среди букса алели большие красные маки. Высокие побеги наперстянки склонялись над травой, а бесплодные виноградные лозы, покачиваясь, свисали с ветвей боярышника, уныло кивавшего своей покрытой листьями верхушкой. |
In one corner stood a huge summer-flowering magnolia, a tower of dark foliage, splashed here and there with milk-white blossoms. | В одном углу сада поднималась ветвистая магнолия с темной листвой, окропленной там и сям брызгами молочно-белых цветов. |
A rough wooden bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down. | У ствола магнолии стояла грубая деревянная скамья. Монтанелли опустился на нее. |
Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a difficulty with a book, had applied to "the Padre" for an explanation of the point. | Артур изучал философию в университете. В тот день ему встретилось трудное место в книге, и он обратился за разъяснением к padre. |
Montanelli was a universal encyclopaedia to him, though he had never been a pupil of the seminary. | Он не учился в семинарии, но Монтанелли был для него подлинной энциклопедией. |
"I had better go now," he said when the passage had been cleared up; "unless you want me for anything." | - Ну, пожалуй, я пойду, - сказал Артур, когда непонятные строки были разъяснены. - Впрочем, может быть, я вам нужен? |
"I don't want to work any more, but I should like you to stay a bit if you have time." | - Нет, на сегодня я работу закончил, но мне бы хотелось, чтобы ты немного побыл со мной, если у тебя есть время. |
"Oh, yes!" | - Конечно, есть! |
He leaned back against the tree-trunk and looked up through the dusky branches at the first faint stars glimmering in a quiet sky. | Артур прислонился к стволу дерева и посмотрел сквозь темную листву на первые звезды, слабо мерцающие в глубине спокойного неба. |
The dreamy, mystical eyes, deep blue under black lashes, were an inheritance from his Cornish mother, and Montanelli turned his head away, that he might not see them. | Свои мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами, он унаследовал от матери, уроженки Корнуэлла[7]. Монтанелли отвернулся, чтобы не видеть их. |
"You are looking tired, carino," he said. | - Какой у тебя утомленный вид, carino, -проговорил он. |
"I can't help it." | - Что поделаешь... |
There was a weary sound in Arthur's voice, and the Padre noticed it at once. | В голосе Артура слышалась усталость, и Монтанелли сейчас же заметил это. |
"You should not have gone up to college so soon; you were tired out with sick-nursing and being up at night. | - Напрасно ты спешил приступать к занятиям. Болезнь матери, бессонные ночи - все это изнурило тебя. |
I ought to have insisted on your taking a thorough rest before you left Leghorn." | Мне следовало настоять, чтобы ты хорошенько отдохнул перед отъездом из Ливорно[8]. |
"Oh, Padre, what's the use of that? | - Что вы, padre, зачем? |
I couldn't stop in that miserable house after mother died. | Я все равно не мог бы остаться в этом доме после смерти матери. |
Julia would have driven me mad!" | Джули довела бы меня до сумасшествия. |
Julia was his eldest step-brother's wife, and a thorn in his side. | Джули была жена старшего сводного брата Артура, давний его недруг. |
"I should not have wished you to stay with your relatives," Montanelli answered gently. "I am sure it would have been the worst possible thing for you. | - Я и не хотел, чтобы ты оставался у родственников, - мягко сказал Монтанелли. - Это было бы самое худшее, что можно придумать. |
But I wish you could have accepted the invitation of your English doctor friend; if you had spent a month in his house you would have been more fit to study." | Но ты мог принять приглашение своего друга, английского врача. Провел бы у него месяц, а потом снова вернулся к занятиям. |
"No, Padre, I shouldn't indeed! | - Нет, padre! |
The Warrens are very good and kind, but they don't understand; and then they are sorry for me,--I can see it in all their faces,--and they would try to console me, and talk about mother. | Уоррены - хорошие, сердечные люди, но они многого не понимают и жалеют меня - я вижу это по их лицам. Стали бы утешать, говорить о матери... Джемма, конечно, не такая. |
Gemma wouldn't, of course; she always knew what not to say, even when we were babies; but the others would. | Она всегда чувствовала, чего не следует касаться, - даже когда мы были еще детьми. Другие не так чутки. |
And it isn't only that—" | Да и не только это... |
"What is it then, my son?" | - Что же еще, сын мой? |
Arthur pulled off some blossoms from a drooping foxglove stem and crushed them nervously in his hand. | Артур сорвал цветок с поникшего стебля наперстянки и нервно сжал его в руке. |
"I can't bear the town," he began after a moment's pause. "There are the shops where she used to buy me toys when I was a little thing, and the walk along the shore where I used to take her until she got too ill. | - Я не могу жить в этом городе, - начал он после минутной паузы. - Не могу видеть магазины, где она когда-то покупала мне игрушки; набережную, где я гулял с нею, пока она не слегла в постель. |
Wherever I go it's the same thing; every market-girl comes up to me with bunches of flowers--as if I wanted them now! | Куда бы я ни пошел - все то же. Каждая цветочница на рынке по-прежнему подходит ко мне и предлагает цветы. Как будто они нужны мне теперь! |
And there's the church-yard--I had to get away; it made me sick to see the place—" | И потом... кладбище... Нет, я не мог не уехать! Мне тяжело видеть все это. |
He broke off and sat tearing the foxglove bells to pieces. | Артур замолчал, разрывая колокольчики наперстянки. |
The silence was so long and deep that he looked up, wondering why the Padre did not speak. | Молчание было таким долгим и глубоким, что он взглянул на padre, недоумевая, почему тот не отвечает ему. |
It was growing dark under the branches of the magnolia, and everything seemed dim and indistinct; but there was light enough to show the ghastly paleness of Montanelli's face. | Под ветвями магнолии уже сгущались сумерки. Все расплывалось в них, принимая неясные очертания, однако света было достаточно, чтобы разглядеть мертвенную бледность, разлившуюся по лицу Монтанелли. |
He was bending his head down, his right hand tightly clenched upon the edge of the bench. | Он сидел, низко опустив голову и ухватившись правой рукой за край скамьи. |
Arthur looked away with a sense of awe-struck wonder. It was as though he had stepped unwittingly on to holy ground. | Артур отвернулся с чувством благоговейного изумления, словно нечаянно коснувшись святыни. |
"My God!" he thought; "how small and selfish I am beside him! | "О боже, - подумал он, - как я мелок и себялюбив по сравнению с ним! |
If my trouble were his own he couldn't feel it more." | Будь мое горе его горем, он не мог бы почувствовать его глубже". |
Presently Montanelli raised his head and looked round. | Монтанелли поднял голову и огляделся по сторонам. |
"I won't press you to go back there; at all events, just now," he said in his most caressing tone; "but you must promise me to take a thorough rest when your vacation begins this summer. | - Хорошо, я не буду настаивать, чтобы ты вернулся туда, во всяком случае теперь, - ласково проговорил он. - Но обещай мне, что ты отдохнешь по-настоящему за летние каникулы. |
I think you had better get a holiday right away from the neighborhood of Leghorn. | Пожалуй, тебе лучше провести их где-нибудь подальше от Ливорно. |
I can't have you breaking down in health." | Я не могу допустить, чтобы ты совсем расхворался. |
"Where shall you go when the seminary closes, Padre?" | - Padre, а куда поедете вы, когда семинария закроется? |
"I shall have to take the pupils into the hills, as usual, and see them settled there. | - Как всегда, повезу воспитанников в горы, устрою их там. |
But by the middle of August the subdirector will be back from his holiday. | В середине августа из отпуска вернется помощник ректора. |
I shall try to get up into the Alps for a little change. | Тогда отправлюсь бродить в Альпах. |
Will you come with me? | Может быть, ты поедешь со мной? |
I could take you for some long mountain rambles, and you would like to study the Alpine mosses and lichens. | Будем совершать в горах длинные прогулки, и ты ознакомишься на месте с альпийскими мхами и лишайниками. |
But perhaps it would be rather dull for you alone with me?" | Только боюсь, тебе будет скучно со мной. |
"Padre!" | - Padre! - Артур сжал руки. |
Arthur clasped his hands in what Julia called his "demonstrative foreign way." "I would give anything on earth to go away with you. | Этот привычный ему жест Джули приписывала "манерности! свойственной только иностранцам". - Я готов отдать все на свете, чтобы поехать с вами! |
Only--I am not sure—" He stopped. | Только... я не уверен... Он запнулся. |
"You don't think Mr. Burton would allow it?" | - Ты думаешь, мистер Бертон не разрешит тебе? |
"He wouldn't like it, of course, but he could hardly interfere. | - Он, конечно, будет недоволен, но помешать нам не сможет. |
I am eighteen now and can do what I choose. | Мне уже восемнадцать лет, и я могу поступать как хочу. |
After all, he's only my step-brother; I don't see that I owe him obedience. | К тому же Джеймс ведь мне только сводный брат, и я вовсе не обязан подчиняться ему. |
He was always unkind to mother." | Он всегда недолюбливал мою мать. |
"But if he seriously objects, I think you had better not defy his wishes; you may find your position at home made much harder if-—" | - Все же, если мистер Бертон будет против, я думаю, тебе лучше уступить. Твое положение в доме может ухудшиться, если... |
"Not a bit harder!" | - Ухудшиться? |
Arthur broke in passionately. "They always did hate me and always will—it doesn't matter what I do. | Вряд ли! - горячо прервал его Артур. - Они всегда меня ненавидели и будут ненавидеть, что бы я ни делал. |
Besides, how can James seriously object to my going away with you--with my father confessor?" | Да и как Джеймс может противиться, если я еду с вами, моим духовником? |
"He is a Protestant, remember. | - Помни - он протестант[9]! |
However, you had better write to him, and we will wait to hear what he thinks. | Во всяком случае, лучше написать ему. Посмотрим, что он ответит. |
But you must not be impatient, my son; it matters just as much what you do, whether people hate you or love you." | Побольше терпения, сын мой. В наших поступках мы не должны руководствоваться тем, любят нас или ненавидят. |
The rebuke was so gently given that Arthur hardly coloured under it. | Это внушение было сделано так мягко, что Артур только чуть покраснел, выслушав его. |
"Yes, I know," he answered, sighing; "but it is so difficult—" | - Да, я знаю, - ответил он со вздохом. - Но ведь это так трудно! |
"I was sorry you could not come to me on Tuesday evening," Montanelli said, abruptly introducing a new subject. "The Bishop of Arezzo was here, and I should have liked you to meet him." | - Я очень жалел, что ты не мог зайти ко мне во вторник, - сказал Монтанелли, резко меняя тему разговора. - Был епископ из Ареццо, и мне хотелось, чтобы ты его повидал. |
"I had promised one of the students to go to a meeting at his lodgings, and they would have been expecting me." | - В тот день я обещал быть у одного студента. У него на квартире было собрание, и меня ждали. |
"What sort of meeting?" | - Какое собрание? |
Arthur seemed embarrassed by the question. | Артур несколько смутился. |
"It—it was n-not a r-regular meeting," he said with a nervous little stammer. "A student had come from Genoa, and he made a speech to us-- a-a sort of--lecture." | - Вернее... вернее, не собрание... - сказал он, запинаясь. - Из Генуи приехал один студент и произнес речь. Скорее это была лекция... |
"What did he lecture about?" | - О чем? |
Arthur hesitated. | Артур замялся. |
"You won't ask me his name, Padre, will you? | - Padre, вы не будете спрашивать его фамилию? |
Because I promised—" | Я обещал... |
"I will ask you no questions at all, and if you have promised secrecy of course you must not tell me; but I think you can almost trust me by this time." | - Я ни о чем не буду спрашивать. Если ты обещал хранить тайну, говорить об этом не следует. Но я думаю, ты мог бы довериться мне. |
"Padre, of course I can. | - Конечно, padre. |
He spoke about--us and our duty to the people--and to--our own selves; and about--what we might do to help—" | Он говорил... о нас и о нашем долге перед народом, о нашем... долге перед самими собой. И о том, чем мы можем помочь... |
"To help whom?" | - Помочь? Кому? |
"The contadini--and—" | - Cantadini[10] и... |
"And?" | - Кому еще? |
"Italy." | - Италии. |
There was a long silence. | Наступило долгое молчание. |
"Tell me, Arthur," said Montanelli, turning to him and speaking very gravely, "how long have you been thinking about this?" | - Скажи мне, Артур, - серьезным тоном спросил Монтанелли, повернувшись к нему, - давно ты стал думать об этом? |
"Since--last winter." | - С прошлой зимы. |
"Before your mother's death? | - Еще до смерти матери? |
And did she know of it?" | И она ничего не знала? |
"N-no. | - Нет. |
I--I didn't care about it then." | Тогда это еще не захватило меня. |
"And now you--care about it?" | - А теперь? |
Arthur pulled another handful of bells off the foxglove. | Артур сорвал еще несколько колокольчиков наперстянки. |
"It was this way, Padre," he began, with his eyes on the ground. "When I was preparing for the entrance examination last autumn, I got to know a good many of the students; you remember? | - Вот как это случилось, padre, - начал он, опустив глаза. - Прошлой осенью я готовился к вступительным экзаменам и, помните, познакомился со многими студентами. |
Well, some of them began to talk to me about--all these things, and lent me books. | Так вот, кое-кто из них стал говорить со мной обо всем этом... Давали читать книги. |
But I didn't care much about it; I always wanted to get home quick to mother. | Но тогда мне было не до того. Меня тянуло домой, к матери. |
You see, she was quite alone among them all in that dungeon of a house; and Julia's tongue was enough to kill her. | Она была так одинока, там, в Ливорно! Ведь это не дом, а тюрьма. Чего стоит язычок Джули! Он один был способен убить ее. |
Then, in the winter, when she got so ill, I forgot all about the students and their books; and then, you know, I left off coming to Pisa altogether. | Потом зимой, когда мать тяжело заболела, я забыл и студентов, и книги и, как вы знаете, совсем перестал бывать в Пизе. |
I should have talked to mother if I had thought of it; but it went right out of my head. | Если б меня волновали эти вопросы, я бы все рассказал матери. Но они как-то вылетели у меня из головы. |
Then I found out that she was going to die—You know, I was almost constantly with her towards the end; often I would sit up the night, and Gemma Warren would come in the day to let me get to sleep. | Потом я понял, что она доживает последние дни... Вы знаете, я был безотлучно при ней до самой ее смерти. Часто просиживал у ее постели целые ночи. |
Well, it was in those long nights; I got thinking about the books and about what the students had said--and wondering-- whether they were right and--what-- Our Lord would have said about it all." | Днем приходила Джемма Уоррен, и я шел спать... Вот в эти-то длинные ночи я и стал задумываться над прочитанным и над тем, что говорили мне студенты. Пытался уяснить, правы ли они... Думал: а что сказал бы обо всем этом Христос? |
"Did you ask Him?" Montanelli's voice was not quite steady. | - Ты обращался к нему? - Голос Монтанелли прозвучал не совсем твердо. |
"Often, Padre. | - Да, padre, часто. |
Sometimes I have prayed to Him to tell me what I must do, or to let me die with mother. But I couldn't find any answer." | Я молил его наставить меня или дать мне умереть вместе с матерью... Но ответа не получил. |
"And you never said a word to me. | - И ты не поговорил об этом со мной Артур! |
Arthur, I hoped you could have trusted me." | А я-то думал, что ты доверяешь мне! |
"Padre, you know I trust you! | - Padre, вы ведь знаете, что доверяю! |
But there are some things you can't talk about to anyone. | Но есть вещи о которых никому не следует говорить. |
I—it seemed to me that no one could help me--not even you or mother; I must have my own answer straight from God. | Мне казалось что тут никто не может помочь - ни вы, ни мать. Я хотел получить ответ от самого бога. |
You see, it is for all my life and all my soul." | Ведь решался вопрос о моей жизни, о моей душе. |
Montanelli turned away and stared into the dusky gloom of the magnolia branches. | Монтанелли отвернулся и стал пристально всматриваться в сумерки, окутавшие магнолию. |
The twilight was so dim that his figure had a shadowy look, like a dark ghost among the darker boughs. | Они были так густы, что его фигура казалась темным призраком среди еще более темных ветвей. |
"And then?" he asked slowly. | - Ну а потом? - медленно проговорил он. |
"And then--she died. | - Потом... она умерла. |
You know, I had been up the last three nights with her—" | Последние три ночи я не отходил от нее... |
He broke off and paused a moment, but Montanelli did not move. | Артур замолчал, но Монтанелли сидел не двигаясь. |
"All those two days before they buried her," Arthur went on in a lower voice, "I couldn't think about anything. Then, after the funeral, I was ill; you remember, I couldn't come to confession." | - Два дня перед погребением я только о ней и думал, - продолжал Артур совсем тихо. - Потом, после похорон, я заболел и не мог прийти на исповедь. Помните? |
"Yes; I remember." | - Помню. |
"Well, in the night I got up and went into mother's room. | - В ту ночь я поднялся с постели и пошел в комнату матери. |
It was all empty; there was only the great crucifix in the alcove. | Там было пусто. Только в алькове стояло большое распятие. |
And I thought perhaps God would help me. | Мне казалось, что господь поможет мне. |
I knelt down and waited--all night. | Я упал на колени и ждал - всю ночь. |
And in the morning when I came to my senses--Padre, it isn't any use; I can't explain. | А утром, когда я пришел в себя... Нет, padre! |
I can't tell you what I saw--I hardly know myself. | Я не могу объяснить, не могу рассказать вам, что я видел. Я сам едва помню. |
But I know that God has answered me, and that I dare not disobey Him." | Но я знаю, что господь ответил мне. И я не смею противиться его воле. |
For a moment they sat quite silent in the darkness. Then Montanelli turned and laid his hand on Arthur's shoulder. | Несколько минут они сидели молча, затем Монтанелли повернулся к Артуру и положил ему руку на плечо. |
"My son," he said, | - Сын мой! - проговорил он. - Я не посмею сказать, что господь не обращался к твоей душе. |
"God forbid that I should say He has not spoken to your soul. | Но вспомни, в каком ты был состоянии тогда, и не принимай болезненную мечту за высокий призыв господа. |
But remember your condition when this thing happened, and do not take the fancies of grief or illness for His solemn call. And if, indeed, it has been His will to answer you out of the shadow of death, be sure that you put no false construction on His word. | Если действительно такова была его воля -ответить тебе, когда смерть посетила твой дом, -смотри, как бы не истолковать ошибочно его слово. |
What is this thing you have it in your heart to do?" | Куда зовет тебя твое сердце? |
Arthur stood up and answered slowly, as though repeating a catechism: | Артур поднялся и ответил торжественно, точно повторяя слова катехизиса: |
"To give up my life to Italy, to help in freeing her from all this slavery and wretchedness, and in driving out the Austrians, that she may be a free republic, with no king but Christ." | - Отдать жизнь за Италию, освободить ее от рабства и нищеты, изгнать австрийцев и создать свободную республику, не знающую иного властелина, кроме Христа! |
"Arthur, think a moment what you are saying! | - Артур, подумай, что ты говоришь! |
You are not even an Italian." | Ты ведь даже не итальянец! |
"That makes no difference; I am myself. | - Это ничего не значит. Я остаюсь самим собой. |
I have seen this thing, and I belong to it." | Мне было видение, и я исполню волю господа. |
There was silence again. | Снова наступило молчание. |
"You spoke just now of what Christ would have said—" Montanelli began slowly; but Arthur interrupted him: | - Ты говоришь, что Христос... - медленно начал Монтанелли. Но Артур не дал ему докончить: |
"Christ said: | - Христос сказал: |
'He that loseth his life for my sake shall find it.'" | "Потерявший душу свою ради меня сбережет ее". |
Montanelli leaned his arm against a branch, and shaded his eyes with one hand. | Монтанелли оперся локтем о ветвь магнолии и прикрыл рукой глаза. |
"Sit down a moment, my son," he said at last. | - Сядь на минуту, сын мой, - сказал он наконец. |
Arthur sat down, and the Padre took both his hands in a strong and steady clasp. | Артур опустился на скамью, и Монтанелли, взяв его руки в свои, крепко сжал их. |
"I cannot argue with you to-night," he said; "this has come upon me so suddenly--I had not thought--I must have time to think it over. | - Сейчас я не могу спорить с тобой, - сказал он. -Все это произошло так внезапно... Мне нужно время, чтобы разобраться. |
Later on we will talk more definitely. | Как-нибудь после мы поговорим об этом подробно. |
But, for just now, I want you to remember one thing. If you get into trouble over this, if you--die, you will break my heart." | Но сейчас я прошу тебя помнить об одном: если с тобой случится беда, если ты погибнешь, я не перенесу этого... |
"Padre—" | - Padre! |
"No; let me finish what I have to say. | - Не перебивай, дай мне кончить. |
I told you once that I have no one in the world but you. | Я тебе уже говорил, что у меня нет никого во всем мире, кроме тебя. |
I think you do not fully understand what that means. | Ты вряд ли понимаешь, что это значит. |
It is difficult when one is so young; at your age I should not have understood. | Трудно тебе понять - ты так молод. |
Arthur, you are as my--as my--own son to me. | В твои годы я тоже не понял бы, Артур, ты для меня как... сын. |
Do you see? | Понимаешь? |
You are the light of my eyes and the desire of my heart. | Ты свет очей моих, ты радость моего сердца! |
I would die to keep you from making a false step and ruining your life. | Я готов умереть, лишь бы удержать тебя от ложного шага, который может погубить твою жизнь! |
But there is nothing I can do. | Но я бессилен. |
I don't ask you to make any promises to me; I only ask you to remember this, and to be careful. | Я не требую от тебя обещаний. Прошу только: помни, что я сказал, и будь осторожен. |
Think well before you take an irrevocable step, for my sake, if not for the sake of your mother in heaven." | Подумай хорошенько, прежде чем решаться на что-нибудь. Сделай это хотя бы ради меня, если уж не ради твоей покойной матери... |
"I will think--and--Padre, pray for me, and for Italy." | - Хорошо, padre, а вы... вы... помолитесь за меня и за Италию. |
He knelt down in silence, and in silence Montanelli laid his hand on the bent head. | Артур молча опустился на колени, и так же молча Монтанелли коснулся его склоненной головы. |
A moment later Arthur rose, kissed the hand, and went softly away across the dewy grass. | Прошло несколько минут. Артур поднялся, поцеловал руку каноника и, неслышно ступая, пошел по росистой траве. |
Montanelli sat alone under the magnolia tree, looking straight before him into the blackness. | Оставшись один, Монтанелли долго сидел под магнолией, глядя прямо перед собой в темноту. |
"It is the vengeance of God that has fallen upon me," he thought, "as it fell upon David. I, that have defiled His sanctuary, and taken the Body of the Lord into polluted hands,--He has been very patient with me, and now it is come. | "Отмщение господа настигло меня, как царя Давида, - думал он. - Я осквернил его святилище и коснулся тела господня нечистыми руками. |
'For thou didst it secretly, but I will do this thing before all Israel, and before the sun; THE CHILD THAT IS BORN UNTO THEE SHALL SURELY DIE.'" | Терпение его было велико, но вот ему пришел конец. "Ибо ты содеял это втайне, а я содею перед всем народом израилевым и перед солнцем; сын, рожденный от тебя, умрет". |
CHAPTER II. | Глава II |
MR. JAMES BURTON did not at all like the idea of his young step-brother "careering about Switzerland" with Montanelli. | Мистеру Джеймсу Бертону совсем не улыбалась затея его сводного брата "шататься по Швейцарии" вместе с Монтанелли. |
But positively to forbid a harmless botanizing tour with an elderly professor of theology would seem to Arthur, who knew nothing of the reason for the prohibition, absurdly tyrannical. | Но запретить эту невинную прогулку в обществе профессора богословия, да еще с такой целью, как занятия ботаникой, он не мог. |
He would immediately attribute it to religious or racial prejudice; and the Burtons prided themselves on their enlightened tolerance. | Артуру, не знавшему истинных причин отказа, это показалось бы крайним деспотизмом, он приписал бы его религиозным и расовым предрассудкам, а Бертоны гордились своей веротерпимостью. |
The whole family had been staunch Protestants and Conservatives ever since Burton & Sons, ship-owners, of London and Leghorn, had first set up in business, more than a century back. | Все члены их семьи были стойкими протестантами и консерваторами еще с тех давних пор, когда судовладельческая компания "Бертон и сыновья, Лондон - Ливорно" только возникла, а она вела дела больше ста лет. |
But they held that English gentlemen must deal fairly, even with Papists; and when the head of the house, finding it dull to remain a widower, had married the pretty Catholic governess of his younger children, the two elder sons, James and Thomas, much as they resented the presence of a step-mother hardly older than themselves, had submitted with sulky resignation to the will of Providence. | Бертоны держались того мнения, что английскому джентльмену подобает быть беспристрастным даже по отношению к католикам; и поэтому, когда глава дома, наскучив вдовством, женился на католичке, хорошенькой гувернантке своих младших детей, старшие сыновья, Джеймс и Томас, мрачно покорились воле провидения, хотя им и трудно было мириться с присутствием в доме мачехи, почти их ровесницы. |
Since the father's death the eldest brother's marriage had further complicated an already difficult position; but both brothers had honestly tried to protect Gladys, as long as she lived, from Julia's merciless tongue, and to do their duty, as they understood it, by Arthur. | Со смертью отца трудное положение в семье осложнилось еще больше женитьбой старшего сына. Впрочем, пока Глэдис была жива, оба брата добросовестно старались защищать ее от злого языка Джули и как могли исполняли свой долг по отношению к Артуру. |
They did not even pretend to like the lad, and their generosity towards him showed itself chiefly in providing him with lavish supplies of pocket money and allowing him to go his own way. | Они не любили мальчика и даже не думали этого скрывать. Их чувства к брату выражались главным образом щедрыми подарками и предоставлением ему полной свободы. |
In answer to his letter, accordingly, Arthur received a cheque to cover his expenses and a cold permission to do as he pleased about his holidays. | Поэтому в ответ на свое письмо Артур получил чек на покрытие путевых издержек и холодное разрешение провести каникулы, как ему будет угодно. |
He expended half his spare cash on botanical books and pressing-cases, and started off with the Padre for his first Alpine ramble. | Он истратил часть денег на покупки книг по ботанике и папок для гербария и вскоре двинулся с padre в свое первое альпийское путешествие. |
Montanelli was in lighter spirits than Arthur had seen him in for a long while. | Артур давно уже не видел padre таким бодрым, как в эти дни. |
After the first shock of the conversation in the garden he had gradually recovered his mental balance, and now looked upon the case more calmly. | После первого потрясения, вызванного разговором в саду, к Монтанелли мало-помалу вернулось душевное равновесие, и теперь он смотрел на все более спокойно. |
Arthur was very young and inexperienced; his decision could hardly be, as yet, irrevocable. | "Артур юн и неопытен, - думал Монтанелли. - Его решение не может быть окончательным. |
Surely there was still time to win him back by gentle persuasion and reasoning from the dangerous path upon which he had barely entered. | Еще не поздно - мягкие увещания, вразумительные доводы сделают свое дело и вернут его с того опасного пути, на который он едва успел ступить". |
They had intended to stay a few days at Geneva; but at the first sight of the glaring white streets and dusty, tourist-crammed promenades, a little frown appeared on Arthur's face. | Они собирались провести несколько дней в Женеве, но стоило только Артуру увидеть ее залитые палящим солнцем улицы и пыльные набережные с толпами туристов, как он сразу нахмурился. |
Montanelli watched him with quiet amusement. | Монтанелли со спокойной улыбкой наблюдал за ним. |
"You don't like it, carino?" | - Что, carino? Тебе здесь не нравится? |
"I hardly know. | - Сам не знаю. |
It's so different from what I expected. | Я ждал совсем другого. |
Yes, the lake is beautiful, and I like the shape of those hills." They were standing on Rousseau's Island, and he pointed to the long, severe outlines of the Savoy side. | Озеро, правда, прекрасное, и очертания холмов тоже хороши. - Они стояли на острове Руссо[11], и Артур указывал на длинные строгие контуры Савойских Альп. - Но город! |
"But the town looks so stiff and tidy, somehow--so Protestant; it has a self-satisfied air. | Он такой чопорный, аккуратный, в нем есть что-то... протестантское. У него такой же самодовольный вид. |
No, I don't like it; it reminds me of Julia." | Нет, не нравится мне он, напоминает чем-то Джули. |
Montanelli laughed. | Монтанелли засмеялся: |
"Poor boy, what a misfortune! | - Бедный, вот не повезло тебе! |
Well, we are here for our own amusement, so there is no reason why we should stop. | Ну что ж, мы ведь путешествуем ради удовольствия, и нам нет нужды задерживаться здесь. |
Suppose we take a sail on the lake to-day, and go up into the mountains to-morrow morning?" | Давай покатаемся сегодня по озеру на парусной лодке, а завтра утром поднимемся в горы. |
"But, Padre, you wanted to stay here?" | - Но, padre, может быть, вам хочется побыть здесь? |
"My dear boy, I have seen all these places a dozen times. My holiday is to see your pleasure. | - Дорогой мой, я видел все это десятки раз, и если ты получишь удовольствие от нашей поездки, ничего другого мне не надо. |
Where would you like to go?" | Куда бы тебе хотелось отправиться? |
"If it is really the same to you, I should like to follow the river back to its source." | - Если вам все равно, давайте двинемся вверх по реке, к истокам. |
"The Rhone?" | - Вверх по Роне? |
"No, the Arve; it runs so fast." | - Нет, по Арве. Она так быстро мчится. |
"Then we will go to Chamonix." | - Тогда едем в Шамони. |
They spent the afternoon drifting about in a little sailing boat. | Весь день они катались на маленькой парусной лодке. |
The beautiful lake produced far less impression upon Arthur than the gray and muddy Arve. | Живописное озеро понравилось юноше гораздо меньше, чем серая и мутная Арва. |
He had grown up beside the Mediterranean, and was accustomed to blue ripples; but he had a positive passion for swiftly moving water, and the hurried rushing of the glacier stream delighted him beyond measure. | Он вырос близ Средиземного моря и привык к голубой зыби волн. Но быстрые реки всегда влекли Артура, и этот стремительный поток, несшийся с ледников, привел его в восхищение. |
"It is so much in earnest," he said. | - Вот это река! - говорил он. - Такая серьезная! |
Early on the following morning they started for Chamonix. | На другой день рано утром они отправились в Шамони. |
Arthur was in very high spirits while driving through the fertile valley country; but when they entered upon the winding road near Cluses, and the great, jagged hills closed in around them, he became serious and silent. | Пока дорога бежала плодородной долиной, Артур был в очень веселом настроении. Но вот близ Клюза им пришлось свернуть на крутую тропинку. Большие зубчатые горы охватила их тесным кольцом. Артур стал серьезен и молчалив. |
From St. Martin they walked slowly up the valley, stopping to sleep at wayside chalets or tiny mountain villages, and wandering on again as their fancy directed. | От Сен-Мартена двинулись пешком по долине, останавливались на ночлег в придорожных шале[12] или в маленьких горных деревушках и снова шли дальше, куда хотелось. |
Arthur was peculiarly sensitive to the influence of scenery, and the first waterfall that they passed threw him into an ecstacy which was delightful to see; but as they drew nearer to the snow-peaks he passed out of this rapturous mood into one of dreamy exaltation that Montanelli had not seen before. | Природа производила на Артура огромное впечатление, а первый водопад, встретившийся им на пути, привел его в восторг. Но по мере того как они подходили к снежным вершинам, восхищение Артура сменялось какой-то восторженной мечтательностью, новой для Монтанелли. |
There seemed to be a kind of mystical relationship between him and the mountains. | Казалось, между юношей и горами существовало тайное родство. |
He would lie for hours motionless in the dark, secret, echoing pine-forests, looking out between the straight, tall trunks into the sunlit outer world of flashing peaks and barren cliffs. | Он готов был часами лежать неподвижно среди темных, гулко шумевших сосен, лежать и смотреть меж прямых высоких стволов на залитый солнцем мир сверкающих горных пиков и нагих утесов. |
Montanelli watched him with a kind of sad envy. | Монтанелли наблюдал за ним с грустью и завистью. |
"I wish you could show me what you see, carino," he said one day as he looked up from his book, and saw Arthur stretched beside him on the moss in the same attitude as an hour before, gazing out with wide, dilated eyes into the glittering expanse of blue and white. | - Хотел бы я знать, carino, что ты там видишь, -сказал он однажды, переведя взгляд от книги на Артура, который вот уже больше часа лежал на мшистой земле и не сводил широко открытых глаз с блистающих в вышине гор и голубого простора над ними. |
They had turned aside from the high-road to sleep at a quiet village near the falls of the Diosaz, and, the sun being already low in a cloudless sky, had mounted a point of pine-clad rock to wait for the Alpine glow over the dome and needles of the Mont Blanc chain. | Решив переночевать в тихой деревушке неподалеку от водопада Диоза, они свернули к вечеру с дорогими поднялись на поросшую соснами гору полюбоваться оттуда закатом над пиками и вершиной Монблана. |
Arthur raised his head with eyes full of wonder and mystery. | Артур поднял голову и как зачарованный посмотрел на Монтанелли: |
"What I see, Padre? | - Что я вижу, padre? |
I see a great, white being in a blue void that has no beginning and no end. I see it waiting, age after age, for the coming of the Spirit of God. | Словно сквозь темный кристалл я вижу в этой голубой пустыне без начала и конца величественное существо в белых одеждах. |
I see it through a glass darkly." | Век за веком оно ждет озарения духом божиим. |
Montanelli sighed. | Монтанелли вздохнул; |
"I used to see those things once." | - И меня когда-то посещали такие видения. |
"Do you never see them now?" | - А теперь? |
"Never. | - Теперь нет. |
I shall not see them any more. | Больше этого уже не будет. |
They are there, I know; but I have not the eyes to see them. | Они не исчезли, я знаю, но глаза мои закрыты для них. |
I see quite other things." | Я вижу совсем другое. |
"What do you see?" | - Что же вы видите? |
"I, carino? | - Что я вижу, carino? |
I see a blue sky and a snow-mountain --that is all when I look up into the heights. But down there it is different." He pointed to the valley below them. | В вышине я вижу голубое небо и снежную вершину, но вон там глазам моим открывается нечто иное. - Он показал вниз, на долину. |
Arthur knelt down and bent over the sheer edge of the precipice. | Артур стал на колени и нагнулся над краем пропасти. |
The great pine trees, dusky in the gathering shades of evening, stood like sentinels along the narrow banks confining the river. | Огромные сосны, окутанные вечерними сумерками, стояли, словно часовые, вдоль узких речных берегов. |
Presently the sun, red as a glowing coal, dipped behind a jagged mountain peak, and all the life and light deserted the face of nature. | Прошла минута - солнце, красное, как раскаленный уголь, спряталось за зубчатый утес, и все вокруг потухло. |
Straightway there came upon the valley something dark and threatening --sullen, terrible, full of spectral weapons. | Что-то темное, грозное надвинулось на долину. |
The perpendicular cliffs of the barren western mountains seemed like the teeth of a monster lurking to snatch a victim and drag him down into the maw of the deep valley, black with its moaning forests. | Отвесные скалы на западе торчали в небе, точно клыки какого-то чудовища, которое вот-вот бросится на свою жертву и унесет ее вниз, в разверстую пасть пропасти, где лес глухо стонал на ветру. |
The pine trees were rows of knife-blades whispering: | Высокие ели острыми ножами поднимались ввысь, шепча чуть слышно: |
"Fall upon us!" and in the gathering darkness the torrent roared and howled, beating against its rocky prison walls with the frenzy of an everlasting despair. | "Упади на нас!" Горный поток бурлил и клокотал во тьме, в неизбывном отчаянии кидаясь на каменные стены своей тюрьмы. |
"Padre!" Arthur rose, shuddering, and drew back from the precipice. "It is like hell." | - Padre! - Артур встал и, вздрогнув, отшатнулся от края бездны - Это похоже на преисподнюю! |
"No, my son," Montanelli answered softly, "it is only like a human soul." | - Нет, сын мой, - тихо проговорил Монтанелли, -это похоже на человеческую душу. |
"The souls of them that sit in darkness and in the shadow of death?" | - На души тех, кто бродит во мраке и кого смерть осеняет своим крылом? |
"The souls of them that pass you day by day in the street." | - На души тех, с кем ты ежедневно встречаешься на улицах. |
Arthur shivered, looking down into the shadows. | Артур, поеживаясь, смотрел вниз, в темноту. |
A dim white mist was hovering among the pine trees, clinging faintly about the desperate agony of the torrent, like a miserable ghost that had no consolation to give. | Белесый туман плыл среди сосен медля над бушующим потоком, точно печальный призрак, не властный вымолвить ни слова утешения. |
"Look!" Arthur said suddenly. "The people that walked in darkness have seen a great light." | - Смотрите! - вдруг сказал Артур. - Люди, что бродили во мраке, увидели свет! |
Eastwards the snow-peaks burned in the afterglow. | Вечерняя заря зажгла снежные вершины на востоке. |
When the red light had faded from the summits Montanelli turned and roused Arthur with a touch on the shoulder. | Но вот, лишь только ее красноватые отблески потухли, Монтанелли повернулся к Артуру и тронул его за плечо: |
"Come in, carino; all the light is gone. | - Пойдем, carino. |
We shall lose our way in the dark if we stay any longer." | Уже стемнело, как бы нам не заблудиться. |
"It is like a corpse," Arthur said as he turned away from the spectral face of the great snow-peak glimmering through the twilight. | - Этот утес - словно мертвец, - сказал юноша, отводя глаза от поблескивавшего вдали снежного пика. |
They descended cautiously among the black trees to the chalet where they were to sleep. | Осторожно спустившись между темными деревьями, они пошли на ночевку в шале. |
As Montanelli entered the room where Arthur was waiting for him at the supper table, he saw that the lad seemed to have shaken off the ghostly fancies of the dark, and to have changed into quite another creature. | Войдя в комнату, где Артур поджидал его к ужину, Монтанелли увидел, что юноша забыл о своих недавних мрачных видениях и словно преобразился. |
"Oh, Padre, do come and look at this absurd dog! | - Padre, идите сюда! Посмотрите на эту потешную собачонку! |
It can dance on its hind legs." | Она танцует на задних лапках. |
He was as much absorbed in the dog and its accomplishments as he had been in the after-glow. | Он был так же увлечен собакой и ее прыжками, как час назад зрелищем альпийского заката. |
The woman of the chalet, red-faced and white-aproned, with sturdy arms akimbo, stood by smiling, while he put the animal through its tricks. | Хозяйка шале, краснощекая женщина в белом переднике, стояла, уперев в бока полные руки, и улыбалась, глядя на возню Артура с собакой. |
"One can see there's not much on his mind if he can carry on that way," she said in patois to her daughter. "And what a handsome lad!" | - Видно, у него не очень-то много забот, если так заигрался, - сказала она своей дочери на местном наречии. - А какой красавчик! |
Arthur coloured like a schoolgirl, and the woman, seeing that he had understood, went away laughing at his confusion. | Артур покраснел, как школьник, а женщина, заметив, что ее поняли, ушла, смеясь над его смущением. |
At supper he talked of nothing but plans for excursions, mountain ascents, and botanizing expeditions. | За ужином он только и толковал, что о планах дальнейших прогулок в горы, о восхождениях на вершины, о сборе трав. |
Evidently his dreamy fancies had not interfered with either his spirits or his appetite. | Причудливые образы, вставшие перед ним так недавно, не повлияли, видимо, ни на его настроение, ни на аппетит. |
When Montanelli awoke the next morning Arthur had disappeared. | Утром, когда Монтанелли проснулся, Артура уже не было. |
He had started before daybreak for the higher pastures "to help Gaspard drive up the goats." | Он отправился еще до рассвета в горы помочь Гаспару выгнать коз на пастбище. |
Breakfast had not long been on the table, however, when he came tearing into the room, hatless, with a tiny peasant girl of three years old perched on his shoulder, and a great bunch of wild flowers in his hand. | Однако не успели подать завтрак, как юноша вбежал в комнату, без шляпы, с большим букетом диких цветов. На плече у него сидела девочка лет трех. |
Montanelli looked up, smiling. | Монтанелли смотрел на него улыбаясь. |
This was a curious contrast to the grave and silent Arthur of Pisa or Leghorn. "Where have you been, you madcap? Scampering all over the mountains without any breakfast?" | Какой разительный контраст с тем серьезным, молчаливым Артуром, которого он знал в Пизе и Ливорно! |
"Oh, Padre, it was so jolly! | - Ах, padre, как там хорошо! |
The mountains look perfectly glorious at sunrise; and the dew is so thick! | Восход солнца в горах! Сколько в этом величия! А какая сильная роса! |
Just look!" He lifted for inspection a wet and muddy boot. "We took some bread and cheese with us, and got some goat's milk up there on the pasture; oh, it was nasty! | Взгляните. - Он поднял ногу в мокром, грязном башмаке. - У нас было немного хлеба и сыра, а на пастбище мы выпили козьего молока... Ужасная гадость! |
But I'm hungry again, now; and I want something for this little person, too. Annette, won't you have some honey?" | Но я опять проголодался, и вот этой маленькой персоне тоже надо поесть... Аннет, хочешь меду? |
He had sat down with the child on his knee, and was helping her to put the flowers in order. | Он сел, посадил девочку к себе на колени и стал помогать ей разбирать цветы. |
"No, no!" Montanelli interposed. "I can't have you catching cold. | - Нет, нет! - запротестовал Монтанелли. - Так ты можешь простудиться. |
Run and change your wet things. Come to me, Annette. Where did you pick her up?" | Сбегай переоденься... Иди сюда, Аннет... Где ты подобрал ее, Артур? |
"At the top of the village. | - В самом конце деревни. |
She belongs to the man we saw yesterday--the man that cobbles the commune's boots. | Это дочка того человека, которого мы встретили вчера. Он здешний сапожник. |
Hasn't she lovely eyes? | Посмотрите, какие у Аннет чудесные глаза! |
She's got a tortoise in her pocket, and she calls it 'Caroline.'" | А в кармане у нее живая черепаха, по имени Каролина. |
When Arthur had changed his wet socks and came down to breakfast he found the child seated on the Padre's knee, chattering volubly to him about her tortoise, which she was holding upside down in a chubby hand, that "monsieur" might admire the wriggling legs. | Когда Артур, сменив мокрые чулки, сошел вниз завтракать, девочка сидела на коленях у padre и без умолку тараторила о черепахе, которую она держала вверх брюшком в своей пухлой ручке, чтобы "monsieur" [13] мог посмотреть, как шевелятся у нее лапки. |
"Look, monsieur!" she was saying gravely in her half-intelligible patois: "Look at Caroline's boots!" | - Поглядите, monsieur! - серьезным тоном говорила она. - Поглядите, какие у Каролины башмачки! |
Montanelli sat playing with the child, stroking her hair, admiring her darling tortoise, and telling her wonderful stories. | Монтанелли, забавляя малютку, гладил ее по голове, любовался черепахой и рассказывал чудесные сказки. |
The woman of the chalet, coming in to clear the table, stared in amazement at the sight of Annette turning out the pockets of the grave gentleman in clerical dress. | Хозяйка вошла убрать со стола и с изумлением посмотрела на Аннет, которая выворачивала карманы у важного господина в духовном одеянии. |
"God teaches the little ones to know a good man," she said. "Annette is always afraid of strangers; and see, she is not shy with his reverence at all. | - Бог помогает младенцам распознавать хороших людей, - сказала она. - Аннет боится чужих, а сейчас, смотрите, она совсем не дичится его преподобия. |
The wonderful thing! | Вот чудо! |
Kneel down, Annette, and ask the good monsieur's blessing before he goes; it will bring thee luck." | Аннет, стань скорее на колени и попроси благословения у доброго господина. Это принесет тебе счастье... |
"I didn't know you could play with children that way, Padre," Arthur said an hour later, as they walked through the sunlit pasture-land. "That child never took her eyes off you all the time. | - Я и не подозревал, padre, что вы умеете играть с детьми, - сказал Артур час спустя, когда они проходили по залитому солнцем пастбищу. -Ребенок просто не отрывал от вас глаз. |
Do you know, I think—" | Знаете, я... |
"Yes?" | - Что? |
"I was only going to say--it seems to me almost a pity that the Church should forbid priests to marry. | - Я только хотел сказать... как жаль, что церковь запрещает священникам жениться. |
I cannot quite understand why. | Я не совсем понимаю почему. |
You see, the training of children is such a serious thing, and it means so much to them to be surrounded from the very beginning with good influences, that I should have thought the holier a man's vocation and the purer his life, the more fit he is to be a father. | Ведь воспитание детей - такое серьезное дело! Как важно, чтобы с самого рождения они были в хороших руках. Мне кажется, чем выше призвание человека, чем чище его жизнь, тем больше он пригоден в роли отца. |
I am sure, Padre, if you had not been under a vow,--if you had married,--your children would have been the very—" | Padre, я уверен, что, если бы не ваш обет... если б вы женились, ваши дети были бы... |
"Hush!" | - Замолчи! |
The word was uttered in a hasty whisper that seemed to deepen the ensuing silence. | Это слово, произнесенное торопливым шепотом, казалось, углубило наступившее потом молчание. |
"Padre," Arthur began again, distressed by the other's sombre look, "do you think there is anything wrong in what I said? | - Padre, - снова начал Артур, огорченный мрачным видом Монтанелли, - разве в этом есть что-нибудь дурное? |
Of course I may be mistaken; but I must think as it comes natural to me to think." | Может быть, я ошибаюсь, но я говорю то, что думаю. |
"Perhaps," Montanelli answered gently, "you do not quite realize the meaning of what you just said. You will see differently in a few years. | - Ты не совсем ясно отдаешь себе отчет в значении своих слов, - мягко ответил Монтанелли. - Пройдет несколько лет, и ты поймешь многое. |
Meanwhile we had better talk about something else." | А сейчас давай поговорим о чем-нибудь другом. |
It was the first break in the perfect ease and harmony that reigned between them on this ideal holiday. | Это было первым нарушением того полного согласия, которое установилось между ними за время каникул. |
From Chamonix they went on by the Tete-Noire to Martigny, where they stopped to rest, as the weather was stiflingly hot. | Из Шамони Монтанелли и Артур поднялись на Тэт-Наур и в Мартиньи остановились на отдых, так как дни стояли удушливо жаркие. |
After dinner they sat on the terrace of the hotel, which was sheltered from the sun and commanded a good view of the mountains. | После обеда они перешли на защищенную от солнца террасу отеля, с которой открывался чудесный вид. |
Arthur brought out his specimen box and plunged into an earnest botanical discussion in Italian. | Артур принес ботанизирку и начал с Монтанелли серьезную беседу о ботанике. Они говорили по-итальянски. |
Two English artists were sitting on the terrace; one sketching, the other lazily chatting. | На террасе сидели двое художников-англичан. Один делал набросок с натуры, другой лениво болтал. |
It did not seem to have occurred to him that the strangers might understand English. | Ему не приходило в голову, что иностранцы могут понимать по-английски. |
"Leave off daubing at the landscape, Willie," he said; "and draw that glorious Italian boy going into ecstasies over those bits of ferns. | - Брось свою пачкотню, Вилли, - сказал он. -Нарисуй лучше вот этого восхитительного итальянского юношу, восторгающегося папоротниками. |
Just look at the line of his eyebrows! | Ты посмотри, какие у него брови! |
You only need to put a crucifix for the magnifying-glass and a Roman toga for the jacket and knickerbockers, and there's your Early Christian complete, expression and all." | Замени лупу в его руках распятием, надень на него римскую тогу вместо коротких штанов и куртки - и перед тобой законченный тип христианина первых веков. |
"Early Christian be hanged! | - Какой там христианин! |
I sat beside that youth at dinner; he was just as ecstatic over the roast fowl as over those grubby little weeds. | Я сидел возле него за обедом. Он восторгался жареной курицей не меньше, чем этой травой. |
He's pretty enough; that olive colouring is beautiful; but he's not half so picturesque as his father." | Что и говорить, юноша очень мил, у него такой чудесный оливковый цвет лица. Но его отец гораздо живописнее. |
"His--who?" | - Его-кто? |
"His father, sitting there straight in front of you. | - Его отец, что сидит прямо перед тобой. |
Do you mean to say you've passed him over? | Неужели ты не заинтересовался им? |
It's a perfectly magnificent face." | Какое у него прекрасное лицо! |
"Why, you dunder-headed, go-to-meeting Methodist! | - Эх ты, безмозглый методист[14]! |
Don't you know a Catholic priest when you see one?" | Не признал католического священника! |
"A priest? | - Священника? |
By Jove, so he is! | А ведь верно! |
Yes, I forgot; vow of chastity, and all that sort of thing. Well then, we'll be charitable and suppose the boy's his nephew." | Черт возьми! Я и забыл: обет целомудрия и все такое прочее... Что ж, раз так, будем снисходительны и предположим, что этот юноша - его племянник. |
"What idiotic people!" Arthur whispered, looking up with dancing eyes. | - Вот ослы! - прошептал Артур, подняв на Монтанелли смеющиеся глаза. - Тем не менее с их стороны очень любезно находить во мне сходство с вами. |
"Still, it is kind of them to think me like you; I wish I were really your nephew—Padre, what is the matter? | Мне бы хотелось и в самом деле быть вашим племянником... Padre, что с вами? |
How white you are!" | Как вы побледнели! |
Montanelli was standing up, pressing one hand to his forehead. | Монтанелли встал и приложил руку ко лбу. |
"I am a little giddy," he said in a curiously faint, dull tone. "Perhaps I was too much in the sun this morning. | - У меня закружилась голова, - произнес он глухим, слабым голосом. - Должно быть, я сегодня слишком долго был на солнце. |
I will go and lie down, carino; it's nothing but the heat." | Пойду прилягу, carino. Это от жары. |
* * * | |
After a fortnight beside the Lake of Lucerne Arthur and Montanelli returned to Italy by the St. Gothard Pass. | Проведя две недели у Люцернского озера, Артур и Монтанелли возвращались в Италию через Сен-Готардский перевал. |
They had been fortunate as to weather and had made several very pleasant excursions; but the first charm was gone out of their enjoyment. | Погода благоприятствовала им, и они совершили не одну интересную экскурсию, но та радость, которая сопутствовала каждому их шагу в первые дни, исчезла. |
Montanelli was continually haunted by an uneasy thought of the "more definite talk" for which this holiday was to have been the opportunity. | Монтанелли преследовала тревожная мысль о необходимости серьезно поговорить с Артуром, что, казалось, легче всего было сделать во время каникул. |
In the Arve valley he had purposely put off all reference to the subject of which they had spoken under the magnolia tree; it would be cruel, he thought, to spoil the first delights of Alpine scenery for a nature so artistic as Arthur's by associating them with a conversation which must necessarily be painful. | В долине Арвы он намеренно избегал касаться той темы, которую они обсуждали в саду, под магнолией. Было бы жестоко, думал Монтанелли, омрачать таким тяжелым разговором первые радости, которые дает Артуру альпийская природа. |
Ever since the day at Martigny he had said to himself each morning; | Но с того дня в Мартиньи он повторял себе каждое утро: |
"I will speak to-day," and each evening: | "Сегодня я поговорю с ним", и каждый вечер: |
"I will speak to-morrow;" and now the holiday was over, and he still repeated again and again: | "Нет, лучше завтра". Каникулы уже подходили к концу, а он все повторял: |
"To-morrow, to-morrow." | "Завтра, завтра". |
A chill, indefinable sense of something not quite the same as it had been, of an invisible veil falling between himself and Arthur, kept him silent, until, on the last evening of their holiday, he realized suddenly that he must speak now if he would speak at all. | Его удерживало смутное, пронизывающее холодком чувство, что отношения их уже не те, -словно какая-то завеса отделила его от Артура. Лишь в последний вечер каникул он внезапно понял, что если говорить, то только сегодня. |
They were stopping for the night at Lugano, and were to start for Pisa next morning. | Они остались ночевать в Лугано, а на следующее утро должны были выехать в Пизу. |
He would at least find out how far his darling had been drawn into the fatal quicksand of Italian politics. | Монтанелли хотелось выяснить хотя бы, как далеко его любимец завлечен в роковые зыбучие пески итальянской политики. |
"The rain has stopped, carino," he said after sunset; "and this is the only chance we shall have to see the lake. | - Дождь перестал, carino, - сказал он после захода солнца. - Сейчас самое время посмотреть озеро. |
Come out; I want to have a talk with you." | Пойдем, мне нужно поговорить с тобой. |
They walked along the water's edge to a quiet spot and sat down on a low stone wall. | Они прошли вдоль берега к тихому, уединенному месту и уселись на низкой каменной стене. |
Close beside them grew a rose-bush, covered with scarlet hips; one or two belated clusters of creamy blossom still hung from an upper branch, swaying mournfully and heavy with raindrops. | Около нее рос куст шиповника, покрытый алыми ягодами. Несколько запоздалых бледных розочек, отягченных дождевыми каплями, свешивались с верхней ветки. |
On the green surface of the lake a little boat, with white wings faintly fluttering, rocked in the dewy breeze. | По зеленой глади озера скользила маленькая лодка с легким белым парусом, слабо колыхавшимся на влажном ветерке. |
It looked as light and frail as a tuft of silvery dandelion seed flung upon the water. | Лодка казалась легкой и хрупкой, словно серебристый, брошенный на воду одуванчик. |
High up on Monte Salvatore the window of some shepherd's hut opened a golden eye. | На Монте-Сальваторе, как золотой глаз, сверкнуло окно одинокой пастушьей хижины. |
The roses hung their heads and dreamed under the still September clouds, and the water plashed and murmured softly among the pebbles of the shore. | Розы опустили головки, задремав под облачным сентябрьским небом; вода с тихим плеском набегала па прибрежные камни. |
"This will be my only chance of a quiet talk with you for a long time," Montanelli began. "You will go back to your college work and friends; and I, too, shall be very busy this winter. | - Только сейчас я могу спокойно поговорить с тобой, - начал Монтанелли. - Ты вернешься к своим занятиям, к своим друзьям, да и я эту зиму буду очень, занят. |
I want to understand quite clearly what our position as regards each other is to be; and so, if you—" He stopped for a moment and then continued more slowly: | Мне хочется выяснить наши отношения, и если ты... Он помолчал минутку, а потом снова медленно заговорил: |
"If you feel that you can still trust me as you used to do, I want you to tell me more definitely than that night in the seminary garden, how far you have gone." | - ...и если ты чувствуешь, что можешь доверять мне по-прежнему, то скажи откровенно - не так, как тогда в саду семинарии, - далеко ли ты зашел... |
Arthur looked out across the water, listened quietly, and said nothing. | Артур смотрел на водную рябь, спокойно слушал его и молчал. |
"I want to know, if you will tell me," Montanelli went on; "whether you have bound yourself by a vow, or--in any way." | - Я хочу знать, если только ты можешь ответить мне, - продолжал Монтанелли, - связал ли ты себя клятвой или как-либо иначе. |
"There is nothing to tell, dear Padre; I have not bound myself, but I am bound." | - Мне нечего сказать вам, дорогой padre. Я не связал себя ничем, и все-таки я связан. |
"I don't understand------" | - Не понимаю... |
"What is the use of vows? | - Что толку в клятвах? |
They are not what binds people. | Не они связывают людей. |
If you feel in a certain way about a thing, that binds you to it; if you don't feel that way, nothing else can bind you." | Если вы чувствуете, что вами овладела идея, - это все. А иначе вас ничто не свяжет. |
"Do you mean, then, that this thing--this-- feeling is quite irrevocable? | - Значит, это... это не может измениться? |
Arthur, have you thought what you are saying?" | Артур, понимаешь ли ты, что говоришь? |
Arthur turned round and looked straight into Montanelli's eyes. | Артур повернулся и посмотрел Монтанелли прямо в глаза: |
"Padre, you asked me if I could trust you. | - Padre, вы спрашивали, доверяю ли я вам. |
Can you not trust me, too? | А есть ли у вас доверие ко мне? |
Indeed, if there were anything to tell, I would tell it to you; but there is no use in talking about these things. | Ведь если бы мне было что сказать, я бы вам сказал. Но о таких вещах нет смысла говорить. |
I have not forgotten what you said to me that night; I shall never forget it. | Я не забыл ваших слов и никогда не забуду. |
But I must go my way and follow the light that I see." | Но я должен идти своей дорогой, идти к тому свету, который я вижу впереди. |
Montanelli picked a rose from the bush, pulled off the petals one by one, and tossed them into the water. | Монтанелли сорвал розочку с куста, оборвал лепестки и бросил их в воду. |
"You are right, carino. | - Ты прав, carino. |
Yes, we will say no more about these things; it seems there is indeed no help in many words—Well, well, let us go in." | Довольно, не будем больше говорить об этом. Все равно словами не поможешь... Что ж... дойдем. |
CHAPTER III. | Глава III |
THE autumn and winter passed uneventfully. | Осень и зима миновали без всяких событий. |
Arthur was reading hard and had little spare time. | Артур прилежно занимался, и у него оставалось мало свободного времени. |
He contrived to get a glimpse of Montanelli once or oftener in every week, if only for a few minutes. | Все же раз, а то и два раза в неделю он улучал минутку, чтобы заглянуть к Монтанелли. |
From time to time he would come in to ask for help with some difficult book; but on these occasions the subject of study was strictly adhered to. | Иногда он заходил к нему с книгой за разъяснением какого-нибудь трудного места, и в таких случаях разговор шел только об этом. |
Montanelli, feeling, rather than observing, the slight, impalpable barrier that had come between them, shrank from everything which might seem like an attempt to retain the old close relationship. | Чувствуя вставшую между ними почти неосязаемую преграду, Монтанелли избегал всего, что могло показаться попыткой с его стороны восстановить прежнюю близость. |
Arthur's visits now caused him more distress than pleasure, so trying was the constant effort to appear at ease and to behave as if nothing were altered. | Посещения Артура доставляли ему теперь больше горечи, чем радости. Трудно было выдерживать постоянное напряжение, казаться спокойным и вести себя так, словно ничто не изменилось. |
Arthur, for his part, noticed, hardly understanding it, the subtle change in the Padre's manner; and, vaguely feeling that it had some connection with the vexed question of the "new ideas," avoided all mention of the subject with which his thoughts were constantly filled. | Артур тоже замечал некоторую перемену в обращении padre и, понимая, что она связана с тяжким вопросом о его "новых идеях", избегал всякого упоминания об этой теме, владевшей непрестанно его мыслями. |
Yet he had never loved Montanelli so deeply as now. | И все-таки Артур никогда не любил Монтанелли так горячо, как теперь. |
The dim, persistent sense of dissatisfaction, of spiritual emptiness, which he had tried so hard to stifle under a load of theology and ritual, had vanished into nothing at the touch of Young Italy. | От смутного, но неотвязного чувства неудовлетворенности и душевной пустоты, которое он с таким трудом пытался заглушить изучением богословия и соблюдением обрядов католической церкви, при первом же знакомстве его с "Молодой Италией"[15] не осталось и следа. |
All the unhealthy fancies born of loneliness and sick-room watching had passed away, and the doubts against which he used to pray had gone without the need of exorcism. | Исчезла нездоровая мечтательность, порожденная одиночеством и бодрствованием у постели умирающей, не стало сомнений, спасаясь от которых он прибегал к молитве. |
With the awakening of a new enthusiasm, a clearer, fresher religious ideal (for it was more in this light than in that of a political development that the students' movement had appeared to him), had come a sense of rest and completeness, of peace on earth and good will towards men; and in this mood of solemn and tender exaltation all the world seemed to him full of light. | Вместе с новым увлечением, с новым, более ясным восприятием религии (ибо в студенческом движении Артур видел не столько политическую, сколько религиозную основу) к нему пришло чувство покоя, душевной полноты, умиротворенности и расположения к людям. Весь мир озарился для него новым светом. |
He found a new element of something lovable in the persons whom he had most disliked; and Montanelli, who for five years had been his ideal hero, was now in his eyes surrounded with an additional halo, as a potential prophet of the new faith. | Он находил новые, достойные любви стороны в людях, неприятных ему раньше, а Монтанелли, который в течение пяти лет был для него идеалом, представлялся ему теперь грядущим пророком новой веры, с новым сиянием на челе. |
He listened with passionate eagerness to the Padre's sermons, trying to find in them some trace of inner kinship with the republican ideal; and pored over the Gospels, rejoicing in the democratic tendencies of Christianity at its origin. | Он страстно вслушивался в проповеди padre, стараясь уловить в них следы внутреннего родства с республиканскими идеями; подолгу размышлял над евангелием и радовался демократическому духу христианства в дни его возникновения. |
One day in January he called at the seminary to return a book which he had borrowed. | В один из январских дней Артур зашел в семинарию вернуть взятую им книгу. |
Hearing that the Father Director was out, he went up to Montanelli's private study, placed the volume on its shelf, and was about to leave the room when the title of a book lying on the table caught his eyes. | Узнав, что отец ректор вышел, он поднялся в кабинет Монтанелли, поставил том на полку и хотел уже идти, как вдруг внимание его привлекла книга, лежавшая на столе. |
It was Dante's | Это было сочинение Данте - |
"De Monarchia." | "De Monarchia"[16]. |
He began to read it and soon became so absorbed that when the door opened and shut he did not hear. | Артур начал читать книгу и скоро так увлекся, что не услышал, как отворилась и снова затворилась дверь. |
He was aroused from his preoccupation by Montanelli's voice behind him. | Он оторвался от чтения только тогда, когда за его спиной раздался голос Монтанелли. |
"I did not expect you to-day," said the Padre, glancing at the title of the book. "I was just going to send and ask if you could come to me this evening." | - Вот не ждал тебя сегодня! - сказал padre, взглянув на заголовок книги. - Я только что собирался послать к тебе справиться, не придешь ли ты вечером. |
"Is it anything important? | - Что-нибудь важное? |
I have an engagement for this evening; but I will miss it if--—" | Я занят сегодня, но если... |
"No; to-morrow will do. | - Нет, можно и завтра. |
I want to see you because I am going away on Tuesday. | Мне хотелось видеть тебя - я уезжаю во вторник. |
I have been sent for to Rome." | Меня вызывают в Рим. |
"To Rome? | - В Рим? |
For long?" | Надолго? |
"The letter says, 'till after Easter.' | - В письме говорится, что до конца пасхи. |
It is from the Vatican. | Оно из Ватикана[17]. |
I would have let you know at once, but have been very busy settling up things about the seminary and making arrangements for the new Director." | Я хотел сразу дать тебе знать, но все время был занят то делами семинарии, то приготовлениями к приезду нового ректора. |
"But, Padre, surely you are not giving up the seminary?" | - Padre, я надеюсь, вы не покинете семинарии? |
"It will have to be so; but I shall probably come back to Pisa, for some time at least." | - Придется. Но я, вероятно, еще приеду в Пизу. По крайней мере на время. |
"But why are you giving it up?" | - Но почему вы уходите? |
"Well, it is not yet officially announced; but I am offered a bishopric." | - Видишь ли... Это еще не объявлено официально, но мне предлагают епископство. |
"Padre! | - Padre! |
Where?" | Где? |
"That is the point about which I have to go to Rome. | - Для этого мне надо ехать в Рим. |
It is not yet decided whether I am to take a see in the Apennines, or to remain here as Suffragan." | Еще не решено, получу ли я епархию в Апеннинах или останусь викарием здесь. |
"And is the new Director chosen yet?" | - А новый ректор уже назначен? |
"Father Cardi has been nominated and arrives here to-morrow." | - Да, отец Карди. Он приедет завтра. |
"Is not that rather sudden?" | - Как все это неожиданно! |
"Yes; but—The decisions of the Vatican are sometimes not communicated till the last moment." | - Да... решения Ватикана часто объявляются в самую последнюю минуту. |
"Do you know the new Director?" | - Вы знакомы с новым ректором? |
"Not personally; but he is very highly spoken of. | - Лично незнаком, но его очень хвалят. |
Monsignor Belloni, who writes, says that he is a man of great erudition." | Монсеньер Беллони пишет, что это человек очень образованный. |
"The seminary will miss you terribly." | - Для семинарии ваш уход - большая потеря. |
"I don't know about the seminary, but I am sure you will miss me, carino; perhaps almost as much as I shall miss you." | - Не знаю, как семинария, но ты, carino, будешь чувствовать мое отсутствие. Может быть, почти так же, как я твое. |
"I shall indeed; but I am very glad, for all that." | - Да, это верно. И все-таки я радуюсь за вас. |
"Are you? | - Радуешься? |
I don't know that I am." | А я не знаю, радоваться ли мне. |
He sat down at the table with a weary look on his face; not the look of a man who is expecting high promotion. | Монтанелли сел к столу, и вид у него был такой усталый, точно он на самом деле не радовался высокому назначению. |
"Are you busy this afternoon, Arthur?" he said after a moment. "If not, I wish you would stay with me for a while, as you can't come to-night. | - Ты занят сегодня днем, Артур? - начал он после минутной паузы. - Если нет, останься со мной, раз ты не можешь зайти вечером. |
I am a little out of sorts, I think; and I want to see as much of you as possible before leaving." | Мне что-то не по себе, Я хочу как можно дольше побыть с тобой до отъезда. |
"Yes, I can stay a bit. I am due at six." | - Хорошо, только в шесть часов я должен быть... |
"One of your meetings?" | - На каком-нибудь собрании? |
Arthur nodded; and Montanelli changed the subject hastily. | Артур кивнул, и Монтанелли быстро переменил тему разговора. |
"I want to speak to you about yourself," he said. "You will need another confessor in my absence." | - Я хотел поговорить о твоих делах, - начал он. - В мое отсутствие тебе будет нужен другой духовник. |
"When you come back I may go on confessing to you, may I not?" | - Но когда вы вернетесь, я ведь смогу прийти к вам на исповедь? |
"My dear boy, how can you ask? | - Дорогой мой, что за вопрос! |
Of course I am speaking only of the three or four months that I shall be away. | Я говорю только о трех или четырех месяцах, когда меня здесь не будет. |
Will you go to one of the Fathers of Santa Caterina?" | Согласен ты взять в духовники кого-нибудь из отцов Санта-Катарины[18]? |
"Very well." | - Согласен. |
They talked of other matters for a little while; then Arthur rose. | Они поговорили немного о других делах. Артур поднялся: |
"I must go, Padre; the students will be waiting for me." | - Мне пора. Студенты будут ждать меня. |
The haggard look came back to Montanelli's face. | Мрачная тень снова пробежала по лицу Монтанелли. |
"Already? | - Уже? |
You had almost charmed away my black mood. | А я только начал отвлекаться от своих черных мыслей. |
Well, good-bye." | Ну что ж, прощай! |
"Good-bye. | - Прощайте. |
I will be sure to come to-morrow." | Завтра я опять приду. |
"Try to come early, so that I may have time to see you alone. | - Приходи пораньше, чтобы я успел повидать тебя наедине. |
Father Cardi will be here. Arthur, my dear boy, be careful while I am gone; don't be led into doing anything rash, at least before I come back. | Завтра приезжает отец Карди... Артур, дорогой мой, прошу тебя, будь осторожен, не совершай необдуманных поступков, по крайней мере до моего возвращения. |
You cannot think how anxious I feel about leaving you." | Ты не можешь себе представить, как я боюсь оставлять тебя одного! |
"There is no need, Padre; everything is quite quiet. It will be a long time yet." | - Напрасно, padre. Сейчас все совершенно спокойно, и так будет еще долгое время. |
"Good-bye," Montanelli said abruptly, and sat down to his writing. | - Ну, прощай! - отрывисто сказал Монтанелли и склонился над своими бумагами. * * * |
The first person upon whom Arthur's eyes fell, as he entered the room where the students' little gatherings were held, was his old playmate, Dr. Warren's daughter. | Войдя в комнату, где происходило студенческое собрание, Артур прежде всего увидел подругу своих детских игр, дочь доктора Уоррена. |
She was sitting in a corner by the window, listening with an absorbed and earnest face to what one of the "initiators," a tall young Lombard in a threadbare coat, was saying to her. | Она сидела у окна в углу и внимательно слушала, что говорил ей высокий молодой ломбардец в поношенном костюме - один из инициаторов движения. |
During the last few months she had changed and developed greatly, and now looked a grown-up young woman, though the dense black plaits still hung down her back in school-girl fashion. | За последние несколько месяцев она сильно изменилась, развилась и теперь стала совсем взрослой девушкой. Только две толстые черные косы за спиной еще напоминали недавнюю школьницу. |
She was dressed all in black, and had thrown a black scarf over her head, as the room was cold and draughty. | На ней было черное платье; голову она закутала черным шарфом, так как в комнате сквозило. |
At her breast was a spray of cypress, the emblem of Young Italy. | На груди у нее была приколота кипарисовая веточка - эмблема "Молодой Италии". |
The initiator was passionately describing to her the misery of the Calabrian peasantry; and she sat listening silently, her chin resting on one hand and her eyes on the ground. | Ломбардец с горячностью рассказывал ей о нищете калабрийских[19] крестьян, а она сидела молча и слушала, опершись подбородком на руку и опустив глаза. |
To Arthur she seemed a melancholy vision of Liberty mourning for the lost Republic. (Julia would have seen in her only an overgrown hoyden, with a sallow complexion, an irregular nose, and an old stuff frock that was too short for her.) | Артуру показалось, что перед ним предстало грустное видение: Свобода, оплакивающая утраченную Республику. (Джули увидела бы в ней только не в меру вытянувшуюся девчонку с бледным лицом, некрасивым носом и в старом, слишком коротком платье.) |
"You here, Jim!" he said, coming up to her when the initiator had been called to the other end of the room. | - Вы здесь, Джим! - сказал Артур, подойдя к ней, когда ломбардца отозвали в другой конец комнаты. |
"Jim" was a childish corruption of her curious baptismal name: Jennifer. | Джим - было ее детское прозвище, уменьшительное, от редкого имени Джиннифер, данного ей при крещении. |
Her Italian schoolmates called her "Gemma." | Школьные подруги-итальянки звали ее Джеммой. |
She raised her head with a start. | Она удивленно подняла голову; |
"Arthur! | - Артур! |
Oh, I didn't know you--belonged here!" | А я и не знала, что вы входите в организацию. |
"And I had no idea about you. | - И я никак не ожидал встретить вас здесь, Джим! |
Jim, since when have you—?" | С каких пор вы... |
"You don't understand!" she interposed quickly. "I am not a member. | - Да нет, - поспешно заговорила она. - Я еще не состою в организации. |
It is only that I have done one or two little things. | Мне только удалось выполнить два-три маленьких поручения. |
You see, I met Bini--you know Carlo Bini?" | Я познакомилась с Бини. Вы знаете Карло Бини? |
"Yes, of course." | - Да, конечно. |
Bini was the organizer of the Leghorn branch; and all Young Italy knew him. | Бини был руководителем ливорнской группы, и его знала вся "Молодая Италия". |
"Well, he began talking to me about these things; and I asked him to let me go to a students' meeting. | - Так вот, Бини завел со мной разговор об этих делах. Я попросила его взять меня с собой на одно из студенческих собраний. |
The other day he wrote to me to Florence------Didn'tyou know I had been to Florence for the Christmas holidays?" | Потом он написал мне во Флоренцию... Вы знаете, что я была на рождество во Флоренции? |
"I don't often hear from home now." | - Нет, мне теперь редко пишут из дому. |
"Ah, yes! Anyhow, I went to stay with the Wrights." (The Wrights were old schoolfellows of hers who had moved to Florence.) "Then Bini wrote and told me to pass through Pisa to-day on my way home, so that I could come here. Ah! they're going to begin." | - Да, понимаю... Так вот, я уехала погостить к Райтам. (Райты были ее школьные подруги, переехавшие во Флоренцию.) Тогда Бини написал мне, чтобы я по пути домой заехала в Пизу и пришла сюда... Ну, сейчас начнут... |
The lecture was upon the ideal Republic and the duty of the young to fit themselves for it. | В докладе говорилось об идеальной республике и о том, что молодежь обязана готовить себя к ней. |
The lecturer's comprehension of his subject was somewhat vague; but Arthur listened with devout admiration. | Мысли докладчика были несколько туманны, но Артур слушал его с благоговейным восторгом. |
His mind at this period was curiously uncritical; when he accepted a moral ideal he swallowed it whole without stopping to think whether it was quite digestible. | В этот период своей жизни он принимал все на веру и впитывал новые нравственные идеалы, не задумываясь над ними. |
When the lecture and the long discussion which followed it were finished and the students began to disperse, he went up to Gemma, who was still sitting in the corner of the room. | Когда доклад и последовавшие за ним продолжительные прения кончились и студенты стали расходиться, Артур подошел к Джемме, которая все еще сидела в углу. |
"Let me walk with you, Jim. | - Я провожу вас, Джим. |
Where are you staying?" | Где вы остановились? |
"With Marietta." | - У Марьетты. |
"Your father's old housekeeper?" | - У старой экономки вашего отца? |
"Yes; she lives a good way from here." | - Да, она живет довольно далеко отсюда. |
They walked for some time in silence. | Некоторое время они шли молча. |
Then Arthur said suddenly: | Потом Артур вдруг спросил: |
"You are seventeen, now, aren't you?" | - Сколько вам лет? Семнадцать? |
"I was seventeen in October." | - Минуло семнадцать в октябре. |
"I always knew you would not grow up like other girls and begin wanting to go to balls and all that sort of thing. | - Я всегда знал, что вы, когда вырастете, не станете, как другие девушки, увлекаться балами и тому подобной чепухой. |
Jim, dear, I have so often wondered whether you would ever come to be one of us." | Джим, дорогая, я так часто думал, будете ли вы в наших рядах! |
"So have I." | - То же самое я думала о вас. |
"You said you had done things for Bini; I didn't know you even knew him." | - Вы говорили, что Бини давал вам какие-то поручения. А я даже не знал, что вы с ним знакомы. |
"It wasn't for Bini; it was for the other one" | - Я делала это не для Бини, а для другого. |
"Which other one?" | - Для кого? |
"The one that was talking to me to-night-- Bolla." | - Для того, кто разговаривал со мной сегодня, -для Боллы. |
"Do you know him well?" | - Вы его хорошо знаете? |
Arthur put in with a little touch of jealousy. | В голосе Артура прозвучали ревнивые нотки. |
Bolla was a sore subject with him; there had been a rivalry between them about some work which the committee of Young Italy had finally intrusted to Bolla, declaring Arthur too young and inexperienced. | Ему был неприятен этот человек. Они соперничали в одном деле, которое комитет "Молодой Италии" в конце концов доверил Болле, считая Артура слишком молодым и неопытным. |
"I know him pretty well; and I like him very much. | - Я знаю его довольно хорошо. Он мне очень нравится. |
He has been staying in Leghorn." | Он жил в Ливорно. |
"I know; he went there in November------" | - Знаю... Он уехал туда в ноябре. |
"Because of the steamers. | - Да, в это время там ждали прибытия пароходов[20]. |
Arthur, don't you think your house would be safer than ours for that work? | Как вы думаете, Артур, не надежнее ли ваш дом для такого рода дел? |
Nobody would suspect a rich shipping family like yours; and you know everyone at the docks—" | Никому и в голову не придет подозревать семейство богатых судовладельцев. Кроме того, вы всех знаете в доках. |
"Hush! not so loud, dear! | - Тише! Не так громко, дорогая! |
So it was in your house the books from Marseilles were hidden?" | Значит, литература, присланная из Марселя, хранилась у вас? |
"Only for one day. Oh! perhaps I oughtn't to have told you." | - Только один день... Но, может быть, мне не следовало говорить вам об этом? |
"Why not? | - Почему? |
You know I belong to the society. | Вы ведь знаете, что я член организации. |
Gemma, dear, there is nothing in all the world that would make me so happy as for you to join us-- you and the Padre." | Джемма, дорогая, как я был бы счастлив, если б к нам присоединились вы и... padre! |
"Your Padre! | - Ваш padre? |
Surely he—" | Разве он... |
"No; he thinks differently. | - Нет, убеждения у него иные. |
But I have sometimes fancied--that is--hoped--I don't know—" | Но мне думалось иногда... Я надеялся... |
"But, Arthur! he's a priest." | - Артур, но ведь он священник! |
"What of that? | - Так что же? |
There are priests in the society --two of them write in the paper. | В нашей организации есть и священники. Двое из них пишут в газете[21]. |
And why not? | Да и что тут такого? |
It is the mission of the priesthood to lead the world to higher ideals and aims, and what else does the society try to do? | Ведь назначение духовенства - вести мир к высшим идеалам и целям, а разве не к этому мы стремимся? |
It is, after all, more a religious and moral question than a political one. | В конце концов это скорее вопрос религии и морали, чем политики. |
If people are fit to be free and responsible citizens, no one can keep them enslaved." | Ведь если люди готовы стать свободными и сознательными гражданами, никто не сможет удержать их в рабстве. |
Gemma knit her brows. | Джемма нахмурилась: |
"It seems to me, Arthur," she said, "that there's a muddle somewhere in your logic. | - Мне кажется, Артур, что у вас тут немножко хромает логика. |
A priest teaches religious doctrine. | Священник проповедует религиозную догму. |
I don't see what that has to do with getting rid of the Austrians." | Я не вижу, что в этом общего со стремлением освободиться от австрийцев. |
"A priest is a teacher of Christianity, and the greatest of all revolutionists was Christ." | - Священник - проповедник христианства, а Христос был величайшим революционером. |
"Do you know, I was talking about priests to father the other day, and he said—" | - Знаете, я говорила о священниках с моим отцом, и он... |
"Gemma, your father is a Protestant." | - Джемма, ваш отец протестант. |
After a little pause she looked round at him frankly. | После минутного молчания она смело взглянула ему в глаза; |
"Look here, we had better leave this subject alone. | - Давайте лучше прекратим этот разговор. |
You are always intolerant when you talk about Protestants." | Вы всегда становитесь нетерпимы, как только речь заходит о протестантах. |
"I didn't mean to be intolerant. | - Вовсе нет. |
But I think Protestants are generally intolerant when they talk about priests." | Нетерпимость проявляют обычно протестанты, когда говорят о католиках. |
"I dare say. | - Я думаю иначе. |
Anyhow, we have so often quarreled over this subject that it is not worth while to begin again. What did you think of the lecture?" | Однако мы уже слишком много спорили об этом, не стоит начинать снова... Как вам понравилась сегодняшняя лекция? |
"I liked it very much--especially the last part. | - Очень понравилась, особенно последняя часть. |
I was glad he spoke so strongly about the need of living the Republic, not dreaming of it. | Как хорошо, что он так решительно говорил о необходимости жить согласно идеалам республики, а не только мечтать о ней! |
It is as Christ said: | Это соответствует учению Христа: |
' The Kingdom of Heaven is within you.'" | "Царство божие внутри нас". |
"It was just that part that I didn't like. | - А мне как раз не понравилась эта часть. |
He talked so much of the wonderful things we ought to think and feel and be, but he never told us practically what we ought to do." "When the time of crisis comes there will be plenty for us to do; but we must be patient; these great changes are not made in a day." | Он так много говорил о том, что мы должны думать, чувствовать, какими должны быть, но не указал никаких практических путей, не говорил о том, что мы должны делать. - Наступит время, и у нас будет достаточно дела. Нужно терпение. Великие перевороты не совершаются в один день. |
"The longer a thing is to take doing, the more reason to begin at once. | - Чем сложнее задача, тем больше оснований сейчас же приступить к ней. |
You talk about being fit for freedom--did you ever know anyone so fit for it as your mother? | Вы говорите, что нужно подготовить себя к свободе. Но кто был лучше подготовлен к ней, как не ваша мать? |
Wasn't she the most perfectly angelic woman you ever saw? | Разве не ангельская была у нее душа? |
And what use was all her goodness? | А к чему привела вся доброта? |
She was a slave till the day she died--bullied and worried and insulted by your brother James and his wife. | Она была рабой до последнего дня своей жизни. Сколько придирок, сколько оскорблений она вынесла от вашего брата Джеймса и его жены! |
It would have been much better for her if she had not been so sweet and patient; they would never have treated her so. | Не будь у нее такого мягкого сердца и такого терпения, ей бы легче жилось, с ней не посмели бы плохо обращаться. |
That's just the way with Italy; it's not patience that's wanted--it's for somebody to get up and defend themselves------" | Так и с Италией: тем, кто поднимается на защиту своих интересов, вовсе не нужно терпение. |
"Jim, dear, if anger and passion could have saved Italy she would have been free long ago; it is not hatred that she needs, it is love." | - Джим, дорогая, Италия была бы уже свободна, если бы гнев и страсть могли ее спасти. Не ненависть нужна ей, а любовь. |
As he said the word a sudden flush went up to his forehead and died out again. | Кровь прилила к его лицу и вновь отхлынула, когда он произнес последнее слово. |
Gemma did not see it; she was looking straight before her with knitted brows and set mouth. | Джемма не заметила этого - она смотрела прямо перед собой. Ее брови были сдвинуты, губы крепко сжаты. |
"You think I am wrong, Arthur," she said after a pause; "but I am right, and you will grow to see it some day. | - Вам кажется, что я неправа, Артур, - сказала она после небольшой паузы. - Нет, правда на моей стороне. |
This is the house. | И когда-нибудь вы поймете это... Вот и дом Марьетты. |
Will you come in?" | Зайдете, может быть? |
"No; it's late. | - Нет, уже поздно. |
Good-night, dear!" | Покойной ночи, дорогая! |
He was standing on the doorstep, clasping her hand in both of his. | Он стоял возле двери, крепко сжимая ее руку в своих. |
"For God and the people—" | - "Во имя бога и народа..." |
Slowly and gravely she completed the unfinished motto: | И Джемма медленно, торжественно досказала девиз: |
"Now and forever." | - "...ныне и во веки веков". |
Then she pulled away her hand and ran into the house. | Потом отняла свою руку и вбежала в дом. |
When the door had closed behind her he stooped and picked up the spray of cypress which had fallen from her breast. | Когда дверь за ней захлопнулась, он нагнулся и поднял кипарисовую веточку, упавшую с ее груди. |
CHAPTER IV. | Глава IV |
ARTHUR went back to his lodgings feeling as though he had wings. | Артур вернулся домой словно на крыльях. |
He was absolutely, cloudlessly happy. | Он был счастлив, безоблачно счастлив. |
At the meeting there had been hints of preparations for armed insurrection; and now Gemma was a comrade, and he loved her. | На собрании намекали на подготовку к вооруженному восстанию. Джемма была теперь его товарищем, и он любил ее. |
They could work together, possibly even die together, for the Republic that was to be. | Они вместе будут работать, а может быть, даже вместе умрут в борьбе за грядущую республику. |
The blossoming time of their hope was come, and the Padre would see it and believe. | Вот она, весенняя пора их надежд! Padre увидит это и поверит в их дело. |
The next morning, however, he awoke in a soberer mood and remembered that Gemma was going to Leghorn and the Padre to Rome. | Впрочем, на другой день Артур проснулся в более спокойном настроении. Он вспомнил, что Джемма собирается ехать в Ливорно, a padre - в Рим. |
January, February, March--three long months to Easter! | Январь, февраль, март - три долгих месяца до пасхи! |
And if Gemma should fall under "Protestant" influences at home (in Arthur's vocabulary "Protestant" stood for | Чего доброго, Джемма, вернувшись к своим, подпадет под протестантское влияние (на языке Артура слово "протестант" и "филистер"[22] были тождественны по смыслу). |
"Philistine")------No, Gemma would never learn toflirt and simper and captivate tourists and bald-headed shipowners, like the other English girls in Leghorn; she was made of different stuff. | Нет, Джемма никогда не будет флиртовать, кокетничать и охотиться за туристами и лысыми судовладельцами, как другие английские девушки в Ливорно: Джемма совсем другая. |
But she might be very miserable; she was so young, so friendless, so utterly alone among all those wooden people. If only mother had lived— | Но она, вероятно, очень несчастна. Такая молодая, без друзей, и как ей, должно быть, одиноко среди всей этой чопорной публики... О, если бы его мать была жива! |
In the evening he went to the seminary, where he found Montanelli entertaining the new Director and looking both tired and bored. | Вечером он зашел в семинарию и застал Монтанелли за беседой с новым ректором. Вид у него был усталый, недовольный. |
Instead of lighting up, as usual, at the sight of Arthur, the Padre's face grew darker. | Увидев Артура, padre не только не обрадовался, как обычно, но еще более помрачнел. |
"This is the student I spoke to you about," he said, introducing Arthur stiffly. "I shall be much obliged if you will allow him to continue using the library." | - Вот тот студент, о котором я вам говорил, - сухо сказал Монтанелли, представляя Артура новому ректору. - Буду вам очень обязан, если вы разрешите ему пользоваться библиотекой и впредь. |
Father Cardi, a benevolent-looking elderly priest, at once began talking to Arthur about the Sapienza, with an ease and familiarity which showed him to be well acquainted with college life. | Отец Карди - пожилой, благодушного вида священник - сразу же заговорил с Артуром об университете. Свободный, непринужденный тон его показывал, что он хорошо знаком с жизнью студенчества. |
The conversation soon drifted into a discussion of university regulations, a burning question of that day. | Разговор быстро перешел на слишком строгие порядки в университете - весьма злободневный вопрос. |
To Arthur's great delight, the new Director spoke strongly against the custom adopted by the university authorities of constantly worrying the students by senseless and vexatious restrictions. | К великой радости Артура, новый ректор резко критиковал университетское начальство за те бессмысленные ограничения, которыми оно раздражало студентов. |
"I have had a good deal of experience in guiding young people," he said; "and I make it a rule never to prohibit anything without a good reason. | - У меня большой опыт по воспитанию юношества, - сказал он. - Ни в чем не мешать молодежи без достаточных к тому основании - вот мое правило. |
There are very few young men who will give much trouble if proper consideration and respect for their personality are shown to them. | Если с молодежью хорошо обращаться, уважать ее, то редкий юноша доставит старшим большие огорчения. |
But, of course, the most docile horse will kick if you are always jerking at the rein." | Но ведь и смирная лошадь станет брыкаться, если постоянно дергать поводья. |
Arthur opened his eyes wide; he had not expected to hear the students' cause pleaded by the new Director. | Артур широко открыл глаза. Он не ожидал найти в новом ректоре защитника студенческих интересов. |
Montanelli took no part in the discussion; its subject, apparently, did not interest him. | Монтанелли не принимал участия в разговоре, видимо, не интересуясь этим вопросом. |
The expression of his face was so unutterably hopeless and weary that Father Cardi broke off suddenly. | Вид у него был такой усталый, такой подавленный, что отец Карди вдруг сказал: |
"I am afraid I have overtired you, Canon. | - Боюсь, я вас утомил, отец каноник. |
You must forgive my talkativeness; I am hot upon this subject and forget that others may grow weary of it." | Простите меня за болтливость. Я слишком горячо принимаю к сердцу этот вопрос и забываю, что другим он, может быть, надоел. |
"On the contrary, I was much interested." | - Напротив, меня это очень интересует. |
Montanelli was not given to stereotyped politeness, and his tone jarred uncomfortably upon Arthur. | Монтанелли никогда не удавалась показная вежливость, и Артура покоробил его тон. |
When Father Cardi went to his own room Montanelli turned to Arthur with the intent and brooding look that his face had worn all the evening. | Когда отец Карди ушел, Монтанелли повернулся к Артуру и посмотрел на него с тем задумчивым, озабоченным выражением, которое весь вечер не сходило с его лица. |
"Arthur, my dear boy," he began slowly; "I have something to tell you." | - Артур, дорогой мой, - начал он тихо, - мне надо поговорить с тобой. |
"He must have had bad news," flashed through Arthur's mind, as he looked anxiously at the haggard face. | "Должно быть, он получил какое-нибудь неприятное известие", - подумал Артур, встревоженно взглянув на осунувшееся лицо Монтанелли. |
There was a long pause. | Наступила долгая пауза. |
"How do you like the new Director?" Montanelli asked suddenly. | - Как тебе нравится новый ректор? - спросил вдруг Монтанелли. |
The question was so unexpected that, for a moment, Arthur was at a loss how to reply to it. | Вопрос был настолько неожиданный, что Артур не сразу нашелся, что ответить. |
"I--I like him very much, I think--at least-- no, I am not quite sure that I do. | - Мне? Очень нравится... Впрочем, я и сам еще хорошенько не знаю. |
But it is difficult to say, after seeing a person once." | Трудно распознать человека с первого раза. |
Montanelli sat beating his hand gently on the arm of his chair; a habit with him when anxious or perplexed. | Монтанелли сидел, слегка постукивая пальцами по ручке кресла, как он всегда делал, когда его что-нибудь смущало или беспокоило. |
"About this journey to Rome," he began again; "if you think there is any--well--if you wish it, Arthur, I will write and say I cannot go." | - Что касается моей поездки, - снова заговорил он,- то, если ты имеешь что-нибудь против... если ты хочешь, Артур, я напишу в Рим, что не поеду. |
"Padre! | - Padre! |
But the Vatican------" | Но Ватикан... |
"The Vatican will find someone else. | - Ватикан найдет кого-нибудь другого. |
I can send apologies." | Я пошлю им извинения. |
"But why? | - Но почему? |
I can't understand." | Я не могу понять. |
Montanelli drew one hand across his forehead. | Монтанелли провел рукой по лбу. |
"I am anxious about you. | - Я беспокоюсь за тебя. |
Things keep coming into my head--and after all, there is no need for me to go------" | Не могу отделаться от мысли, что... Да и потом в этом пет необходимости... |
"But the bishopric—" | - А как же с епископством? |
"Oh, Arthur! what shall it profit me if I gain a bishopric and lose—" | - Ах, Артур! Какая мне радость, если я получу епископство и потеряю... |
He broke off. | Он запнулся. |
Arthur had never seen him like this before, and was greatly troubled. | Артур не знал, что подумать. Ему никогда не приходилось видеть padre в таком состоянии. |
"I can't understand," he said. "Padre, if you could explain to me more--more definitely, what it is you think------" | - Я ничего не понимаю... - растерянно проговорил он. - Padre, скажите... скажите прямо, что вас волнует? |
"I think nothing; I am haunted with a horrible fear. | - Ничего. Меня просто мучит беспредельный страх. |
Tell me, is there any special danger?" | Признайся: тебе грозит опасность? |
"He has heard something," Arthur thought, remembering the whispers of a projected revolt. | "Он что-нибудь слышал", - подумал Артур, вспоминая толки о подготовке к восстанию. |
But the secret was not his to tell; and he merely answered: | Но, зная, что разглашать эту тайну нельзя, он ответил вопросом: |
"What special danger should there be?" | - Какая же опасность может мне грозить? |
"Don't question me--answer me!" Montanelli's voice was almost harsh in its eagerness. "Are you in danger? | - Не спрашивай меня, а отвечай! - Голос Монтанелли от волнения стал почти резким. -Грозит тебе что-нибудь? |
I don't want to know your secrets; only tell me that!" | Я не хочу знать твои тайны. Скажи мне только это. |
"We are all in God's hands, Padre; anything may always happen. | - Все мы в руках божьих, padre. Все может случиться. |
But I know of no reason why I should not be here alive and safe when you come back." | Но у меня нет никаких причин опасаться, что к тому времени, когда вы вернетесь, со мной может что-нибудь произойти. |
"When I come back—Listen, carino; I will leave it in your hands. | - Когда я вернусь... Слушай, carino, я предоставляю решать тебе. |
You need give me no reason; only say to me, | Не надо мне твоих объяснений. |
'Stay,' and I will give up this journey. | Скажи только; останьтесь - и я откажусь от поездки. |
There will be no injury to anyone, and I shall feel you are safer if I have you beside me." | Никто от этого ничего не потеряет, а ты, я уверен, будешь при мне в безопасности. |
This kind of morbid fancifulness was so foreign to Montanelli's character that Arthur looked at him with grave anxiety. | Такая мнительность была настолько чужда Монтанелли, что Артур с тревогой взглянул на него: |
"Padre, I am sure you are not well. | - Padre, вы нездоровы. |
Of course you must go to Rome, and try to have a thorough rest and get rid of your sleeplessness and headaches." | Вам обязательно нужно ехать в Рим, отдохнуть там как следует, избавиться от бессонницы и головных болей... |
"Very well," Montanelli interrupted, as if tired of the subject; "I will start by the early coach to-morrow morning." | - Хорошо, - резко прервал его Монтанелли, словно ему надоел этот разговор. - Завтра я еду с первой почтовой каретой. |
Arthur looked at him, wondering. | Артур в недоумении взглянул на него. |
"You had something to tell me?" he said. | - Вы, кажется, хотели мне что-то сказать? -спросил он. |
"No, no; nothing more--nothing of any consequence." | - Нет, нет, больше ничего... Ничего особенного. |
There was a startled, almost terrified look in his face. | В глазах Монтанелли застыло выражение тревоги, почти страха. * * * |
A few days after Montanelli's departure Arthur went to fetch a book from the seminary library, and met Father Cardi on the stairs. | Спустя несколько дней после отъезда Монтанелли Артур зашел в библиотеку семинарии за книгой и встретился на лестнице с отцом Карди. |
"Ah, Mr. Burton!" exclaimed the Director; "the very person I wanted. | - А, мистер Бертон! - воскликнул ректор. - Вас-то мне и нужно. |
Please come in and help me out of a difficulty." | Пожалуйста, зайдите ко мне, я рассчитываю на вашу помощь в одном трудном деле. |
He opened the study door, and Arthur followed him into the room with a foolish, secret sense of resentment. | Он открыл дверь своего кабинета, и Артур вошел туда с затаенным чувством неприязни. |
It seemed hard to see this dear study, the Padre's own private sanctum, invaded by a stranger. | Ему тяжело было видеть, что этот рабочий кабинет, святилище padre, теперь занят другим человеком. |
"I am a terrible book-worm," said the Director; "and my first act when I got here was to examine the library. | - Я заядлый книжный червь, - сказал ректор. -Первое, за что я принялся на новом месте, - это за просмотр библиотеки. |
It seems very interesting, but I do not understand the system by which it is catalogued." | Библиотека здесь прекрасная, но мне не совсем понятно, по какой системе составлялся каталог. |
"The catalogue is imperfect; many of the best books have been added to the collection lately." | - Он не полон. Значительная часть ценных книг поступила недавно. |
"Can you spare half an hour to explain the arrangement to me?" | - Не уделите ли вы мне полчаса, чтобы объяснить систему расстановки книг? |
They went into the library, and Arthur carefully explained the catalogue. | Они вошли в библиотеку, и Артур дал все нужные объяснения. |
When he rose to take his hat, the Director interfered, laughing. | Когда он собрался уходить и уже взялся за шляпу, ректор с улыбкой остановил его: |
"No, no! | - Нет, нет! |
I can't have you rushing off in that way. | Я не отпущу вас так скоро. |
It is Saturday, and quite time for you to leave off work till Monday morning. | Сегодня суббота - до понедельника занятия можно отложить. |
Stop and have supper with me, now I have kept you so late. | Оставайтесь, поужинаем вместе - все равно сейчас уже поздно. |
I am quite alone, and shall be glad of company." | Я совсем один и буду рад вашему обществу. |
His manner was so bright and pleasant that Arthur felt at ease with him at once. | Обращение ректора было так непринужденно и приветливо, что Артур сразу почувствовал себя с ним совершенно свободно. |
After some desultory conversation, the Director inquired how long he had known Montanelli. | После нескольких ничего не значащих фраз ректор спросил, давно ли он знает Монтанелли. |
"For about seven years. He came back from China when I was twelve years old." | - Около семи лет, - ответил Артур. - Он возвратился из Китая, когда мне было двенадцать. |
"Ah, yes! | - Ах, да! |
It was there that he gained his reputation as a missionary preacher. | Там он и приобрел репутацию выдающегося проповедника-миссионера. |
Have you been his pupil ever since?" | И с тех пор отец каноник руководил вашим образованием? |
"He began teaching me a year later, about the time when I first confessed to him. | - Padre начал заниматься со мной год спустя, приблизительно в то время, когда я в первый раз исповедовался у него. |
Since I have been at the Sapienza he has still gone on helping me with anything I wanted to study that was not in the regular course. | А когда я поступил в университет, он продолжал помогать мне по тем предметам, которые не входили в университетский курс. Он очень хорошо ко мне относится! |
He has been very kind to me--you can hardly imagine how kind." | Вы и представить себе не можете, как хорошо! |
"I can well believe it; he is a man whom no one can fail to admire--a most noble and beautiful nature. | - Охотно верю. Этим человеком нельзя не восхищаться; прекрасная, благороднейшая душа. |
I have met priests who were out in China with him; and they had no words high enough to praise his energy and courage under all hardships, and his unfailing devotion. | Мне приходилось встречать миссионеров, бывших с ним в Китае. Они не находили слов, чтобы в должной мере оценить его энергию, его мужество в трудные минуты, его несокрушимую веру. |
You are fortunate to have had in your youth the help and guidance of such a man. | Вы должны благодарить судьбу, что в ваши юные годы вами руководит такой человек. |
I understood from him that you have lost both parents." | Я понял из его слов, что вы рано лишились родителей. |
"Yes; my father died when I was a child, and my mother a year ago." | - Да, мой отец умер, когда я был еще ребенком, мать - год тому назад. |
"Have you brothers and sisters?" | - Есть у вас братья, сестры? |
"No; I have step-brothers; but they were business men when I was in the nursery." | - Нет, только сводные братья... Но они были уже взрослыми, когда меня еще нянчили. |
"You must have had a lonely childhood; perhaps you value Canon Montanelli's kindness the more for that. | - Вероятно, у вас было одинокое детство, потому-то вы так и цените доброту Монтанелли. |
By the way, have you chosen a confessor for the time of his absence?" | Кстати, есть у вас духовник на время его отсутствия? |
"I thought of going to one of the fathers of Santa Caterina, if they have not too many penitents." | - Я думал обратиться к отцам Санта-Катарины, если у них не слишком много исповедующихся. |
"Will you confess to me?" | - Хотите исповедоваться у меня? |
Arthur opened his eyes in wonder. "Reverend Father, of course I--should be glad; only—" | - Ваше преподобие, конечно, я... я буду очень рад, но только... |
"Only the Director of a theological seminary does not usually receive lay penitents? | - Только ректор духовной семинарии обычно не исповедует мирян? |
That is quite true. | Это верно. |
But I know Canon Montanelli takes a great interest in you, and I fancy he is a little anxious on your behalf--just as I should be if I were leaving a favourite pupil--and would like to know you were under the spiritual guidance of his colleague. | Но я знаю, что каноник Монтанелли очень заботится о вас и, если не ошибаюсь, тревожится о вашем благополучии. Я бы тоже тревожился, случись мне расстаться с любимым воспитанником. Ему будет приятно знать, что его коллега печется о вашей душе. |
And, to be quite frank with you, my son, I like you, and should be glad to give you any help I can." | Кроме того, сын мой, скажу вам откровенно: вы мне очень нравитесь, и я буду рад помочь вам всем, чем могу. |
"If you put it that way, of course I shall be very grateful for your guidance." | - Если так, то я, разумеется, буду вам очень признателен. |
"Then you will come to me next month? | - В таком случае, вы придете ко мне на исповедь в будущем месяце?.. |
That's right. | Прекрасно! |
And run in to see me, my lad, when you have time any evening." | А кроме того, заходите ко мне, мой мальчик, как только у вас выдастся свободный вечер. |
* * * | |
Shortly before Easter Montanelli's appointment to the little see of Brisighella, in the Etruscan Apennines, was officially announced. | Незадолго до пасхи стало официально известно, что Монтанелли получил епископство в Бризигелле, небольшом округе, расположенном в Этрусских Апеннинах. |
He wrote to Arthur from Rome in a cheerful and tranquil spirit; evidently his depression was passing over. | Монтанелли спокойно и непринужденно писал об этом Артуру из Рима; очевидно, его мрачное настроение прошло. |
"You must come to see me every vacation," he wrote; "and I shall often be coming to Pisa; so I hope to see a good deal of you, if not so much as I should wish." | "Ты должен навещать меня каждые каникулы, -писал он, - а я обещаю приезжать в Пизу. Мы будем видеться с тобой, хоть и не так часто, как мне бы хотелось". |
Dr. Warren had invited Arthur to spend the Easter holidays with him and his children, instead of in the dreary, rat-ridden old place where Julia now reigned supreme. | Доктор Уоррен пригласил Артура провести пасхальные праздники в его семье, а не в мрачном кишащем крысами старом особняке, где теперь безраздельно царила Джули. |
Enclosed in the letter was a short note, scrawled in Gemma's childish, irregular handwriting, begging him to come if possible, "as I want to talk to you about something." | В письмо была вложена нацарапанная неровным детским почерком записочка, в которой Джемма тоже просила его приехать к ним, если это возможно. "Мне нужно переговорить с вами кое о чем", - писала она. |
Still more encouraging was the whispered communication passing around from student to student in the university; everyone was to be prepared for great things after Easter. | Еще больше волновали и радовали Артура ходившие между студентами слухи. Все ожидали после пасхи больших событий. |
All this had put Arthur into a state of rapturous anticipation, in which the wildest improbabilities hinted at among the students seemed to him natural and likely to be realized within the next two months. | Все это привело Артура в такое восторженное состояние, что все самые невероятные вещи, о которых шептались студенты, казались ему вполне реальными и осуществимыми в течение ближайших двух месяцев. |
He arranged to go home on Thursday in Passion week, and to spend the first days of the vacation there, that the pleasure of visiting the Warrens and the delight of seeing Gemma might not unfit him for the solemn religious meditation demanded by the Church from all her children at this season. | Он решил поехать домой в четверг на страстной неделе и провести первые дни каникул там, чтобы радость свидания с Джеммой не нарушила в нем того торжественного религиозного настроения, какого церковь требует от своих чад в эти дни. |
He wrote to Gemma, promising to come on Easter Monday; and went up to his bedroom on Wednesday night with a soul at peace. | В среду вечером он написал Джемме, что приедет в пасхальный понедельник, и с миром в душе пошел спать. |
He knelt down before the crucifix. | Он опустился на колени перед распятием. |
Father Cardi had promised to receive him in the morning; and for this, his last confession before the Easter communion, he must prepare himself by long and earnest prayer. | Завтра утром отец Карди обещал исповедать его, и теперь долгой и усердной молитвой ему надлежало подготовить себя к этой последней перед пасхальным причастием исповеди. |
Kneeling with clasped hands and bent head, he looked back over the month, and reckoned up the miniature sins of impatience, carelessness, hastiness of temper, which had left their faint, small spots upon the whiteness of his soul. | Стоя на коленях, со сложенными на груди руками и склоненной головой, он вспоминал день за днем прошедший месяц и пересчитывал свои маленькие грехи - нетерпение, раздражительность, беспечность, чуть-чуть пятнавшие его душевную чистоту. |
Beyond these he could find nothing; in this month he had been too happy to sin much. | Кроме этого, Артур ничего не мог вспомнить: в счастливые дни много не нагрешишь. |
He crossed himself, and, rising, began to undress. | Он перекрестился, встал с колен и начал раздеваться. |
As he unfastened his shirt a scrap of paper slipped from it and fluttered to the floor. | Когда он расстегнул рубашку, из-под нее выпал клочок бумаги. |
It was Gemma's letter, which he had worn all day upon his neck. | Это была записка Джеммы, которую он носил целый день на груди. |
He picked it up, unfolded it, and kissed the dear scribble; then began folding the paper up again, with a dim consciousness of having done something very ridiculous, when he noticed on the back of the sheet a postscript which he had not read before. | Он поднял ее, развернул и поцеловал милые каракули; потом снова сложил листок, вдруг устыдившись своей смешной выходки, и в эту минуту заметил на обороте приписку: |
"Be sure and come as soon as possible," it ran, "for I want you to meet Bolla. | "Непременно будьте у нас, и как можно скорее; я хочу познакомить вас с Боллой. |
He has been staying here, and we have read together every day." | Он здесь, и мы каждый день занимаемся вместе". |
The hot colour went up to Arthur's forehead as he read. | Горячая краска залила лицо Артура, когда он прочел эти строки. |
Always Bolla! | "Вечно этот Болла! |
What was he doing in Leghorn again? | Что ему снова понадобилось в Ливорно? |
And why should Gemma want to read with him? | И с чего это Джемме вздумалось заниматься вместе с ним? |
Had he bewitched her with his smuggling? | Околдовал он ее своими контрабандными делами? |
It had been quite easy to see at the meeting in January that he was in love with her; that was why he had been so earnest over his propaganda. | Уже в январе на собрании легко было понять, что Болла влюблен в нее. Потому-то он и говорил тогда с таким жаром! |
And now he was close to her--reading with her every day. | А теперь он подле нее, ежедневно занимается с ней..." |
Arthur suddenly threw the letter aside and knelt down again before the crucifix. | Порывистым жестом Артур отбросил записку в сторону и снова опустился на колени перед распятием. |
And this was the soul that was preparing for absolution, for the Easter sacrament--the soul at peace with God and itself and all the world! | И это - душа, готовая принять отпущение грехов, пасхальное причастие, душа, жаждущая мира и с всевышним, и с людьми, и с самим собою. |
A soul capable of sordid jealousies and suspicions; of selfish animosities and ungenerous hatred--and against a comrade! | Значит, она способна на низкую ревность и подозрения, способна питать зависть и мелкую злобу, да еще к товарищу! |
He covered his face with both hands in bitter humiliation. | В порыве горького самоуничижения Артур закрыл лицо руками. |
Only five minutes ago he had been dreaming of martyrdom; and now he had been guilty of a mean and petty thought like this! | Всего пять минут назад он мечтал о мученичестве а теперь сразу пал до таких недостойных, низких мыслей!.. |
When he entered the seminary chapel on Thursday morning he found Father Cardi alone. | В четверг Артур вошел в церковь семинарии и застал отца Карди одного. |
After repeating the Confiteor, he plunged at once into the subject of his last night's backsliding. | Прочтя перед исповедью молитву, он сразу заговорил о своем проступке: |
"My father, I accuse myself of the sins of jealousy and anger, and of unworthy thoughts against one who has done me no wrong." | - Отец мой, я грешен - грешен в ревности, в злобе, в недостойных мыслях о человеке, который не причинил мне никакого зла. |
Farther Cardi knew quite well with what kind of penitent he had to deal. | Отец Карди отлично понимал, с кем имеет дело. |
He only said softly: | Он мягко сказал: |
"You have not told me all, my son." | - Вы не все мне открыли, сын мой. |
"Father, the man against whom I have thought an unchristian thought is one whom I am especially bound to love and honour." | - Отец! Того, к кому я питаю нехристианские чувства, я должен особенно любить и уважать. |
"One to whom you are bound by ties of blood?" | - Вы связаны с ним кровными узами? |
"By a still closer tie." | - Еще теснее. |
"By what tie, my son?" | - Что же вас связывает, сын мой? |
"By that of comradeship." | - Узы товарищества. |
"Comradeship in what?" | - Товарищества? В чем? |
"In a great and holy work." | - В великой и священной работе. |
A little pause. | Последовала небольшая пауза. |
"And your anger against this--comrade, your jealousy of him, was called forth by his success in that work being greater than yours?" | - И ваша злоба к этому... товарищу, ваша ревность вызвана тем, что он больше вас успел в этой работе? |
"I--yes, partly. | - Да... отчасти. |
I envied him his experience-- his usefulness. And then--I thought--I feared-- that he would take from me the heart of the girl I--love." | Я позавидовал его опыту, его авторитету... И затем... я думал... я боялся, что он отнимет у меня сердце девушки... которую я люблю. |
"And this girl that you love, is she a daughter of the Holy Church?" | - А эта девушка, которую вы любите, дочь святой церкви? |
"No; she is a Protestant." | - Нет, она протестантка. |
"A heretic?" | - Еретичка? |
Arthur clasped his hands in great distress. | Артур горестно стиснул руки. |
"Yes, a heretic," he repeated. | - Да, еретичка, - повторил он. - Мы вместе воспитывались. |
"We were brought up together; our mothers were friends--and I --envied him, because I saw that he loves her, too, and because--because—" | Наши матери были друзьями. И я... позавидовал ему, так как понял, что он тоже любит ее... и... |
"My son," said Father Cardi, speaking after a moment's silence, slowly and gravely, "you have still not told me all; there is more than this upon your soul." | - Сын мой, - медленно, серьезно заговорил отец Карди после минутного молчания, - вы не все мне открыли. У вас на душе есть еще какая-то тяжесть. |
"Father, I—" He faltered and broke off again. | - Отец, я... Артур запнулся. |
The priest waited silently. | Исповедник молча ждал. |
"I envied him because the society--the Young Italy--that I belong to------" | - Я позавидовал ему потому, что организация... "Молодая Италия", к которой я принадлежу... |
"Yes?" | - Да? |
"Intrusted him with a work that I had hoped --would be given to me, that I had thought myself --specially adapted for." | - Доверила ему одно дело, которое, как я надеялся, будет поручено мне... Я считал себя особенно пригодным для него. |
"What work?" | - Какое же это дело? |
"The taking in of books--political books--from the steamers that bring them--and finding a hiding place for them--in the town------" | - Приемка книг с пароходов... политических книг. Их нужно было взять... и спрятать где-нибудь в городе. |
"And this work was given by the party to your rival?" | - И эту работу организация поручила вашему сопернику? |
"To Bolla--and I envied him." | - Да, Болле... и я позавидовал ему. |
"And he gave you no cause for this feeling? | - А он, со своей стороны, ни в чем не подавал вам повода к неприязни? |
You do not accuse him of having neglected the mission intrusted to him?" | Вы не обвиняете его в небрежном отношении к той миссии, которая была возложена на него? |
"No, father; he has worked bravely and devotedly; he is a true patriot and has deserved nothing but love and respect from me." | - Нет, отец, Болла действовал смело и самоотверженно. Он истинный патриот, и мне бы следовало питать к нему любовь и уважение. |
Father Cardi pondered. | Отец Карди задумался. |
"My son, if there is within you a new light, a dream of some great work to be accomplished for your fellow-men, a hope that shall lighten the burdens of the weary and oppressed, take heed how you deal with the most precious blessing of God. | - Сын мой, если душу вашу озарил новый свет, если в ней родилась мечта о великой работе на благо ваших собратьев, если вы надеетесь облегчить бремя усталых и угнетенных, то подумайте, как вы относитесь к этому самому драгоценному дару господню. |
All good things are of His giving; and of His giving is the new birth. | Все блага - дело его рук. И рождение ваше в новую жизнь - от него же. |
If you have found the way of sacrifice, the way that leads to peace; if you have joined with loving comrades to bring deliverance to them that weep and mourn in secret; then see to it that your soul be free from envy and passion and your heart as an altar where the sacred fire burns eternally. | Если вы обрели путь к жертве, нашли дорогу, которая ведет к миру, если вы соединились с любимыми товарищами, чтобы принести освобождение тем, кто втайне льет слезы и скорбит, то постарайтесь, чтобы ваша душа была свободна от зависти и страстей, а ваше сердце было алтарем, где неугасимо горит священный огонь. |
Remember that this is a high and holy thing, and that the heart which would receive it must be purified from every selfish thought. | Помните, что это - святое и великое дело, и сердце, которое проникнется им, должно быть очищено от себялюбия. |
This vocation is as the vocation of a priest; it is not for the love of a woman, nor for the moment of a fleeting passion; it is FOR GOD AND THE PEOPLE; it is NOW AND FOREVER." | Это призвание, так же как и призвание служителя церкви, не должно зависеть от любви к женщине, от скоропреходящих страстей. Оно во имя бога и народа, ныне и во веки веков. |
"Ah!" | - О-о! - Артур всплеснул руками. |
Arthur started and clasped his hands; he had almost burst out sobbing at the motto. | Он чуть не разрыдался, услыхав знакомый девиз. |
"Father, you give us the sanction of the Church! | - Отец мой, вы даете нам благословение церкви! |
Christ is on our side—" | Христос с нами! |
"My son," the priest answered solemnly, "Christ drove the moneychangers out of the Temple, for His House shall be called a House of Prayer, and they had made it a den of thieves." | - Сын мой, - торжественно ответил священник, -Христос изгнал меня из храма, ибо дом его -домом молитвы наречется, а они его сделали вертепом разбойников! |
After a long silence, Arthur whispered tremulously: | После долгого молчания Артур с дрожью в голосе прошептал: |
"And Italy shall be His Temple when they are driven out----" | - И Италия будет храмом его, когда их изгонят... |
He stopped; and the soft answer came back: | Он замолчал. В ответ раздался мягкий голос: |
"'The earth and the fulness thereof are mine, saith the Lord.'" | - "Земля и все ее богатства - мои", - сказал господь. |
CHAPTER V. | Глава V |
THAT afternoon Arthur felt the need of a long walk. | В тот день Артуру захотелось совершить длинную прогулку. |
He intrusted his luggage to a fellow-student and went to Leghorn on foot. | Он поручил свои вещи товарищу студенту, а сам отправился в Ливорно пешком. |
The day was damp and cloudy, but not cold; and the low, level country seemed to him fairer than he had ever known it to look before. | День был сырой и облачный, но не холодный, и равнина, по которой он шел, казалась ему прекрасной, как никогда. |
He had a sense of delight in the soft elasticity of the wet grass under his feet and in the shy, wondering eyes of the wild spring flowers by the roadside. | Он испытывал наслаждение, ощущая мягкую влажную траву под ногами, всматриваясь в робкие глазки придорожных весенних цветов. |
In a thorn-acacia bush at the edge of a little strip of wood a bird was building a nest, and flew up as he passed with a startled cry and a quick fluttering of brown wings. | У опушки леса птица свивала гнездо в кусте желтой акации и при его появлении с испуганным криком взвилась в воздух, затрепетав темными крылышками. |
He tried to keep his mind fixed upon the devout meditations proper to the eve of Good Friday. | Артур пытался сосредоточиться на благочестивых размышлениях, каких требовал канун великой пятницы. |
But thoughts of Montanelli and Gemma got so much in the way of this devotional exercise that at last he gave up the attempt and allowed his fancy to drift away to the wonders and glories of the coming insurrection, and to the part in it that he had allotted to his two idols. | Но два образа - Монтанелли и Джеммы - все время мешали его намерениям, так что в конце концов он отказался от попытки настроить себя на благочестивый лад и предоставил своей фантазии свободно нестись к величию и славе грядущего восстания и к той роли, которую он предназначал в нем двум своим кумирам. |
The Padre was to be the leader, the apostle, the prophet before whose sacred wrath the powers of darkness were to flee, and at whose feet the young defenders of Liberty were to learn afresh the old doctrines, the old truths in their new and unimagined significance. | Padre был в его воображении вождем, апостолом, пророком. Перед его священным гневом исчезнут все темные силы, и у его ног юные защитники свободы должны будут сызнова учиться старой вере и старым истинам в их новом, не изведанном доселе значении. |
And Gemma? | А Джемма? |
Oh, Gemma would fight at the barricades. | Джемма будет сражаться на баррикадах. |
She was made of the clay from which heroines are moulded; she would be the perfect comrade, the maiden undefiled and unafraid, of whom so many poets have dreamed. | Джемма рождена, чтобы стать героиней. Это верный товарищ. Это та чистая и бесстрашная девушка, о которой мечтало столько поэтов. |
She would stand beside him, shoulder to shoulder, rejoicing under the winged death-storm; and they would die together, perhaps in the moment of victory--without doubt there would be a victory. | Джемма станет рядом с ним, плечом к плечу, и они с радостью встретят крылатый вихрь смерти. Они умрут вместе в час победы, ибо победа не может не прийти. |
Of his love he would tell her nothing; he would say no word that might disturb her peace or spoil her tranquil sense of comradeship. | Он ничего не скажет ей о своей любви, ни словом не обмолвится о том, что могло бы нарушить ее душевный мир и омрачить ее товарищеские чувства. |
She was to him a holy thing, a spotless victim to be laid upon the altar as a burnt-offering for the deliverance of the people; and who was he that he should enter into the white sanctuary of a soul that knew no other love than God and Italy? | Она святыня, беспорочная жертва, которой суждено быть сожженной на алтаре за свободу народа. И разве он посмеет войти в святая святых души, не знающей иной любви, кроме любви к богу и Италии? |
God and Italy—Then came a sudden drop from the clouds as he entered the great, dreary house in the | Бог и Италия... Капли дождя упали на его голову, когда он входил в большой мрачный особняк на Дворцовой улице. |
"Street of Palaces," and Julia's butler, immaculate, calm, and politely disapproving as ever, confronted him upon the stairs. | На лестнице его встретил дворецкий Джули, безукоризненно одетый, спокойный и, как всегда, вежливо недоброжелательный. |
"Good-evening, Gibbons; are my brothers in?" | - Добрый вечер, Гиббонс. Братья дома? |
"Mr. Thomas is in, sir; and Mrs. Burton. | - Мистер Томас и миссис Бертон дома. |
They are in the drawing room." | Они в гостиной. |
Arthur went in with a dull sense of oppression. | Артур с тяжелым чувством вошел в комнаты. |
What a dismal house it was! | Какой тоскливый дом! |
The flood of life seemed to roll past and leave it always just above high-water mark. | Поток жизни несся мимо, не задевая его. |
Nothing in it ever changed-- neither the people, nor the family portraits, nor the heavy furniture and ugly plate, nor the vulgar ostentation of riches, nor the lifeless aspect of everything. Even the flowers on the brass stands looked like painted metal flowers that had never known the stirring of young sap within them in the warm spring days. | В нем ничто не менялось: все те же люди, все те же фамильные портреты, все та же дорогая безвкусная обстановка и безобразные блюда на стенах, все то же мещанское чванство богатством; все тот же безжизненный отпечаток, лежащий на всем... Даже цветы в бронзовых жардиньерках казались искусственными, вырезанными из жести, словно в теплые весенние дни в них никогда не бродил молодой сок. |
Julia, dressed for dinner, and waiting for visitors in the drawing room which was to her the centre of existence, might have sat for a fashion-plate just as she was, with her wooden smile and flaxen ringlets, and the lap-dog on her knee. | Джули сидела в гостиной, бывшей центром ее существования, и ожидала гостей к обеду. Вечерний туалет, застывшая улыбка, белокурые локоны и комнатная собачка на коленях - ни дать ни взять картинка из модного журнала! |
"How do you do, Arthur?" she said stiffly, giving him the tips of her fingers for a moment, and then transferring them to the more congenial contact of the lap-dog's silken coat. "I hope you are quite well and have made satisfactory progress at college." | - Здравствуй, Артур! - сказала она сухо, протянув ему на секунду кончики пальцев и перенеся их тотчас же к более приятной на ощупь шелковистой шерсти собачки. - Ты, надеюсь, здоров и хорошо занимаешься? |
Arthur murmured the first commonplace that he could think of at the moment, and relapsed into uncomfortable silence. | Артур произнес первую банальную фразу, которая пришла ему в голову, и погрузился в тягостное молчание. |
The arrival of James, in his most pompous mood and accompanied by a stiff, elderly shipping-agent, did not improve matters; and when Gibbons announced that dinner was served, Arthur rose with a little sigh of relief. | Не внес оживления и приход чванливого Джеймса в обществе пожилого чопорного агента какой-то пароходной компании. И когда Гиббонс доложил, что обед подан, Артур встал с легким вздохом облегчения. |
"I won't come to dinner, Julia. | - Я не буду сегодня обедать, Джули. |
If you'll excuse me I will go to my room." | Прошу извинить меня, но я пойду к себе. |
"You're overdoing that fasting, my boy," said Thomas; "I am sure you'll make yourself ill." | - Ты слишком строго соблюдаешь пост, друг мой,- сказал Томас. - Я уверен, что это кончится плохо. |
"Oh, no! | - О нет! |
Good-night." | Спокойной ночи. |
In the corridor Arthur met the under housemaid and asked her to knock at his door at six in the morning. | В коридоре Артур встретил горничную и попросил разбудить его в шесть часов утра. |
"The signorino is going to church?" | - Синьорино[23] пойдет в церковь? |
"Yes. | - Да |
Good-night, Teresa." | Спокойной ночи, Тереза. |
He went into his room. | Он вошел в свою комнату. |
It had belonged to his mother, and the alcove opposite the window had been fitted up during her long illness as an oratory. | Она принадлежала раньше его матери, и альков против окна был превращен в молельню во время ее долгой болезни. |
A great crucifix on a black pedestal occupied the middle of the altar; and before it hung a little Roman lamp. | Большое распятие на черном пьедестале занимало середину алькова. Перед ним висела лампада. |
This was the room where she had died. | В этой комнате мать умерла. |
Her portrait was on the wall beside the bed; and on the table stood a china bowl which had been hers, filled with a great bunch of her favourite violets. | Над постелью висел ее портрет, на столе стояла китайская ваза с букетом фиалок - ее любимых цветов. |
It was just a year since her death; and the Italian servants had not forgotten her. | Минул ровно год со дня смерти синьоры Глэдис, но слуги-итальянцы не забыли ее. |
He took out of his portmanteau a framed picture, carefully wrapped up. | Артур вынул из чемодана тщательно завернутый портрет в рамке. |
It was a crayon portrait of Montanelli, which had come from Rome only a few days before. | Это был сделанный карандашом портрет Монтанелли, за несколько дней до того присланный из Рима, Он стал развертывать свое сокровище, но в эту минуту в комнату с подносом в руках вошел мальчик - слуга Джули. |
He was unwrapping this precious treasure when Julia's page brought in a supper-tray on which the old Italian cook, who had served Gladys before the harsh, new mistress came, had placed such little delicacies as she considered her dear signorino might permit himself to eat without infringing the rules of the Church. | Старая кухарка-итальянка, служившая Глэдис до появления в доме новой, строгой хозяйки, уставила этот поднос всякими вкусными вещами, которые, как она полагала, дорогой синьорино мог бы съесть, не нарушая церковных обетов. |
Arthur refused everything but a piece of bread; and the page, a nephew of Gibbons, lately arrived from England, grinned significantly as he carried out the tray. | Артур от всего отказался, за исключением кусочка хлеба; и слуга, племянник Гиббонса, недавно приехавший из Англии, многозначительно ухмыльнулся, уходя с подносом из комнаты. |
He had already joined the Protestant camp in the servants' hall. | Он уже успел примкнуть к протестантскому лагерю на кухне. |
Arthur went into the alcove and knelt down before the crucifix, trying to compose his mind to the proper attitude for prayer and meditation. | Артур вошел в альков и опустился на колени перед распятием, напрягая все силы, чтобы настроить себя на молитву и набожные размышления. |
But this he found difficult to accomplish. | Но ему долго не удавалось это. |
He had, as Thomas said, rather overdone the Lenten privations, and they had gone to his head like strong wine. | Он и в самом деле, как сказал Томас, слишком усердствовал в соблюдении поста. Лишения, которым он себя подвергал, действовали как крепкое вино. |
Little quivers of excitement went down his back, and the crucifix swam in a misty cloud before his eyes. | По его спине пробежала легкая дрожь, распятие поплыло перед глазами, словно в тумане. |
It was only after a long litany, mechanically repeated, that he succeeded in recalling his wandering imagination to the mystery of the Atonement. At last sheer physical weariness conquered the feverish agitation of his nerves, and he lay down to sleep in a calm and peaceful mood, free from all unquiet or disturbing thoughts. | Он произнес длинную молитву и только после этого мог сосредоточиться на тайне искупления Наконец крайняя физическая усталость одержала верх над нервным возбуждением, и он заснул со спокойной душой, свободной от тревожных и тяжелых дум. |
He was fast asleep when a sharp, impatient knock came at his door. | Артур крепко спал, когда в дверь его комнаты кто-то постучал нетерпеливо и громко. |
"Ah, Teresa!" he thought, turning over lazily. | "А, Тереза", - подумал он, лениво поворачиваясь на другой бок. |
The knock was repeated, and he awoke with a violent start. | Постучали второй раз. Он вздрогнул и проснулся. |
"Signorino! signorino!" cried a man's voice in Italian; "get up for the love of God!" | - Синьорино! Синьорино! - крикнул мужской голос. - Вставайте, ради бога! |
Arthur jumped out of bed. | Артур вскочил с кровати: |
"What is the matter? | - Что случилось? |
Who is it?" | Кто там? |
"It's I, Gian Battista. | - Это я, Джиан Баттиста. |
Get up, quick, for Our Lady's sake!" | Заклинаю вас именем пресвятой девы! Вставайте скорее! |
Arthur hurriedly dressed and opened the door. | Артур торопливо оделся и отпер дверь. |
As he stared in perplexity at the coachman's pale, terrified face, the sound of tramping feet and clanking metal came along the corridor, and he suddenly realized the truth. | В недоумении смотрел он на бледное, искаженное ужасом лицо кучера, но, услышав звук шагов и лязг металла в коридоре, понял все. |
"For me?" he asked coolly. | - За мной? - спросил он спокойно. |
"For you! | - За вами! |
Oh, signorino, make haste! | Торопитесь, синьорино! |
What have you to hide? | Что нужно спрятать? |
See, I can put—" | Я могу... |
"I have nothing to hide. | - Мне нечего прятать. |
Do my brothers know?" | Братья знают? |
The first uniform appeared at the turn of the passage. | В коридоре, из-за угла, показался мундир. |
"The signor has been called; all the house is awake. | - Синьора разбудили. Весь дом проснулся. |
Alas! what a misfortune--what a terrible misfortune! | Какое горе, какое ужасное горе! |
And on Good Friday! | И еще в страстную пятницу! |
Holy Saints, have pity!" | Угодники божий, сжальтесь над нами! |
Gian Battista burst into tears. | Джиан Баттиста разрыдался. |
Arthur moved a few steps forward and waited for the gendarmes, who came clattering along, followed by a shivering crowd of servants in various impromptu costumes. | Артур сделал несколько шагов навстречу жандармам, которые, громыхая саблями, входили в комнату в сопровождении дрожащих слуг, одетых во что попало. |
As the soldiers surrounded Arthur, the master and mistress of the house brought up the rear of this strange procession; he in dressing gown and slippers, she in a long peignoir, with her hair in curlpapers. | Артура окружили. Странную процессию замыкали хозяин и хозяйка дома. Он - в туфлях и в халате, она - в длинном пеньюаре и с папильотками. |
"There is, sure, another flood toward, and these couples are coming to the ark! | "Как будто наступает второй потоп и звери, спасаясь, бегут в ковчег! |
Here comes a pair of very strange beasts!" The quotation flashed across Arthur's mind as he looked at the grotesque figures. He checked a laugh with a sense of its jarring incongruity--this was a time for worthier thoughts. | Вот, например, какая забавная пара!" - мелькнуло у Артура при виде этих нелепых фигур, и он едва удержался от смеха, чувствуя всю неуместность его в такую серьезную минуту. |
"Ave Maria, Regina Coeli!" he whispered, and turned his eyes away, that the bobbing of Julia's curlpapers might not again tempt him to levity. | - Ave, Maria, Regina Coeli[24]... - прошептал он и отвернулся, чтобы не видеть папильоток Джули, вводивших его в искушение. |
"Kindly explain to me," said Mr. Burton, approaching the officer of gendarmerie, "what is the meaning of this violent intrusion into a private house? | - Будьте добры объяснить мне, - сказал мистер Бертон, подходя к жандармскому офицеру, - что значит это насильственное вторжение в частный дом? |
I warn you that, unless you are prepared to furnish me with a satisfactory explanation, I shall feel bound to complain to the English Ambassador." | Я должен предупредить вас, что мне придется обратиться к английскому послу, если вы не дадите удовлетворительных объяснений. |
"I presume," replied the officer stiffly, "that you will recognize this as a sufficient explanation; the English Ambassador certainly will." | - Думаю, что объяснение удовлетворит и вас, и английского посла, - сухо сказал офицер. |
He pulled out a warrant for the arrest of Arthur Burton, student of philosophy, and, handing it to James, added coldly: | Он развернул приказ об аресте студента философского факультета Артура Бертона и вручил его Джеймсу, холодно прибавив: |
"If you wish for any further explanation, you had better apply in person to the chief of police." | - Если вам понадобятся дальнейшие объяснения, советую лично обратиться к начальнику полиции. |
Julia snatched the paper from her husband, glanced over it, and flew at Arthur like nothing else in the world but a fashionable lady in a rage. | Джули вырвала бумагу из рук мужа, быстро пробежала ее глазами и накинулась на Артура с той грубостью, на какую способна только пришедшая в бешенство благовоспитанная леди. |
"So it's you that have disgraced the family!" she screamed; "setting all the rabble in the town gaping and staring as if the thing were a show? | - Ты опозорил нашу семью! - кричала она. -Теперь вся городская чернь будет глазеть на нас. |
So you have turned jail-bird, now, with all your piety! | Вот куда тебя привело твое благочестие - в тюрьму! |
It's what we might have expected from that Popish woman's child—" | Впрочем, чего же было и ждать от сына католички... |
"You must not speak to a prisoner in a foreign language, madam," the officer interrupted; but his remonstrance was hardly audible under the torrent of Julia's vociferous English. | - Сударыня, с арестованными на иностранном языке говорить не полагается, - прервал ее офицер. Но его слова потонули в потоке обвинений, которыми сыпала по-английски Джули: |
"Just what we might have expected! | - Этого надо было ожидать! |
Fasting and prayer and saintly meditation; and this is what was underneath it all! | Пост, молитвы, душеспасительные размышления -и вот что за этим скрывалось! |
I thought that would be the end of it." | Я так и думала. |
Dr. Warren had once compared Julia to a salad into which the cook had upset the vinegar cruet. | Доктор Уоррен сравнил как-то Джули с салатом, который повар слишком сдобрил уксусом. |
The sound of her thin, hard voice set Arthur's teeth on edge, and the simile suddenly popped up in his memory. | От ее тонкого, пронзительного голоса у Артура стало кисло во рту, и он сразу вспомнил это сравнение. |
"There's no use in this kind of talk," he said. | - Зачем так говорить! - сказал он. - Вам нечего опасаться неприятностей. |
"You need not be afraid of any unpleasantness; everyone will understand that you are all quite innocent. I suppose, gentlemen, you want to search my things. | Все знают, что вы тут совершенно ни при чем... Я полагаю, - прибавил он, обращаясь к жандармам, -вы хотите осмотреть мои вещи? |
I have nothing to hide." | Мне нечего скрывать. |
While the gendarmes ransacked the room, reading his letters, examining his college papers, and turning out drawers and boxes, he sat waiting on the edge of the bed, a little flushed with excitement, but in no way distressed. | Пока жандармы обыскивали комнату, выдвигали ящики, читали его письма, просматривали университетские записи, Артур сидел на кровати. Он был несколько взволнован, но тревоги не чувствовал. |
The search did not disquiet him. He had always burned letters which could possibly compromise anyone, and beyond a few manuscript verses, half revolutionary, half mystical, and two or three numbers of Young Italy, the gendarmes found nothing to repay them for their trouble. | Обыск его не беспокоил: он всегда сжигал письма, которые могли кого-нибудь скомпрометировать, и теперь, кроме нескольких рукописных стихотворений, полуреволюционных, полумистических, да двух-трех номеров "Молодой Италии", жандармы не нашли ничего, что могло бы вознаградить их за труды. |
Julia, after a long resistance, yielded to the entreaties of her brother-in-law and went back to bed, sweeping past Arthur with magnificent disdain, James meekly following. | После долгого сопротивления Джули уступила уговорам своего шурина и пошла спать, проплыв мимо Артура с презрительно-надменным видом. Джеймс покорно последовал за ней. |
When they had left the room, Thomas, who all this while had been tramping up and down, trying to look indifferent, approached the officer and asked permission to speak to the prisoner. | Когда они вышли, Томас, который все это время шагал взад и вперед по комнате, стараясь казаться равнодушным, подошел к офицеру и попросил у него разрешения переговорить с арестованным. |
Receiving a nod in answer, he went up to Arthur and muttered in a rather husky voice: | Тот кивнул вместо ответа, и Томас, подойдя к Артуру, пробормотал хриплым голосом: |
"I say; this is an infernally awkward business. | - Ужасно неприятная история! |
I'm very sorry about it." | Я очень огорчен. |
Arthur looked up with a face as serene as a summer morning. | Артур взглянул на него глазами, ясными, как солнечное утро. |
"You have always been good to me," he said. "There's nothing to be sorry about. | - Вы всегда были добры ко мне, - сказал он. - Вам нечего беспокоиться. |
I shall be safe enough." | Мне ничто не угрожает. |
"Look here, Arthur!" Thomas gave his moustache a hard pull and plunged head first into the awkward question. "Is—all this anything to do with--money? | - Послушай, Артур! - Томас дернул себя за ус и решил говорить напрямик. - Эта история имеет какое-нибудь отношение к денежным делам?.. |
Because, if it is, I—" | Если так, то я... |
"With money! | - К денежным делам? |
Why, no! | Нет, конечно. |
What could it have to do—" | При чем тут... |
"Then it's some political tomfoolery? | - Значит, политика? |
I thought so. | Я так и думал. |
Well, don't you get down in the mouth--and never mind all the stuff Julia talks. | Ну что же делать... Не падай духом и не обращай внимания на Джули, ты ведь знаешь, какой у нее язык. |
It's only her spiteful tongue; and if you want help,--cash, or anything,--let me know, will you?" | Так вот, если нужна будет моя помощь - деньги или еще что-нибудь, - дай мне знать. Хорошо? |
Arthur held out his hand in silence, and Thomas left the room with a carefully made-up expression of unconcern that rendered his face more stolid than ever. | Артур молча протянул ему руку, и Томас вышел, стараясь придать своему тупому лицу как можно более равнодушное выражение. |
The gendarmes, meanwhile, had finished their search, and the officer in charge requested Arthur to put on his outdoor clothes. | Тем временем жандармы закончили обыск, и офицер предложил Артуру надеть пальто. |
He obeyed at once and turned to leave the room; then stopped with sudden hesitation. It seemed hard to take leave of his mother's oratory in the presence of these officials. | Артур хотел уже выйти из комнаты и вдруг остановился на пороге: ему было тяжело прощаться с молельней матери в присутствии жандармов. |
"Have you any objection to leaving the room for a moment?" he asked. "You see that I cannot escape and that there is nothing to conceal." | - Вы не могли бы выйти на минуту? - спросил он.- Убежать я все равно не могу, а прятать мне нечего. |
"I am sorry, but it is forbidden to leave a prisoner alone." | - К сожалению, арестованных запрещено оставлять одних. |
"Very well, it doesn't matter." | - Хорошо, пусть так. |
He went into the alcove, and, kneeling down, kissed the feet and pedestal of the crucifix, whispering softly: | Он вошел в альков, преклонил колена и, поцеловав распятие, прошептал: |
"Lord, keep me faithful unto death." | - Господи, дай мне силы быть верным до конца! |
When he rose, the officer was standing by the table, examining Montanelli's portrait. | Офицер стоял у стола и рассматривал портрет Монтанелли. |
"Is this a relative of yours?" he asked. | - Это ваш родственник? - спросил он. |
"No; it is my confessor, the new Bishop of Brisighella." | - Нет, это мой духовный отец, новый епископ Бризигеллы. |
On the staircase the Italian servants were waiting, anxious and sorrowful. | На лестнице его ожидали слуги-итальянцы, встревоженные и опечаленные. |
They all loved Arthur for his own sake and his mother's, and crowded round him, kissing his hands and dress with passionate grief. | Артура, как и его мать, любили в доме, и теперь слуги теснились вокруг него, горестно целовали ему руки и платье. |
Gian Battista stood by, the tears dripping down his gray moustache. | Джиан Баттиста стоял тут же, роняя слезы на седые усы. |
None of the Burtons came out to take leave of him. | Никто из Бертонов не пришел проститься. |
Their coldness accentuated the tenderness and sympathy of the servants, and Arthur was near to breaking down as he pressed the hands held out to him. | Их равнодушие еще более подчеркивало преданность и любовь слуг, и Артур едва не заплакал, пожимая протянутые ему руки: |
"Good-bye, Gian Battista. Kiss the little ones for me. | - Прощай, Джиан Баттиста, поцелуй своих малышей! |
Good-bye, Teresa. | Прощайте, Тереза! |
Pray for me, all of you; and God keep you! | Молитесь за меня, и да хранит вас бог! |
Good-bye, good-bye!" | Прощайте, прощайте... |
He ran hastily downstairs to the front door. | Он быстро сбежал с лестницы. |
A moment later only a little group of silent men and sobbing women stood on the doorstep watching the carriage as it drove away. | Прошла минута, и карета отъехала, провожаемая маленькой группой безмолвных мужчин и рыдающих женщин. |
CHAPTER VI. | Глава VI |
ARTHUR was taken to the huge mediaeval fortress at the harbour's mouth. | Артур был заключен в огромную средневековую крепость, стоявшую у самой гавани. |
He found prison life fairly endurable. | Тюремная жизнь оказалась довольно сносной. |
His cell was unpleasantly damp and dark; but he had been brought up in a palace in the Via Borra, and neither close air, rats, nor foul smells were novelties to him. | Камера у Артура была сырая, темная, но он вырос в старом особняке на Виа-Борра, и, следовательно, духота, смрад и крысы были ему не в диковинку. |
The food, also, was both bad and insufficient; but James soon obtained permission to send him all the necessaries of life from home. | Кормили в тюрьме скудно и плохо, но Джеймс вскоре добился разрешения посылать брату все необходимое из дома. |
He was kept in solitary confinement, and, though the vigilance of the warders was less strict than he had expected, he failed to obtain any explanation of the cause of his arrest. | Артура держали в одиночной камере, и хотя надзор был не так строг, как он ожидал, все-таки узнать причину своего ареста ему так и не удалось. |
Nevertheless, the tranquil frame of mind in which he had entered the fortress did not change. | Тем не менее его не покидало то душевное спокойствие, с каким он вошел в крепость. |
Not being allowed books, he spent his time in prayer and devout meditation, and waited without impatience or anxiety for the further course of events. | Ему не разрешали читать, и все время он проводил в молитве и благочестивых размышлениях, терпеливо ожидая дальнейших событий. |
One day a soldier unlocked the door of his cell and called to him: | Однажды утром часовой отпер дверь камеры и сказал: |
"This way, please!" | - Пожалуйте! |
After two or three questions, to which he got no answer but, | После двух-трех вопросов, на которые был только один ответ: |
"Talking is forbidden," Arthur resigned himself to the inevitable and followed the soldier through a labyrinth of courtyards, corridors, and stairs, all more or less musty-smelling, into a large, light room in which three persons in military uniform sat at a long table covered with green baize and littered with papers, chatting in a languid, desultory way. | "Разговаривать воспрещается", Артур покорился и пошел за солдатом по лабиринту пропитанных сыростью дворов, коридоров и лестниц. Наконец его ввели в большую светлую комнату, где за длинным столом, заваленным бумагами, лениво переговариваясь, сидели трое военных. |
They put on a stiff, business air as he came in, and the oldest of them, a foppish-looking man with gray whiskers and a colonel's uniform, pointed to a chair on the other side of the table and began the preliminary interrogation. | Когда он вошел, они сейчас же Приняли важный, деловой вид, и старший из них, уже пожилой щеголеватый полковник с седыми бакенбардами, указал ему на стул по другую сторону стола и приступил к предварительному допросу. |
Arthur had expected to be threatened, abused, and sworn at, and had prepared himself to answer with dignity and patience; but he was pleasantly disappointed. | Артур ожидал угроз, оскорблений, брани и приготовился отвечать с выдержкой и достоинством. Но ему пришлось приятно разочароваться. |
The colonel was stiff, cold and formal, but perfectly courteous. | Полковник держался чопорно, по-казенному сухо, но с безукоризненной вежливостью. |
The usual questions as to his name, age, nationality, and social position were put and answered, and the replies written down in monotonous succession. | Последовали обычные вопросы: имя, возраст, национальность, общественное положение; ответы записывались один за другим. |
He was beginning to feel bored and impatient, when the colonel asked: | Артур уже начал чувствовать скуку и нетерпение, как вдруг полковник сказал: |
"And now, Mr. Burton, what do you know about Young Italy?" | - Ну, а теперь, мистер Бертон, что вам известно о "Молодой Италии"? |
"I know that it is a society which publishes a newspaper in Marseilles and circulates it in Italy, with the object of inducing people to revolt and drive the Austrian army out of the country." | - Мне известно, что это политическое общество, которое издает газету в Марселе и распространяет ее в Италии с целью подготовить народ к восстанию и изгнать австрийскую армию из пределов страны. |
"You have read this paper, I think?" | - Вы читали эту газету? |
"Yes; I am interested in the subject." | - Да. Я интересовался этим вопросом. |
"When you read it you realized that you were committing an illegal action?" | - А когда вы читали ее, приходило ли вам в голову, что вы совершаете противозаконный акт? |
"Certainly." | - Конечно. |
"Where did you get the copies which were found in your room?" | - Где вы достали экземпляры, найденные в вашей комнате? |
"That I cannot tell you." | - Этого я не могу вам сказать. |
"Mr. Burton, you must not say | - Мистер Бертон, здесь нельзя говорить "не могу". |
'I cannot tell' here; you are bound to answer my questions." | Вы обязаны отвечать на все мои вопросы. |
"I will not, then, if you object to 'cannot.'" | - В таком случае - не хочу, поскольку "не могу" вам не нравится. |
"You will regret it if you permit yourself to use such expressions," remarked the colonel. | - Если вы будете говорить со мной таким тоном, вам придется пожалеть об этом, - заметил полковник. |
As Arthur made no reply, he went on: | Не дождавшись ответа, он продолжал: |
"I may as well tell you that evidence has come into our hands proving your connection with this society to be much more intimate than is implied by the mere reading of forbidden literature. | - Могу еще прибавить, что, по имеющимся у нас сведениям, ваша связь с этим обществом была гораздо ближе - она заключалась не только в чтении запрещенной литературы. |
It will be to your advantage to confess frankly. | Вам же будет лучше, если вы откровенно сознаетесь во всем. |
In any case the truth will be sure to come out, and you will find it useless to screen yourself behind evasion and denials." | Так или иначе, мы узнаем правду, и вы убедитесь, что выгораживать себя и запираться бесполезно. |
"I have no desire to screen myself. | - У меня нет никакого желания выгораживать себя. |
What is it you want to know?" | Что вы хотите знать? |
"Firstly, how did you, a foreigner, come to be implicated in matters of this kind?" | - Прежде всего скажите, каким образом вы, иностранец, могли впутаться в подобного рода дела? |
"I thought about the subject and read everything I could get hold of, and formed my own conclusions." | - Я много думал об этих вопросах, много читал и пришел к определенным выводам. |
"Who persuaded you to join this society?" | - Кто убедил вас присоединиться к этому обществу? |
"No one; I wished to join it." | - Никто. Это было моим личным желанием. |
"You are shilly-shallying with me," said the colonel, sharply; his patience was evidently beginning to give out. "No one can join a society by himself. | - Вы меня дурачите! - резко сказал полковник. Терпение, очевидно, начинало изменять ему. - К политическим обществам не присоединяются без влияния со стороны. |
To whom did you communicate your wish to join it?" | Кому вы говорили о том, что хотите стать членом этой организации? |
Silence. | Молчание. |
"Will you have the kindness to answer me?" | - Будьте любезны ответить. |
"Not when you ask questions of that kind." | - На такие вопросы я не стану отвечать. |
Arthur spoke sullenly; a curious, nervous irritability was taking possession of him. | В голосе Артура послышались угрюмые нотки. Какое-то странное раздражение овладело им. |
He knew by this time that many arrests had been made in both Leghorn and Pisa; and, though still ignorant of the extent of the calamity, he had already heard enough to put him into a fever of anxiety for the safety of Gemma and his other friends. | Он уже знал об арестах, произведенных в Ливорно и Пизе, хотя и не представлял себе истинных масштабов разгрома. Но и того, что дошло до него, было достаточно, чтобы вызвать в нем лихорадочную тревогу за участь Джеммы и остальных друзей. |
The studied politeness of the officers, the dull game of fencing and parrying, of insidious questions and evasive answers, worried and annoyed him, and the clumsy tramping backward and forward of the sentinel outside the door jarred detestably upon his ear. | Притворная вежливость офицера, этот словесный турнир, эта скучная игра в коварные вопросы и уклончивые ответы беспокоили и злили его, а тяжелые шаги часового за дверью действовали ему на нервы. |
"Oh, by the bye, when did you last meet Giovanni Bolla?" asked the colonel, after a little more bandying of words. "Just before you left Pisa, was it?" | - Между прочим, когда вы виделись в последний раз с Джиованни Боллой? - вдруг спросил полковник. - Перед вашим отъездом из Пизы? |
"I know no one of that name." | - Это имя мне не знакомо. |
"What! | - Как! |
Giovanni Bolla? | Джиованни Болла? |
Surely you know him --a tall young fellow, closely shaven. | Вы его прекрасно знаете. Молодой человек высокого роста, бритый. |
Why, he is one of your fellow-students." | Ведь он ваш товарищ по университету. |
"There are many students in the university whom I don't know." | - Я знаком далеко не со всеми студентами. |
"Oh, but you must know Bolla, surely! | - Боллу вы должны знать. |
Look, this is his handwriting. | Посмотрите: вот его почерк. |
You see, he knows you well enough." | Вы видите, он вас прекрасно знает. |
The colonel carelessly handed him a paper headed: | И полковник небрежно передал ему бумагу, на которой сверху стояло: |
"Protocol," and signed: | "Протокол", а внизу была подпись: |
"Giovanni Bolla." | "Джиованни Болла". |
Glancing down it Arthur came upon his own name. | Наскоро пробегая ее, Артур наткнулся на свое имя. |
He looked up in surprise. | Он с изумлением поднял глаза. |
"Am I to read it?" | - Вы хотите, чтобы я прочел это? - спросил он. |
"Yes, you may as well; it concerns you." | - Да, конечно. Это касается вас. |
He began to read, while the officers sat silently watching his face. | Артур начал читать, а офицеры молча наблюдали за выражением его лица. |
The document appeared to consist of depositions in answer to a long string of questions. | Документ состоял из показаний, данных в ответ на целый ряд вопросов. |
Evidently Bolla, too, must have been arrested. | Очевидно, Болла тоже арестован! |
The first depositions were of the usual stereotyped character; then followed a short account of Bolla's connection with the society, of the dissemination of prohibited literature in Leghorn, and of the students' meetings. | Первые показания были самые обычные. Затем следовал краткий отчет о связях Боллы с обществом, о распространении в Ливорно запрещенной литературы и о студенческих собраниях. |
Next came | А дальше Артур прочел: |
"Among those who joined us was a young Englishman, Arthur Burton, who belongs to one of the rich shipowning families." | "В числе примкнувших к нам был один молодой англичанин, по имени Артур Бертон, из семьи богатых ливорнских судовладельцев". |
The blood rushed into Arthur's face. | Кровь хлынула в лицо Артуру. |
Bolla had betrayed him! | Болла выдал его! |
Bolla, who had taken upon himself the solemn duties of an initiator--Bolla, who had converted Gemma--who was in love with her! | Болла, который принял на себя высокую обязанность руководителя, Болла, который завербовал Джемму... и был влюблен в нее! |
He laid down the paper and stared at the floor. | Он положил бумагу на стол и опустил глаза. |
"I hope that little document has refreshed your memory?" hinted the colonel politely. | - Надеюсь, этот маленький документ освежил вашу память? - вежливо осведомился полковник. |
Arthur shook his head. | Артур покачал головой. |
"I know no one of that name," he repeated in a dull, hard voice. "There must be some mistake." | - Я не знаю этого имени, - сухо повторил он. - Тут, вероятно, какая-то ошибка. |
"Mistake? | - Ошибка? |
Oh, nonsense! | Вздор! |
Come, Mr. Burton, chivalry and quixotism are very fine things in their way; but there's no use in overdoing them. | Знаете, мистер Бертон, рыцарство и донкихотство - прекрасные вещи, но не надо доводить их до крайности. |
It's an error all you young people fall into at first. | Это ошибка, в которую постоянно впадает молодежь. |
Come, think! What good is it for you to compromise yourself and spoil your prospects in life over a simple formality about a man that has betrayed you? | Подумайте: стоит ли компрометировать себя и портить свою будущность из-за таких пустяков? Вы щадите человека, который вас же выдал. |
You see yourself, he wasn't so particular as to what he said about you." | Как видите, он не отличался особенной щепетильностью, когда давал показания о вас. |
A faint shade of something like mockery had crept into the colonel's voice. | Что-то вроде насмешки послышалось в голосе полковника. |
Arthur looked up with a start; a sudden light flashed upon his mind. | Артур вздрогнул; внезапная догадка блеснула у него в голове. |
"It's a lie!" he cried out. | - Это ложь! |
"It's a forgery! | Вы совершили подлог! |
I can see it in your face, you cowardly—You've got some prisoner there you want to compromise, or a trap you want to drag me into. | Я вижу это по вашему лицу! - крикнул он. - Вы хотите уличить кого-нибудь из арестованных или строите ловушку мне! |
You are a forger, and a liar, and a scoundrel—" | Обманщик, лгун, подлец... |
"Silence!" shouted the colonel, starting up in a rage; his two colleagues were already on their feet. | - Молчать! - закричал полковник, в бешенстве вскакивая со стула. Его коллеги были уже на ногах. |
"Captain Tommasi," he went on, turning to one of them, "ring for the guard, if you please, and have this young gentleman put in the punishment cell for a few days. | - Капитан Томмаси, - сказал полковник, обращаясь к одному из них, - вызовите стражу и прикажите посадить этого молодого человека в карцер на несколько дней. |
He wants a lesson, I see, to bring him to reason." | Я вижу, он нуждается в хорошем уроке, его нужно образумить. |
The punishment cell was a dark, damp, filthy hole under ground. | Карцер был темной, мокрой, грязной дырой в подземелье. |
Instead of bringing Arthur "to reason," it thoroughly exasperated him. | Вместо того, чтобы "образумить" Артура, он довел его до последней степени раздражения. |
His luxurious home had rendered him daintily fastidious about personal cleanliness, and the first effect of the slimy, vermin-covered walls, the floor heaped with accumulations of filth and garbage, the fearful stench of fungi and sewage and rotting wood, was strong enough to have satisfied the offended officer. | Богатый дом, где он вырос, воспитал в нем крайнюю требовательность ко всему, что касалось чистоплотности, и оскорбленный полковник вполне мог бы удовлетвориться первым впечатлением, которое произвели на Артура липкие, покрытые плесенью стены, заваленный кучами мусора и всяких нечистот пол и ужасное зловоние, распространявшееся от сточных труб и прогнившего дерева. |
When he was pushed in and the door locked behind him he took three cautious steps forward with outstretched hands, shuddering with disgust as his fingers came into contact with the slippery wall, and groped in the dense blackness for some spot less filthy than the rest in which to sit down. | Артура втолкнули в эту конуру и захлопнули за ним дверь; он осторожно шагнул вперед и, вытянув руки, содрогаясь от отвращения, когда пальцы его касались скользких стен, на ощупь отыскал в потемках место на полу, где было меньше грязи. |
The long day passed in unbroken blackness and silence, and the night brought no change. | Он провел целый день в непроглядном мраке и в полной тишине; ночь не принесла никаких перемен. |
In the utter void and absence of all external impressions, he gradually lost the consciousness of time; and when, on the following morning, a key was turned in the door lock, and the frightened rats scurried past him squeaking, he started up in a sudden panic, his heart throbbing furiously and a roaring noise in his ears, as though he had been shut away from light and sound for months instead of hours. | Лишенный внешних впечатлений, он постепенно терял представление о времени. И, когда на следующее утро в замке щелкнул ключ и перепуганные крысы с писком прошмыгнули мимо его ног, он вскочил в ужасе. Сердце его отчаянно билось, в ушах стоял шум, словно он был лишен света и звуков долгие месяцы, а не несколько часов. |
The door opened, letting in a feeble lantern gleam--a flood of blinding light, it seemed to him --and the head warder entered, carrying a piece of bread and a mug of water. | Дверь отворилась, пропуская в камеру слабый свет фонаря, показавшийся Артуру ослепительным. Старший надзиратель принес кусок хлеба и кружку воды. |
Arthur made a step forward; he was quite convinced that the man had come to let him out. | Артур шагнул вперед. Он был уверен, что его выпустят отсюда. |
Before he had time to speak, the warder put the bread and mug into his hands, turned round and went away without a word, locking the door again. | Но прежде чем он успел что-нибудь сказать, надзиратель сунул ему хлеб и воду, повернулся и молча вышел, захлопнув за собой дверь. |
Arthur stamped his foot upon the ground. | Артур топнул ногой. |
For the first time in his life he was savagely angry. | Впервые в жизни он почувствовал ярость. |
But as the hours went by, the consciousness of time and place gradually slipped further and further away. | С каждым часом он все больше и больше утрачивал представление о месте и времени. |
The blackness seemed an illimitable thing, with no beginning and no end, and life had, as it were, stopped for him. | Темнота казалась ему безграничной, без начала и конца. Жизнь как будто остановилась. |
On the evening of the third day, when the door was opened and the head warder appeared on the threshold with a soldier, he looked up, dazed and bewildered, shading his eyes from the unaccustomed light, and vaguely wondering how many hours or weeks he had been in this grave. | На третий день вечером, когда в карцере снова появился надзиратель, теперь уже в сопровождении конвоира, Артур растерянно посмотрел на них, защитив глаза от непривычного света и тщетно стараясь подсчитать, сколько часов, дней или недель он пробыл в этой могиле. |
"This way, please," said the cool business voice of the warder. | - Пожалуйте, - холодным, деловым тоном произнес надзиратель. |
Arthur rose and moved forward mechanically, with a strange unsteadiness, swaying and stumbling like a drunkard. | Артур машинально побрел за ним неуверенными шагами, спотыкаясь и пошатываясь, как пьяный. |
He resented the warder's attempt to help him up the steep, narrow steps leading to the courtyard; but as he reached the highest step a sudden giddiness came over him, so that he staggered and would have fallen backwards had the warder not caught him by the shoulder. | Он отстранил руку надзирателя, хотевшего помочь ему подняться по крутой, узкой лестнице, которая вела во двор, но, ступив на верхнюю ступеньку, вдруг почувствовал дурноту, пошатнулся и упал бы навзничь, если бы надзиратель не поддержал его за плечи. |
* * * | |
"There, he'll be all right now," said a cheerful voice; "they most of them go off this way coming out into the air." | - Ничего, оправится, - произнес чей-то веселый голос. - Это с каждым бывает, кто выходит оттуда на воздух. |
Arthur struggled desperately for breath as another handful of water was dashed into his face. | Артур с мучительным трудом перевел дыхание, когда ему брызнули водой в лицо. |
The blackness seemed to fall away from him in pieces with a rushing noise; then he woke suddenly into full consciousness, and, pushing aside the warder's arm, walked along the corridor and up the stairs almost steadily. | Темнота, казалось, отвалилась от него, - с шумом распадаясь на куски. Он сразу очнулся и, оттолкнув руку надзирателя, почти твердым шагом прошел коридор и лестницу. |
They stopped for a moment in front of a door; then it opened, and before he realized where they were taking him he was in the brightly lighted interrogation room, staring in confused wonder at the table and the papers and the officers sitting in their accustomed places. | Они остановились перед дверью; когда дверь отворилась, Артур вошел в освещенную комнату, где его допрашивали в первый раз. Не сразу узнав ее, он недоумевающим взглядом окинул стол, заваленный бумагами, и офицеров, сидящих на прежних местах. |
"Ah, it's Mr. Burton!" said the colonel. "I hope we shall be able to talk more comfortably now. | - А, мистер Бертон! - сказал полковник. -Надеюсь, теперь мы будем сговорчивее. |
Well, and how do you like the dark cell? | Ну, как вам понравился карцер? |
Not quite so luxurious as your brother's drawing room, is it? eh?" | Не правда ли, он не так роскошен, как гостиная вашего брата? |
Arthur raised his eyes to the colonel's smiling face. | Артур поднял глаза на улыбающееся лицо полковника. |
He was seized by a frantic desire to spring at the throat of this gray-whiskered fop and tear it with his teeth. | Им овладело безумное желание броситься на этого щеголя с седыми бакенбардами и вгрызться ему в горло. |
Probably something of this kind was visible in his face, for the colonel added immediately, in a quite different tone: | Очевидно, это отразилось на его лице, потому что полковник сейчас же прибавил уже совершенно другим тоном: |
"Sit down, Mr. Burton, and drink some water; you are excited." | - Сядьте, мистер Бертон, и выпейте воды, - я вижу, вы взволнованы. |
Arthur pushed aside the glass of water held out to him; and, leaning his arms on the table, rested his forehead on one hand and tried to collect his thoughts. | Артур оттолкнул предложенный ему стакан и, облокотившись о стол, положил руку на лоб, силясь собраться с мыслями. |
The colonel sat watching him keenly, noting with experienced eyes the unsteady hands and lips, the hair dripping with water, the dim gaze that told of physical prostration and disordered nerves. | Полковник внимательно наблюдал за ним, подмечая опытным глазом и дрожь в руках, и трясущиеся губы, и взмокшие волосы, и тусклый взгляд - все, что говорило о физической слабости и нервном переутомлении. |
"Now, Mr. Burton," he said after a few minutes; "we will start at the point where we left off; and as there has been a certain amount of unpleasantness between us, I may as well begin by saying that I, for my part, have no desire to be anything but indulgent with you. | - Мистер Бертон, - снова начал полковник после нескольких минут молчания, - мы вернемся к тому, на чем остановились в прошлый раз. Тогда у нас с вами произошла маленькая неприятность, но теперь - я сразу же должен сказать вам это - у меня единственное желание: быть снисходительным. |
If you will behave properly and reasonably, I assure you that we shall not treat you with any unnecessary harshness." | Если вы будете вести себя должным образом, с вами обойдутся без излишней строгости. |
"What do you want me to do?" | - Чего вы хотите от меня? |
Arthur spoke in a hard, sullen voice, quite different from his natural tone. | Артур произнес это совсем несвойственным ему резким, мрачным тоном. |
"I only want you to tell us frankly, in a straightforward and honourable manner, what you know of this society and its adherents. | - Мне нужно только, чтобы вы сказали откровенно и честно, что вам известно об этом обществе и его членах. |
First of all, how long have you known Bolla?" | Прежде всего, как давно вы знакомы с Боллой? |
"I never met him in my life. | - Я его никогда не встречал. |
I know nothing whatever about him." | Мне о нем ровно ничего не известно. |
"Really? | - Неужели? |
Well, we will return to that subject presently. | Хорошо, мы скоро вернемся к этому. |
I think you know a young man named Carlo Bini?" | Может быть, вы знаете молодого человека, по имени Карло Бини? |
"I never heard of such a person." | - Никогда не слыхал о таком. |
"That is very extraordinary. | - Это уже совсем странно. |
What about Francesco Neri?" | Ну, а что вы можете сказать о Франческо Нери? |
"I never heard the name." | - Впервые слышу это имя. |
"But here is a letter in your handwriting, addressed to him. | - Но ведь вот письмо, адресованное ему и написанное вашей рукой! |
Look!" | Взгляните. |
Arthur glanced carelessly at the letter and laid it aside. | Артур бросил небрежный взгляд на письмо и отложил его в сторону. |
"Do you recognize that letter?" | - Оно вам знакомо? |
"No." | - Нет. |
"You deny that it is in your writing?" | - Вы отрицаете, что это ваш почерк? |
"I deny nothing. | - Я ничего не отрицаю. |
I have no recollection of it." | Я не помню такого письма. |
"Perhaps you remember this one?" | - Может быть, вы вспомните вот это? |
A second letter was handed to him, and he saw that it was one which he had written in the autumn to a fellow-student. | Ему передали второе письмо. Он узнал в нем то, которое писал осенью одному товарищу студенту. |
"No." | - Нет. |
"Nor the person to whom it is addressed?" | - И не знаете лица, которому оно адресовано? |
"Nor the person." | - Не знаю. |
"Your memory is singularly short." | - У вас удивительно короткая память. |
"It is a defect from which I have always suffered." | - Это мой давнишний недостаток. |
"Indeed! | - Вот как! |
And I heard the other day from a university professor that you are considered by no means deficient; rather clever in fact." | А я слышал от одного из университетских профессоров, что вас отнюдь не считают неспособным. Скорее, наоборот. |
"You probably judge of cleverness by the police-spy standard; university professors use words in a different sense." | - Вы судите о способностях, вероятно, с полицейской точки зрения. Профессора университета употребляют это слово в несколько ином смысле. |
The note of rising irritation was plainly audible in Arthur's voice. | Нотка нарастающего раздражения явственно слышалась в ответах Артура. |
He was physically exhausted with hunger, foul air, and want of sleep; every bone in his body seemed to ache separately; and the colonel's voice grated on his exasperated nerves, setting his teeth on edge like the squeak of a slate pencil. | Г олод, спертый воздух и бессонные ночи подорвали его силы. У него ныла каждая косточка, а голос полковника действовал ему на нервы, точно царапанье грифеля по доске. |
"Mr. Burton," said the colonel, leaning back in his chair and speaking gravely, "you are again forgetting yourself; and I warn you once more that this kind of talk will do you no good. | - Мистер Бертон, - строго сказал полковник, откинувшись на спинку стула, - вы опять забываетесь. Я предостерегаю вас еще раз, что подобный тон не доведет до добра. |
Surely you have had enough of the dark cell not to want any more just for the present. | Вы уже познакомились с карцером и вряд ли вам захочется попасть в него вторично. |
I tell you plainly that I shall use strong measures with you if you persist in repulsing gentle ones. | Скажу вам прямо: если мягкость на вас не подействует, я применю к вам строгие меры. |
Mind, I have proof-positive proof--that some of these young men have been engaged in smuggling prohibited literature into this port; and that you have been in communication with them. | Помните, у меня есть доказательства - веские доказательства, - что некоторые из названных мною молодых людей занимались тайной доставкой запрещенной литературы через здешний порт и что вы были в сношениях с ними. |
Now, are you going to tell me, without compulsion, what you know about this affair?" | Так вот, намерены ли вы сказать добровольно, что вы знаете обо всем этом? |
Arthur bent his head lower. | Артур еще ниже опустил голову. |
A blind, senseless, wild-beast fury was beginning to stir within him like a live thing. | Слепая ярость шевелилась в нем, точно живое существо. |
The possibility of losing command over himself was more appalling to him than any threats. | И мысль, что он может потерять самообладание, испугала его больше, чем угрозы. |
For the first time he began to realize what latent potentialities may lie hidden beneath the culture of any gentleman and the piety of any Christian; and the terror of himself was strong upon him. | Он в первый раз ясно осознал, что джентльменская сдержанность и христианское смирение могут изменить ему, и испугался самого себя. |
"I am waiting for your answer," said the colonel. | - Я жду ответа, - сказал полковник. |
"I have no answer to give." | - Мне нечего вам отвечать. |
"You positively refuse to answer?" | - Так вы решительно отказываетесь говорить? |
"I will tell you nothing at all." | - Я ничего не скажу. |
"Then I must simply order you back into the punishment cell, and keep you there till you change your mind. | - В таком случае, придется распорядиться, чтобы вас вернули в карцер и держали там до тех пор, пока ваше решение не переменится. |
If there is much more trouble with you, I shall put you in irons." | Если вы не образумитесь и в дальнейшем, я прикажу надеть на вас кандалы. |
Arthur looked up, trembling from head to foot. | Артур поднял голову. По телу его пробежала дрожь. |
"You will do as you please," he said slowly; "and whether the English Ambassador will stand your playing tricks of that kind with a British subject who has not been convicted of any crime is for him to decide." | - Вы можете делать все, что вам угодно, - сказал он тихо. - Но допустит ли английский посол, чтобы так обращались с британским подданным без всяких доказательств его виновности? |
At last Arthur was conducted back to his own cell, where he flung himself down upon the bed and slept till the next morning. | Наконец Артура увели в прежнюю камеру, где он повалился на койку и проспал до следующего утра. |
He was not put in irons, and saw no more of the dreaded dark cell; but the feud between him and the colonel grew more inveterate with every interrogation. | Кандалов на него не надели и в страшный карцер не перевели, но вражда между ним и полковником росла с каждым допросом. |
It was quite useless for Arthur to pray in his cell for grace to conquer his evil passions, or to meditate half the night long upon the patience and meekness of Christ. | Напрасно Артур молил бога о том, чтобы он даровал ему силы побороть в себе злобу, напрасно размышлял он целые ночи о терпении, кротости Христа. |
No sooner was he brought again into the long, bare room with its baize-covered table, and confronted with the colonel's waxed moustache, than the unchristian spirit would take possession of him once more, suggesting bitter repartees and contemptuous answers. | Как только его приводили в длинную, почти пустую комнату, где стоял все тот же стол, покрытый зеленым сукном, как только он видел перед собой нафабренные усы полковника, ненависть снова овладевала им, толкала его на злые, презрительные ответы. |
Before he had been a month in the prison the mutual irritation had reached such a height that he and the colonel could not see each other's faces without losing their temper. | Еще не прошло и месяца, как он сидел в тюрьме, а их обоюдное раздражение достигло такой степени, что они не могли взглянуть друг на друга без гнева. |
The continual strain of this petty warfare was beginning to tell heavily upon his nerves. | Постоянное напряжение этой борьбы начинало заметно сказываться на нервах Артура. |
Knowing how closely he was watched, and remembering certain dreadful rumours which he had heard of prisoners secretly drugged with belladonna that notes might be taken of their ravings, he gradually became afraid to sleep or eat; and if a mouse ran past him in the night, would start up drenched with cold sweat and quivering with terror, fancying that someone was hiding in the room to listen if he talked in his sleep. | Зная, как зорко за ним наблюдают, и вспоминая страшные рассказы о том, что арестованных опаивают незаметно для них белладонной, чтобы подслушать их бред, он почти перестал есть и спать. Когда ночью мимо его пробегала крыса, он вскакивал в холодном поту, дрожа от ужаса при мысли, что кто-то прячется в камере и подслушивает, не говорит ли он во сне. |
The gendarmes were evidently trying to entrap him into making some admission which might compromise
Скачать книгу
© Волжина Н., перевод на русский язык, 2018 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018 От автора
Часть первая
Глава I Артур сидел в библиотеке духовной семинарии в Пизе и просматривал стопку рукописных проповедей. Стоял жаркий июньский вечер. Окна были распахнуты настежь, ставни наполовину притворены. Отец ректор, каноник Монтанелли, перестал писать и с любовью взглянул на черную голову, склонившуюся над листами бумаги. – Не можешь найти, carino[2]? Оставь. Придется написать заново. Я, вероятно, сам разорвал эту страничку, и ты напрасно задержался здесь. Голос у Монтанелли был тихий, но очень глубокий и звучный. Серебристая чистота тона придавала его речи особенное обаяние. Это был голос прирожденного оратора, гибкий, богатый оттенками, и в нем слышалась ласка всякий раз, когда отец ректор обращался к Артуру. – Нет, padre[3], я найду. Я уверен, что она здесь. Если вы будете писать заново, вам никогда не удастся восстановить все, как было. Монтанелли продолжал прерванную работу. Где-то за окном однотонно жужжал майский жук, а с улицы доносился протяжный, заунывный крик торговца фруктами: «Fragola! Fragola!»[4] – «Об исцелении прокаженного» – вот она! Артур подошел к Монтанелли мягкими, неслышными шагами, которые всегда так раздражали его домашних. Небольшого роста, хрупкий, он скорее походил на итальянца с портрета XVI века, чем на юношу 30-х годов из английской буржуазной семьи. Слишком уж все в нем было изящно, словно выточено, длинные стрелки бровей, тонкие губы, маленькие руки, ноги. Когда он сидел спокойно, его можно было принять за хорошенькую девушку, переодетую в мужское платье; но гибкими движениями он напоминал прирученную пантеру, – правда, без когтей. – Неужели нашел? Что бы я без тебя делал, Артур? Вечно все терял бы… Нет, довольно писать. Идем в сад, я помогу тебе разобраться в твоей работе. Чего ты там не понял? Они вышли в тихий тенистый монастырский сад. Семинария занимала здание старинного доминиканского монастыря, и двести лет назад его квадратный двор содержался в безупречном порядке. Ровные бордюры из букса окаймляли аккуратно подстриженный розмарин и лаванду. Монахи в белой одежде, которые когда-то ухаживали за этими растениями, были давно похоронены и забыты, но душистые травы все еще благоухали здесь в мягкие летние вечера, хотя уже никто не собирал их для лекарственных целей. Теперь между каменными плитами дорожек пробивались усики дикой петрушки и водосбора. Колодец среди двора зарос папоротником. Запущенные розы одичали; их длинные спутанные ветки тянулись по всем дорожкам. Среди букса алели большие красные маки. Высокие побеги наперстянки склонялись над травой, а бесплодные виноградные лозы, покачиваясь, свисали с ветвей боярышника, уныло кивавшего своей покрытой листьями верхушкой. В одном углу сада поднималась ветвистая магнолия с темной листвой, окропленной там и сям брызгами молочно-белых цветов. У ствола магнолии стояла грубая деревянная скамья. Монтанелли опустился на нее. Артур изучал философию в университете. В тот день ему встретилось трудное место в книге, и он обратился за разъяснением к padre. Он не учился в семинарии, но Монтанелли был для него подлинной энциклопедией. – Ну, пожалуй, я пойду, – сказал Артур, когда непонятные строки были разъяснены. – Впрочем, может быть, я вам нужен? – Нет, на сегодня я работу закончил, но мне бы хотелось, чтобы ты немного побыл со мной, если у тебя есть время. – Конечно, есть! Артур прислонился к стволу дерева и посмотрел сквозь темную листву на первые звезды, слабо мерцающие в глубине спокойного неба. Свои мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами, он унаследовал от матери, уроженки Корнуэлла. Монтанелли отвернулся, чтобы не видеть их. – Какой у тебя утомленный вид, carino, – проговорил он. – Что поделаешь… В голосе Артура слышалась усталость, и Монтанелли сейчас же заметил это. – Напрасно ты спешил приступить к занятиям. Болезнь матери, бессонные ночи – все это изнурило тебя. Мне следовало настоять, чтобы ты хорошенько отдохнул перед отъездом из Ливорно. – Что вы, padre, зачем? Я все равно не мог бы остаться в этом доме после смерти матери. Джули довела бы меня до сумасшествия. Джули была жена старшего сводного брата Артура, давний его недруг. – Я и не хотел, чтобы ты оставался у родственников, – мягко сказал Монтанелли. – Это было бы самое худшее, что можно придумать. Но ты мог принять приглашение своего друга, английского врача. Провел бы у него месяц, а потом снова вернулся к занятиям. – Нет, padre! Уоррены – хорошие, сердечные люди, но они многого не понимают и жалеют меня – я вижу это по их лицам. Стали бы утешать, говорить о матери… Джемма, конечно, не такая. Она всегда чувствовала, чего не следует касаться, – даже когда мы были еще детьми. Другие не так чутки. Да и не только это… – Что же еще, сын мой? Артур сорвал цветок с поникшего стебля наперстянки и нервно сжал его в руке. – Я не могу жить в этом городе, – начал он после минутной паузы. – Не могу видеть магазины, где она когда-то покупала мне игрушки; набережную, где я гулял с нею, пока она не слегла в постель. Куда бы я ни пошел – все то же. Каждая цветочница на рынке по-прежнему подходит ко мне и предлагает цветы. Как будто они нужны мне теперь! И потом… кладбище… Нет, я не мог не уехать! Мне тяжело видеть все это. Артур замолчал, разрывая колокольчики наперстянки. Молчание было таким долгим и глубоким, что он взглянул на padre, недоумевая, почему тот не отвечает ему. Под ветвями магнолии уже сгущались сумерки. Все расплывалось в них, принимая неясные очертания, однако света было достаточно, чтобы разглядеть мертвенную бледность, разлившуюся по лицу Монтанелли. Он сидел, низко опустив голову и ухватившись правой рукой за край скамьи. Артур отвернулся с чувством благоговейного изумления, словно нечаянно коснувшись святыни. «О боже, – подумал он, – как я мелок и себялюбив по сравнению с ним! Будь мое горе его горем, он не мог бы почувствовать его глубже». Монтанелли поднял голову и огляделся по сторонам. – Хорошо, я не буду настаивать, чтобы ты вернулся туда, во всяком случае теперь, – ласково проговорил он. – Но обещай мне, что ты отдохнешь по-настоящему за летние каникулы. Пожалуй, тебе лучше провести их где-нибудь подальше от Ливорно. Я не могу допустить, чтобы ты совсем расхворался. – Padre, а куда поедете вы сами, когда семинария закроется? – Как всегда, повезу воспитанников в горы, устрою их там. В середине августа из отпуска вернется мой помощник. Тогда отправлюсь бродить в Альпах. Может быть, ты поедешь со мной? Будем совершать в горах длинные прогулки, и ты ознакомишься на месте с альпийскими мхами и лишайниками. Только боюсь, тебе будет скучно со мной. – Padre! – Артур сжал руки. Этот привычный ему жест Джули приписывала «манерности, свойственной только иностранцам». – Я готов отдать все на свете, чтобы поехать с вами! Только… я не уверен… Он запнулся. – Ты думаешь, мистер Бертон не разрешит тебе? – Он, конечно, будет недоволен, но помешать нам не сможет. Мне уже восемнадцать лет, и я могу поступать как хочу. К тому же Джеймс ведь мне только сводный брат, и я вовсе не обязан подчиняться ему. Он всегда недолюбливал мою мать. – Все же, если мистер Бертон будет против, я думаю, тебе лучше уступить. Твое положение в доме может ухудшиться, если… – Ухудшиться? Вряд ли! – горячо прервал его Артур. – Они всегда меня ненавидели и будут ненавидеть, что бы я ни делал. Да и как Джеймс может противиться, если я еду с вами, моим духовником? – Помни: он протестант! Во всяком случае, лучше написать ему. Посмотрим, что он ответит. Побольше терпения, сын мой. В наших поступках мы не должны руководствоваться тем, любят нас или ненавидят. Это внушение было сделано так мягко, что Артур только чуть покраснел, выслушав его. – Да, я знаю, – ответил он со вздохом. – Но ведь это так трудно! – Я очень жалел, что ты не мог зайти ко мне во вторник, – сказал Монтанелли, резко меняя тему разговора. – Был епископ из Ареццо, и мне хотелось, чтобы ты его повидал. – В тот день я обещал быть у одного студента. У него на квартире было собрание, и меня ждали. – Какое собрание? Артур несколько смутился. – Вернее… вернее, не собрание… – сказал он, запинаясь. – Из Генуи приехал один студент и произнес речь. Скорее это была лекция… – О чем? Артур замялся. – Padre, вы не будете спрашивать его фамилию? Я обещал… – Я ни о чем не буду спрашивать. Если ты обещал хранить тайну, говорить об этом не следует. Но, я думаю, ты мог бы довериться мне. – Конечно, padre. Он говорил… о нас и о нашем долге перед народом, о нашем… долге перед самими собой. И о том, чем мы можем помочь… – Помочь? Кому? – Contadini[5] и… – И? – Италии. Наступило долгое молчание. – Скажи мне, Артур, – серьезным тоном спросил Монтанелли, повернувшись к нему, – давно ты стал думать об этом? – С прошлой зимы. – Еще до смерти матери? И она ничего не знала? – Нет. Тогда это еще не захватило меня. – А теперь? Артур сорвал еще несколько колокольчиков наперстянки. – Вот как это случилось, padre, – начал он, опустив глаза. – Прошлой осенью я готовился к вступительным экзаменам и, помните, познакомился со многими студентами. Так вот, кое-кто из них стал говорить со мной обо всем этом… Давали читать книги. Но тогда мне было не до того. Меня тянуло домой, к матери. Она была так одинока там, в Ливорно! Ведь это не дом, а тюрьма. Чего стоит язычок Джули! Он один был способен убить ее. Потом зимой, когда мать тяжело заболела, я забыл и студентов и книги и, как вы знаете, совсем перестал бывать в Пизе. Если б меня волновали эти вопросы, я бы все рассказал матери. Но они как-то вылетели у меня из головы. Потом я понял, что она доживает последние дни… Вы знаете, я был безотлучно при ней до самой ее смерти. Часто просиживал у ее постели целые ночи. Днем приходила Джемма Уоррен, и я шел спать. Вот в эти-то длинные ночи я и стал задумываться над прочитанным и над тем, что говорили мне студенты. Пытался уяснить, правы ли они… Думал: а что сказал бы обо всем этом Христос? – Ты обращался к нему? – Голос Монтанелли прозвучал не совсем твердо. – Да, padre, часто. Я молил его наставить меня или дать мне умереть вместе с матерью… Но ответа не получил. – И ты не поговорил об этом со мной, Артур! А я-то думал, что ты доверяешь мне! – Padre, вы ведь знаете, что доверяю! Но есть вещи, о которых никому не следует говорить. Мне казалось, что тут никто не может помочь – ни вы, ни мать. Я хотел получить ответ от самого бога. Ведь решался вопрос о моей жизни, о моей душе. Монтанелли отвернулся и стал пристально всматриваться в сумерки, окутавшие магнолию. Они были так густы, что его фигура казалась темным призраком среди еще более темных ветвей. – Ну, а потом? – медленно проговорил он. – Потом… она умерла. Последние три ночи я не отходил от нее… Артур замолчал, но Монтанелли сидел не двигаясь. – Два дня перед погребением я только о ней и думал, – продолжал Артур совсем тихо. – Потом, после похорон, я заболел и не мог прийти на исповедь. Помните? – Помню. – В ту ночь я поднялся с постели и пошел в комнату матери. Там было пусто. Только в алькове стояло большое распятие. Мне казалось, что господь поможет мне. Я упал на колени и ждал – всю ночь. А утром, когда я пришел в себя… Нет, padre! Я не могу объяснить, не могу рассказать вам, что я видел. Я сам едва помню. Но я знаю, что господь ответил мне. И я не смею противиться его воле. Несколько минут они сидели молча, затем Монтанелли повернулся к Артуру и положил ему руку на плечо. – Сын мой! – проговорил он. – Я не посмею сказать, что господь не обращался к твоей душе. Но вспомни, в каком ты был состоянии тогда, и не принимай болезненную мечту за высокий призыв господа. Если действительно такова была его воля – ответить тебе, когда смерть посетила твой дом, – смотри, как бы не истолковать ошибочно его слово. Куда зовет тебя твое сердце? Артур поднялся и ответил торжественно, точно повторяя слова катехизиса: – Отдать жизнь за Италию, освободить ее от рабства и нищеты, изгнать австрийцев и создать свободную республику, не знающую иного властелина, кроме Христа! – Артур, подумай, что ты говоришь! Ты ведь даже не итальянец! – Это ничего не значит. Я остаюсь самим собой. Мне было видение, и я исполню волю господа. Снова наступило молчание. – Ты говоришь, что Христос… – медленно начал Монтанелли. Но Артур не дал ему докончить: – Христос сказал: «Потерявший душу свою ради меня, сбережет ее». Монтанелли оперся локтем о ветвь магнолии и прикрыл рукой глаза. – Сядь на минуту, сын мой, – сказал он наконец. Артур опустился на скамью, и Монтанелли, взяв его руки в свои, крепко сжал их. – Сейчас я не могу спорить с тобой, – сказал он. – Все это произошло так внезапно… Мне нужно время, чтобы разобраться. Как-нибудь после мы поговорим об этом подробно. Но сейчас я прошу тебя помнить об одном: если с тобой случится беда, если ты погибнешь, я не перенесу этого… – Padre! – Не перебивай, дай мне кончить. Я тебе уже говорил, что у меня нет никого во всем мире, кроме тебя. Ты вряд ли понимаешь, что это значит. Трудно тебе понять: ты так молод. В твои годы я тоже не понял бы. Артур, ты для меня как… как сын. Понимаешь? Ты свет очей моих, ты радость моего сердца! Я готов умереть, лишь бы удержать тебя от ложного шага, который может погубить твою жизнь! Но я бессилен. Я не требую от тебя обещаний. Прошу только: помни, что я сказал, и будь осторожен. Подумай хорошенько, прежде чем решаться на что-нибудь. Сделай это хотя бы ради меня, если уж не ради твоей покойной матери… – Хорошо, padre, а вы… вы… помолитесь за меня и за Италию. Артур молча опустился на колени, и так же молча Монтанелли коснулся его склоненной головы. Прошло несколько минут. Артур поднялся, поцеловал руку каноника и, неслышно ступая, пошел по росистой траве. Оставшись один, Монтанелли долго сидел под магнолией, глядя прямо перед собой в темноту. «Отмщение господа настигло меня, как царя Давида, – думал он. – Я осквернил его святилище и коснулся тела господня нечистыми руками. Терпение его было велико, но вот ему пришел конец. «Ибо ты содеял это втайне, а я содею перед всем народом Израилевым и перед солнцем; сын, рожденный от тебя, умрет». Глава II Мистеру Джеймсу Бертону совсем не улыбалась затея его сводного брата «шататься по Швейцарии» вместе с Монтанелли. Но запретить эту невинную прогулку в обществе профессора богословия, да еще с такой целью, как занятия ботаникой, он не мог. Артуру, не знавшему истинных причин отказа, это показалось бы крайним деспотизмом, он приписал бы его религиозным и расовым предрассудкам, а Бертоны гордились своей веротерпимостью. Все члены их семьи были стойкими протестантами и консерваторами еще с тех давних пор, когда судовладельческая компания «Бертон и сыновья, Лондон – Ливорно» только возникла, а она вела дела больше ста лет. Бертоны держались того мнения, что английскому джентльмену подобает быть беспристрастным даже по отношению к католикам; и поэтому, когда глава дома, наскучив вдовством, женился на католичке, хорошенькой гувернантке своих младших детей, старшие сыновья, Джеймс и Томас, мрачно покорились воле провидения, хотя им и трудно было мириться с присутствием в доме мачехи, почти их ровесницы. Со смертью отца трудное положение в семье осложнилось еще больше женитьбой старшего сына. Впрочем, пока Глэдис была жива, оба брата добросовестно старались защищать ее от злого языка Джули и как могли исполняли свой долг по отношению к Артуру. Они не любили мальчика и даже не думали этого скрывать. Их чувства к брату выражались главным образом щедрыми подарками и предоставлением ему полной свободы. Поэтому в ответ на свое письмо Артур получил чек на покрытие путевых издержек и холодное разрешение провести каникулы как ему будет угодно. Он истратил часть денег на покупку книг по ботанике и папок для гербария и вскоре двинулся с padre в свое первое альпийское путешествие. Артур давно уже не видел padre таким бодрым, как в эти дни. После первого потрясения, вызванного разговором в саду, к Монтанелли мало-помалу вернулось душевное равновесие, и теперь он смотрел на все более спокойно. «Артур юн и неопытен, – думал Монтанелли. – Его решение не может быть окончательным. Еще не поздно – мягкие увещания, вразумительные доводы сделают свое дело и вернут его с того опасного пути, на который он едва успел ступить». Они собирались провести несколько дней в Женеве, но стоило только Артуру увидеть ее залитые палящим солнцем улицы и пыльные набережные с толпами туристов, как он сразу нахмурился. Монтанелли со спокойной улыбкой наблюдал за ним. – Что, carino? Тебе здесь не нравится? – Сам не знаю. Я ждал совсем другого. Озеро, правда, прекрасное, и очертания холмов тоже хороши. – Они стояли на острове Руссо, и Артур указывал на длинные строгие контуры Савойских Альп. – Но город! Он такой чопорный, аккуратный, в нем есть что-то… протестантское. У него такой же самодовольный вид. Нет, не нравится мне он, напоминает чем-то Джули. Монтанелли засмеялся: – Бедный, вот не повезло тебе! Ну что ж, мы ведь путешествуем ради удовольствия, и нам нет нужды задерживаться здесь. Давай покатаемся сегодня по озеру на парусной лодке, а завтра утром поднимемся в горы. – Но, padre, может быть, вам хочется побыть здесь? – Дорогой мой, я видел все это десятки раз, и, если ты получишь удовольствие от нашей поездки, ничего другого мне не надо. Куда бы тебе хотелось отправиться? – Если вам все равно, давайте двинемся вверх по реке, к истокам. – Вверх по Роне? – Нет, по Арве. Она так быстро мчится. – Тогда едем в Шамони. Весь день они катались на маленькой парусной лодке. Живописное озеро понравилось юноше гораздо меньше, чем серая и мутная Арва. Он вырос близ Средиземного моря и привык к голубой зыби волн. Но быстрые реки всегда влекли Артура, и этот стремительный поток, несшийся с ледников, привел его в восхищение. – Вот это река! – говорил он. – Такая серьезная! На другой день рано утром они отправились в Шамони. Пока дорога бежала плодородной долиной, Артур был в очень веселом настроении. Но вот близ Клюза им пришлось свернуть на крутую тропинку. Большие зубчатые горы охватили их тесным кольцом. Артур стал серьезен и молчалив. От Сен-Мартена двинулись пешком по долине, останавливались на ночлег в придорожных шале[6] или маленьких горных деревушках и снова шли дальше, куда хотелось. Природа производила на Артура огромное впечатление, а первый водопад, встретившийся им на пути, привел его в восторг. Но, по мере того как они подходили к снежным вершинам, восхищение Артура сменялось какой-то восторженной мечтательностью, новой для Монтанелли. Казалось, между юношей и горами существовало тайное родство. Он готов был часами лежать неподвижно среди темных, гулко шумевших сосен, лежать и смотреть меж прямых высоких стволов на залитый солнцем мир сверкающих горных пиков и нагих утесов. Монтанелли наблюдал за ним с грустью и завистью. – Хотел бы я знать, carino, что ты там видишь, – сказал он однажды, переведя взгляд от книги на Артура, который вот уже больше часа лежал на мшистой земле и не сводил широко открытых глаз с блистающих в вышине гор и голубого простора над ними. Решив переночевать в тихой деревушке неподалеку от водопада Диоза, они свернули к вечеру с дороги и поднялись на поросшую соснами гору полюбоваться оттуда закатом над пиками и вершиной Монблана. Артур поднял голову и как зачарованный посмотрел на Монтанелли. – Что я вижу, padre? Словно сквозь темный кристалл я вижу в этой голубой пустыне без начала и конца величественное существо в белых одеждах. Век за веком оно ждет озарения духом божиим. Монтанелли вздохнул: – И меня когда-то посещали такие видения. – А теперь? – Теперь нет. Больше этого уже не будет. Они не исчезли, я знаю, но глаза мои закрыты для них. Я вижу совсем другое. – Что же вы видите? – Что я вижу, carino? В вышине я вижу голубое небо и снежную вершину, но вон там глазам моим открывается нечто иное. – Он показал вниз, на долину. Артур стал на колени и нагнулся над краем пропасти. Огромные сосны, окутанные вечерними сумерками, стояли, словно часовые, вдоль узких речных берегов. Прошла минута – солнце, красное, как раскаленный уголь, спряталось за зубчатый утес, и все вокруг потухло. Что-то темное, грозное надвинулось на долину. Отвесные скалы на западе торчали в небе, точно клыки какого-то чудовища, которое вот-вот бросится на свою жертву и унесет ее вниз, в разверстую пасть ущелья, где лес глухо стонал на ветру. Высокие ели острыми ножами поднимались ввысь, шепча чуть слышно: «Упади на нас!» Горный поток бурлил и клокотал во тьме, в неизбывном отчаянии кидаясь на каменные стены своей тюрьмы. – Padre! – Артур встал и, вздрогнув, отшатнулся от края бездны. – Это похоже на преисподнюю! – Нет, сын мой, – тихо проговорил Монтанелли, – это похоже на человеческую душу. – На души тех, кто бродит во мраке и кого смерть осеняет своим крылом? – На души тех, с кем ты ежедневно встречаешься на улицах. Артур, поеживаясь, смотрел вниз, в темноту. Белесый туман плыл среди сосен, медля над бушующим потоком, точно печальный призрак, не властный вымолвить ни слова утешения. – Смотрите! – вдруг сказал Артур. – Люди, что бродили во мраке, увидели свет! Вечерняя заря зажгла снежные вершины на востоке. Но вот, лишь только ее красноватые отблески потухли, Монтанелли повернулся к Артуру и тронул его за плечо. – Пойдем, carino. Уже стемнело, как бы нам не заблудиться. – Этот утес – словно мертвец, – сказал юноша, отводя глаза от поблескивавшего вдали снежного пика. Осторожно спустившись между темными деревьями, они пошли на ночевку в шале. Войдя в комнату, где Артур поджидал его к ужину, Монтанелли увидел, что юноша забыл о своих недавних мрачных видениях и словно преобразился. – Padre, идите сюда! Посмотрите на эту потешную собачонку! Она танцует на задних лапках. Он был так же увлечен собакой и ее прыжками, как час назад зрелищем альпийского заката. Хозяйка шале, краснощекая женщина в белом переднике, стояла, уперев в бока полные руки, и улыбалась, глядя на возню Артура с собакой. – Видно, у него не очень-то много забот, если так заигрался, – сказала она своей дочери на местном наречии. – А какой красавчик! Артур покраснел, как школьник, а женщина, заметив, что ее поняли, ушла, смеясь над его смущением. За ужином он только и толковал что о планах дальнейших прогулок в горы, о восхождениях на вершины, о сборе трав. Причудливые образы, встававшие перед ним так недавно, не повлияли, видимо, ни на его настроение, ни на аппетит. Утром, когда Монтанелли проснулся, Артура уже не было. Он отправился еще до рассвета в горы «помочь Гаспару выгнать коз на пастбище». Однако не успели подать завтрак, как юноша вбежал в комнату, без шляпы, с большим букетом диких цветов. На плече у него сидела девочка лет трех. Монтанелли смотрел на него улыбаясь. Какой разительный контраст с тем серьезным, молчаливым Артуром, которого он знал в Пизе и Ливорно! – Где ты был, сумасброд? Бегал по горам, не позавтракав? – Ах, padre, как там хорошо! Восход солнца в горах! Сколько в этом величия! А какая сильная роса! Взгляните. – Он поднял ногу в мокром, грязном башмаке. – У нас было немного хлеба и сыра, а на пастбище мы выпили козьего молока… Ужасная гадость! Но я опять проголодался, и вот этой маленькой персоне тоже надо поесть… Аннет, хочешь меду? Он сел, посадил девочку к себе на колени и стал помогать ей разбирать цветы. – Нет, нет! – запротестовал Монтанелли. – Так ты можешь простудиться. Сбегай переоденься… Иди сюда, Аннет… Где ты подобрал ее, Артур? – В самом конце деревни. Это дочка того человека, которого мы встретили вчера. Он здешний сапожник. Посмотрите, какие у Аннет чудесные глаза! А в кармане у нее живая черепаха по имени Каролина. Когда Артур, сменив мокрые чулки, сошел вниз завтракать, девочка сидела на коленях у padre и без умолку тараторила о черепахе, которую она держала вверх животом в своей пухлой ручке, чтобы «monsieur»[7] мог посмотреть, как шевелятся у нее лапки. – Поглядите, monsieur! – серьезным тоном говорила она. – Поглядите, какие у Каролины башмачки! Монтанелли, забавляя малютку, гладил ее по голове, любовался черепахой и рассказывал чудесные сказки. Хозяйка вошла убрать со стола и с изумлением посмотрела на Аннет, которая выворачивала карманы у важного господина в духовном одеянии. – Бог помогает младенцам распознавать хороших людей, – сказала она. – Аннет боится чужих, а сейчас, смотрите, она совсем не дичится его преподобия. Вот чудо! Аннет, стань скорее на колени и попроси благословения у доброго господина. Это принесет тебе счастье… – Я и не подозревал, padre, что вы умеете играть с детьми, – сказал Артур час спустя, когда они проходили по залитому солнцем пастбищу. – Ребенок просто не отрывал от вас глаз. Знаете, я… – Что? – Я только хотел сказать… как жаль, что церковь запрещает священникам жениться. Я не совсем понимаю почему. Ведь воспитание детей – такое серьезное дело! Как важно, чтобы с самого рождения они были в хороших руках. Мне кажется, чем выше призвание человека, чем чище его жизнь, тем больше он пригоден к роли отца. Padre, я уверен, что если бы не ваш обет… если б вы женились, ваши дети были бы… – Замолчи! Это слово, произнесенное торопливым шепотом, казалось, углубило наступившее потом молчание. – Padre, – снова начал Артур, огорченный мрачным видом Монтанелли, – разве в этом есть что-нибудь дурное? Может быть, я ошибаюсь, но я говорю то, что думаю. – Ты не совсем ясно отдаешь себе отчет в значении своих слов, – мягко ответил Монтанелли. – Пройдет несколько лет, и ты поймешь многое. А сейчас давай поговорим о чем-нибудь другом. Это было первым нарушением того полного согласия, которое установилось между ними за время каникул. Из Шамони Монтанелли и Артур поднялись на Тэт-Нуар и в Мартиньи остановились на отдых, так как дни стояли удушливо-жаркие. После обеда они перешли на защищенную от солнца террасу отеля, с которой открывался чудесный вид. Артур принес ботанизирку и начал с Монтанелли серьезную беседу о ботанике. Они говорили по-итальянски. На террасе сидели двое художников-англичан. Один делал набросок с натуры, другой лениво болтал. Ему не приходило в голову, что иностранцы могут понимать по-английски. – Брось свою пачкотню, Вилли, – сказал он. – Нарисуй лучше вот этого восхитительного итальянского юношу, восторгающегося папоротниками. Ты посмотри, какие у него брови! Замени лупу в его руках распятием, надень на него римскую тогу вместо коротких штанов и куртки – и перед тобой законченный тип христианина первых веков. – Какой там христианин! Я сидел возле него за обедом. Он восторгался жареной курицей не меньше, чем этой травой. Что и говорить, юноша очень мил, у него такой чудесный оливковый цвет лица. Но его отец гораздо живописнее. – Его – кто? – Его отец, что сидит прямо перед тобой. Неужели ты не заинтересовался им? Какое у него прекрасное лицо! – Эх ты, безмозглый методист[8]! Не признал католического священника! – Священника? А ведь верно! Черт возьми! Я и забыл: обет целомудрия и все такое прочее. Что ж, раз так, будем снисходительны и предположим, что этот юноша – его племянник. – Вот ослы! – прошептал Артур, подняв на Монтанелли смеющиеся глаза. – Тем не менее с их стороны очень любезно находить во мне сходство с вами. Мне бы хотелось и в самом деле быть вашим племянником… Padre, что с вами? Как вы побледнели! Монтанелли встал и приложил руку ко лбу. – У меня закружилась голова, – произнес он глухим, слабым голосом. – Должно быть, я сегодня слишком долго был на солнце. Пойду прилягу, carino. Это от жары. Проведя две недели у Люцернского озера, Артур и Монтанелли возвращались в Италию через Сен-Готардский перевал. Погода благоприятствовала им, и они совершили не одну интересную экскурсию, но та радость, которая сопутствовала каждому их шагу в первые дни, исчезла. Монтанелли преследовала тревожная мысль о необходимости серьезно поговорить с Артуром, что, казалось, легче всего было сделать во время каникул. В долине Арвы он намеренно избегал касаться той темы, которую они обсуждали в саду, под магнолией. Было бы жестоко, думал Монтанелли, омрачать таким тяжелым разговором первые радости, которые дает Артуру альпийская природа. Но с того дня в Мартиньи он повторял себе каждое утро: «Сегодня я поговорю с ним» и каждый вечер: «Нет, лучше завтра». Каникулы уже подходили к концу, а он все повторял: «Завтра, завтра». Его удерживало смутное, пронизывающее холодком чувство, что отношения их уже не те, – словно какая-то завеса отделила его от Артура. Лишь в последний вечер каникул он внезапно понял, что если говорить, то только сегодня. Они остались ночевать в Лугано, а на следующее утро должны были выехать в Пизу. Монтанелли хотелось выяснить хотя бы, как далеко его любимец завлечен в роковые зыбучие пески итальянской политики. – Дождь перестал, carino, – сказал он после захода солнца. – Сейчас самое время посмотреть озеро. Пойдем, мне нужно поговорить с тобой. Они прошли вдоль берега к тихому, уединенному месту и уселись на низкой каменной стене. Около нее рос куст шиповника, покрытый алыми ягодами. Несколько запоздалых бледных розочек, отягченных дождевыми каплями, свешивались с верхней ветки. По зеленой глади озера скользила маленькая лодка с легким белым парусом, слабо колыхавшимся на влажном ветерке. Лодка казалась легкой и хрупкой, словно серебристый, брошенный в воду одуванчик. На Монте Сальваторе, как золотой глаз, сверкнуло окно одинокой пастушьей хижины. Розы опустили головки, задремав под облачным сентябрьским небом; вода с тихим плеском набегала на прибрежные камни. – Только сейчас я могу спокойно поговорить с тобой, – начал Монтанелли. – Ты вернешься к своим занятиям, к своим друзьям, да и я эту зиму буду очень занят. Мне хочется выяснить наши отношения, если ты… Он помолчал минуту, а потом снова медленно заговорил: – …и если ты чувствуешь, что можешь доверять мне по-прежнему, то скажи откровенно – не так, как тогда в саду семинарии, – далеко ли ты зашел… Артур смотрел на водную рябь, спокойно слушал и молчал. – Я хочу знать, если только ты можешь ответить мне, – продолжал Монтанелли, – связал ли ты себя клятвой или как-либо иначе. – Мне нечего сказать вам, дорогой padre. Я не связал себя ничем, и все-таки я связан. – Не понимаю… – Что толку в клятвах? Не они связывают людей. Если вы чувствуете, что вами овладела идея, – это все. А иначе вас ничто не свяжет. – Значит, это… это не может измениться? Артур, понимаешь ли ты, что говоришь? Артур повернулся и посмотрел Монтанелли прямо в глаза: – Padre, вы спрашивали, доверяю ли я вам. А есть ли у вас доверие ко мне? Ведь если бы мне было что сказать, я бы вам сказал. Но о таких вещах нет смысла говорить. Я не забыл ваших слов и никогда не забуду. Но я должен идти своей дорогой, идти к тому свету, который я вижу впереди. Монтанелли сорвал розочку с куста, оборвал лепестки и бросил их в воду. – Ты прав, carino. Довольно, не будем больше говорить об этом. Все равно словами не поможешь… Что ж… пойдем. Глава III Осень и зима миновали без всяких событий. Артур прилежно занимался, и у него оставалось мало свободного времени. Все же раз, а то и два раза в неделю он улучал минутку, чтобы заглянуть к Монтанелли. Иногда он заходил к нему с книгой за разъяснением какого-нибудь трудного места, и в таких случаях разговор шел только об этом. Чувствуя вставшую между ними почти неосязаемую преграду, Монтанелли избегал всего, что могло показаться попыткой с его стороны восстановить прежнюю близость. Посещения Артура доставляли ему теперь больше горечи, чем радости. Трудно было выдерживать постоянное напряжение, казаться спокойным и вести себя так, словно ничто не изменилось. Артур тоже замечал некоторую перемену в обращении padre и, понимая, что она связана с тяжким вопросом о его «новых идеях», избегал всякого упоминания об этой теме, владевшей непрестанно его мыслями. И все-таки Артур никогда не любил Монтанелли так горячо, как теперь. От смутного, но неотвязного чувства неудовлетворенности и душевной пустоты, которое он с таким трудом пытался заглушить изучением богословия и соблюдением обрядов католической церкви, при первом же знакомстве его с «Молодой Италией»[9] не осталось и следа. Исчезла нездоровая мечтательность, порожденная одиночеством и бодрствованием у постели умирающей, не стало сомнений, спасаясь от которых он прибегал к молитве. Вместе с новым увлечением, с новым, более ясным восприятием религии (ибо в студенческом движении Артур видел не столько политическую, сколько религиозную основу) к нему пришло чувство покоя, душевной полноты, умиротворенности и расположения к людям. Весь мир озарился для него новым светом. Он находил новые, достойные любви стороны в людях, неприятных ему раньше, а Монтанелли, который в течение пяти лет был для него идеалом, представлялся ему теперь грядущим пророком новой веры, с новым сиянием на челе. Он страстно вслушивался в проповеди padre, стараясь уловить в них следы внутреннего родства с республиканскими идеями; подолгу размышлял над Евангелием и радовался демократическому духу христианства в дни его возникновения. В один из январских дней Артур зашел в семинарию вернуть взятую им книгу. Узнав, что отец ректор вышел, он поднялся в кабинет Монтанелли, поставил том на полку и хотел уже идти, как вдруг внимание его привлекла книга, лежавшая на столе. Это было сочинение Данте «De Monarchia». Артур начал читать книгу и скоро так увлекся, что не услышал, как отворилась и снова затворилась дверь. Он оторвался от чтения только тогда, когда за его спиной раздался голос Монтанелли. – Вот не ждал тебя сегодня! – сказал padre, взглянув на заголовок книги. – Я только что собирался послать к тебе справиться, не придешь ли ты вечером. – Что-нибудь важное? Я занят сегодня, но если… – Нет, можно и завтра. Мне хотелось видеть тебя: я уезжаю во вторник. Меня вызывают в Рим. – В Рим? Надолго? – В письме говорится, что до конца Пасхи. Оно из Ватикана. Я хотел сразу дать тебе знать, но все время был занят то делами семинарии, то приготовлениями к приезду нового ректора. – Padre, я надеюсь, вы не покинете семинарию? – Придется. Но я, вероятно, еще приеду в Пизу. По крайней мере на время. – Но почему вы уходите из семинарии? – Видишь ли… Это еще не объявлено официально, но мне предлагают епископство. – Padre! Где? – Для этого мне надо ехать в Рим. Еще не решено, получу ли я епархию в Апеннинах или останусь викарием здесь. – А новый ректор уже назначен? – Да, отец Карди. Он приедет завтра. – Как все это неожиданно! – Да… решения Ватикана часто объявляются в самую последнюю минуту. – Вы знакомы с новым ректором? – Лично незнаком, но его очень хвалят. Монсеньор Беллони пишет, что это человек очень образованный. – Ваш уход – большая потеря для семинарии. – Не знаю, как семинария, но ты, carino, будешь чувствовать мое отсутствие. Может быть, почти так же, как я твое. – Да, это верно. И все-таки я радуюсь за вас. – Радуешься? А я не знаю, радоваться ли мне. Монтанелли сел к столу, и вид у него был такой усталый, точно он на самом деле не радовался высокому назначению. – Ты занят сегодня днем, Артур? – начал он после минутной паузы. – Если нет, останься со мной, раз ты не можешь зайти вечером. Мне что-то не по себе. Я хочу как можно дольше побыть с тобой до отъезда. – Хорошо, только в шесть часов я должен быть… – На каком-нибудь собрании? Артур кивнул, и Монтанелли быстро переменил тему разговора. – Я хотел поговорить о твоих делах, – начал он. – В мое отсутствие тебе будет нужен другой духовник. – Но когда вы вернетесь, я ведь смогу прийти к вам на исповедь? – Дорогой мой, что за вопрос! Я говорю только о трех или четырех месяцах, когда меня здесь не будет. Согласен ты взять в духовники кого-нибудь из отцов Санта-Катарины? – Согласен. Они поговорили немного о других делах. Артур поднялся: – Мне пора. Студенты будут ждать меня. Мрачная тень снова пробежала по лицу Монтанелли. – Уже? А я только начал отвлекаться от своих черных мыслей. Ну что ж, прощай! – Прощайте. Завтра я опять приду. – Приходи пораньше, чтобы я успел повидать тебя наедине. Завтра приезжает отец Карди… Артур, дорогой мой, прошу тебя, будь осторожен, не совершай необдуманных поступков, по крайней мере до моего возвращения. Ты не можешь себе представить, как я боюсь оставлять тебя одного! – Напрасно, padre. Сейчас все совершенно спокойно, и так будет еще долгое время. – Ну, прощай! – отрывисто сказал Монтанелли и склонился над своими бумагами. Войдя в комнату, где происходило студенческое собрание, Артур прежде всего увидел подругу своих детских игр, дочь доктора Уоррена. Она сидела у окна в углу и внимательно слушала, что говорил ей высокий молодой ломбардец в поношенном костюме – один из инициаторов движения. За последние несколько месяцев она сильно изменилась, развилась и теперь стала совсем взрослой девушкой. Только две толстые черные косы за спиной еще напоминали недавнюю школьницу. На ней было черное платье; голову она закутала черным шарфом, так как в комнате сквозило. На груди у нее была приколота кипарисовая веточка – эмблема «Молодой Италии». Ломбардец с горячностью рассказывал ей о нищете калабрийских крестьян, а она сидела молча и слушала, опершись подбородком на руку и опустив глаза. Артуру показалось, что перед ним предстало грустное видение: Свобода, оплакивающая утраченную Республику. (Джули увидела бы в ней только не в меру вытянувшуюся девчонку с бледным лицом, некрасивым носом и в старом, слишком коротком платье.) – Вы здесь, Джим! – сказал Артур, подойдя к ней, когда ломбардца отозвали в другой конец комнаты. Джим – было ее детское прозвище, уменьшительное от редкого имени Дженнифер, данного ей при крещении. Школьные подруги-итальянки звали ее Джеммой. Она удивленно подняла голову: – Артур! А я и не знала, что вы входите в организацию. – И я никак не ожидал встретить вас здесь, Джим! С каких пор вы… – Да нет, – поспешно заговорила она. – Я еще не состою в организации. Мне только удалось исполнить два-три маленьких поручения. Я познакомилась с Бини. Вы знаете Карло Бини? – Да, конечно. Бини был руководителем ливорнской группы, и его знала вся «Молодая Италия». – Там вот, Бини завел со мной разговор об этих делах. Я попросила его взять меня с собой на одно из студенческих собраний. Потом он написал мне во Флоренцию… Вы знаете, что я была на Рождество во Флоренции? – Нет, мне теперь редко пишут из дому. – Да, понимаю… Так вот, я уехала погостить к Райтам. (Райты были ее школьные подруги, переехавшие во Флоренцию.) Тогда Бини написал мне, чтобы я по пути домой заехала в Пизу и пришла сюда… Ну, сейчас начнут… В докладе говорилось об идеальной республике и о том, что молодежь обязана готовить себя к ней. Мысли докладчика были несколько туманны, но Артур слушал его с благоговейным восторгом. В этот период своей жизни он принимал все на веру и впитывал новые нравственные идеалы, не задумываясь над ними. Когда доклад и последовавшие за ним продолжительные прения кончились и студенты стали расходиться, Артур подошел к Джемме, которая все еще сидела в углу. – Я провожу вас, Джим. Где вы остановились? – У Марьетты. – У старой экономки вашего отца? – Да, она живет довольно далеко отсюда. Некоторое время они шли молча. Потом Артур вдруг спросил: – Сколько вам лет – семнадцать? – Минуло семнадцать в октябре. – Я всегда знал, что вы, когда вырастете, не станете, как другие девушки, увлекаться балами и тому подобной чепухой. Джим, дорогая, я так часто думал, будете ли вы в наших рядах! – То же самое я думала о вас. – Вы говорили, что Бини давал вам какие-то поручения. А я даже не знал, что вы с ним знакомы. – Я делала это не для Бини, а для другого. – Для кого? – Для того, кто разговаривал со мной сегодня, – для Боллы. – Вы его хорошо знаете? В голосе Артура прозвучали ревнивые нотки. Ему был неприятен этот человек. Они соперничали в одном деле, которое комитет «Молодой Италии» в конце концов доверил Болле, считая Артура слишком молодым и неопытным. – Я знаю его довольно хорошо. Он мне очень нравится. Он жил в Ливорно. – Знаю… Он уехал туда в ноябре. – Да, в это время там ждали прибытия пароходов. Как вы думаете, Артур, не надежнее ли ваш дом для такого рода дел? Никому и в голову не придет подозревать семейство богатых судовладельцев. Кроме того, вы всех знаете в доках. – Тише! Не так громко, дорогая! Значит, литература, присланная из Марселя, хранилась у вас? – Только один день… Но, может быть, мне не следовало говорить вам об этом? – Почему? Вы ведь знаете, что я член организации. Джемма, дорогая, как я был бы счастлив, если б к нам присоединились вы и… padre! – Ваш padre? Разве он… – Нет, убеждения у него иные. Но мне думалось иногда… Я надеялся… – Артур, но ведь он священник! – Так что же? В нашей организации есть и священники. Двое из них пишут в газете[10]. Да и что тут такого? Ведь назначение духовенства – вести мир к высшим идеалам и целям, а разве не к этому мы стремимся? В конце концов это скорее вопрос религии и морали, чем политики. Ведь если люди готовы стать свободными и сознательными гражданами, никто не сможет удержать их в рабстве. Джемма нахмурилась: – Мне кажется, Артур, что у вас тут немножко хромает логика. Священник проповедует религиозную догму. Я не вижу, что в этом общего со стремлением освободиться от австрийцев. – Священник – проповедник христианства, а Христос был величайшим революционером. – Знаете, я говорила о священниках с моим отцом, и он… – Джемма, ваш отец протестант. После минутного молчания она смело взглянула ему в глаза: – Давайте лучше прекратим этот разговор. Вы всегда становитесь нетерпимы, как только речь заходит о протестантах. – Вовсе нет. Нетерпимость проявляют обычно протестанты, когда говорят о католиках. – Я думаю иначе. Однако мы уже слишком много спорили об этом, не стоит начинать снова… Как вам понравилась сегодняшняя лекция? – Очень понравилась, особенно последняя часть. Как хорошо, что он так решительно говорил о необходимости жить согласно идеалам республики, а не только мечтать о ней! Это соответствует учению Христа: «Царство божие внутри нас». – А мне как раз не понравилась эта часть. Он так много говорил о том, что мы должны думать, чувствовать, какими мы должны быть, но не указал никаких практических путей, не говорил о том, что мы должны делать. – Наступит время, и у нас будет достаточно дела. Нужно терпение. Великие перевороты не совершаются в один день. – Чем сложнее задача, тем больше оснований сейчас же приступить к ней. Вы говорите, что нужно подготовить себя к свободе. Но кто был лучше подготовлен к ней, как не ваша мать? Разве не ангельская была у нее душа? А к чему привела вся ее доброта? Она была рабой до последнего дня своей жизни. Сколько придирок, сколько оскорблений она вынесла от вашего брата Джеймса и его жены! Не будь у нее такого мягкого сердца и такого терпения, ей бы легче жилось, с ней не посмели бы плохо обращаться. Так и с Италией: тем, кто поднимается на защиту своих интересов, вовсе не нужно терпение. – Джим, дорогая, Италия была бы уже свободна, если бы гнев и страсть могли ее спасти. Не ненависть нужна ей, а любовь. Кровь прилила к его лицу и вновь отхлынула, когда он произнес последнее слово. Джемма не заметила этого: она смотрела прямо перед собой. Ее брови были сдвинуты, губы крепко сжаты. – Вам кажется, что я не права, Артур, – сказала она после небольшой паузы. – Нет, правда на моей стороне. И когда-нибудь вы поймете это… Вот и дом Марьетты. Зайдете, может быть? – Нет, уже поздно. Покойной ночи, дорогая! Он стоял возле двери, крепко сжимая ее руку в своих. – «Во имя бога и народа…»[11] И Джемма медленно, торжественно досказала девиз: – «…ныне и во веки веков». Потом отняла свою руку и вбежала в дом. Когда дверь за ней захлопнулась, он нагнулся и поднял кипарисовую веточку, упавшую с ее груди. Глава IV Артур вернулся домой словно на крыльях. Он был счастлив, безоблачно счастлив. На собрании намекали на подготовку к вооруженному восстанию. Джемма была теперь его товарищем, и он любил ее. Они вместе будут работать, а может быть, даже вместе умрут в борьбе за грядущую республику. Вот она, весенняя пора их надежд! Padre увидит это и поверит в их дело. Впрочем, на другой день Артур проснулся в более спокойном настроении. Он вспомнил, что Джемма собирается ехать в Ливорно, а padre – в Рим. Январь, февраль, март – три долгих месяца до Пасхи! Чего доброго, Джемма, вернувшись к своим, подпадет под протестантское влияние (на языке Артура слова «протестант» и «филистер»[12] были тождественны по смыслу). Нет, Джемма никогда не будет флиртовать, кокетничать и охотиться за туристами и лысыми судовладельцами, как другие английские девушки в Ливорно: Джемма совсем другая. Но она, вероятно, очень несчастна. Такая молодая, без друзей, и как ей, должно быть, одиноко среди всей этой чопорной публики… О, если бы его мать была жива! Вечером он зашел в семинарию и застал Монтанелли за беседой с новым ректором. Вид у него был усталый, недовольный. Увидев Артура, padre не только не обрадовался, как обычно, но еще более помрачнел. – Вот тот студент, о котором я вам говорил, – сухо сказал Монтанелли, представляя Артура новому ректору. – Буду вам очень обязан, если вы разрешите ему пользоваться библиотекой и впредь. Отец Карди – пожилой, благодушного вида священник – сразу же заговорил с Артуром об университете. Свободный, непринужденный тон его показывал, что он хорошо знаком с жизнью студенчества. Разговор быстро перешел на слишком строгие порядки в университете – весьма злободневный вопрос. К великой радости Артура, новый ректор резко критиковал университетское начальство за те бессмысленные ограничения, которыми оно раздражало студентов. – У меня большой опыт по воспитанию юношества, – сказал он. – Ни в чем не мешать молодежи без достаточных к тому оснований – вот мое правило. Если с молодежью хорошо обращаться, уважать ее, то редкий юноша доставит старшим большие огорчения. Но ведь и смирная лошадь станет брыкаться, если постоянно дергать поводья. Артур широко открыл глаза. Он не ожидал найти в новом ректоре защитника студенческих интересов. Монтанелли не принимал участия в разговоре, видимо не интересуясь этим вопросом. Вид у него был такой усталый, такой подавленный, что отец Карди вдруг сказал: – Боюсь, я вас утомил, отец каноник. Простите меня за болтливость. Я слишком горячо принимаю к сердцу этот вопрос и забываю, что другим он, может быть, надоел. – Напротив, меня это очень интересует. Монтанелли никогда не удавалась показная вежливость, и Артура покоробил его тон. Когда отец Карди ушел, Монтанелли повернулся к Артуру и посмотрел на него с тем задумчивым, озабоченным выражением, которое весь вечер не сходило с его лица. – Артур, дорогой мой, – начал он тихо, – мне надо поговорить с тобой. «Должно быть, он получил какое-нибудь неприятное известие», – подумал Артур, встревоженно взглянув на осунувшееся лицо Монтанелли. Наступила долгая пауза. – Как тебе нравится новый ректор? – спросил вдруг Монтанелли. Вопрос был настолько неожиданный, что Артур не сразу нашелся что ответить. – Мне? Очень нравится… Впрочем, я и сам еще хорошенько не знаю. Трудно распознать человека с первого раза. Монтанелли сидел, слегка постукивая пальцами по ручке кресла, как он всегда делал, когда его что-нибудь смущало или беспокоило. – Что касается моей поездки, – снова заговорил он, – то, если ты имеешь что-нибудь против… если ты хочешь, Артур, я напишу в Рим, что не поеду. – Padre! Но Ватикан… – Ватикан найдет кого-нибудь другого. Я пошлю им свои извинения. – Но почему? Я не могу понять. Монтанелли провел рукой по лбу. – Я беспокоюсь за тебя. Не могу отделаться от мысли, что… Да и потом, в этом нет необходимости… – А как же с епископством? – Ах, Артур! Какая мне радость, если я получу епископство и потеряю… Он запнулся. Артур не знал, что подумать. Ему никогда не приходилось видеть padre в таком состоянии. – Я ничего не понимаю… – растерянно проговорил он. – Padre, скажите… скажите прямо, что вас волнует? – Ничего. Меня просто мучит беспредельный страх. Признайся: тебе грозит опасность? «Он что-нибудь слышал», – подумал Артур, вспоминая толки о подготовке к восстанию. Но, зная, что разглашать эту тайну нельзя, он ответил вопросом: – Какая же опасность может мне грозить? – Не спрашивай меня, а отвечай! – Голос Монтанелли от волнения стал почти резким. – Грозит тебе что-нибудь? Я не хочу знать твои тайны. Скажи мне только это. – Все мы в руках божьих, padre. Все может случиться. Но у меня нет никаких причин опасаться, что к тому времени, когда вы вернетесь, со мной может что-нибудь произойти. – Когда я вернусь… Слушай, carino, я предоставляю решать тебе. Не надо мне твоих объяснений. Скажи только: останьтесь – и я откажусь от поездки. Никто от этого ничего не потеряет, а ты, я уверен, будешь при мне в безопасности. Такая мнительность была настолько чужда Монтанелли, что Артур с тревогой взглянул на него: – Padre, вы нездоровы. Вам обязательно нужно ехать в Рим, отдохнуть там как следует, избавиться от бессонницы и головных болей… – Хорошо, – резко прервал его Монтанелли, словно ему надоел разговор. – Завтра я еду с первой почтовой каретой. Артур в недоумении взглянул на него. – Вы, кажется, хотели мне что-то сказать? – спросил он. – Нет, нет, больше ничего… Ничего особенного. В глазах Монтанелли застыло выражение тревоги, почти страха. Спустя несколько дней после отъезда Монтанелли Артур зашел в библиотеку семинарии за книгой и встретился на лестнице с отцом Карди. – А, мистер Бертон! – воскликнул ректор. – Вас-то мне и нужно. Пожалуйста, зайдите ко мне, я рассчитываю на вашу помощь в одном трудном деле. Он открыл дверь своего кабинета, и Артур вошел туда с затаенным чувством неприязни. Ему тяжело было видеть, что этот рабочий кабинет, святилище padre, теперь занят другим человеком. – Я заядлый книжный червь, – сказал ректор. – Первое, за что я принялся на новом месте, – это за просмотр библиотеки. Библиотека здесь прекрасная, но мне не совсем понятно, по какой системе составлялся каталог. – Он неполон. Значительная часть ценных книг поступила недавно. – Не уделите ли вы мне полчаса, чтобы объяснить систему расстановки книг? Они вошли в библиотеку, и Артур дал все нужные объяснения. Когда он собрался уходить и уже взялся за шляпу, ректор с улыбкой остановил его: – Нет, нет! Я не отпущу вас так скоро. Сегодня суббота – до понедельника занятия можно отложить. Оставайтесь, поужинаем вместе – все равно сейчас уже поздно. Я совсем один и буду рад вашему обществу. Обращение ректора было так непринужденно и приветливо, что Артур сразу почувствовал себя с ним совершенно свободно. После нескольких ничего не значащих фраз ректор спросил, давно ли он знает Монтанелли. – Около семи лет, – ответил Артур. – Он возвратился из Китая, когда мне было двенадцать. – Ах да! Там он и приобрел репутацию выдающегося проповедника-миссионера. И с тех пор отец каноник руководил вашим образованием? – Padre начал заниматься со мной год спустя, приблизительно в то время, когда я в первый раз исповедовался у него. А когда я поступил в университет, он продолжал помогать мне по тем предметам, которые не входили в университетский курс. Он очень хорошо ко мне относится! Вы и представить себе не можете, как хорошо! – Охотно верю. Этим человеком нельзя не восхищаться: прекрасная, благороднейшая душа. Мне приходилось встречать миссионеров, бывших с ним в Китае. Они не находили слов, чтобы в должной мере оценить его энергию, его мужество в трудные минуты, его несокрушимую веру. Вы должны благодарить судьбу, что в ваши юные годы вами руководит такой человек. Я понял из его слов, что вы рано лишились родителей. – Да, мой отец умер, когда я был еще ребенком, мать – год тому назад. – Есть у вас братья, сестры? – Нет, только сводные братья… Но они были уже взрослыми, когда меня еще нянчили. – Вероятно, у вас было одинокое детство, потому-то вы так и цените доброту Монтанелли. Кстати, есть у вас духовник на время его отсутствия? – Я думал обратиться к отцам Санта-Катарины, если у них не слишком много исповедующихся. – Хотите исповедоваться у меня? Артур удивленно раскрыл глаза. – Ваше преподобие, конечно, я… я буду очень рад, но только… – Только ректор духовной семинарии обычно не исповедует мирян? Это верно. Но я знаю, что каноник Монтанелли очень заботится о вас и, если не ошибаюсь, тревожится о вашем благополучии. Я бы тоже тревожился, случись мне расстаться с любимым воспитанником. Ему будет приятно знать, что его коллега печется о вашей душе. Кроме того, сын мой, скажу вам откровенно: вы мне очень нравитесь, и я буду рад помочь вам всем, чем могу. – Если так, то я, разумеется, буду вам очень признателен. – В таком случае вы придете ко мне на исповедь в будущем месяце?.. Прекрасно! А кроме того, заходите ко мне, мой мальчик, как только у вас выдастся свободный вечер. Незадолго до Пасхи стало официально известно, что Монтанелли получил епископство в Бризигелле, небольшом округе, расположенном в Этрусских Апеннинах. Монтанелли спокойно и непринужденно писал об этом Артуру из Рима; очевидно, его мрачное настроение прошло. «Ты должен навещать меня каждые каникулы, – писал он, – а я обещаю приезжать в Пизу. Мы будем видеться с тобой, хоть и не так часто, как мне бы хотелось». Доктор Уоррен пригласил Артура провести пасхальные праздники в его семье, а не в мрачном, кишащем крысами старом особняке, где теперь безраздельно царила Джули. В письмо была вложена нацарапанная неровным детским почерком записочка, в которой Джемма тоже просила его приехать к ним, если это возможно. «Мне нужно переговорить с вами кое о чем», – писала она. Еще больше волновали и радовали Артура ходившие между студентами слухи. Все ожидали после Пасхи больших событий. Все это привело Артура в такое восторженное состояние, что все самые невероятные вещи, о которых шептались студенты, казались ему вполне реальными и осуществимыми в течение ближайших двух месяцев. Он решил поехать домой в четверг на Страстной неделе и провести первые дни каникул там, чтобы радость свидания с Джеммой не нарушила в нем того торжественного религиозного настроения, какого церковь требует от своих чад в эти дни. В среду вечером он написал Джемме, что приедет в пасхальный понедельник, и с миром в душе пошел спать. Он опустился на колени перед распятием. Завтра утром отец Карди обещал исповедать его, и теперь долгой и усердной молитвой ему надлежало подготовить себя к этой последней перед пасхальным причастием исповеди. Стоя на коленях, со сложенными на груди руками и склоненной головой, он вспоминал день за днем весь прошедший месяц и пересчитывал свои маленькие грехи – нетерпение, раздражительность, беспечность, чуть-чуть пятнавшие его душевную чистоту. Кроме этого, Артур ничего не мог вспомнить: в счастливые дни много не нагрешишь. Он перекрестился, встал с колен и начал раздеваться. Когда он расстегнул рубашку, из-под нее выпал клочок бумаги. Это была записка Джеммы, которую он носил целый день на груди. Он поднял ее, развернул и поцеловал милые каракули; потом снова сложил листок, вдруг устыдившись своей смешной выходки, и в эту минуту заметил на обороте приписку: «Непременно будьте у нас, и как можно скорее; я хочу, чтобы вы встретились с Боллой. Он здесь, и мы каждый день занимаемся вместе». Горячая краска залила лицо Артура, когда он прочел эти строки: «Вечно этот Болла! Что ему снова понадобилось в Ливорно? И с чего это Джемме вздумалось заниматься вместе с ним? Околдовал он ее своими контрабандными делами? Уже в январе на собрании легко было догадаться, что Болла влюблен в нее. Потому-то он и говорил тогда с таким жаром! А теперь он подле нее, ежедневно занимается с ней…» Порывистым жестом Артур отбросил записку в сторону и снова опустился на колени перед распятием. И это – душа, готовая принять отпущение грехов, пасхальное причастие, душа, жаждущая мира и с всевышним, и с людьми, и с самим собой. Значит, она способна на низкую ревность и подозрения, способна питать зависть и мелкую злобу, да еще к товарищу! В порыве горького самоуничижения Артур закрыл лицо руками. Всего пять минут назад он мечтал о мученичестве, а теперь сразу пал до таких недостойных, низких мыслей!.. В четверг Артур вошел в церковь семинарии и застал отца Карди одного. Прочтя перед исповедью молитву, он сразу заговорил о своем проступке: – Отец мой, я грешен – грешен в ревности, в злобе, в недостойных мыслях о человеке, который не причинил мне никакого зла. Отец Карди отлично понимал, с кем имеет дело. Он мягко сказал: – Вы не все мне открыли, сын мой. – Отец! Того, к кому я питаю нехристианские чувства, я должен особенно любить и уважать. – Вы связаны с ним кровными узами? – Еще теснее. – Что же вас связывает, сын мой? – Узы товарищества. – Товарищества? В чем? – В великой и священной работе. Последовала небольшая пауза. – И ваша злоба к этому… товарищу, ваша ревность вызвана тем, что он больше вас успел в этой работе? – Да… отчасти. Я позавидовал его опыту, его авторитету… И затем… я думал… я боялся, что он отнимет у меня сердце девушки… которую я люблю. – А эта девушка, которую вы любите, дочь святой церкви? – Нет, она протестантка. – Еретичка? Артур горестно стиснул руки. – Да, еретичка, – повторил он. – Мы вместе воспитывались. Наши матери были подругами. И я… позавидовал ему, так как понял, что он тоже любит ее… и… – Сын мой, – медленно, серьезно заговорил отец Карди после минутного молчания, – вы не все мне открыли. У вас на душе есть еще какая-то тяжесть. – Отец, я… Артур запнулся. Исповедник молча ждал. – Я позавидовал ему потому, что организация… «Молодая Италия», к которой я принадлежу… – Да? – Доверила ему одно дело, которое, как я надеялся, будет поручено мне… Я считал себя особенно пригодным для него. – Какое же это дело? – Приемка книг с пароходов… политических книг. Их нужно было взять… и спрятать где-нибудь в городе. – И эту работу организация поручила вашему сопернику? – Да, Болле… и я позавидовал ему. – А он, со своей стороны, ни в чем не подавал вам повода к неприязни? Вы не обвиняете его в небрежном отношении к той миссии, которая была возложена на него? – Нет, отец, Болла действовал смело и самоотверженно. Он истинный патриот, и мне бы следовало питать к нему любовь и уважение. Отец Карди задумался. – Сын мой, если душу вашу озарил новый свет, если в ней родилась мечта о великой работе на благо ваших собратьев, если вы надеетесь облегчить бремя усталых и угнетенных, то подумайте, как вы относитесь к этому самому драгоценному дару господню. Все блага – дело его рук. И рождение ваше в новую жизнь – от него же. Если вы обрели путь к жертве, нашли дорогу, которая ведет к миру, если вы соединились с любимыми товарищами, чтобы принести освобождение тем, кто втайне льет слезы и скорбит, то постарайтесь, чтобы ваша душа была свободна от зависти и страстей, а ваше сердце было алтарем, где неугасимо горит священный огонь. Помните, что это – святое и великое дело, и сердце, которое проникается им, должно быть очищено от себялюбия. Это призвание, так же как и призвание служителя церкви, не должно зависеть от любви к женщине, от скоропреходящих страстей. Оно во имя бога и народа, ныне и во веки веков. – О-о! – Артур всплеснул руками. Он чуть не разрыдался, услыхав знакомый девиз. – Отец мой, вы даете нам благословение церкви! Христос с нами! – Сын мой, – торжественно ответил священник, – Христос изгнал меня из храма, ибо дом его – домом молитвы наречется, а они его сделали вертепом разбойников! После долгого молчания Артур с дрожью в голосе прошептал: – И Италия будет храмом его, когда их изгонят… Он замолчал. В ответ раздался мягкий голос: – «Земля и все ее богатства – мои», – сказал господь. Глава V В тот день Артуру захотелось совершить длинную прогулку. Он поручил свои вещи товарищу-студенту, а сам отправился в Ливорно пешком. День был сырой и облачный, но не холодный, и равнина, по которой он шел, казалась ему прекрасной, как никогда. Он испытывал наслаждение, ощущая мягкую влажную траву под ногами, всматриваясь в робкие глазки придорожных весенних цветов. У опушки леса птица свивала гнездо в кусте желтой акации и при его появлении с испуганным криком взвилась в воздух, затрепетав темными крылышками. Артур пытался сосредоточиться на благочестивых размышлениях, каких требовал канун Великой пятницы. Но два образа – Монтанелли и Джеммы – все время мешали его намерениям, так что в конце концов он отказался от попытки настроить себя на благочестивый лад и предоставил своей фантазии свободно нестись к величию и славе грядущего восстания и к той роли, которую он предназначал в нем двум своим кумирам. Padre был в его воображении вождем, апостолом, пророком. Перед его священным гневом исчезнут все темные силы, у его ног юные защитники свободы должны будут сызнова учиться старой вере и старым истинам в их новом, неизведанном доселе значении. А Джемма? Джемма будет сражаться на баррикадах. Джемма рождена, чтобы стать героиней. Это верный товарищ. Это та чистая и бесстрашная девушка, о которой мечтало столько поэтов. Джемма станет рядом с ним, плечом к плечу, и они с радостью встретят крылатый вихрь смерти. Они умрут вместе в час победы, ибо победа не может не прийти. Он ничего не скажет ей о своей любви, ни словом не обмолвится о том, что могло бы нарушить ее душевный мир и омрачить ее товарищеские чувства. Она святыня, беспорочная жертва, которой суждено быть сожженной на алтаре за свободу народа. И разве он посмеет войти в святая святых души, не знающей иной любви, кроме любви к богу и Италии? Бог и Италия… Капли дождя упали на его голову, когда он входил в большой мрачный особняк на Дворцовой улице. На лестнице его встретил дворецкий Джули, безукоризненно одетый, спокойный и, как всегда, вежливо-недоброжелательный. – Добрый вечер, Гиббонс. Братья дома? – Мистер Томас и миссис Бертон дома. Они в гостиной. Артур с тяжелым чувством вошел в комнаты. Какой тоскливый дом! Поток жизни несся мимо, не задевая его. В нем ничто не менялось: все те же люди, все те же фамильные портреты, все та же дорогая безвкусная обстановка и безобразные блюда на стенах, все то же мещанское чванство богатством, все тот же безжизненный отпечаток, лежащий на всем… Даже цветы в бронзовых жардиньерках казались искусственными, вырезанными из металла, словно в теплые весенние дни в них никогда не бродил молодой сок. Джули сидела в гостиной, бывшей центром ее существования, и ожидала гостей к обеду. Вечерний туалет, застывшая улыбка, белокурые локоны и комнатная собачка на коленях – ни дать ни взять картинка из модного журнала! – Здравствуй, Артур! – сказала она сухо, протянув ему на секунду кончики пальцев и перенеся их тотчас же к более приятной на ощупь шелковистой шерсти собачки. – Ты, надеюсь, здоров и хорошо занимаешься? Артур произнес первую банальную фразу, которая пришла ему в голову, и погрузился в тягостное молчание. Не внес оживления и приход чванливого Джеймса в обществе пожилого чопорного агента какой-то пароходной компании. И когда Гиббонс доложил, что обед подан, Артур встал с легким вздохом облегчения. – Я не буду сегодня обедать, Джули. Прошу извинить меня, но я пойду к себе. – Ты слишком строго соблюдаешь пост, друг мой, – сказал Томас. – Я уверен, что это кончится плохо. – О нет! Спокойной ночи. В коридоре Артур встретил горничную и попросил разбудить его в шесть часов утра. – Синьорино пойдет в церковь? – Да. Спокойной ночи, Тереза. Он вошел в свою комнату. Она принадлежала раньше его матери, и альков против окна был превращен в молельню во время ее долгой болезни. Большое распятие на черном пьедестале занимало середину алькова. Перед ним висела лампада. В этой комнате мать умерла. Над постелью висел ее портрет, на столе стояла китайская ваза с букетом фиалок – ее любимых цветов. Минул ровно год со дня смерти синьоры Глэдис, но слуги-итальянцы не забыли ее. Артур вынул из чемодана тщательно завернутый портрет в рамке. Это был сделанный карандашом портрет Монтанелли, за несколько дней до того присланный из Рима. Он стал развертывать свое сокровище, но в эту минуту в комнату с подносом в руках вошел мальчик – слуга Джули. Старая кухарка-итальянка, служившая Глэдис до появления в доме новой строгой хозяйки, уставила этот поднос всякими вкусными вещами, которые, как она полагала, дорогой синьорино мог бы съесть, не нарушая церковных обетов. Артур от всего отказался, за исключением кусочка хлеба; и слуга, племянник Гиббонса, недавно приехавший из Англии, многозначительно ухмыльнулся, уходя с подносом из комнаты. Он уже успел примкнуть к протестантскому лагерю на кухне. Артур вошел в альков и опустился на колени перед распятием, напрягая все силы, чтобы настроить себя на молитву и набожные размышления. Но ему долго не удавалось это. Он и в самом деле, как сказал Томас, слишком усердствовал в соблюдении поста. Лишения, которым он себя подвергал, действовали как крепкое вино. По его спине пробежала легкая дрожь, распятие поплыло перед глазами, словно в тумане. Он произнес длинную молитву и только после этого мог сосредоточиться на тайне искупления. Наконец крайняя физическая усталость одержала верх над нервным возбуждением, и он заснул со спокойной душой, свободной от тревожных и тяжелых дум. Артур крепко спал, когда в дверь его комнаты кто-то постучал нетерпеливо и громко. «А, Тереза», – подумал он, лениво поворачиваясь на другой бок. Постучали второй раз. Он вздрогнул и проснулся. – Синьорино! Синьорино! – крикнул мужской голос. – Вставайте, ради бога! Артур вскочил с кровати: – Что случилось? Кто там? – Это я, Джиан Баттиста. Заклинаю вас именем пресвятой девы! Вставайте скорее! Артур торопливо оделся и отпер дверь. В недоумении смотрел он на бледное, искаженное ужасом лицо кучера, но, услышав звук шагов и лязг металла в коридоре, понял все. – За мной? – спросил он спокойно. – За вами! Торопитесь, синьорино! Что нужно спрятать? Я могу… – Мне нечего прятать. Братья знают? В коридоре, из-за угла, показался первый мундир. – Синьора разбудили. Весь дом проснулся. Какое горе, какое ужасное горе! И еще в Страстную пятницу! Угодники божии, сжальтесь над нами! Джиан Баттиста разрыдался. Артур сделал несколько шагов навстречу жандармам, которые, громыхая саблями, входили в комнату в сопровождении дрожащих слуг, одетых во что попало. Артура окружили. Странную процессию замыкали хозяин и хозяйка дома. Он – в туфлях и халате, она – в длинном пеньюаре и с папильотками. «Как будто наступает второй потоп и звери, спасаясь, бегут в ковчег! Вот, например, какая забавная пара!» – мелькнуло у Артура при виде этих нелепых фигур, и он едва удержался от смеха, чувствуя всю неуместность его в такую серьезную минуту. – Ave, Maria, Regina Coeli![13] – прошептал он и отвернулся, чтобы не видеть папильоток Джули, вводивших его в искушение. – Будьте добры объяснить мне, – сказал мистер Бертон, подходя к жандармскому офицеру, – что значит это насильственное вторжение в частный дом? Я должен предупредить вас, что мне придется обратиться к английскому послу, если вы не дадите удовлетворительных объяснений. – Думаю, что объяснение удовлетворит и вас и английского посла, – сухо сказал офицер. Он развернул приказ об аресте студента философского факультета Артура Бертона и вручил его Джеймсу, холодно прибавив: – Если вам понадобятся дальнейшие объяснения, советую лично обратиться к начальнику полиции. Джули вырвала бумагу из рук мужа, быстро пробежала ее глазами и накинулась на Артура с той грубостью, на какую способна только пришедшая в бешенство благовоспитанная леди. – Ты опозорил нашу семью! – кричала она. – Теперь вся городская чернь будет глазеть на нас. Вот куда тебя привело твое благочестие – в тюрьму! Впрочем, чего же было и ждать от сына католички… – Сударыня, с арестованными на иностранном языке говорить не полагается, – прервал ее офицер. Но его слова потонули в потоке обвинений, которыми сыпала по-английски Джули: – Этого надо было ожидать! Пост, молитвы, душеспасительные размышления – и вот что за этим скрывалось! Я так и думала. Доктор Уоррен сравнил как-то Джули с салатом, который повар слишком сдобрил уксусом. От ее тонкого, пронзительного голоса у Артура стало кисло во рту, и он сразу вспомнил это сравнение. – Зачем так говорить! – сказал он. – Вам нечего опасаться неприятностей. Все знают, что вы тут совершенно ни при чем… Я полагаю, – прибавил он, обращаясь к жандармам, – вы хотите осмотреть мои вещи? Мне нечего скрывать… Пока жандармы обыскивали комнату, выдвигали ящики, читали его письма, просматривали университетские записи, Артур сидел на кровати. Он был несколько взволнован, но тревоги не чувствовал. Обыск его не беспокоил: он всегда сжигал письма, которые могли кого-нибудь скомпрометировать, и теперь, кроме нескольких рукописных стихотворений, полуреволюционных-полумистических, да двух-трех номеров «Молодой Италии», жандармы не нашли ничего, что могло бы вознаградить их за труды. После долгого сопротивления Джули уступила уговорам своего шурина и пошла спать, проплыв мимо Артура с презрительно-надменным видом. Джеймс покорно последовал за ней. Когда они вышли, Томас, который все это время шагал взад и вперед по комнате, стараясь казаться равнодушным, подошел к офицеру и попросил у него разрешения переговорить с арестованным. Тот кивнул вместо ответа, и Томас, подойдя к Артуру, пробормотал хриплым голосом: – Ужасно неприятная история! Я очень огорчен. Артур взглянул на него глазами, ясными, как солнечное утро. – Вы всегда были добры ко мне, – сказал он. – Вам нечего беспокоиться. Мне ничто не угрожает. – Послушай, Артур! – Томас дернул себя за ус и решил говорить напрямик. – Эта история имеет какое-нибудь отношение к денежным делам?.. Если так, то я… – К денежным делам? Нет, конечно. При чем тут… – Значит, политика? Я так и думал. Ну что же делать… Не падай духом и не обращай внимания на Джули, ты ведь знаешь, какой у нее язык. Так вот, если нужна будет моя помощь – деньги или еще что-нибудь, – дай мне знать. Хорошо? Артур молча протянул ему руку, и Томас вышел, стараясь придать своему тупому лицу как можно более равнодушное выражение. Тем временем жандармы закончили обыск, и офицер предложил Артуру надеть пальто. Артур хотел уже выйти из комнаты и вдруг остановился на пороге: ему было тяжело прощаться с молельней матери в присутствии жандармов. – Вы не могли бы выйти на минуту? – спросил он. – Убежать я все равно не могу, а прятать мне нечего. – К сожалению, арестованных запрещено оставлять одних. – Хорошо, пусть так. Он вошел в альков, преклонил колена и, поцеловав распятие, прошептал: – Господи, дай мне силы быть верным до конца! Офицер стоял у стола и рассматривал портрет Монтанелли. – Это ваш родственник? – спросил он. – Нет, это мой духовный отец, новый епископ Бризигеллы. На лестнице его ожидали слуги-итальянцы, встревоженные и опечаленные. Артура, как и его мать, в доме любили, и теперь слуги теснились вокруг него, горестно целуя ему руки и платье. Джиан Баттиста стоял тут же, роняя слезы на седые усы. Никто из Бертонов не пришел проститься. Их равнодушие еще более подчеркивало преданность и любовь слуг, и Артур едва не заплакал, пожимая протянутые ему руки. – Прощай, Джиан Баттиста, поцелуй своих малышей! Прощайте, Тереза! Молитесь за меня, и да хранит вас бог! Прощайте, прощайте… Он быстро сбежал с лестницы. Прошла минута, и карета отъехала, провожаемая маленькой группой безмолвных мужчин и рыдающих женщин. Глава VI Артур был заключен в огромную средневековую крепость, стоявшую у самой гавани. Тюремная жизнь оказалась довольно сносной. Камера у Артура была сырая, темная, но он вырос в старом особняке на Виа-Борра, и, следовательно, духота, смрад и крысы были ему не в диковинку. Кормили в тюрьме скудно и плохо, но Джеймс вскоре добился разрешения посылать брату все необходимое из дома. Артура держали в одиночной камере, и, хотя надзор был не так строг, как он ожидал, все-таки объяснение причины своего ареста ему не удалось получить. Тем не менее его не покидало то душевное спокойствие, с каким он вошел в крепость. Ему не разрешали читать, и все время он проводил в молитве и благочестивых размышлениях, терпеливо ожидая дальнейших событий. Однажды утром часовой отпер дверь камеры и сказал: – Пожалуйте! После двух-трех вопросов, на которые был только один ответ: «Разговаривать воспрещается», Артур покорился и пошел за солдатом по лабиринту пропитанных сыростью дворов, коридоров и лестниц. Наконец его ввели в большую светлую комнату, где за длинным столом, заваленным бумагами, лениво переговариваясь, сидели трое военных. Когда он вошел, они сейчас же приняли важный, деловой вид, и старший из них, уже пожилой щеголеватый полковник с седыми бакенбардами, указал ему на стул по другую сторону стола и приступил к предварительному допросу. Артур ожидал угроз, оскорблений, брани и приготовился отвечать с выдержкой и достоинством. Но ему пришлось приятно разочароваться. Полковник держался чопорно, по-казенному сухо, но с безукоризненной вежливостью. Последовали обычные вопросы: имя, возраст, национальность, общественное положение; ответы записывались один за другим. Артур уже начал чувствовать скуку и нетерпение, как вдруг полковник сказал: – Ну, а теперь, мистер Бертон, что вам известно о «Молодой Италии»? – Мне известно, что это политическое общество, которое издает газету в Марселе и распространяет ее в Италии с целью подготовить народ к восстанию и изгнать австрийскую армию из пределов страны. – Вы читали эту газету? – Да. Я интересовался этим вопросом. – А когда вы читали ее, приходило ли вам в голову, что вы совершаете противозаконный акт? – Конечно. – Где вы достали экземпляры, найденные в вашей комнате? – Этого я не могу вам сказать. – Мистер Бертон, здесь нельзя говорить «не могу». Вы обязаны отвечать на все мои вопросы. – В таком случае – не хочу, поскольку «не могу» вам не нравится. – Если вы будете говорить со мной таким тоном, вам придется пожалеть об этом, – заметил полковник. Не дождавшись ответа, он продолжал: – Могу еще прибавить, что, по имеющимся у нас сведениям, ваша связь с этим обществом была гораздо ближе: она заключалась не только в чтении запрещенной литературы. Вам же будет лучше, если вы откровенно сознаетесь во всем. Так или иначе, мы узнаем правду, и вы убедитесь, что выгораживать себя и запираться бесполезно. – У меня нет никакого желания выгораживать себя. Что вы хотите знать? – Прежде всего скажите, каким образом вы, иностранец, могли впутаться в подобного рода дела? – Я много думал об этих вопросах, много читал и пришел к определенным выводам. – Кто убедил вас присоединиться к этому обществу? – Никто. Это было моим личным желанием. – Вы меня дурачите! – резко сказал полковник. Терпение, очевидно, начинало изменять ему. – К политическим обществам не присоединяются без влияния со стороны. Кому вы говорили о том, что хотите стать членом этой организации? Молчание. – Будьте любезны ответить. – На такие вопросы я не стану отвечать. В голосе Артура послышались угрюмые нотки. Какое-то странное раздражение овладело им. Он уже знал об арестах, произведенных в Ливорно и Пизе, хотя и не представлял себе истинных масштабов разгрома. Но и того, что дошло до него, было достаточно, чтобы вызвать в нем лихорадочную тревогу за участь Джеммы и остальных друзей. Показная вежливость офицера, этот словесный турнир, эта скучная игра в коварные вопросы и уклончивые ответы беспокоили и злили его, а тяжелые шаги часового за дверью действовали ему на нервы. – Между прочим, когда вы виделись в последний раз с Джованни Боллой? – вдруг спросил полковник. – Перед вашим отъездом из Пизы? – Это имя мне незнакомо. – Как! Джованни Болла? Вы его прекрасно знаете. Молодой человек высокого роста, бритый. Ведь он ваш товарищ по университету. – Я знаком далеко не со всеми студентами. – Боллу вы должны знать. Посмотрите: вот его почерк. Вы видите, он вас прекрасно знает. И полковник небрежно передал ему бумагу, в заголовке которой стояло: «Протокол», а внизу была подпись: «Джованни Болла». Наскоро пробегая ее, Артур наткнулся на свое имя. Он с изумлением поднял глаза. – Вы хотите, чтобы я прочел это? – спросил он. – Да, конечно. Это касается вас. Артур начал читать, а офицеры молча наблюдали за выражением его лица. Документ состоял из показаний, данных в ответ на целый ряд вопросов. Очевидно, Болла тоже арестован! Первые показания были самые обычные. Затем следовал краткий отчет о связях Боллы с обществом, о распространении в Ливорно запрещенной литературы и о студенческих собраниях. А дальше Артур прочел: «В числе примкнувших к нам был один молодой англичанин, по имени Артур Бертон, из семьи богатых ливорнских судовладельцев». Кровь хлынула в лицо Артура. Болла выдал его! Болла, который принял на себя высокую обязанность руководителя, Болла, который завербовал Джемму… и был влюблен в нее! Он положил бумагу на стол и опустил глаза. – Надеюсь, этот маленький документ освежил вашу память? – вежливо осведомился полковник. Артур покачал головой. – Я не знаю этого имени, – сухо повторил он. – Тут, вероятно, какая-то ошибка. – Ошибка? Вздор! Знаете, мистер Бертон, рыцарство и донкихотство – прекрасные вещи, но не надо доводить их до крайности. Это ошибка, в которую постоянно впадает молодежь. Подумайте: стоит ли компрометировать себя и портить свою будущность из-за таких пустяков? Вы щадите человека, который вас же выдал. Как видите, он не отличался особенной щепетильностью, когда давал показания о вас. Что-то вроде насмешки послышалось в голосе полковника. Артур вздрогнул; внезапная догадка блеснула у него в голове. – Это ложь! Вы совершили подлог. Я вижу это по вашему лицу! – крикнул он. – Вы хотите уличить кого-нибудь из арестованных или строите ловушку мне! Обманщик, лгун, подлец… – Молчать! – крикнул полковник, в бешенстве вскакивая со стула. Его коллеги уже были на ногах. – Капитан Томмаси, – сказал полковник, обращаясь к одному из них, – вызовите стражу и прикажите посадить этого молодого человека в карцер на несколько дней. Я вижу, он нуждается в хорошем уроке, его нужно образумить. Карцер был темной, мокрой, грязной дырой в подземелье. Вместо того чтобы «образумить» Артура, он довел его до последней степени раздражения. Богатый дом, где он вырос, воспитал в нем крайнюю требовательность ко всему, что касалось чистоплотности, и оскорбленный полковник вполне мог бы удовлетвориться первым впечатлением, которое произвели на Артура липкие, покрытые плесенью стены, заваленный кучами мусора и всяких нечистот пол и ужасное зловоние, распространявшееся от сточных труб и прогнившего дерева. Артура втолкнули в эту конуру и захлопнули за ним дверь; он осторожно шагнул вперед и, вытянув руки, содрогаясь от отвращения, когда пальцы его касались скользких стен, на ощупь отыскал в потемках место на полу, где было меньше грязи. Он провел целый день в непроглядном мраке и в полной тишине; ночь не принесла никаких перемен. Лишенный внешних впечатлений, он постепенно терял представление о времени. И когда на следующее утро в замке щелкнул ключ и перепуганные крысы с писком прошмыгнули мимо его ног, он вскочил в ужасе. Сердце его отчаянно билось, в ушах стоял шум, словно он был лишен света и звуков долгие месяцы, а не одни лишь сутки. Дверь отворилась, пропуская в камеру слабый свет фонаря, показавшийся Артуру ослепительным. Старший надзиратель принес кусок хлеба и кружку воды. Артур шагнул вперед. Он был уверен, что его выпустят отсюда. Но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, надзиратель сунул ему хлеб и воду, повернулся и молча вышел, захлопнув за собой дверь. Артур топнул ногой. Впервые в жизни он почувствовал ярость. С каждым часом он все больше и больше утрачивал представление о месте и времени. Темнота казалась ему безграничной, без начала и конца. Жизнь как будто остановилась. На третий день вечером, когда в карцере снова появился надзиратель, теперь уже в сопровождении конвоира, Артур растерянно посмотрел на них, защитив глаза от непривычного света и тщетно стараясь подсчитать, сколько часов, дней или недель он пробыл в этой могиле. – Пожалуйте, – холодным, деловым тоном произнес надзиратель. Артур машинально побрел за ним неуверенными шагами, спотыкаясь и пошатываясь, как пьяный. Он отстранил руку надзирателя, хотевшего помочь ему подняться по крутой, узкой лестнице, которая вела во двор, но, ступив на верхнюю ступеньку, вдруг почувствовал дурноту, пошатнулся и упал бы навзничь, если бы надзиратель не поддержал его за плечи. – Ничего, оправится, – произнес чей-то веселый голос. – Это с каждым бывает, кто выходит оттуда на воздух. Артур с мучительным трудом перевел дыхание, когда ему брызнули водой в лицо. Темнота, казалось, отваливалась от него, с шумом распадаясь на куски. Он сразу очнулся и, оттолкнув руку надзирателя, почти твердым шагом прошел коридор и лестницу. Они остановились перед дверью; когда дверь отворилась, Артур вошел в освещенную комнату, где его допрашивали в первый раз. Не сразу узнав ее, он недоумевающим взглядом окинул стол, заваленный бумагами, и офицеров, сидевших на прежних местах. – А, мистер Бертон, – сказал полковник. – Надеюсь, теперь мы будем сговорчивее. Ну, как вам понравился карцер? Не правда ли, он не так роскошен, как гостиная вашего брата? Артур поднял глаза на улыбающееся лицо полковника. Им овладело безумное желание броситься на этого щеголя с седыми бакенбардами и вгрызться ему в горло. Очевидно, это отразилось на его лице, потому что полковник сейчас же прибавил уже совершенно другим тоном: – Сядьте, мистер Бертон, и выпейте воды – я вижу, вы взволнованы. Артур оттолкнул предложенный ему стакан и, облокотившись о стол, положил руку на лоб, силясь собраться с мыслями. Полковник внимательно наблюдал за ним, подмечая опытным глазом и дрожь в руках, и трясущиеся губы, и взмокшие волосы, и тусклый взгляд – все, что говорило о физической слабости и нервном переутомлении. – Мистер Бертон, – снова начал полковник после нескольких минут молчания, – мы вернемся к тому, на чем остановились в прошлый раз. Тогда у нас с вами произошла маленькая неприятность, но теперь – я сразу же должен сказать вам это – у меня единственное желание: быть снисходительным. Если вы будете вести себя должным образом, с вами обойдутся без излишней строгости. – Чего вы хотите от меня? Артур произнес это совсем несвойственным ему резким, мрачным тоном. – Мне нужно только, чтобы вы сказали откровенно и честно, что вам известно об этом обществе и его членах. Прежде всего, как давно вы знакомы с Боллой? – Я его никогда не встречал. Мне о нем ровно ничего не известно. – Неужели? Хорошо, мы скоро вернемся к этому. Может быть, вы знаете молодого человека по имени Карло Бини? – Никогда не слыхал о таком. – Это уж совсем странно. Ну, а что вы можете сказать о Франческо Нери? – Впервые слышу это имя. – Но ведь вот письмо, адресованное ему и написанное вашей рукой! Взгляните. Артур бросил небрежный взгляд на письмо и отложил его в сторону. – Оно вам знакомо? – Нет. – Вы отрицаете, что это ваш почерк? – Я ничего не отрицаю. Я не помню такого письма. – Может, вы вспомните вот это? Ему передали второе письмо. Он узнал в нем то, которое писал осенью одному товарищу-студенту. – Нет. – И не знаете лица, которому оно адресовано? – Не знаю. – У вас удивительно короткая память. – Это мой давнишний недостаток. – Вот как! А я слышал от одного из университетских профессоров, что вас отнюдь не считают неспособным. Скорее наоборот. – Вы судите о способностях, вероятно, с полицейской точки зрения. Профессора университета употребляют это слово в несколько ином смысле. Нотка нарастающего раздражения явственно слышалась в ответах Артура. Голод, спертый воздух и бессонные ночи подорвали его силы. У него ныла каждая косточка, а голос полковника действовал ему на нервы, точно царапанье грифеля по доске. – Мистер Бертон, – строго сказал полковник, откинувшись на спинку стула, – вы опять забываетесь. Я предостерегаю вас еще раз, что подобный тон не доведет до добра. Вы уже познакомились с карцером, и вряд ли вам захочется попасть в него вторично. Скажу вам прямо: если мягкость на вас не подействует, я применю к вам строгие меры. Помните, у меня есть доказательства – веские доказательства, – что некоторые из названных мною молодых людей занимались тайной доставкой запрещенной литературы через здешний порт и что вы были в сношениях с ними. Так вот, намерены ли вы сказать добровольно, что вы знаете обо всем этом? Артур еще ниже опустил голову. Слепая ярость шевелилась в нем, точно живое существо. И мысль, что он может потерять самообладание, испугала его больше, чем угрозы. Он в первый раз ясно осознал, что джентльменская сдержанность и христианское смирение могут изменить ему, и испугался самого себя. – Я жду ответа, – сказал полковник. – Мне нечего вам отвечать. – Так вы решительно отказываетесь говорить? – Я ничего не скажу. – В таком случае мне придется распорядиться, чтобы вас вернули в карцер и держали там до тех пор, пока ваше решение не переменится. Если вы не образумитесь и в дальнейшем, я прикажу надеть на вас кандалы. Артур поднял голову. По телу его пробежала дрожь. – Вы можете делать все, что вам угодно, – сказал он тихо. – Но допустит ли английский посол, чтобы так обращались с британским подданным без всяких доказательств его виновности? Наконец Артура увели в прежнюю камеру, где он повалился на койку и проспал до следующего утра. Кандалов на него не надели и в страшный карцер не перевели, но вражда между ним и полковником росла с каждым допросом. Напрасно Артур молил бога о том, чтобы он даровал ему силы побороть в себе злобу, напрасно размышлял он целые ночи о терпении и кротости Христа. Как только его приводили в длинную, почти пустую комнату, где стоял все тот же стол, покрытый зеленым сукном, как только он видел перед собой нафабренные усы полковника, ненависть снова овладевала им, толкала его на злые, презрительные ответы. Еще не прошло и месяца, как он сидел в тюрьме, а их обоюдное раздражение достигло такой степени, что они не могли взглянуть друг на друга без гнева. Постоянное напряжение этой борьбы начинало заметно сказываться на нервах Артура. Зная, как зорко за ним наблюдают, и вспоминая страшные рассказы о том, что арестованных опаивают незаметно для них белладонной, чтобы подслушать их бред, он почти перестал есть и спать. Когда ночью мимо него пробегала крыса, он вскакивал в холодном поту, дрожа от ужаса при мысли, что кто-то прячется в камере и подслушивает, не говорит ли он во сне. Жандармы явно старались поймать его на слове и уличить Боллу. И страх попасть нечаянно в ловушку был настолько велик, что Артур действительно мог совершить серьезный промах. Денно и нощно имя Боллы звучало у него в ушах, не сходило с языка и во время молитвы, он шептал его вместо имени «Мария», перебирая четки. Но хуже всего было то, что религиозность с каждым днем как бы уходила от него вместе со всем внешним миром. С лихорадочным упорством Артур цеплялся за эту последнюю поддержку, проводя долгие часы в молитвах и покаянных размышлениях. Но мысли его все чаще и чаще возвращались к Болле, и слова молитв он повторял машинально. Огромным утешением для Артура был старший тюремный надзиратель. Этот толстенький лысый старичок сначала изо всех сил старался напустить на себя строгость. Но добродушие, сквозившее в каждой морщинке его пухлого лица, одержало верх над чувством долга, и скоро он стал передавать записки из одной камеры в другую. Как-то днем в середине мая надзиратель вошел к нему с такой мрачной, унылой физиономией, что Артур с удивлением посмотрел на него. – В чем дело, Энрико? – воскликнул он. – Что с вами случилось? – Ничего! – грубо ответил Энрико и, подойдя к койке, рванул с нее плед Артура. – Зачем вы берете мой плед? Разве меня переводят в другую камеру? – Нет, вас выпускают. – Выпускают? Сегодня? Совсем выпускают? Энрико! Артур в волнении схватил старика за руку, но тот сердито вырвал ее. – Энрико, что с вами? Почему вы не отвечаете? Скажите, нас всех выпускают? В ответ послышалось только презрительное фырканье. – Полно! – Артур с улыбкой снова взял надзирателя за руку. – Не злитесь на меня, я все равно не обижусь. Скажите лучше, как с остальными? – С какими это остальными? – буркнул Энрико, вдруг бросая рубашку Артура, которую он складывал. – Уж не с Боллой ли? – С Боллой, разумеется, и со всеми другими. Энрико, да что с вами? – Вряд ли беднягу скоро выпустят, если его предал свой же товарищ! – И негодующий Энрико снова взялся за рубашку. – Предал товарищ? Какой ужас! – Артур широко открыл глаза. Энрико быстро повернулся к нему: – А разве не вы это сделали? – Я? Вы в своем уме, Энрико? Я? – По крайней мере ему так сказали на допросе. Мне очень приятно знать, что предатель не вы. Вас я всегда считал порядочным молодым человеком. Идемте! Энрико вышел в коридор. Артур последовал за ним. И вдруг его словно озарило: – Болле сказали, что его выдал я! Ну конечно! А мне, Энрико, говорили, что меня выдал Болла. Но Болла ведь не так глуп, чтобы поверить этому вздору. – Так это действительно неправда? – Энрико остановился около лестницы и окинул Артура испытующим взглядом. Артур только пожал плечами: – Конечно, ложь! – Вот как! Рад это слышать, сынок, обязательно передам Болле ваши слова. Но, знаете, ему сказали, что вы донесли на него… ну, словом, из ревности. Будто вы оба полюбили одну и ту же девушку. – Это ложь! – произнес Артур быстрым, прерывистым шепотом. Им овладел внезапный, парализующий все силы страх. «Полюбили одну и ту же девушку!.. Ревность!» Как они узнали это? Как они узнали? – Подождите минутку, сынок! – Энрико остановился в коридоре перед комнатой следователя и прошептал: – Я верю вам. Но скажите мне вот еще что. Я знаю, вы католик. Не говорили ли вы чего-нибудь на исповеди? – Это ложь! – чуть не задохнувшись, крикнул Артур в третий раз. Энрико пожал плечами и пошел вперед. – Конечно, вам лучше знать. Но не вы первый попадаетесь на эту удочку. Сейчас в Пизе подняли большой шум из-за какого-то священника, которого изобличили ваши друзья. Они опубликовали листовку с предупреждением, что это провокатор. Он отворил дверь в комнату следователя и, видя, что Артур замер на месте, устремив прямо перед собой неподвижный взгляд, легонько подтолкнул его вперед. – Добрый день, мистер Бертон, – сказал полковник, показывая в любезной улыбке все зубы. – Мне приятно поздравить вас. Из Флоренции прибыл приказ о вашем освобождении. Будьте добры подписать эту бумагу. Артур подошел к нему. – Я хочу знать, – сказал он глухим голосом, – кто меня выдал. Полковник с улыбкой поднял брови: – Не догадываетесь? Подумайте немного. Артур покачал головой. Полковник возвел руки, выражая этим свое изумление: – Неужели не догадываетесь? Да вы же, вы сами, мистер Бертон! Кто же еще мог знать о ваших любовных делах? Артур молча отвернулся. На стене висело большое деревянное распятие, и глаза юноши медленно поднялись к лицу Христа, но в них была не мольба, а только удивление перед этим покладистым и нерадивым богом, который не поразил громом священника, нарушившего тайну исповеди. – Будьте добры расписаться в получении ваших документов, – любезно сказал полковник, – и я не буду задерживать вас. Вам, разумеется, хочется скорее добраться до дому, а я тоже очень занят: все вожусь с делом этого сумасброда Боллы, который подверг вашу христианскую кротость такому жестокому испытанию. Его, вероятно, ждет суровый приговор… Всего хорошего! Артур расписался, взял свои бумаги и вышел, не проронив ни слова. До высоких тюремных ворот он шел следом за Энрико, а потом, даже не попрощавшись с ним, один спустился к каналу, где его ждал перевозчик. В ту минуту, когда он поднимался по каменным ступенькам на улицу, навстречу ему бросилась девушка в легком платье и соломенной шляпе: – Артур! Я так счастлива, так счастлива! Артур, весь дрожа, спрятал руки за спину. – Джим! – проговорил он наконец не своим голосом. – Джим! – Я ждала здесь целых полчаса. Сказали, что вас выпустят в четыре. Артур, отчего вы так смотрите на меня? Что-нибудь случилось? Что с вами? Подождите! Он отвернулся и медленно пошел по улице, как бы забыв о Джемме. Испуганная этим, она догнала его и схватила за локоть: – Артур! Он остановился и растерянно взглянул на нее. Джемма взяла его под руку, и они пошли рядом, не говоря ни слова. – Слушайте, дорогой, – начала она мягко, – стоит ли так расстраиваться из-за этого глупого недоразумения? Я знаю, вам пришлось нелегко, но все понимают… – Из-за какого недоразумения? – спросил он тем же глухим голосом. – Я говорю о письме Боллы. При этом имени лицо Артура болезненно исказилось. – Вы о нем ничего не знали? – продолжала она. – Но ведь вам, наверно, сказали об этом. Болла, должно быть, совсем сумасшедший, если он мог вообразить такую нелепость. – Какую нелепость? – Так вы ничего не знаете? Он написал, что вы рассказали о пароходах и подвели его под арест. Какая нелепость! Это ясно каждому. Поверили только те, кто совершенно вас не знает. Потому-то я и пришла сюда: мне хотелось сказать вам, что в нашей группе не верят ни одному слову в этом письме. – Джемма! Но это… это правда! Она медленно отступила от него, широко раскрыв потемневшие от ужаса глаза. Лицо ее стало таким же белым, как шарф на шее. Ледяная волна молчания встала перед ними, словно стеной отгородив их от шума и движения улицы. – Да, – прошептал он наконец. – Пароходы… я говорил о них и назвал имя Боллы. Боже мой! Боже мой! Что мне делать? И вдруг он пришел в себя и осознал, кто стоит перед ним, в смертельном ужасе глядя на него. Она, наверно, думает… – Джемма, вы меня не поняли! – крикнул Артур, шагнув к ней. Она отшатнулась от него, пронзительно крикнув: – Не прикасайтесь ко мне! Артур с неожиданной силой схватил ее за руку: – Выслушайте, ради бога!.. Я не виноват… я… – Оставьте меня! Оставьте! Она вырвала свои пальцы из его рук и ударила его по щеке. Глаза Артура застлал туман. Одно мгновение он ничего не видел перед собой, кроме бледного, полного отчаяния лица Джеммы и ее руки, которую она вытирала о платье. Затем туман рассеялся… Он осмотрелся и увидел, что стоит один. Глава VII Давно уже стемнело, когда Артур позвонил у двери особняка на Виа-Борра. Он помнил, что скитался по городу, но где, почему, сколько времени это продолжалось? Лакей Джули, зевая, открыл ему дверь и многозначительно ухмыльнулся при виде его осунувшегося, словно окаменевшего лица. Лакею показалось очень забавным, что молодой хозяин возвращается из тюрьмы точно пьяный, беспутный бродяга. Артур поднялся по лестнице. В первом этаже он столкнулся с Гиббонсом, который шел ему навстречу с видом надменным и неодобрительным. Артур пробормотал: «Добрый вечер», – и хотел проскользнуть мимо. Но трудно было миновать Гиббонса, когда Гиббонс этого не хотел. – Господ нет дома, сэр, – сказал он, окидывая критическим оком грязное платье и растрепанные волосы Артура. – Они ушли в гости и раньше двенадцати не возвратятся. Артур посмотрел на часы. Было только девять. Да! Времени у него достаточно, больше чем достаточно… – Миссис Бертон приказала спросить, не хотите ли вы ужинать, сэр. Она надеется увидеть вас, прежде чем вы ляжете спать, так как ей нужно сегодня же переговорить с вами. – Благодарю вас, ужинать я не хочу. Передайте миссис Бертон, что я не буду ложиться. Он вошел в свою комнату. В ней ничего не изменилось со дня его ареста. Портрет Монтанелли по-прежнему лежал на столе, распятие стояло в алькове. Артур на мгновение остановился на пороге, прислушиваясь. В доме тихо, никто не сможет помешать ему. Он осторожно вошел в комнату и запер за собой дверь. Итак, всему конец. Не о чем больше раздумывать, не из-за чего волноваться. Отделаться от ненужных, назойливых мыслей – и все. Но как это глупо, бессмысленно! Ему не надо было решать – лишить себя жизни или нет; он даже не особенно думал об этом: такой конец казался бесспорным и неизбежным. Он еще не знал, какую смерть избрать себе. Все сводилось к тому, чтобы сделать это быстро – и забыться. Под руками у него не было никакого оружия, даже перочинного ножа не оказалось. Но это не имело значения: достаточно полотенца или простыни, разорванной на куски. Он увидел над окном большой гвоздь. Вот и хорошо. Но выдержит ли гвоздь тяжесть его тела? Он подставил к окну стул. Нет! Гвоздь ненадежный. Он слез со стула, достал из ящика молоток, ударил им несколько раз по гвоздю и хотел уже сдернуть с постели простыню, как вдруг вспомнил, что не прочел молитвы. Ведь нужно помолиться перед смертью, так поступает каждый христианин. На отход души есть даже специальные молитвы. Он вошел в альков и опустился на колени перед распятием. – Отче всемогущий и милостивый… – громко произнес он и остановился, не прибавив больше ни слова. Мир стал таким тусклым, что он не знал, за что молиться, от чего оберегать себя молитвами. Да разве Христу ведомы такие страдания? Ведь его только предали, как Боллу, а ловушек ему никто не расставлял, и сам он не был предателем! Артур поднялся, перекрестившись по старой привычке. Потом подошел к столу и увидел письмо Монтанелли, написанное карандашом: Дорогой мой мальчик! Я в отчаянии, что не могу повидаться с тобой в день твоего освобождения. Меня позвали к умирающему. Вернусь поздно ночью. Приходи ко мне завтра пораньше. Очень спешу. Л.М. Артур со вздохом положил письмо. Padre будет тяжело перенести это. А как смеялись и болтали люди на улицах!.. Ничто не изменилось с того дня, когда он был еще полон жизни. Ни одна из повседневных мелочей не стала иной от того, что человеческая душа, живая человеческая душа, искалечена насмерть. Все это было и раньше. Струилась вода фонтанов, чирикали воробьи под навесами крыш; так они чирикали вчера, так будут чирикать завтра. А он… он мертв. Артур опустился на край кровати, скрестил руки на ее спинке и положил на них голову. Времени еще много – а у него так болит голова, болит самый мозг… и все это так глупо, так бессмысленно… У наружной двери резко прозвенел звонок. Артур вскочил, задыхаясь от ужаса, и поднес руки к горлу. Они вернулись, а он сидит тут и дремлет! Драгоценное время упущено, и теперь ему придется увидеть их лица, услышать жестокие, издевательские слова. Если бы под руками был нож! Он с отчаянием оглядел комнату. В шифоньерке стояла рабочая корзинка его матери. Там должны быть ножницы. Он вскроет вену. Нет, простыня и гвоздь вернее… только бы хватило времени. Он сдернул с постели простыню и с лихорадочной быстротой начал отрывать от нее полосу. На лестнице раздались шаги. Нет, полоса слишком широка: не затянется – ведь нужно сделать петлю. Он спешил – шаги приближались. Кровь стучала у него в висках, гулко била в уши. Скорей, скорей! О боже, только бы пять минут! В дверь постучали. Обрывок простыни выпал у него из рук, и он замер, затаил дыхание, прислушиваясь. Кто-то тронул снаружи ручку двери; послышался голос Джули: – Артур! Он встал, тяжело дыша. – Артур, открой дверь, мы ждем. Он схватил разорванную простыню, сунул ее в ящик комода и торопливо оправил постель. – Артур! – Это был голос Джеймса. Он с нетерпением дергал ручку. – Ты спишь? Артур бросил взгляд по сторонам, убедился, что все в порядке, и отпер дверь. – Мне кажется, Артур, ты мог бы исполнить мою просьбу и дождаться нашего прихода! – сказала взбешенная Джули, влетая в комнату. – По-твоему, так и следует, чтобы мы полчаса стояли за дверью? – Четыре минуты, моя дорогая, – кротко поправил жену Джеймс, входя следом за ее розовым атласным шлейфом. – Я полагаю, Артур, что было бы куда приличнее… – Что вам нужно? – прервал его юноша. Он стоял, держась за дверную ручку, и, словно затравленный зверь, переводил взгляд с брата на Джули. Но Джеймс был слишком туп, а Джули слишком разгневана, чтобы заметить этот взгляд. Мистер Бертон подставил жене стул и сел сам, аккуратно подтянув на коленях новые брюки. – Мы с Джули, – начал он, – считаем своим долгом серьезно поговорить с тобой… – Сейчас я не могу выслушать вас. Мне… мне нехорошо. У меня болит голова… Вам придется подождать. Артур выговорил это странным, глухим голосом, то и дело запинаясь. Джеймс с удивлением взглянул на него. – Что с тобой? – спросил он тревожно, вспомнив, что Артур пришел из очага заразы. – Надеюсь, ты не болен? По-моему, у тебя лихорадка. – Пустяки! – резко оборвала его Джули. – Обычное комедиантство. Просто ему стыдно смотреть нам в глаза… Поди сюда, Артур, и сядь. Артур медленно прошел по комнате и опустился на край кровати. – Ну? – произнес он устало. Мистер Бертон откашлялся, пригладил и без того гладкую бороду и начал заранее подготовленную речь: – Я считаю своим долгом… своим тяжким долгом поговорить с тобой о твоем весьма странном поведении и о твоих связях с… нарушителями закона, с бунтовщиками, с людьми сомнительной репутации. Я убежден, что тобой руководило скорее легкомыслие, чем испорченность… Он остановился. – Ну? – снова сказал Артур. – Так вот, я не хочу быть чрезмерно строгим, – продолжал Джеймс, невольно смягчаясь при виде той усталой безнадежности, которая сквозила в каждом слове Артура. – Я готов допустить, что тебя совратили дурные товарищи, и охотно принимаю во внимание твою молодость, неопытность, легкомыслие и… и впечатлительность, которую, боюсь, ты унаследовал от матери. Артур медленно перевел глаза на портрет матери, но продолжал молчать. – Ты, конечно, поймешь, – опять начал Джеймс, – что я не могу держать в своем доме человека, который обесчестил наше имя, пользовавшееся таким уважением. – Ну? – повторил еще раз Артур. – Как! – крикнула Джули, с треском складывая свой веер и бросая его себе на колени. – Тебе нечего больше сказать, кроме этого «ну»?! – Вы поступите так, как сочтете нужным, – медленно ответил Артур. – Мне все равно. – Тебе все равно? – повторил Джеймс, пораженный этим ответом, а его жена со смехом поднялась со стула. – Так тебе все равно!.. Ну, Джеймс, я надеюсь, теперь ты понимаешь, что благодарности нам ждать не приходится. Я предчувствовала, к чему приведет снисходительность к католическим авантюристкам и к их… – Тише, тише! Не надо об этом, милая. – Глупости, Джеймс! Мы слишком долго сентиментальничали! И с кем – с каким-то незаконнорожденным ребенком, втершимся в нашу семью! Пусть знает, кто была его мать! Почему мы должны заботиться о сыне католического попа? Вот – читай! Она вынула из кармана помятый листок бумаги и швырнула его через стол Артуру. Он развернул листок и узнал почерк матери. Как показывала дата, письмо было написано за четыре месяца до его рождения. Это было признание, обращенное к мужу. Внизу стояли две подписи. Артур медленно переводил глаза со строки на строку, пока не дошел до конца страницы, где после нетвердых букв, написанных рукой матери, стояла знакомая уверенная подпись: «Лоренцо Монтанелли». Несколько минут он смотрел на нее. Потом, не сказав ни слова, свернул листок и положил его на стол. Джеймс поднялся и взял жену за руку: – Ну, Джули, довольно, иди вниз. Уже поздно, а мне нужно переговорить с Артуром о делах, для тебя неинтересных. Джули взглянула на мужа, потом на Артура, который молчал, опустив глаза. – Он точно потерял рассудок, – пробормотала она. Когда Джули, подобрав шлейф, вышла из комнаты, Джеймс затворил за ней дверь и вернулся к столу. Артур сидел, как и раньше, не двигаясь и не говоря ни слова. – Артур, – начал Джеймс более мягко, так как Джули уже не могла слышать его, – очень жаль, что все так вышло. Ты мог бы и не знать этого. Но ничего не поделаешь. Мне приятно видеть, что ты держишься с таким самообладанием. Джули немного разволновалась… Женщины вообще… Ну, оставим это. Я не хочу быть чрезмерно строгим… Он замолчал, проверяя, какое впечатление произвела на Артура его мягкость, но Артур оставался по-прежнему неподвижным. – Конечно, дорогой мой, это весьма печальная история, – продолжал Джеймс после паузы, – и самое лучшее не говорить о ней. Мой отец был настолько великодушен, что не развелся с твоей матерью, когда она призналась ему в своем падении. Он только потребовал, чтобы человек, совративший ее, сейчас же оставил Италию. Как ты знаешь, он отправился миссионером в Китай. Лично я был против того, чтобы ты встречался с ним, когда он вернулся. Но мой отец разрешил ему заниматься с тобой, поставив единственным условием, чтобы он не пытался видеться с твоей матерью. Надо отдать им должное – они до конца оставались верны этому условию. Все это очень прискорбно, но… Артур поднял голову. Его лицо было безжизненно, это была восковая маска. – Не кажется ли в-вам, – проговорил он тихо и почему-то заикаясь, – что все это у-ди-ви-тельно забавно? – Забавно? – Джеймс вместе со стулом отодвинулся от стола и, даже забыв рассердиться, в изумлении посмотрел на Артура. – Забавно? Артур! Ты сошел с ума! Артур вдруг запрокинул голову и разразился неистовым хохотом. – Артур! – воскликнул судовладелец, с достоинством поднимаясь со стула. – Твое легкомыслие меня изумляет. Вместо ответа послышался новый взрыв хохота, настолько безудержного, что Джеймс начал сомневаться, не было ли тут чего-нибудь большего, чем простое легкомыслие. – Точно истеричная девица, – пробормотал он и, презрительно передернув плечами, нетерпеливо зашагал взад и вперед по комнате. – Право, Артур, ты хуже Джули. Перестань смеяться! Не могу же я сидеть здесь целую ночь! С таким же успехом он мог бы обратиться к распятию и попросить его сойти с пьедестала. Артур был глух к увещаниям. Он смеялся, смеялся, смеялся без конца. – Это дико, – проговорил Джеймс, остановившись. – Ты, очевидно, слишком взволнован и не можешь рассуждать здраво. В таком случае я не стану говорить с тобой о делах. Зайди ко мне утром после завтрака. А сейчас ложись лучше спать. Спокойной ночи! Джеймс вышел, хлопнув дверью. – Теперь предстоит сцена внизу, – бормотал он, спускаясь по лестнице. – И полагаю, с истерикой. Безумный смех замер на губах Артура. Он схватил со стола молоток и кинулся к распятию. После первого же удара он пришел в себя. Перед ним стоял пустой пьедестал, молоток был еще у него в руках. Обломки разбитого распятия валялись на полу. Артур швырнул молоток в сторону. – Только и всего! – сказал он и отвернулся. – Какой я идиот! Задыхаясь, он опустился на стул и сжал руками виски. Потом встал, подошел к умывальнику и вылил себе на голову кувшин холодной воды. Немного успокоившись, он вернулся на прежнее место и задумался. Из-за этих лживых, рабских душонок, из-за этих немых и бездушных богов он вытерпел все муки стыда, гнева и отчаяния! Приготовил петлю, думал повеситься, потому что один служитель церкви оказался лжецом. Как будто не все они лгут! Довольно, с этим покончено! Теперь он станет умнее. Нужно только стряхнуть с себя эту грязь и начать новую жизнь. В доках немало торговых судов; разве трудно спрятаться на одном из них и уехать куда глаза глядят – в Канаду, в Австралию, в Южную Африку! Неважно, куда ехать, лишь бы подальше отсюда. Не понравится в одном месте – можно будет перебраться в другое. Он вынул кошелек. Только тридцать три паоло[14]. Но у него есть еще дорогие часы. Их можно будет продать. И вообще это неважно: лишь бы продержаться первое время. Но эти люди начнут искать его, станут расспрашивать о нем в доках. Нет, надо навести их на ложный след. Пусть думают, что он умер. И тогда он свободен, совершенно свободен. Артур тихо засмеялся, представив себе, как Бертоны будут разыскивать его тело. Какая комедия! Он взял листок бумаги и написал первое, что пришло в голову: Я верил в вас, как в бога. Но бог – это глиняный идол, который можно разбить молотком, а вы лгали мне всю жизнь. Он сложил листок, адресовал его Монтанелли и, взяв другой, написал: Ищите мое тело в Дарсене. Потом надел шляпу и вышел из комнаты. Проходя мимо портрета матери, он посмотрел на него, усмехнулся и пожал плечами. Она ведь тоже лгала ему! Он неслышно прошел по коридору, отодвинул засов у двери и очутился на широкой мраморной лестнице, отзывавшейся эхом на каждый шорох. Она зияла у него под ногами, словно черная яма. Он перешел двор, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить Джиана Баттисту, который спал в нижнем этаже. В дровяном сарае, стоявшем в конце двора, было решетчатое окошко. Оно смотрело на канал и приходилось над землей на уровне примерно четырех футов. Артур вспомнил, что ржавая решетка с одной стороны поломана. Легким ударом можно будет расширить отверстие настолько, чтобы пролезть в него. Однако решетка оказалась прочной. Он исцарапал себе руки и порвал рукав. Но это пустяки. Он оглядел улицу: на ней никого не было. Черный безмолвный канал уродливой щелью тянулся между отвесными скользкими стенами. Беспросветной ямой мог оказаться неведомый мир, но вряд ли в нем будет столько пошлости и грязи, сколько остается позади. Не о чем пожалеть, не на что оглянуться. Жалкий мирок, полный низкой лжи и грубого обмана, – стоячее болото, такое мелкое, что в нем нельзя даже утонуть. Артур вышел на набережную, потом свернул на маленькую площадь у дворца Медичи[15]. Здесь Джемма подбежала к нему, с такой живостью протянув ему руки. Вот мокрые каменные ступеньки, что ведут к воде. А вот и крепость хмурится по ту сторону грязного канала. Он и не подозревал до сих пор, что она такая приземистая, нескладная. По узким улицам он добрался до Дарсены, снял шляпу и бросил ее в воду. Шляпу, конечно, найдут, когда будут искать труп. Он шел по берегу, с трудом соображая, что же делать дальше. Нужно пробраться на какое-нибудь судно. Сделать это нелегко. Единственное, что можно придумать, – это выйти к громадному старому молу Медичи. В дальнем конце его есть захудалая таверна. Может быть, посчастливится встретить там какого-нибудь матроса и подкупить его. Ворота дока были заперты. Как же быть, как миновать таможенных чиновников? С такими деньгами нечего и думать дать взятку за пропуск ночью, да еще без паспорта. К тому же его могут узнать. Когда он проходил мимо бронзового памятника Четырех Мавров[16], из старого дома на противоположной стороне вышел какой-то человек. Он приближался к мосту. Артур скользнул в густую тень памятника и, прижавшись к нему в темноте, осторожно выглянул из-за пьедестала. Была весенняя ночь, теплая и звездная. Вода плескалась о каменный мол и с тихим, похожим на смех журчаньем подбегала к ступенькам. Где-то вблизи, медленно качаясь, скрипела цепь. Громадный подъемный кран уныло торчал в темноте. Под блещущим звездами небом, подернутым жемчужными облаками, чернели силуэты четырех закованных рабов, тщетно взывающих к жестокой судьбе. Человек брел по берегу нетвердыми шагами, распевая во все горло уличную английскую песню. Это был, очевидно, матрос, возвращавшийся из таверны после попойки. Кругом никого не было. Когда он подошел поближе, Артур вышел на середину дороги. Матрос, выругавшись, оборвал свою песню и остановился. – Мне нужно с вами поговорить, – сказал Артур по-итальянски. – Вы понимаете меня? Матрос покачал головой: – Ни слова не разбираю из вашей тарабарщины. – И затем, перейдя вдруг на ломаный французский, сердито спросил: – Что вам от меня нужно? Что вы стали поперек дороги? – Отойдемте на минутку в сторону. Мне нужно с вами поговорить. – Еще чего! Отойди в сторону! При вас нож? – Нет, нет, что вы! Разве вы не видите, что мне нужна ваша помощь? Я вам заплачу. – Ишь ты, а разоделся-то каким франтом! – проворчал матрос по-английски и, отойдя в тень, прислонился к ограде памятника. – Ну? – заговорил он опять на своем ужасном французском языке. – Что же вам нужно? – Мне нужно уехать отсюда. – Вот оно что! Зайцем! Хотите, чтобы я вас спрятал? Натворили каких-нибудь дел? Зарезали кого-нибудь? Иностранцы все такие. Куда же вы собираетесь бежать? Уж, верно, не в полицейский участок? Он засмеялся пьяным смехом и подмигнул Артуру. – С какого вы судна? – С «Карлотты». Ходит из Ливорно в Буэнос-Айрес. В одну сторону перевозит масло, в другую – кожи. Вон она! – И матрос ткнул пальцем в сторону мола. – Отвратительная старая посудина. – Буэнос-Айрес! Спрячьте меня где-нибудь на вашем судне. – А сколько дадите? – Не очень много. У меня всего несколько паоло. – Нет. Меньше пятидесяти не возьму. И то дешево для такого франта, как вы. – Какой там франт! Если вам приглянулось мое платье, можете поменяться со мной. Не могу же я вам дать больше того, что у меня есть. – А вы, наверно, при часах? Давайте-ка их сюда. Артур вынул дамские золотые часы с эмалью тонкой работы и с инициалами «Г.Б.» на задней крышке. Это были часы его матери. Но какое это имело значение теперь? – А! – воскликнул матрос, быстро оглядывая их. – Краденые, конечно? Дайте посмотреть! Артур отдернул руку. – Нет, – сказал он. – Я отдам вам эти часы, когда мы будем на судне, не раньше. – Оказывается, вы не дурак! И все-таки держу пари – первый раз попали в беду. Ведь верно? – Это мое дело. Смотрите: сторож! Они присели за памятником и переждали, пока сторож пройдет. Потом матрос поднялся, велел Артуру следовать за собой и пошел вперед, глупо посмеиваясь. Артур молча шагал сзади. Матрос вывел его снова на маленькую, неправильной формы площадь у дворца Медичи, остановился в темном углу и пробубнил, полагая, очевидно, что это и есть осторожный шепот: – Подождите тут, а то вас солдаты увидят. – Что вы хотите делать? – Раздобуду кое-какое платье. Не брать же вас на борт с окровавленным рукавом. Артур взглянул на свой рукав, разорванный о решетку окна. В него впиталась кровь с поцарапанной руки. Очевидно, этот человек считает его убийцей. Ну что ж! Не так уж теперь важно, что о нем думают! Матрос вскоре вернулся. Вид у него был торжествующий, он нес под мышкой узел. – Переоденьтесь, – прошептал он, – только поскорее. Мне надо возвращаться на корабль, а старьевщик торговался, задержал меня на полчаса. Артур стал переодеваться, с дрожью отвращения касаясь поношенного платья. По счастью, оно оказалось более или менее чистым. Когда он вышел на свет, матрос посмотрел на него и с пьяной важностью кивнул головой в знак одобрения. – Сойдет, – сказал он. – Пошли! Только тише! Захватив скинутое платье, Артур пошел следом за матросом через лабиринт извилистых каналов и темных, узких переулков тех средневековых трущоб, которые жители Ливорно называют «Новой Венецией». Среди убогих лачуг и грязных дворов кое-где одиноко высились мрачные старые дворцы, тщетно пытавшиеся сохранить свою древнюю величавость. В некоторых переулках были притоны воров, убийц и контрабандистов; в других ютилась беднота. Матрос остановился у маленького мостика и, осмотревшись по сторонам, спустился по каменным ступенькам к узкой пристани. Под мостом покачивалась старая, грязная лодка. Он грубо приказал Артуру прыгнуть в нее и лечь на дно, а сам сел на весла и начал грести к выходу в гавань. Артур лежал, не шевелясь, на мокрых, скользких досках, под одеждой, которую набросил на него матрос, и украдкой смотрел на знакомые дома и улицы. Лодка прошла под мостом и очутилась в той части канала, над которой стояла крепость. Массивные стены, широкие в основании и переходящие вверху в узкие мрачные башни, вздымались над водой. Какими могучими, какими грозными казались они ему несколько часов назад! А теперь… Он тихо засмеялся, лежа на дне лодки. – Молчите, – буркнул матрос, – не поднимайтесь. Мы у таможни. Артур укрылся с головой. Лодка остановилась перед скованными цепью мачтами, которые лежали поперек канала, загораживая узкий проход между таможней и крепостью. Из таможни вышел сонный чиновник с фонарем и, зевая, нагнулся над водой: – Предъявите пропуск. Матрос сунул ему свои документы. Артур, стараясь не дышать, прислушивался к их разговору. – Нечего сказать, самое время возвращаться на судно, – ворчал чиновник. – С кутежа, наверно? Что у вас в лодке? – Старое платье. Купил по дешевке. С этими словами он подал для осмотра жилет Артура. Чиновник опустил фонарь и нагнулся, напрягая зрение: – Ладно. Можете ехать. Он поднял перекладину, и лодка тихо поплыла дальше, покачиваясь на темной воде. Выждав немного, Артур сел и сбросил укрывавшее его платье. – Вот он, мой корабль, – шепотом проговорил матрос. – Идите следом за мной и, главное, молчите. Он вскарабкался на палубу громоздкого темного чудовища, поругивая тихонько «неуклюжую сухопутную публику», хотя Артур, всегда отличавшийся ловкостью, меньше чем кто-либо заслуживал такой упрек. Поднявшись на корабль, они осторожно пробрались меж темных снастей и блоков и наконец подошли к трюму. Матрос тихонько приподнял люк. – Полезайте вниз! – прошептал он. – Я сейчас вернусь. В трюме было не только сыро и темно, но и невыносимо душно. Артур невольно попятился, задыхаясь от запаха сырых кож и прогорклого масла. Но тут ему припомнился карцер, и, пожав плечами, он спустился по ступенькам. Видимо, жизнь повсюду одинакова: грязь, мерзость, постыдные тайны, темные закоулки. Но жизнь есть жизнь – и надо брать от нее все, что можно. Скоро матрос вернулся, неся что-то в руках, – что именно, Артур не разглядел. – Теперь давайте деньги и часы. Скорее! Артур воспользовался темнотой и оставил себе несколько монет. – Принесите мне чего-нибудь поесть, – сказал он. – Я очень голоден. – Принес. Вот, держите. Матрос передал ему кувшин, несколько твердых, как камень, сухарей и кусок солонины. – Теперь вот что. Завтра поутру придут для осмотра таможенные чиновники. Спрячьтесь в пустой бочке. Лежите смирно, как мышь, пока мы не выйдем в открытое море. Я скажу, когда можно будет вылезть. А попадетесь на глаза капитану – пеняйте на себя. Ну, все! Питье не прольете? Спокойной ночи. Люк закрылся. Артур осторожно поставил кувшин с драгоценной водой и, присев у пустой бочки, принялся за солонину и сухари. Потом лег на грязный пол и в первый раз с младенческих лет заснул, не помолившись. В темноте вокруг него бегали крысы. Но ни их неугомонный писк, ни покачивание корабля, ни тошнотворный запах масла, ни ожидание неминуемой морской болезни – ничто не могло потревожить сон Артура. Все это не беспокоило его больше, как не беспокоили его теперь и разбитые, развенчанные идолы, которым он еще вчера поклонялся. Часть вторая Тринадцать лет спустя Глава I В один из июльских вечеров 1846 года во Флоренции, в доме профессора Фабрицци, собралось несколько человек, чтобы обсудить план предстоящей политической работы. Некоторые из них принадлежали к партии Мадзини и не мирились на меньшем, чем демократическая республика и объединенная Италия. Другие были сторонники конституционной монархии и либералы разных оттенков. Но все сходились в одном – в недовольстве тосканской цензурой. Известный профессор Фабрицци созвал собрание, в надежде, что, может быть, хоть этот вопрос представители различных партий смогут обсудить без особых препирательств. Прошло только две недели с тех пор, как папа Пий IX, взойдя на престол, даровал столь нашумевшую амнистию политическим преступникам в Папской области, но волна либерального восторга, вызванная этим событием, уже катилась по всей Италии. В Тоскане папская амнистия оказала воздействие даже на правительство. Профессор Фабрицци и еще кое-кто из лидеров политических партий во Флоренции сочли момент наиболее благоприятным для того, чтобы добиться проведения реформы законов о печати. – Конечно, – заметил драматург Лега, когда ему сказали об этом, – невозможно приступать к изданию газеты до изменения нынешних законов о печати. Надо задержать первый номер. Но, может быть, нам удастся провести через цензуру несколько памфлетов. Чем раньше мы это сделаем, тем скорее добьемся изменения закона. Сидя в кабинете Фабрицци, он излагал свою точку зрения относительно той позиции, какую должны были, по его мнению, занять теперь писатели-либералы. – Само собой разумеется, что мы обязаны использовать момент, – заговорил тягучим голосом один из присутствующих, седовласый адвокат. – В другой раз уже не будет таких благоприятных условий для проведения серьезных реформ. Но едва ли памфлеты окажут благотворное действие. Они только ожесточат и напугают правительство и уж ни в коем случае не расположат его в нашу пользу. А ведь именно этого мы и добиваемся. Если власти составят о нас представление как об опасных агитаторах, нам нечего будет рассчитывать на содействие с их стороны. – В таком случае что же вы предлагаете? – Петицию. – Великому герцогу?[17] – Да, петицию о расширении свободы печати. Сидевший у окна брюнет с живым, умным лицом засмеялся, оглянувшись на него. – Многого вы добьетесь петициями! – сказал он. – Мне казалось, что дело Ренци излечило вас от подобных иллюзий. – Синьор! Я не меньше вас огорчен тем, что нам не удалось помешать выдаче Ренци[18]. Мне не хочется обижать присутствующих, но все-таки я не могу не отметить, что мы потерпели неудачу в этом деле главным образом вследствие нетерпеливости и горячности кое-кого из нас. Я, конечно, не решился бы… – Нерешительность – отличительная черта всех пьемонтцев, – резко прервал его брюнет. – Не знаю, где вы обнаружили нетерпеливость и горячность. Уж не в тех ли осторожных петициях, которые мы посылали одну за другой? Может быть, это называется горячностью в Тоскане и Пьемонте, но никак не у нас в Неаполе. – К счастью, – заметил пьемонтец, – неаполитанская горячность присуща только Неаполю. – Перестаньте, господа! – вмешался профессор. – Хороши по-своему и неаполитанские нравы и пьемонтские. Но сейчас мы в Тоскане, а тосканский обычай велит не отвлекаться от сути дела. Грассини голосует за петицию, Галли – против. А что скажете вы, доктор Риккардо? – Я не вижу ничего плохого в петиции, и если Грассини составит ее, я подпишусь с большим удовольствием. Но мне все-таки думается, что одними петициями многого не достигнешь. Почему бы нам не прибегнуть и к петициям и к памфлетам? – Да просто потому, что памфлеты восстановят правительство против нас и оно не посчитается с нашими петициями, – сказал Грассини. – Оно и так с ними не посчитается. – Неаполитанец встал и подошел к столу. – Вы на ложном пути, господа! Уговаривать правительство бесполезно. Нужно поднять народ. – Это легче сказать, чем сделать. С чего вы начнете? – Смешно задавать Галли такие вопросы. Конечно, он начнет с того, что хватит цензора по голове. – Вовсе нет, – спокойно сказал Галли. – Вы думаете, если уж перед вами южанин, значит, у него не найдется других аргументов, кроме ножа? – Что же вы предлагаете?.. Тише, господа, тише! Галли хочет внести предложение. Все те, кто до сих пор спорил в разных углах группами по два, по три человека, собрались вокруг стола послушать Галли. Но он протестующе поднял руки: – Нет, господа, это не предложение, а просто мне пришла в голову одна мысль. Я считаю, что во всех этих ликованиях по поводу нового папы кроется опасность. Он взял новый политический курс, даровал амнистию, и многие выводят отсюда, что нам всем, – всем без исключения, всей Италии, – следует броситься в объятия святого отца и предоставить ему вести нас в землю обетованную. Лично я восхищаюсь папой не меньше других. Амнистия – блестящий ход! 1 Слова бесноватого из Евангелия, обращенные к Христу. 2 Дорогой (итал.). 3 Отец (итал.); у итальянцев – обычное обращение к священнику. 4 «Земляника! Земляника!» (итал.) 5 Крестьянам (итал.). 6 Шале – домик в горах. 7 Господин (франц.). 8 Методисты – одна из сект протестантской церкви, возникшая в Англии в XVIII веке. 9 Тайное революционное общество, основанное в 1831 году Джузеппе Мадзини (1805–1872), ставившее своей целью борьбу с австрийскими оккупантами, объединение Италии и провозглашение республики. 10 То есть в газете «Молодая Италия». 11 Девизом «Молодой Италии» были слова «Бог и народ». 12 Ханжа, обыватель. 13 «Радуйся, Мария, царица небесная…» (лат.) – начало католической молитвы. 14 Паоло – серебряная итальянская монета. 15 Медичи – старинный род правителей Флоренции. 16 Памятник тосканскому герцогу Фернандо I в Ливорно, у пьедестала которого расположены четыре бронзовые фигуры мавров, закованных в цепи. 17 Леопольд II, герцог Тосканский. 18 Ренци Пьетро (1807–1882) – вождь восстания в Папской области в январе 1846 года. После того как восстание было подавлено, тосканское правительство выдало Ренци папе.
Скачать книгу
|