15-17 декабря 1904 г. Порт-Артур, в море у Чемульпо.
15 декабря в море вышли два отряда крейсеров русского флота. Первыми в ночную темень за тральным караваном выскользнули вспомогательные крейсера "Рион", "Ангара" и "Лена", а в рассветном тумане за ними убежала "летучая четверка" под флагом Грамматчикова. Выход кораблей не остался незамеченным как агентурной разведкой противника, так и дозорными миноносцами, к счастью для которых с кораблей второго крейсерского отряда их, похоже, не углядели. На самом же деле командиры шеститысячников имели инструкцию до выполнения первой части плана похода, в бой, по возможности, не вступать, хотя грохнуть пару ненавистных "ночных крыс" руки чесались у всех. Но что поделаешь, ведь на корме всех трех крейсеров типа "Богатырь", прикрытые только тентом от посторонних глаз, ждали своего часа по сорок гальваноударных мин. Их якоря были дооборудованы колесными тележками для удобства постановки с рельсовых направляющих на ходу корабля. И любой малокалиберный снаряд с японского миноносца мог наделать таких дел…
Отправка Макаровым в море семи крейсеров, обладающих максимальной дальностью плавания не сулила ничего хорошего японскому судоходству. Именно поэтому купцам было впервые за войну официально предложено задержаться в портах до особого распоряжения, хотя Того отметил про себя, что этот ход Макарова он предвидел, и не зря недавно сформированный конвой в Чемульпо повел Камимура со своими пятью кораблями. Все девять транспортов были забиты "под завязку" снарядами, патронами, провиантом, зимней формой и инженерным имуществом. Кроме того на судах удалось разместить 2 пехотных полка со средствами усиления. На один из транспортов, 5-ти тысячетонный "Кавакура Мару", перегрузили сорок пулеметов, доставленных из САСШ на пароходе "Президент", пришедшем в Иокогаму десять дней назад. Туда же поместились и два воздухоплавательных парка, которые так остро требовались генералу Ноги.
В Хиросиме грузился еще один конвой, который Камимуре предстоит провести следом. На его судах размесятся три полка пехоты, полевая артиллерия, боеприпасы и зимнее обмундирование. Откладывать выход каравана так же недопустимо, армия срочно нуждалась в этих грузах. Контрнаступление Великого князя Михаила и его гвардейцев мало было просто остановить. Нужно сделать перешеек непроходимым рубежом для царской гвардии, дабы войска маршала Оямы могли продвигаться в Маньчжурии не опасаясь удара в спину. Сейчас именно от успеха запланированного им упреждающего удара по войскам Гриппенберга зависит сможет ли Япония достойно выйти из этой войны. Армия должна реабилитироваться, и флот обязан помочь ей в этом, удержав в своих руках коммуникации между метрополией и Кореей.
Вице-адмирал Камимура не видел поводов сомневаться в том, что он, если что, сумеет эффективно прикрыть конвой от русских крейсеров: вспомогательные просто не рискнут приблизиться, а если сунется 23-х узловая четверка, что-ж ему такой разворот событий будет только в радость. Особенно если попадется "Богатырь" со Стемманом. После Окинавы он ненавидел его чуть ли не больше чем "Варяга". Конечно, если бы пришла телеграмма еще и о выходе Рейценштейна, возник бы повод для серьезного размышления. А если бы снялись с якорей Руднев или Макаров, пришлось бы немедленно отходить домой или на Пусан: тыла в лице броненосцев Того у Камимуры сегодня не было. Первая эскадра занималась текущими ремонтами и школила влившуюся в экипажи молодежь — ряд ценных специалистов — офицеров и старшин — пришлось отправить в Аргентину для укомплектования новых кораблей. Ох, скорее, скорее бы уж, подошли эти подкрепления из Латинской Америки. Ведь среди них и эльсвикская "Эсмеральда", теперь "Суво" — мощный броненосный крейсер, несущий 2 8-ми и 16 6-тидюймовых орудия, способный догнать и уничтожить любой русский бронепалубный крейсер. А для того, чтобы окончательно снять проблему пяти русских быстроходных крейсеров первого ранга, в дополнение к "Кассаги" и его систершипу закуплены так же чилийские "Бланко Энкалада", "Чакабуко" и аргентинский "Буэнос-Айрес", теперь "Тоне", "Тикума" и "Такасаго" соответственно.
При всем уважении выбора типа японского большого крейсера руководством морского министерства и флота, в его, Хикондзе Камимуры, понимании именно британский тип броненосного крейсера, особенно корабли серии "Гуд Хоуп" были идеальной боевой машиной. Имея два мощных башенных орудия в оконечностях, многочисленную сренюю артиллерию и 24 узла хода, эти океанские красавцы могли запросто уйти от сильнейшего противника, и без проблем уничтожить любого слабейшего. Конечно, они были больше чем на треть крупнее "Ивате" и в два раза дороже, но фирма Армстронга доказала, что и в семь с небольшим тысяч тонн можно вписать их "экономичный" аналог, чем, собственно, и была вторая чилийская "Эсмеральда" (первая, как известно уже давно служит в японском флоте под именем "Идзуми").
Вообще говоря, ситуация после прорыва в Артур русской 2-ой эскадры и владивостокских крейсеров, осложнилась чрезвычайно. Ведь явись они под Чемульпо или Пусан всем флотом, мы просто не смогли бы оборонять этоти порты, — вспоминал штабные расчеты Камимура, — Но, во-первых, стоит им залезть на рейд, и у нас появится возможность результативной атаки с использованием миноносцев. Во-вторых, ремонтной базы там нет, так что Макаров на это вряд-ли решится. Но главное, что свободных армейских сил для десанта и удержания этих портов у них пока тоже нет. Болтаться в море у входа и жечь уголь подвергая себя перспективе ночных неприятностей? Это тоже вряд-ли…
Остается только проверенный опытом путь, по которому шли и мы блокируя Порт-Артур — набеги миноносцев, брандеры и мины. И при всем этом грузы в Артур все-таки приходили. Учитывая важность корейского порта командующий уже перебросил туда два отряда номерных миноносцев и мелкосидящие канонерки. Чтобы отбиться от немногочисленных русских истребителей, этого должно хватить, а уж засечь где они вывалили мины, а потом организовать траление тем более. От серьезного же противника они уйдут на мелководье за острова. Конечно, у русских есть еще три крейсера типа "Новик"…
Но вот парадокс, ни русских эсминцев, ни "Амура", ни "Новиков" пока что у Чемульпо не было замечено, не подходили и крупные корабли. Даже вспомагательные крейсера пока все торчат у Артура и Дальнего.
И это после того, как они действительно красиво переиграли нас, приведя без боя в крепость свою балтийскую эскадру и армейский конвой. Возможно, что именно скорость этого перехода и спутала карты штабу Соединенного флота. К сожалению, его офицеры сразу не поверили информации англичан о том, что Чухнин идет догружая уголь со специализированных пароходов прямо на ходу, и может появиться на театре не в январе, как мы просчитывали, а парой месяцев раньше. Именно к февралю, в расчете на худший вариант — прорыв Чухнина, должны будут прибыть наши подкрепления: закупленные в Англии и Южной Америке корабли. И хотя англичане через посредничество турок отдали нам вместо двух строящихся мощных броненосцев пару своих "стандартных" "Лондонов", главным было то, что они успевали прийти вовремя. Должны были успеть. Теперь же флоту предстоит пару-тройку месяцев продержаться в условиях вражеского превосходства.
К счастью, русские пока не торопятся с попытками его реализовать. Может быть они ожидают, что Микадо запросит мира, если они очевидно пока стали сильнее на море? О, это было бы прекрасно! Объединенному флоту сейчас так важно выиграть время. Ведь броненосцы "Кашима" и "Катори", броненосные крейсера "Сойя", "Ивами", "Танго", "Ики" и бронепалубный "Такасаго" уже два дня как покинули Санта-Крус. Спасибо англичанам. Кажется союзники теперь готовы оказывать нам не только дипломатическую, финансовую и техническую поддержку. Британские корабли в Тихом океане получил приказ отконвоировать нашу новую эскадру до Йокосуки, а в случае попытки русских помешать этому, действовать всеми доступными способами. По имеющимся данным броненосные крейсера "Кинг Альфред", "Левиафан", "Гуд Хоуп", "Дрейк" и бронепалубный гинант "Пауэрфулл" встретят наших после прохождения ими мыса Горн. В связи с этим генштабисты даже предлагали такое нападение русских инсцинировать, или даже слить им информацию о перегоне. Что только не придумаешь, чтобы заставить Британию выступить на нашей стороне! Однако штаб объединеного флота отмел все эти идеи. Нам сейчас нужно потянуть время, а не провоцировать противника.
У островов Хуан Гильермос к этим кораблям присоединятся "Хидзен", "Суво", "Тоне" и "Тикума". Затем им предстоит переход вдоль американского побережья на Гавайи, а уж оттуда северным маршрутом в Японию. Впереди почти 15000 миль пути. Но если это время использовать с умом, то машинные команды вполне освоят механизмы своих кораблей, а остальные моряки разберутся со своими заведованиями. Сейчас на каждом корабле будет около 400–500 человек, это с учетом ожидающих в Аргентине. Так что костяк экипажей к моменту прихода в Японию будет вполне сплаван, а возможно, если ускоренная учебная программа в Этадзиме позволит, то часть экипажей мы доукомплектуем еще в океане. Пусть, пусть русские спят в Порт-Артуре подольше…
Как часто бывает, когда думаешь о чем-то, чего очень хочешь, Хикондзе Камимура сглазил. Русский флот пришел в движение. И движение это не предвещало японцам ничего хорошего.
Когда поступила информация о выходе русских крейсеров, караван проделал уже почти три четверти пути от Кагосимы до Чемульпо. До причалов оставалось около 120-ти миль. Немного поразмышляв, Камимура решил, что подойти к порту лучше всего завтра часов в 11 утра — хватит светлого времени и на ввод транспортов, и на то, чтобы отогнать русские крейсера, если кто-то из них вздумает ловить транспорты на входе в гавань. Поэтому он передал флажным сигналом своим подопечным — ход 7 узлов, "Ивате" и "Идзумо" расположил слева от колонны купцов, "Токиву" и "Якумо" справа, а сам на флагманском "Фусо" возглавил процессию. Так, пожалуй, надежнее, мало ли что…
Предчувствия его не обманули. За два часа до подхода к створам чемульпинских фарватеров Камимура практически одновременно получил два известия. Первое телеграфом — охрана рейда доносила о набеге русских бронепалубных крейсеров и утоплении ими одного дежурного миноносца. Второе известие принес ему слух — вдалеке, впереди по курсу была слышна частая орудийная пальба. Глаза же, к сожалению, пока ничего подсказать не могли. Утренняя туманая дымка, хотя и неплотная и лежала полосами, но видимость ограничивала до двух — двух с половиной миль. По прошествии минут десяти канонада впереди прекратилась.
Перестроив свои корабли клином с "Фусо" во главе, Камимура приказал командирам быть готовыми к открытию огня и поднять стеньговые флаги. Транспорты стараясь держать подобие строя двух колонн как стадо овец на заклание плелись за броненосным клином. Все, кто только мог на кораблях и судах нервно вглядовались в туманную дымку впереди, но ничего не происходило. Пять, десять, пятнадцать минут… Туман постепенно редел, лениво приподнимаясь… Напряжение уже зашкаливало за предел нормального восприятия окружающего, вот-вот должна была наступить развязка.
Нервы были взвинчены у всех. Не был исключением и сам адмирал. Камимура оперся на поручень мостика сжав его так, что заболели пальцы. Если сейчас корабли русских вывалятся из тумана под его пушки, есть прекрасный шанс одного-двух расстрелять в упор, если серьезно повредить первыми же выстрелами главного калибра. А для его "Фусо", то и среднего. Но если выбросить первые залпы в воду, все может кончиться очень и очень плохо. Он прекрасно осознавал, что при видимости менее тридцати кабельтов у быстроходного бронепалубника есть шанс подскочить на минный выстрел даже к броненосцу. Пусть это и будет почти гарантированным самоубийством, но такой размен сделает честь и вечную славу любому крейсерскому командиру на него решившемуся. А тут в тумане бродит не один такой крейсер, и не один такой командир, а скорее всего вся четверка…
Но начать отход… Перед заведомо слабейшим врагом, да еще подставить ввереный ему конвой! На такое Камимура пойти не мог. И в этот момент на концевом транспорте истошно взвыла сирена.
В юго-западной части горизонта туманное молоко приподнялось достаточно высоко, чтобы из него проявились два трехтрубных силуэта, идущих расходящимся с японцами курсом и уже подходящих слева к кильватерным следам японских кораблей…
Забухали пристрелочные выстрелы с "Ивате". "Идзумо" без команды флагмана резко ускорился выходя систершипу под нос. Это делалось, конечно, для того, чтобы так же вступить в бой, ибо пока "Ивате" перекрывал ему директрису своим корпусом. Здесь их догнал сигнал Камимуры: "Ивате" и "Идзумо" преследовать. Контакт с транспортами не терять". Плавно набирая ход броненосные крейсера синхронно начали ложиться на курс догона.
В сторону русских кораблей полетели и снаряды "Якумо", сбросившего скорость убирая таким образом с визиров своих прицелов концевого купца. У борта которого вдруг взбухли два всплеска воды от русских снарядов, по целику направленнх в "Якумо" но давших существенный недолет. Третий снаряд пристрелочного полузалпа "Олега", а это именно он шел в кильватер "Богатырю", вломился в кормовой трюм "Цуруга Мару" где взорвался и поджег тюки с шинелями и ящики с армейской зимней обувью в тот самый момент, когда первый десятидюймовый снаряд "Якумо" вздыбил огромный фонтан воды метрах в ста от форштевня "Богатыря". Так начался второй бой у Чемульпо. Или "Русская рулетка в тумане", как, с легкого словца Добротворского в нашем флоте неофициально зовется это сражение за конвой между четырьмя нащими бронепалубниками и таким же количеством броненосных корейсеров у японцев. Но с одним существенным добавлением у последних в виде быстроходного броненосца…
Прекрасное описание этого боестолкновения, сведшегося к нескольким попыткам русских крейсеров прорваться к транспортам со стороны кормовых курсовых углов японского походного ордера, дано в книге адмирала Моласа "Русско-японская война: дневник начальника штаба ТОФ". В ходе этих не слишком настойчивых наскоков с нашей стороны Камимура смог довольно успешно силами своих пяти броненосных кораблей оборонять караван, полным ходом, не соблюдая строя, устремившийся ко входу в спасительную гавань. Спасительную до того момента, как первые три транспорта, а затем и еще два подорвались на русских минах, выставленных за три часа до этого тремя крейсерами Грамматчикова перед самым входом на Чемульпинский фарватер.
Русские командиры определенно сочли этот результат удовлетворительным. Поэтому в два часа пополудни силуэты их кораблей окончательно растаяли на горизонте, оставив Хикондзе Камимуру перед печальной необходимостью заняться спасением тех и того, что еще можно было спасти с трех затонувших пароходов, одного почти на половину выгоревшего и двух полузатопленных, кое как приткнувшихся к отмели у острова Идольми. Причем между его кораблями и этими несчастными располагалось минное поле…
Очередной военный день тихоокеанского флота и крепости Порт-Артур подошел к концу на удивление мирно. Японцы уже четвертые сутки не тревожили флот и базу своими минными силами. В салоне стоящего в противоминном коробе "Громобоя" было тепло и уютно, чуть слышно журчала вода в трубках обогревателей, тикали большие круглые часы на переборке над входом, показывая десять минут за полночь. Корабль погружался в дремоту, заступившая вахта, старалась не тревожить сна товарищей.
Руднев, умастившись в кресле за большим письменным столом, мысленно перебирал итоги многодневной выматывающей работы. Флот стал флотом, и начал активные действия. Вчера в море ушли Грамматчиков и Засухин. Первому поручено для начала заминировать подходы к Чемульпо и провести демонстрацию у Пусана, а второму встретить в архипелаге Люхэндао немецкие транспорты со снарядами, перегрузить этот опасный груз в свои трюмы и, присоединив в Шанхае транспорты с углем и провизией, по телеграмме комфлота выйти в Артур. В ближнем охранении конвоя пойдет прибежавший к тому времени от Кореи "летучий" отряд Грамматчикова.
Значит близится и наш час. И хотя Макаров пока никак не отреагировал на его, Руднева, предложения относительно идеи использовать этот конвой в качестве приманки для Того, Петрович понимал, что выход линейных сил на встречу транспортам и крейсерам эскорта состоится при любом раскладе. Завтра он сможет со спокойной совестью доложить комфлоту о том, что вторая броненосная эскадра к походу и бою готова. Пришлось помучиться с "Пересветом", долго не ладилась отрядная стрельба у Небогатовского отряда, и маневрировали двумя отрядами поначалу "на троечку", но, сегодня, это уже позади, Николай Иванович с "Пересветами" довольно лихо управляется.
Вполне окреп после приступа тропической лихорадки командир "Победы" Василий Максимович Зацаренный. Болезнь обострилась после его купания в холодной воде в утробе броненосца, когда он личным примером возглавил борьбу за спасение корабля, подорвавшегося у Тигровки. Повезло. Вадик как-то совершенно случайно еще "в той" жизни трепанул, что у него был курсовик именно по этой гадости. Подсказал телеграммой, что у китайцев давно есть порошки от изводящей каперанга дряни… Нашли, отпоили, и теперь он почти как огурчик. Слава богу… И Макаров рад, оказывается они дружны еще с Черного моря.
Вписался в компанию и командир "Осляби" Владимир Иосифович Бэр. Кстати, очень хорошо, что сделал правильные выводы из того полунамека Руднева, который получил еще во Владивостоке. На броненосце теперь полный порядок в умах, и в "драконах" у команды командир не ходит. Это тем более хорошо, что по цензу и заслугам он без пяти минут контр-адмирал…
Так. А это кого еще принесло? Я никого, собственно, не жду. Командиры разъехались два часа как, все мы обговорили, но… Чей-то катер пропыхтел же мимо? И при этом замедлялся… Ага, кто-то все-таки пожаловал. Вахтенный начальник сейчас Руденский. Да, Дмитрия Петровича голосок слышу и… Ну, да! Сам. Степан Осипович!
Буквально через несколько секунд за дверью раздались быстрые шаги, и когда Руднев отклиткнулся на несильный но настойчивый стук своего вестового Чибисова, тот с характерным нижегородским оканьем протараторил:
— Ваше высокопревосходительство, Всеволод Федорович! Простите за беспокойство, но адмирал Макаров на борту, сюды жалуют…
— Спасибо, братец! Я сам уже понял, иду. Да, Тихон, голубчик! Чаю там приготовь нам с печеньем. И варенья, что мы с товарищами командирами с вечера не доели. Стыдно, но не готовились мы… — отозвался Руднев быстро проходя в свою каюту, где висела на плечиках в шкафу форменная тужурка, а в изголовье кровати валялась… Нет, конечно же, чинно лежала его адмиральская фуражка.
— Всеволод Федорович, друг мой, где вы от меня прячитесь? — прозвучал в кают-компании знакомый доброжелательный басок…
— Здравия желаю, Степан Осипович, — приветствовал Руднев Макарова у двери в салон.
— Здравствуйте, здравствуйте, и без церемоний, ладно, Всеволод Федорович? Вы уж меня простите за незваное вторжение…
— Всегда милости прошу, но, что это Вы так вдруг? Простите ради Бога, разносолов на ночь глядя особых уже и нет, поели каперанги… Или, что? Опять плохи наши дела?
— Тьфу, типун на язык! Как будто я не могу к Вам просто в гости покалякать заглянуть, — с хитрецой улыбнулся Макаров, — Причем инкогнито. Мой флаг на "светлейшем" остался, а ваших офицеров я просил никакой суматохи не поднимать. Да, а Вы как чай-то пьете? По новомодному из нагревателей, или по-нашенски, из самовара?
— Из нагревателей, конечно…
— А почему же "конечно"? А ну-ка, заносите ЕГО!
Дверь кают-компании широко отворилась, и в нее вплыл громадный десятиведерный самовар, который с пыхтением несли два матроса в сопровожднии лейтенантов Дукельского и Егорьева. На отполированном до блеска бронзовом боку технического чуда российской чайной церемонии блестела свежей гравировкой надпись: "Доблестному экипажу и кают-компании крейсера 1-го ранга "Громобой" от экипажа и кают-компании эскадренного броненосца "Князь Потемкин-Таврический".
— Это Вашему кораблику с намеком подарок, Всеволод Федорович, — рассмеялся Макаров, — Мои на "светлейшем" прознали про ваше "Громобоево" с "Варягом" побратимство. Вот и заставили меня везти презент, мне то уж Вы не откажете, так ведь? Традиции, тем более такие, во флоте нам ох как надобны.
— Здравия желаем, господа адмиралы!
— Здравствуйте, Николай Дмитриевич! Рад вас видеть, Илья Александрович! Эх, просил ведь, чтобы Дмитрий Петрович вас не будил, не беспокоил, — приветствовал Макаров вошедших командира крейсера Дабича и старшего офицера Виноградского, — но, вижу служба на крейсере налажена, если вас невзирая на указание комфлота с коек подняли. Я тут посекретничать с Всеволодом Федоровичем задумал, вы уж меня простите. Но раз уж разбудили "громобоево" начальство… Давайте-ка все по чайку! Я ведь к самовару еще и плюшек наших "потемкинских" захватил. Прямо с камбуза, не остыли еще. С маком! И можно грамм по сто чего покрепче, за успех Грамматчикова.
— Уже есть сведения от Константина Александровича?
— Да, часа два назад шифротелеграмму через немцев передал, что он сейчас в Циндао бункеруется, и жестянкой занимается после боя с Камимурой…
— Что! Как с Камимурой!
— У Чемульпо? В море? Все ли целы?
— Точно. У Чемульпо. Встретил его с конвоем буквально сразу же после того как свалил мины и утопил соглядатая в виде номерного миноносца, а потом и еще одного. Японцев было пятеро. Причем их адмирал шел на новом английском броненосце типа "Трайэмф". Из интересного — у "Якумо" вместо башни на корме под щитом пушечка дюймов в 10 — 11, а "Адзумы" с ними опять не было. Повезло, конечно, что не прямо японцам под главный калибр из тумана вышел.
Ну, а потом прекрасно провел бой. На эффективную дистанцию не подходил, но задергал Камимуру изрядно. Под конец тот строем фронта за нашими погнался, и в это же время транспорта его вылезли на мины! Сколько подорвались, кто потоп, за дальностью не видели, так что пусть разведка доносит. У самого несколько попаданий в "Аскольд" и "Олегу" пару раз попало. Серьезных повреждений нет, слава Богу. Но шестерых матросов отпели. Так что, давайте помянем воинов российских, господа офицеры…
Глубоко за полночь два адмирала затворились в салоне "Громобоя". Макаров достал из кожаного портфеля несколько сложенных пополам листков бумаги, неспеша расправил, и, казалось, углубился в чтение того из них, где на полях виднелись многочисленные пометки, сделанные синим химическим карандашом. Руднев без труда узнал в этом документе свою докладную записку, поданную на имя командующего еще две недели назад. Записку, где были изложены его, т. е. Петровича мысли о том, как вызвать Того на бой и не дать ему уйти в случае угрозы поражения, как это он уже однажды сделал. Судя по всему, Макаров изучил его предложения по тактике борьбы с Объединенным флотом на современном этапе истории не просто тщательно. Обилие пометок на полях говорило само за себя.
— Итак, если не рискнем всем, значит ничего и не выиграем… Так я Вас понимаю, Всеволод Федорович? — кресло скрипнуло, Макаров потянулся вперед и положил бумаги на стол. После этого командующий откинулся на спинку, скрестил руки на груди и глубоко вздохнув полуприкрыл глаза. При этом чем-то неуловимо напомнив Петровичу скульптуру медитирующего Будды. Было ясно, что он вновь, в который уже раз продумывает расклад будущей баталии, и все-таки не готов пока принять окончательное решение.
— Степан Осипович, полагаю, что Хейхатиро-Сан на любой, даже самый искусный блеф уже не поведется. Его установки понятны. Теперь он рискнет на генеральное сражение только при особых обстоятельствах. А именно, если будет видеть если не перевес, то хотя бы равенство в силах, плюс сильнейший стимул для боя именно здесь и сейчас. Проводка нашего конвоя с продовольствием, углем и боеприпасами — это стимул. Отсутствие первых двух наших броненосных отрядов — некоторый перевес в силах. У него и у нас будет по 7 броненосцев и 5 броненосных крейсеров. А пока мы его держим…
— Держите!? Всеволод Федорович! Без шести лучших броненосцев он вас с Григоровичем побьет! У Ивана Константиновича опыта эскадренных боев нет пока, маневрировать вам из-за разных скоростей предстоит отдельно… Раскатает в пух и прах по одному, если любая невязка случиться, и мы с Чухниным к вам не поспеем. У него пять первоклассных линкоров да "Трайэмф" этот, окоянный, а к моменту боя, глядишь и второй в строй введут, хотя тот-то уже, вашими стараниями, послабже будет… А у Вас из 7-ми — три "Пересвета", да "великий" "Сысой"!
Того, это не Камимура, хотя и тот тоже адмирал грамотный и справный. Но поверьте моему опыту, если бы у Кадзимы на мостике "Идзумо" стоял Того, так просто вы бы не отделались! Уж я то это на своей шкуре понял… Как только у Вас "Рюрик" вывалился, наплевал бы он на Ваш "ослябский" поход и двинулся бы старика добивать… Вы к нему, что и требовалось… Сцепиться, пару крейсеров вам стреножить, через три часа Дева подойдет, и… Слава Богу, что Камимура — не Того. Хейхатиро-Сан, как вы этого супостата называете, от главной цели — уничтожения противостоящей морской силы — ни за что бы не отказался.
Вот Рейн Ваш, кстати, если все хорошо пойдет, может вырасти и повыше его… И меня, то есть нас с Вами… Правильно Вы его приметили и вовремя, таких офицеров растить надо, как алмазы гранить потихоньку. Да, характерец… А Ушаков, Де Рюйтер, Сюффрен или сэр Горацио агнецами были, что ли? Так? Я вот, между делом, подумываю, что бы он сегодня поутру вытворял, окажись на месте Грамматчикова? Нет, конечно, Константин Александрович прав был абсолютно, план операции под срыв подводить было нельзя. Но жаль, что нас там на мостике не было, ведь на месте всегда виднее…
Так вот: в том планчике, что Вы представили, все будут решать часы, может статься, что минуты, а между нами изначально, на старте, около двухсот миль, а то и поболее. Та еще задачка у нас получается.
Григорий Павлович, кстати, ситуацию видит несколько иначе. Взгляните-ка на его записку… Он там все просто по полочкам разложил. "Первое: создать маневренную базу на Элиотах. Второе: ликвидировать маневренные базы и порты снабжения армии противника в Корее, затем блокировать ее побережье, тем самым оставив японскую армию на материке без снабжения. Если СФ сделает попытку помешать нашей атаке на Пусан — дать генеральное сражение в котором разбить противника. Если Того не осмелится нас атаковать, тогда — третье: Всем флотом встретить и гарантированно привести в крепость конвой со снабжением и снарядами. Четвертое: к моменту прихода японских подкреплений довести выучку флота до максимально достижимого уровня, отработав и применение минных сил в дневном эскадренном бою. Пятое: в связи с изоляцией японской армии на материке их флот получив подкрепления сам будет вынужден немедленно искать боя при соотношении 11ЭБР (возможно 13) и 6БрКр у нас против 8ЭБР и 12БрКр у них. Пользуясь нашей лучшей выучкой и преимуществом в наиболее живучих судах — броненосцах, разбить противника в генеральном бою, в первую очередь выбив его наименее устойчивые в боевом отношении корабли — броненосные крейсера…"
Что скажете, Всеволод Федорович?
— Вице-адмирал Чухнин как всегда скурпулезен и академичен. И свою уверенность в том, что мы при должной подготовке непременно разобьем даже превосходящего нас числом противника он высказывал неоднократно. Несомненно, что предложенный им вариант вполне может привести к желательному нам результату. Кстати, насколько я понимаю, Иессен, Молас и Витгефт поддерживают именно такой план… Да, успех скорее всего будет. Того деваться некуда, его заставят сражаться как только подкрепления будут здесь. И мы его побьем. Весной. Самое позднее в начале лета. К этому времени еще Куропаткин, как Вы помните, гарантировал выигрыш сухопутной компании. Но есть одно "но", даже два…
— Какие?
— Внутриполитическая ситуация в России весьма нестабильна. Вы сами это знаете. И несмотря на ужесточение цензуры и законодательства социалисты всех мастей агитации своей не прекратили. Не дай бог их антивоенные и подстрекательские лозунги приведут к чему-то серьезному. Не до войны в Зимнем будет, и джокер уйдет японцам. Это первое. А второе — давая время англичанам и американцам осознать, каким крахом может закончиться для их выкормышей эта авантюра, мы сами себя приближаем к повторению Берлинского конгресса. Или даже прямого военного вмешательства. Время, в моем понимании, жестко работает против нас. С каждым днем их вложения в Японию растут, а ведь долги-то должен отдавать дееспособный заемщик, а не разгромленный и обобранный вчистую калека… Так что наша задача — заканчивать с этим как можно скорее. Как Вы считаете, Степан Осипович?
— Помните, Всеволод Федорович, что однажды сказал об офицерах английского флота Питт-старший, — неожиданно вопросом на вопрос ответил Макаров.
— Затрудняюсь… А когда именно? По какому поводу?
— Повода-то и я не помню, но сказал он примерно так: "Всякий командир британского корабля в чужом порту есть наш дипломатический посланник!" Хорошо сказал. Кто-то поймет, что мол батарея пушек с моря — лучшая дипломатия. А кто-то догадается, что каждый командир корабля, каждый адмирал, должен оценивать перспективу своих действий с точки зрения политической целесообразности для своей страны. Таких догадливых у нас мало, к сожалению. А чтоб этому в корпусе или даже в академии у нас учили… Так ведь лоб расшибить доказывая можно! Жизни никакой не хватит! Не поймут-с…
Конечно Григорий Павлович — кремень. Настоящий моряк. Флотоводец от Бога. И, между нами говоря, у нас лучший. Поэтому я его сразу на первую эскадру и поставил. Он как бульдог — вцепится, не оттащишь. Но политика — это не его.
Макаров помолчал, а затем улыбнувшись и разгладив на сюртуке свою окладистую бороду продолжил: — Всеволод Федорович, а знаете, что мне самому надумалось, пока с вашими мыслями не ознакомился? Не поверите, но почти то же самое, только с другим составом! — Макаров задорно рассмеялся, — Я хотел Григоровича и "Святителей" оставить, чтобы иметь в запасе перед Того хоть один занюханный узел скорости!
Да, кстати, я вам не говорил, и вы никому: мои мехи записку вашего Лейкова изучили, и в пятницу, когда "Потемкин" на маневрирование с отрядом ходил, знаете сколько мы дали? Шестнадцать и семь десятых! Причем довольно свободно. На сколько хватит, не знаю, но говорят, что на несколько часов обеспечат. Зря Вы его с флота отпустили. Я представление ему на Станислава уже пустил. Большое ведь дело сделал человек…
Но вернемся к нашим шарадам. Тут Вы сами, сознательно, предлагаете этот узел — два, и следовательно, инициативу завязки боя отдать ему, разбойнику… Не слишком-ли шикарно? Хотя… Ну-ка пообмозгуем, как наши идеи сблизить. Вот, Вы говорите, что блефа не пройдет. А это смотря как блефовать…
Давайте разложим: первый и второй отряды первой эскадры стоят на рейде в коробах. Их шпионская братия днем видит прекрасно, коли тумана нет. Один броненосец в передовом дозоре с сетями. С ним миноносцы, канлодки и "Мономах". К этому японцы уже привыкли. И в такую знатную погоду, кто там стоит, или…не стоит, с берега никак не разглядишь. Так?
— Так, Степан Осипович…
— Отлично, отлично. Вот считайте, Григоровичу я "Святителей" уже и подкинул. Так, Всеволод Федорович?
— Логично, и стало быть мы его подождем до Шантунга, и идем уже с 8-ю броненосцами.
— Да. А "Святители" — корабль мощный, удар должен держать хорошо, да и сам зубастый, правильно, что его 120-миллиметровки 6-ти дюймовками заменили. И, возьмем грех на душу, отправим с ним и "Мономаха". Если рвутся в бой и рапорты пишут, то пусть хоть транспорта прикрывают. А Рейценштейна я как выхожу, посылаю в отрыв, все же, если четыре крейсера к Вам пораньше подойдут, будет неплохо. Тем более, что один из них — "Баян".
— Кстати, по поводу блефа, есть еще мыслишки, Степан Осипович. Было бы неплохо убедить Того, что вы выходить в море не планируете, пусть Стессель заранее назначит грандиозное совещание с Вашим участием. Скажем, на 12–00 следующего дня, как Вас с Чухниным и Иессеном след в Артуре простынет. Вечером перед выходом можно по кабакам отпустить часть матросов со вспомогательных судов выдав им бескозырки с лентами уходящих броненосцев — ведь это признак верный: если часть команды на берегу, командиры поход не планируют.
И обязательно еще все телеграфы с утра вырубить, а на "Амуре", пока в доке днище свое после камня этого латает, посадить телеграфиста хорошего на забивку любых беспроволочных сообщений. Мало ли что, вдруг у них на такой случай секретная станция уже где-то имеется. Ученые, поди, после Элиотов… А чтобы с моря лишнего не увидели, придется рискнуть — выдвинуть канонерки с миноносцами дозора вперед миль на пятнадцать. Пусть держат возможных японских разведчиков как только смогут вне видимости рейда…
Макаров выслушав Петровича согласно кивнул, после чего неожиданно встал и пройдясь пару раз по салону остановился у иллюминатора вглядываясь в ночную темноту. Руднев предположил, что командующий обдумывает что-то, неожиданно пришедшее ему в голову. И не ошибся.
— И вот еще что, Всеволод Федорович. Подумал я сейчас… И решил: на "Святителях" пойдет к вам вице-адмирал Чухнин. Он тихоходами будет командовать. Григорович у него младшим флагманом. И ваша эскадра в оперативном подчинении, естественно, до моего подхода. Не возражаете? Все-таки Ваш почти план работать будем, не обидел?
— О чем Вы, Степан Осипович?
— Ну-с, вот и прекрасно, Всеволод Федорович, что не сочли за недоверие. Мне, если честно, так много спокойнее будет. Хоть рубки мы и добронировали, но как их фугасы действуют, я у Элиотов насмотрелся. Мы после того боя тоже ученые…
Теперь главное.
Макаров неторопясь подошел к столу, отхлебнув чайку аккуратно поставил стакан и промакнул усы салфеткой.
— Теперь главное, Всеволод Федорович, почему я сказал ПОЧТИ Ваш план…
Командующий опустился в кресло искоса взглянув на Руднева. В глазах Степана Осиповича играла лукавая хитринка. Петрович ждал…
— То, что Вы его на живца ловить предложили — это правильно. Абсолютно так. Только ведь живец-то живцу рознь. А так ли уж критичен в понимании Того этот наш снарядный конвой? Он ведь понимает, что теперь мы, коли захотим, то уйдем всем флотом во Владивосток и всего делов. Там и снаряды, и уголь, и доки. И ему нам не помешать никак. Может ведь и не заглотить он такую наживку.
Но есть одна вещь, которой он как Кощей поломанной иглы боится. Это паралич их морских коммуникаций в Корею. По информации от Алексеева из Мукдена японцы сейчас к наступлению готовятся, так что подвоз подкреплений и снабжения для них вопрос архиважный. А что они имеют? Чемульпо японскому флоту не отстоять — уж больно удобно нам его минами завалить и всего-то делов. Да и Артур рядом.
Другое дело — Пусан. Вот если их армия потеряет подвоз и через этот порт, да еще зимой…
— Степан Осипович, но этот порт так просто уже не "заткнешь". Тут один вариант — высаживать десант и удерживать его с суши. Это только если гвардейцев туда везти, а нам всем флотом потом коммуникацию с Владиком держать. Рискованно весьма, да и перешеек у Цзиньчжоу оборонять нужно. Конечно, миноносцы и крейсера…
— Погодите, погодите, Всеволод Федорович! Вы представьте на минутку, что мы все-таки рискнем? Артурцев на перешеек, гвардию на транспорта, и вперед! Что будет тогда Того делать?
— Во-первых, попытается напасть на гвардию в море, еще до высадки. Во-вторых…
— А нам надо "во-вторых", Всеволод Федорович, а?
— Но…
— А что подумает Того, когда получит развединформацию, что гвардейцы сдали свои позиции крепостным героям нашим, а сами грузятся у Дальнего на транспорта? А что подумает Того, когда его разведка эти транспорта с эскортом в море откроет? Да еще если мы их не всем флотом ведем? И что делать будет?
— Атаковать, конечно. При любом раскладе, полагаю. Даже если мы все там будем. Только в этом случае он начнет с вечера, с минных атак…
Но, Степан Осипович, ведь он может и прорваться к гвардейцам, не дай Бог!
— А если и прорвется… И кто ему перед тем доложит, что на ЭТИХ транспортах ни одного гвардейца нет?
— Опс-с… Да как же до меня сразу то не дошло!!! Вот это блеф так блеф, Степан Осипович…
Макаров отсмеявшись вытер носовым плотком уголки глаз, отхлебнул холодного уже чаю и весело поглядывая на слегка обалдевшего Руднева продолжил:
— Ничего, Всеволод Федорович. Когда вы мне идейку про "Фусо", столь блистательно с Василием Александровичем подбросили, я тоже крякнул с досады. Наверху лежало, а не увидел. Но у Вас есть извинительный момент, друг мой. Вы все-таки ловушку для нашего узкоглазого коллеги в своем масштабе считали. И то, что я гвардию могу своим приказом снять от Дальнего, в расчет не принимали. Тем более, что ситуацию на перешейке неустойчивой полагаете. Как и большинство наших адмиралов и генералов, кстати. А я с Великим князем, Брусиловым и Романом Иссидоровичем, когда его в госпитале навещали, тайком это дело обсудил. И они мне подтвердили, что полосу обороны японцам сейчас так просто не прорвать. Благодаря, кстати, гению упомянутого Василия Александровича Балка. Поражаюсь я на этого юношу. Вам за него одного поклон земной всем флотом и гарнизоном отвесить надо…
Так вот. Смысл действа. Мы снимаем с позиций часть гвардейцев. Меняем их на полки Ирмана и Третьякова. Особо и не таясь, так как посадку семи тысяч человек с артиллерией никуда все одно не спрячешь. Конечно, вместо всего корпуса мы берем на борт только половину — для Пусана поначалу и этого должно хватить, тем более под прикрытием наших больших пушек. Им, соответственно нужны шесть больших пароходов. Они под погрузку в Дальний и приходят. Все честно.
Вторая шестерка "больших скакунов" уходит в море еще раньше — якобы за войсками из Владивостока — успех же надо будет развивать! Там мы тоже готовим войска к посадке, тащим в порт пушки и прочее, ждем быстроходные транспорта, одним словом. Безобразов готовится встречать и конвоировать. Опять все честно. И для японской разведки довольно доступно.
Но на этом наша простота и заканчивается. Эта шестерка порожняка никуда не торопясь делает кружок по заливу, так чтобы с берега видно не было. С ними идут миноносцы и Рейценштейн, дабы, если что, случайные джонки переловить. А для Того они улизнули за Шантунг и идут во Владик. Пусть поищет ветра в поле… В море, то есть.
А на следующий день из Дальнего выходит конвой: большие транспорта с гвардией и штук пять поменьше из нашего наличия. Со скарбом разным… А дальше… Дальше Вы уже почти все сами написали, Всеволод Федорович.
Но! У конвоя ночью происходит подмена. Шестерки больших рысаков меняются местами. Пустые встают в ордер конвоя, а гвардейцы отправляются в недолгое морское путешествие по Печилийскому заливу под приглядом Рейценштейна.
Утром японские разведчики ищут и находят гвардейский конвой с Вашим эскортом милях в ста или подальше даже за Шантунгом. Макаров с новыми броненосцами остался в Артуре. Почему? Может снаряды и провиант от Шанхая встречать готовится, может еще что… Только не будет у Того времени на долгие размышления! За Пусан он воевать вынужден, а тут счастье ему привалило. Шанс. В охранении гвардии старики-тихоходы и столь дорогой его сердцу Руднев. Выйдет он на перехват? Что скажите?
— Стопроцентно будет драться. Без вариантов. Вопрос только во времени и месте встречи.
— Вот и я так думаю.
Тогда подводим итоги. Предложения остальных адмиралов мы знаем.
Выводы: во-первых, фактическое занятие и удержание Чемульпо, а тем более Пусана десантом — это распыление сил и лишний риск. Парализовать деятельность портов снабжения японской армии можно и должно иными способами, что Грамматчиков уже и начал делать, а миноносники продолжат. Вы правы — так и не иначе. Да, и Безобразов пусть своих с минами к Гензану пошлет.
Во-вторых, и Вы, и я солидарны во мнении, что до подхода подкреплений против всего нашего флота Того выходить не хочет, и следовательно, попытки навязать ему такое сражение "в лоб" обречены на неудачу. Причина — его преимущество в эскадренном ходе. Если не возникнет особых обстоятельств, вынуждающих его рисковать отчаянно.
В-третьих, идея, высказанная штабом наместника по организации блокады японского флота в его базах метрополии, красива только на бумаге. Преимущество противника в минных силах и слабость нашей угольной и ремонтной базы делают ее, увы, авантюрой с тяжелыми для нас последствиями.
В-четвертых. Навязать Того решительное сражение в самое ближайшее время для нас жизненно необходимо. Как по причинам ситуации в текущем военном столкновении: теперь нам нужно разбить японцев до подхода подкреплений, так и по более важным военно-политическим причинам. По весне Питер останется практически беззащитен с моря, да и черноморский флот с уходом двух броненосцев и крейсера ослаблен, что даст английским алармистам лишний повод для войны. А вот этого-то нам допустить никак нельзя.
И, наконец, в пятых, исходя из сказанного, создание для адмирала Того этих особых обстоятельств, вынуждающих его драться здесь и сейчас, и есть наша главная задача. Против высадки гвардейского десанта в Пусан ему волей-неволей биться. Только мы ему подложим "пустышку" на транспортах и на сладкое видимость нашего разделения сил.
Вот, собственно, и все… Кого из штабных подключим к детальной разработке, завтра решим. На свежую голову. Хотя думаю, что молодежь — Бок и Кедров — под присмотром Русина вполне справятся. А вот "официальный" план разрабатываем в нормальных условиях. На то Молас есть. Его идея — двойная операция флота: проводка снарядного конвоя за спиной флота, обеспечивающего потребованную из Питера высадку в Пусане. У наместника в Мукдене об этом только ленивый не знает, да и куропаткинских штабных в известность поставили. Естественно Алексеев спустил мне на эту тему грозный-прегрозный приказ… И подсмотреть в форточку за всеми этими делами кое-кому дали…
Тайна же истинного плана должна быть соблюдена строжайше, полагаю, что офицеров, к этому допущенных, буду держать у себя на флагмане без связи с берегом. Пусть не обижаются. Никакого вынесения на военный совет. Обсуждать более нечего. На все про все нам пять дней. Другого времени уже не будет…
Да, еще из свежих новостей: поступила от нашего резидента в Сантьяго достоверная информация о закупленных японцами кораблях. Они с англичанами выгребли у аргентинцев и чилийцев все стоящее, и идут сейчас в Йокосуку 2 броненосца, шесть броненосных и в придачу три бронепалубных крейсера — это аргентинский "Буэнос-Айрес" и чилийцы "Бланко Энкалада" и "Чакабуко". Только "25-е мая" не прикупили почему то. Может деньги кредитные кончились, а может быть чтобы баланс с чилийцами не нарушать. Но — это не наш вопрос. Нам бы с тем, что японцы сюда тащат разобраться.
Так что рисковать нам волей — неволей придется…
Затем Макаров кратко обрисовал принятые им другие решения:
— Вспомогательные крейсера Засухина немцев встретили, грузятся. По конвою: три парохода, что перешли в Шанхай забили рисом, сухофруктами и еще чем-то, что консул к нашему столу закупил. В Маниле взяли солонину в бочках, масло, что-то еще американцы подкинули съестного, но уже из головы вылетело, и кардиф, хотя и втридорога. Подходят к Шанхаю. Грамматчиков починится у немцев и подойдет туда же, дабы показать Того нашу пунктуальность в выполнении планов. В море уйдут все вместе, а потом ночью "летучие" убегут к вам с Чухниным. Они вам понадобятся. Засухин же отойдет к югу и будет ждать нашей телеграммы по результатам основного действа. Вот как-то так…
Что хорошего скажите, Всеволод Федорович?
— Скажу, что Вы, Степан Осипович, только что продемонстрировали мне высшую форму и степень военно-морского коварства. Только руками разводить и остается, — с улыбкой проговорил Петрович, в очередной раз сраженный "калибром" таланта комфлота.
Макаров усмехнулся в усы, встал, неторопливо прошелся по салону заложив руки за спину, вновь подошел к иллюминатору и глядя куда-то в темноту за бортом устало и несколько отрешенно проговорил:
— Какое же это каварство, голубчик? Вот без объявления войны нападать, как ОН это сделал… Я, знаете ли, немножко с самурайскими моралями знаком. Так вот: у них положено прежде чем напасть, спящего врага разбудить. А ОН что сделал? Куда нам до адмирала Того с нашим коварством. Дети мы еще в сравнении с ним…
Петрович не отрываясь смотрел на профиль командующего, нахмурившись вглядывающегося в ночь. О чем он думал сейчас? Что еще его тревожило? Задуманное осталось только воплотить в жизнь. Только! Но есть кому, есть чем. Все четко и ясно. Головоломка сложилась. И все-таки неожиданно возникшее ощущение того, что Макаров что-то недоговорил, не оставляло.
И где то письмо Вадика, на необходимость принятия решения по которому он намекал в своей последней шифровке?
— Всеволод Федорович, теперь еще одна бумага, только тут один момент приключился… — продолжил Макаров неторопливо подходя к столу. И по тени смущения, пробежавшей по лицу командующего, Петрович вдруг понял о чем сейчас пойдет речь.
— Я должен перед Вами извиниться. Казус вышел. Я ведь как последний пакет из Питера получил, быстро повскрывал все конверты. Не пришло мне в голову, что один из них был лично Вам от Михаила Лаврентьевича Банщикова. Простите великодушно, усталость сказывается, наверное. По старой памяти, когда он меня телеграммами завалил, думал мне. Я и прочел… И только потом посмотрел на адрес на конверте. Простите ради Бога.
С этими словами Макаров, внимательно, и даже как-то настороженно глядя собеседнику в глаза, передал Рудневу конверт с одним листком бумаги, на котором знакомым почерком, без ятей и фиты было написано следующее:
Петрович! Привет!
21-го декабря в Москве помнишь?
Так с днем рождения тебя, дорогой!
Поздравления от ВСЕХ, кто знает. Ну, ты меня понял.
У общества есть МНЕНИЕ, что Степан Осипович тоже может все узнать. Хотя это, конечно, на ваше усмотрение, ведь вам с Василием на месте виднее.
Балку поклон. Его и М предложения по корпусу морской пехоты высочайше одобрены. Минометы будут у Гриппенберга к середине декабря. Причина задержки — Сахаров решил отправлять сразу с подготовленными командами. Он прав, мы согласились. Хотя это и отсрочит событие в Маньчжурии почти на месяц.
По гросс политик. Подвижки существенные. Торговый договор предполагаем подписать уже к концу месяца. На основе старого, от 1894-го. Большой В свои аппетиты умерил и Б утихомерил. Закрытое инвестиционное соглашение тоже согласовали. Утрясаем вопрос лоскутного одеяла и ручейков. Тех, которые в паре и еще один, по соседству.
По флоту. Поставили в известность о "Д" и программе их строительства немцев. Большой В в шоке… Дубасов с Т за десять дней(!) представили ТТЗ по аванпроектам "нашего ответа Чемберлену". В любом варианте — за 25 тысяч. Прикинули потребность в нефти. Нобель чуть в обморок от счастья не упал…
Предлагают нам для больших мальчиков котлы Шульца. Немцы понимают, что без расширения КК никак, будут копать. И совместный проект по ББК готовы рассматривать. По верфям все решения состоялись. Немцы вошли в акционеры и на Б (B&F) и на Ч (GW). Разработку 16-ти дюймовки начали сами. Но, если совместно с К, то имей в виду — немцы уперлись. По их мнению 15 дюймов — предел. Сообщи твое мнение срочно.
Патент у Парсонса выкупили. Подчеркиваю для закоренелых скептиков — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ патент. Не спрашивай сколько…
Вторая партия "Тарантулов" уже в пути. Экипажи укомплектованы частично. Добавите из своих с "газолинок".
Столыпин подготовил предложения по земельному кодексу. Все просмотрели. Победоносцева уломал САМ. Теперь последняя формальность — пропустить через правительство. Здесь один интересный момент: будет создано министерство труда и социального развития. Долго думали, но в конце концов предложили его возглавить, не падай со стула, небезызвестному тебе Владимиру Ильичу. Но ты сам говорил — такие бы мозги да вовремя в правильное русло. Но, поживем — увидим. Может еще и не согласится, или товарищи не дадут. Хотя один из "наших" героев уже не у дел. Лев Давидович еще в сентябре ночью попал под авто.
Мочите этого Того побыстрее! Ты очень нужен здесь, пропихивать программу кораблестроения с дредноутами и менять оргсистему морведа. То, что есть — просто ЖОПА!!! Да и САМ желает познакомиться. Еле отговорил его до окончания драки, собирался ведь тебя и Балка отозвать в Питер.
Поклон М. Кстати, Большой В предполагает вскоре посетить ваши края…Предположительно с крейсерской эскадрой (на всякий случай). С ним будет одна юная особа четырнадцати годов… По слухам, достойным внимания, заочно без ума от нашего принца на белом коне, собственноручно поражающего копьем толпы кровожадных варваров. Это на предмет М… На будущее. И не смейся. Просто попроси Василия, чтобы взглянул при случае, да и попридержал кое кого за узду до поры до времени. На мой предвзятый вкус — вариант что надо! И ЭТО куда интереснее, чем жен у адьютантов уводить. Хотя надеюсь, что в этом милом мирке до такого безобразия под мудрым Васиным приглядом не дойдет.
Удачи! Вадим.
"Ну, рано или поздно, но чего-то подобного надо было ожидать. Тем более, что с Балком мы это уже перетерли, и он же мне зафитилил за то, что я слишком затянул…" — откашлявшись, чтобы скрыть смущение, подумал Петрович.
— Степан Осипович, полагаю у Вас возникли некоторые вопросы… Готов обсудить. Но тогда… Теперь Вы меня простите, спать нам сегодня не придется вовсе. В пять минут тут не уложиться… Попрошу-ка я нам принести чайку покрепче, или может Шустовского по чуть-чуть? Как Вы на это посмотрите?
— Ну, если только совсем по чуть-чуть… Я ведь, честно говоря, давно к Вам приглядываюсь… Не в обиду будет сказано, но после той встречи в Кронштадте, когда Вы "Чародейкой" командовали, Всеволод Федорович, Вы у меня несколько иное впечатление оставили, чем… Ну, да потом об этом… Молчу. Хочу Вас послушать…
К подъему флага два адмирала вышли вместе. Удивительно, но после нескольких дней противного, моросящего, казавшегося уже вечным дождя, над Артуром проглянуло солнце. Вернее еще не "над". Лучи поднимающегося из моря ноябрьского светила золотили бездонное сине-фиолетовое небо в восточной части горизонта. Над крепостью и рейдами неслись звуки горнов, боцманских дудок и топота матросских ног — команды выстраивались "во-фрунт". С моря ровно тянул свежий, плотный, но совсем не холодный ветер, развевая ленточки бескозырок у встающих в строй моряков. Для российского императорского флота Тихого океана начинался новый день. Командующий, окинув взглядом окружающую живописную картину пробуждающихся кораблей, вдруг тихо рассмеялся:
— Ох, Всеволод Федорович, красота-то какая… Значит, говорите, на "Петропавловске"… Ну, даст Бог, Григорович поудачливее будет! А засиделись мы с Вами преизрядно. Да… Только хватятся же меня сейчас на "Светлейшем"! Дукельского-то я ночью не отправил вахтенного начальника предупредить! Катер мой у трапа…
— Степан Осипович, извольте не беспокоится по этому поводу: мы ночью немного посамовольничали… Так что, Ваш флаг, прошу прощения, у нас на фор-стеньге сейчас будет поднят. Мы с лейтенантом Дукельским на нашем катере ночью сходили и все организовали, — из-за спины Руднева раздался негромкий голос старшего офицера "Громобоя" Виноградского, — На "Потемкине" не обидятся, ведь мы теперь побратимы.
— Спасибо, Илья Александрович, выручили! Благодарю…
И в это мгновение заглушив полушепот Макарова, прозвучали первые отрывистые слова команды вахтенного начальника: "На Флаг и Гюйс! Равняйсь, Смирна-а-а! Флаг и Гюйс… Поднять!!
Декабрь 1904 года. Порт-Артур, Йокосука, Желтое море.
Первым в море ушел отряд Григоровича с тремя "соколами". Его броненосцы с утра пораньше вышли спокойно и не торопливо, по-будничному проплелись за тралящим караваном, всем своим видом демонстрируя, что идут на очередное отрядное маневрирование с миноносцами, из которого возвращаться придется практически в темноте. Однако к ночи они не вернулись… А в 10–30 вечера из своих коробов не открывая освещения начали выходить корабли Руднева и Небогатова в сопровождении семи эсминцев постройки Невского завода. Не вернулись на свои бочки и дежурные "Три Святителя" с "Мономахом". Той же ночью опустел и рейд порта Дальний. Закончив продолжавшуюся почти двое суток погрузку, 6 вспомогательных крейсеров и 5 транспортов с войсками и снаряжением под обшим командованием Великого князя Александра Михайловича, державшего флаг на седьмом вспомогательном крейсере — "Штандарте", вышли в море держа курс к побережью Кореи. Замыкал колонну крейсер-аэростатоносец "Русь"…
Об отсутствии в базе броненосцев Григоровича и всей второй линейной эскадры стало известно на флагмане объединенного флота только через десять часов, на три часа позже информации о выходе гвардейцев. За это время русские отряды успели соединиться, миновать в визуальной видимости мыс Шантунг и двинуться строго на зюйд. Тем временем на внешнем рейде Шанхая, уже вне территориальных вод, заканчивали последние приготовления к выходу груженые "под завязку" пароходы и три вспомогательных крейсера Засухина. Сопровождавшие их крейсера Грамматчикова куда то "отлучились"…
Однако такое запаздывание информации абсолютно не смутило штаб уже вышедшего в море Соединенного флота. Адмирал Того был неплохо информирован о русских планах захвата Пусана. Японский встречный план предусматривал в основе своей быстрый, кинжальный удар по его транспортам и столь же быстрый отход милях в ста — ста пятидесяти южнее широты Циндао. В случае выхода с конвоем всего русского флота бой должен был начаться на десять — двенадцать часов позже с атак двух флотитий истребителей и одной — миноносцев.
Вскрытый разведкой выход с конвоем лишь эскадры Руднева и 3-х старых броненосцев неожиданно порадовал. Вновь появился шанс разбить русских по частям, на что в штабе СФ уже почти и не надеялись. С учетом того, что новые броненосцы русских пока находятся в Артуре и судя по всему к выходу не готовятся, можно было попытаться решить обе задачи: "отгрызть" изрядный кусок русского линейного флота и перетопить царские гвардейские полки, столь насолившие на перешейке армейцам…
Против ожидания Руднева, на протяжении первых ста миль пути их почти никто не встретил. Ну не считать же за комитет по встрече японский вспомогательный крейсер, который успел спрятаться в Циндао, откуда уже в вечерних сумерках и "отстучал" телеграмму Того о проходе русской эскадры на юг, подтвердив ее состав. Но еще до того как телеграмма японского разведчика кружным путем через Шанхай и Нагасаки дошла по кабелю до своего адресата, информацию об этом контакте получил и адмирал Макаров. Ее отстучал в эфир телеграфист "Громобоя", а дополнительным ретранслятором выступила мощная телеграфная станция флагмана немецкой азиатской эскадры, броненосного крейсера "Фюрст Бисмарк", что было сделано в рамках определенных тайных договоренностей на высшем государственном уровне.
На следующее утро рейды Артура были пусты. Макаров и Рейценштейн так же вышли в море, прихватив с собой и шесть больших мореходных эсминцев. Но вот об этом японская разведка смогла доложить по инстанции только через двое суток. Такой сбой в ее работе был спровоцирован полной недоступностью телеграфа и "глушением" любой исходящей "морзянки" искрой "Амура", арестами нескольких разведчиков, произведенными русской полицией, а так же задержанием дежурными канонерками семи вышедших в море рыбацких джонок…
Между тем Чухнин продолжал движение на юг. Строго по плану, что положительно характеризовало как профессионализм разрабатывавших его офицеров, так и общий уровень подготовки флота, около 19–00 к конвою присоединились пришедшие от Шанхая крейсера Грамматчикова. Первая половина ночи прошла спокойно, и лишь около 03:30 на "Новик" вылетели неизвестные миноносцы. Потом "Очаков", преследуя неизвестный пароход по курсу конвоя, ранним утром обнаружил на восточном горизонте пару силуэтов чужих военных кораблей и вернулся. Японцы были неподалеку и постоянно переговаривались по телеграфу. Становилось ясно, что бой неизбежен.
Часов в десять утра на левом крамболе появилась пара вспомогательных крейсеров японского флота. Посланные отогнать их "Новик" с "Богатырем" через сорок минут доложили об обнаружении идущих отдельными отрядами "гальюнов"[1] с "Токивой", "Ивате", "Идзумо", "Адзумой" и "Якумо". Кроме них с аэростата "Руси" были замечены два отряда японских бронепалубных крейсеров, а несколько севернее еше один отряд больших кораблей.
Вице-адмирал Чухнин получив "квитанцию" на свое донесение от штаба Макарова на "Потемкине" приступил ко второй части плана. "Русь" быстро опускала демаскирующий аэростат, транспортная колонна разворачивалась на 16 румбов, перестраивались и боевые отряды: броненосцы Чухнина поближе к транспортному каравану, а пеленгом от них и ближе к приближающемуся противнику — эскадра Руднева. Скорость конвоя была поднята с 8-ми до 10-ти узлов.
Вскоре крейсера получили приказ вице-адмирала доразведать диспозицию вражеского флота. При этом командующий "Новиком" Балк, который сменил переведенного на "Цесаревич" Эссена, заставил Руднева изрядно понервничать. "Новик" передав флагами и телеграфом информацию об уже замеченных кораблях противника, ускорился и пошел на сближение с Камимурой. Балк явно пытался разобрать, что скрывается в облаке дыма на юго востоке, и если это колонна броненосцев Того, то каким строем они идут. Учитывая, что каждый из броненосных японцев мог утопить "Новика" буквально одним снарядом главного калибра, попади тот удачно, Руднев немедленно передал Балку приказ отойти. Ответом стал сигнал "Не могу разобрать", поднятый на "Новике" еще до того, как флаги на "Громобое" дошли до середины фок мачты.
Пока Руднев рвал и метал на мостике "Громобоя", Балк пытался вспомнить, что именно ему и остальным командирам кораблей рассказывал молодой контр-адмирал, об "охоте за зайцами". Или за залпами? Ах да, точно за залпами. Вроде "если залп противника ложится недолетом, то дистанцию надо сократить, тогда поправка приведет к перелету в следующем залпе". Ну вроде логично, особенно при стычке с более сильным противником… Ну, посмотрим, будут ли после этой корриды господа офицеры и дальше смотреть свысока на "командира самого лихого буксира эскадры". Назначение вместо любимого Эссена нового, недавно произведенного в чин кавторанга командира, многие на "Новике" восприняли с неудовольствием. Хотя сам Эссен и наезжал почти каждую неделю, и каждый раз весьма благоволил Балку, но… Только бой мог показать, будет ли новый командир достойной заменой старого, превратившего крейсер второго ранга в ночной кошмар всех японских миноносников. Именно этим Балк и планировал заняться.
После того, как японцы открыли по "Новику" огонь, его командир вышел из рубки на крыло мостика, закурил сигарету, и невозмутимо приказал сигнальщикам.
— Братцы, не забывайте считать сколько снарядов эти неумехи по нам выпустят, — и оценив падение первого пристрелочного залпа скомандовал уже рулевому, — лево на борт три румба, ход до полного.
Следующие четверть часа "Новик" под командованием бородатого хулигана издевался над вторым боевым отрядом японцев. Он, повинуясь командам командира, то увеличивал скорость до максимума, то снова снижал ход и попеременно кидался влево и вправо. Даже ворчавший себе под нос главный артиллерийский офицер крейсера вынужден был в конце концов признать — вести огонь с корабля, постоянно выписывающего циркуляции переменного радиуса на такой скорости — глупо. Зато и японцы никак не могли начать вести нормальный огонь на поражение. В конце концов, с первым попаданием пришло отрезвление от азарта боя.
За время этих метаний колонна главных сил японского флота приблизилась достаточно, чтобы Балку удалось ее рассмотреть. Попадание шестидюймового снаряда, разнесшего в щепки единственный оставшийся на борту катер, напомнило Балку, что разведданные мало добыть. Их еще необходимо доставить своему командованию. Он обратил наконец внимание на подающиеся с "Громобоя" флагами и по радио сигналы, и "послушно" отбежал в кильватер отряда крейсеров. Сблизившись с флагманом второй броненосной эскадры, с "Новика" как ни в чем не бывало отсемафорили: "Имел контакт с противником. Неприятель потратил сорок восьмидюймовых и двести снарядов среднего калибра. В колонне броненосцев головным "Микаса", всего пять кораблей".
После того, как с "Громобоя" с минутной задержкой последовал ответ: "адмирал выражает свое удовольствие команде "Новика" и обещает оторвать голову его командиру", третейским судьей выступил вице-адмирал Чухнин: сначала на фалы фок-мачты "Святителей" неторопливо поднялись и лаконично развернулись флаги первого сигнала: "Новику": Сделано хорошо!" А затем второго — "Новику" и истребителям: ваше место по траверзу флагмана, неподбойный борт, пять кабельтов".
Итак, карты сданы. Противники видят друг друга. Орудия пока смолкли. Даже ветер стих. Даже Солнце не слепит. Лишь шипит и плещет вдоль борта мутноватая, холодная вода Желтого моря. И есть еще несколько минут, последних минут, чтобы мысленно помолиться. Вспомнить тех, кто всего дороже. Тех, кого может быть не суждено больше увидеть. Чтобы понять, осознать и принять, окончательно и бесповоротно: все, идем к расчету…
Пока главные силы продолжали неотвратимо сближаться, каждый из противников руководствовался своими планами, которым как обычно не суждено было сбыться. Русские планировали устроить Того сюрприз, пыльным мешком по голове. Планирование сражения велось исходя из предпосылки, что Того скорее всего постарается блокировать обратную дорогу к Порт-Артуру. Ведь тогда он отрежет противника от базы, а маневр русских военных кораблей будет ограничен необходимостью защиты медленных и уязвимых купцов. В плюс японцам в данном случае было и то, что максимальный эскадренный ход тоже ограничивался возможностями самого медленного транспорта. И уйти от боя русские не смогут.
В голову русской колонны была выдвинута пятерка медленных броненосцев. Более быстрая 2-я эскадра, состоящая правда из более слабых "Пересветов" и броненосных крейсеров, шла чуть позади отдельной колонной. Планировалось, что Того попытается нанести удар именно по головной выдвинутой, более медленной части русской эскадры. Но заранее развив максимальный ход быстрое крыло русских должно было строем пеленга ударить по наседающим японцам. Отдавая вначале на "съедение" Того медленных, но хорошо вооруженных и неплохо бронированных "стариков", Макаров планировал силами новых, быстрых кораблей Руднева разодрать хвост японской колонны, куда, как ожидалось, Того поставит броненосные крейсера Камимуры.
Гладко был она бумаге, но… Того появился впереди. А при его обнаружении Чухнин безвариантно обязан был начать движение на встречу Макарову, повернув на обратный курс. И теперь отряды Соединенного флота медленно но верно догоняли русских, появляясь, как и положено японцам, со стороны "восходящего солнца". То есть, с восточной стороны горизонта.
Руднев усмотрел в этом коварство противника, ведь теперь недельные репетиции и отработка маневра по атаке пеленгом колонны противника шли прахом. На самом же деле на мостике "Микасы" Того, не будь он самураем, уже кидался бы в подчиненных биноклями и подзорными трубами. Он был уверен, что сработала иезуитская хитрость русского адмирала, который повел караван транспортов от Шантунга к Пусану не кратчайшим путем, а сначала сделал изрядный крюк к югу. Если бы не отставший от своего отряда "Акебоно", случайно наткнувшийся в темноте на "Новика", русские вообще проскочили бы линию дозорных крейсеров. Теперь же его, Того, план боя можно было посылать к восточным демонам! Как можно теперь наскоками атаковать концевые корабли противника, для чего быстроходные броненосцы и крейсера выделены в два отдельных отряда, если русских еще надо догнать? К тому же, наиболее мощные корабли оказались сосредоточены в хвосте, и пока наиболее удалены от врага. Теперь и Того приходилось в процессе погони тасовать свои отряды.
После долгого и безрезультатного обстрела "Новика" Камимура попытался обнаружить до сих пор не идентифицированные русские транспорты силами трех отрядов бронепалубных крейсеров. Но те раз за разом натыкались на яростно дымящую и меняющую курс подобно змее колонну русских больших кораблей с маячащими позади истребителями, или на четыре крейсера "шеститысячника". Бой с ними для любого японского отряда крейсеров был просто неумной формой самоубийства. Тогда Того приказал Камимуре пройти под хвостом русской эскадры обойдя ее с веста. Попытка была жестко пресечена поворотом пяти русских броненосных крейсеров, за которыми маячили "пересветы". Они выдвинулись поперек курса второй боевой эскадры японцев, и угрозой кроссинга вынудили Камимуру вернуться к главным силам. И в этот момент Руднев допустил первую из столь многочисленных в этой битве адмиральских ошибок[2].
Он неправильно оценил скорость приближения отряда Того, во главе которого шли два лучших на тот момент броненосца мира[3] "Микаса" и "Сикисима". Руднев отвернул на север последовательно, потому, что так было быстрее и проще догнать броненосцы Чухнина и занять свое место в строю. Когда с шедшего концевым "Витязя" запросили разрешения на открытие огня, так как дистанция до "Микасы" сократилась до пятидесяти кабельтов, это стало для Руднева неприятным сюрпризом. Он в этот момент смотрел в подзорную трубу на снова поворачивающие вслед за ним крейсера Камимуры, которые и считал "своим" противником.
Перенеся взгляд на броненосцы Того, он встал перед весьма непростым выбором. С одной стороны пока Камимура занимается перестроением в общий кильватер и разворачивается, следовательно отстанет еще больше. Двигаться за ним, значит оторваться от своих броненосцев. С другой стороны — Того шел прямо на его отряд кильватерной колонной. И следующие десять минут все его крейсера могли вести огонь по головным японцам полными бортовыми залпами, получая в ответ только подарки с носа головных японцев.[4]
Конечно, потом на отходе ситуация изменится на прямо противоположную. И через четверть часа уже полные бортовые залпы броненосцев Того будут приходить почти строго в корму его крейсеров, а те смогут отвечать только кормовыми орудиями. Но к тому моменту дистанция должна вырасти до более чем пятидесяти кабельтов, а русские будут вести огонь бортом с тридцати. Петрович, которому еще ни разу не приводилось вести маневренный линейный бой, Кадзима на "Варяге" не в счет, решил рискнуть. Ведь если удастся сразу подбить "Микасу", стреножить его, убавить прыти, то никуда японцы до прихода Макарова уже не денутся! Соблазн был слишком велик, чтобы от него отказаться. Да и кодовая телеграмма от Степана Осиповича обнадеживала. По расчетам его штаба между "Потемкиным" и "Громобоем" сейчас было уже миль 70 — 80, не больше…
Первые пять минут после пристрелки русские артиллеристы повеселились на славу. По "Микасе" вели огонь крейсера Руднева, а по "Сикисиме", хоть и с почти предельной дистанции, били три замешкавшихся с поворотом броненосца Небогатова. Под градом русских снарядов на головных японцах начали разгораться пожары, на "Микасе" явственно была видима развороченная кормовая труба и снесенный начисто формарс. От удара гулко, подобно колоколу в храме Будды, загудела носовая башня главного калибра, но английская броня выдержала. Чего не скажешь о различных приборах, в результате с точностью определения дистанции стрельбы у орудий этой башни возникли определенные проблемы. "Сикисима" после очередного попадания зарыскал на курсе.
На мостике "Микасы" Того, после доклада сигнальщика о неустойчивом курсе второго броненосца, приказал поднять сигнал "Доложить о повреждениях". Через пару минут на мачте мателота взвился флажный сигнал "Готовы продолжать бой до победы". При этом, на грот мачте вновь поднялся сигнал, которым сам Того в начале сражения пытался ободрить команды вверенных ему кораблей. "Судьба империи зависит от исхода этого этого сражения". Некоторые флаги были явно запятнаны кровью и обгорели, похоже очередной русский снаряд поразил сигнальщиков в момент набора сигнала. С неуловимой задержкой поднятые "Сикисимой" флаги отрепертовали и остальные корабли броненосных отрядов. На втором в японской колонне броненосце сейчас боевая рубка напоминала поставленную на огонь кастрюлю с рисом. Охваченная со всех сторон огнем пожара и наполненная дымом, она была весьма "жарким местечком". Ни вести наблюдение за противником, ни просто держать броненосец на курсе, когда не видно куда именно валится нос вправо или влево, было практически невозможно.
Но и ответный огонь японцев тоже начал ломать русские корабли. Самым везучим из обстреливаемых оказался "Витязь". Шедший концевым, самый близкий к японцам их всех русских кораблей линии, он отделался одним сквозным попаданием двенадцатидюймового снаряда в кормовую рубку и полудюжиной попаданий из шестидюймовок. Самым опасным стал шестидюймовый фугас, взорвавшийся на верхушке второй трубы. Его осколки вывели из строя один котел, но запаса пара пока с избытком хватало на обеспечение полного девятнадцатиузлового хода. "Рюрику" достался всего один восьмидюймовый снаряд, воспламенивший беседку с зарядами для носового 190 мм орудия. Только самоотверженные действия расчета, которые не допустили взрыва охваченных огнем снарядов, предотвратив тем самым выход из строя всего носового плутонга старого крейсера. Два подносчика сгорели заживо, пытаясь выбросить за борт тяжеленные картузы с порохом. Один из них, в руках которого загорелся выбрасываемый за борт тлеющий картуз, охваченный пламенем выпрыгнул за борт вместе с намертво зажатым в объятьях сгорающих до костей рук зарядом кордитного пороха.
Флагманский "Громобой" был поражен пока двумя снарядами среднего калибра, один из которых, правда, подбил шестидюймовое орудие. И одним двенадцатидюймовым, попавшим в главный броневой пояс практически на миделе корабля. Его осколки изрядно посекли небронированный борт над местом попадания, сама же броневая плита с честь выдержала это испытание. Но вот на "России" японцы отыгрались по полной программе. Как потом выяснилось, именно ее приняли поначалу на четырех из шести броненосцев Того за флагман Руднева.
Еще в момент сближения "России" досталось два попадания главного калибра японцев. Первый снаряд вздыбил впечатляющий фонтан воды у правого борта в районе третьей трубы, и офицеры в рубке и на мостике "Громобоя" с ужасом ждали крена следующего за ними корабля. Падение хода любого из крейсеров в этот момент было бы для него смертным приговором. Никто не смог бы помочь отстающему кораблю, которому пришлось бы остаться один на один со всем японским флотом. Но фугасный снаряд не смог пробить мощный броневой пояс, и затопление не последовало. Следующими снарядами была выведены из строя две шестидюймовые пушки, кормовое 190 мм орудие и полностью уничтожен адмиральский салон, пожар в котором никак не могли потушить даже совместными усилиями обоих пожарных дивизионов. Расстояние до японцев увеличивалось с каждой минутой, уже перестали гавкать орудия калибра шесть дюймов, для которых дистанция в пятьдесят кабельтов была запредельной. Увы, серьезно повредить японский флагманский броненосец не удалось. Но казалось, что и для броненосных крейсеров сближение с броненосцами противника прошло без серьезных последствий, и на мостике русского флагмана уже вздохнули спокойно. Но главный удар, вернее удары, последовали когда русские корабли уже практически вышли из зоны огня японцев, отойдя на 55 кабельтов, и даже прекратив огонь.
По непонятному стечению обстоятельств, "Россию" почти одновременно настигли снаряды калибра двенадцать, десять и восемь дюймов, с трех разных кораблей противника. Причем все они продольно вошли в корму корабля. Двенадцатидюймовая почти полутонная болванка вломилась в котельное отделение, где сработал взрыватель… Пар поваливший из вентиляторов вокруг четвертой трубы, а затем и из нее самой, был не только приговором всем не успевшим заныкаться в угольные ямы матросам и унтерофицерам. Скорость корабля быстро упала с восемнадцати до тринадцати узлов. Самое обидное, что это мог сделать только бронебойный снаряд, стрелять которым с такой дистанции было бы глупо, ведь пробить броню мощного пояса "России" он уже не мог. Увы, поданный ПО ОШИБКЕ в носовую башню "Сикисимы" бронебойный снаряд в боевой обстановке нельзя было просто спустить обратно в погреб. Его проще и быстрее было зарядить в орудие и выпалить по русским, что и сделал командир башни, наорав попутно на расчет погребов за невнимательность.
Но это был еще не конец. От подходящих полным ходом кораблей Камимуры прилетел подарок с "Фусо", а кто-то из крейсеров типа "Ивате" добавил свой восьмидюймовый вклад. Теперь пожар в адмиральском салоне слился с пожаром на юте. К уже общему костру добавился еще один очаг возгорания над погребом где хранились снаряды для кормовых шестидюймовых орудий. Из-за возникшей опасности взрыва погреб пришлось затопить. И самое главное — одним из взрывов были временно перебиты приводы рулевой машины, и перо руля застыло в положении лево на борт. Его можно было бы поставить прямо, сама машина была в полной исправности, но ни один посыльный посланный в румпельное отделение не смог пробиться сквозь бушующую поперек всего корабля стену ревущего пламени. "Россия" медленно выкатывалась из колонны русских крейсеров вправо, пока не были уменьшены обороты левого винта.
Она была бы неминуемо превращена броненосцами Того в руину, но еще после обмена первыми снарядами между Того и русскими броненосными крейсерами Чухнин, предчувствуя недоброе, скомандовал поворот на противника все вдруг, поставив таким образом в голову пеленга "Три Святителя". Впереди, и несколько правее их на выручку своему флагману, вздымая форштевнями белые шапки брызг полным ходом шли корабли Небогатова, не пошедшего сразу за Рудневым, так как там за дымом не разглядели его кроссинга японским броненосцам. Первоначальное движение "Громобоя" на "Пересвете" приняли за начало последовательного поворота к своим броненосцам и последовали его примеру. В результате броненосцам-крейсерам пришлось описать полную циркуляцию, и лишь после этого пойти в догонку Рудневу.
Того не рискнул связываться с объединенными силами двух русских колонн, пока его собственные корабли все еще были разделены.
В процессе сближения, русские попытались использовать преимущество в дальности стрельбы десятидюймовок "Победы". Но после двадцати выпущенных снарядов не было отмечено ни одного попадания. Сигнальщик с "Осляби" вроде заметил небольшой дифферент на идущей головным у Камимуры "Токиве", но был грубо послан, за "выдавание желаемого за действительное". Ибо, исходя из доходчивого пояснения старарта броненосца — "не бывает дыма без огня, а затоплений без попаданий". Тем не менее некий эффект от сверхдальней стрельбы был достигнут — японцы затеяли перестроение своих отрядов. Шедший в голове колонны и уже соединившийся второй боевой отряд изящно совершил два последовательных поворота вправо, и пристроился в хвост колонны Того.
Только после Великой войны, в 20-х годах во время работы совместной комиссии обоих флотов по "анализу уроков Русско-Японской войны", русским стала известна причина этого маневра. Один из снарядов "Победы" лег с недолетом примерно в полтора десятка метров. Был бы снаряд японским — получила бы "Токива" душ из ледяной воды и осколков, но — в очередной раз в историю войны вмешались русские "тугие" взрыватели. Несмотря на все проведенные доработки снаряды главного калибра русских вели себя своеобразно. Нет, теперь они почти всегда взрывались после попадания, но вот когда… Замедление как бронебойных, так и фугасных снарядов оставалось весьма значительным. С одной стороны — такой снаряд, пробей он броню противника, не взорвется в первом же отсеке за броней, а дойдет до самого нутра супостата, до погребов или машинного отделения. С другой — все еще оставалась вероятность "сквозного пролета" при попадании в не бронированные оконечности или легкие конструкции борта. Пара слоев судостроительной стали исправно взводили взрыватель, но никак не могли затормозить полутонную болванку. Замедлитель же был рассчитан на срабатывание в замедленном броней снаряде который к тому — же, еще должен был дойти до "потрохов" вражеского корабля. При отсутствии на пути брони, взрыв зачастую происходил после "выхода" снаряда из корабля противника с противоположенной стороны.
Но в этот конкретный раз, все получилось как надо. Поднырнув, и подобно пловцу-диверсанту, проскользнув под водой последние пятнадцать метров, десятидюймовый снаряд лопнул точно под поясом японского броненосного крейсера. Больше "Токиве" не суждено было разгоняться до скорости более 16 узлов. И Того, решив что слабо защищенному броней крейсеру не место в голове колонны броненосцев, отвел в хвост колонны весь отряд. Хотя, многие источники и называли впоследствии это решение ошибочным. Если поврежденной "Токиве" действительно было место в хвосте колонны, то останься пара быстрых броненосцев второго, "скоростного" отряда, в голове японцев, бой мог пойти совсем по-другому.
Однако у адмирала Того был и другой резон — надвигавшиеся спереди пять русских броненосцев и три броненосца-крейсера. Рисковать слабобронированными кораблями второго боевого отряда с первых минут боя не хотелось. Проследив за перестроениями Камимуры, Того с самыми решительными намерениями довернул на два румба к русской колонне. На что Чухнин, хладнокровно оценив обстановку и понимая, что крейсерам Руднева пока ничто больше не угрожает, спокойно, как на учебном маневрировании развернул свой отряд все вдруг от противника на 16 румбов, предоставляя японцам право начать бой на догоне. Небогатов увеличив ход до полного кратчайшим путем двинулся вдогонку за Рудневым. В итоге всех этих перипетий японский флот с "Микасой" во главе оказался на правой раковине у идущего концевым "Трех Святителей". Большие крейсера Руднева тем временем совершив последовательный поворот перешли на левую сторону колонны Чухнина, намереваясь принять в кильватер догонявшие их броненосцы Небогатова, разматывающие над морем густую пелену черного дыма на полном ходу…
Для японского командующего стало очевидным, что русский вице-адмирал выиграл час светлого времени и поставил перед ним свои наиболее защищенные корабли. Ему противостоял серьезный и опытный противник. Но там, за линией "утюгов" Чухнина, за "Пересветами" Небогатова пряталась и подбитая "Россия"…
Эту карту разыграть стоило. Того идя полным ходом резко склонился к западу, под хвост медлительной колонне вражеских броненосцев, переходя на их левый борт. Это движение неизбежно приближало его и к открытым, наконец, русским транспортам. Слева его колонну, выжимая из машин все по максимуму, обгонял Камимура с о своими шестью вымпелами. "Токива", не способная больше поддерживать скорость выше 17 узлов, пристроилась в хвост колонны броненосцев. Де факто японский флот уступом двух броненосных эскадр вклинивался между транспортами русского конвоя и его линейными силами. Причем дистанция уже сократилась достаточно для того, чтобы головные корабли Того и Камимуры начали неторопливую перестрелку с Чухниным, сосредоточившись на его флагмане. Руднев осознал, что Того сделал не просто очень сильный ход. Это был, выражаясь шахматным языком, "шах". Вице-адмиралу нужно было на что-то немедленно решаться. Сосредоточенного огня японцев долго не выдержит даже "Три Святителя"…
И тут на сцене появились новые действующие лица. Грамматчиков, чьей задачей было парирование происков бронепалубников японцев в отнощении конвоя, и находившийся чуть впереди и западнее разборок главных сил, обнаружил, что их дымы и канонада начали смещаться в его сторону. Недолго думая, он сам довернул свои четыре крейсера к востоку — необходимо было понять, что же там происходит. Вскоре с концевого "Очакова" был открыт Камимура, идущий прямо под хвост нашим крейсерам, а несколько позже, когда противники сблизились, на "Аскольде" окончательно разобрались в обстановке. Было ясно, что если Камимура не изменит курс, то через час или даже меньше его орудия начнут крушить транспорты конвоя, ибо наши линейные силы — и крейсера и броненосцы — оказались хоть и впереди японского флота, но, увы, несколько восточнее.
Камимура также разглядел нового противника. Это были русские большие бронепалубники, уже выдержавшие сегодня несколько боестолкновений с японскими легкими крейсерами. Возможно поэтому ход их колонны не превышал восемнадцати узлов. Они шли в строе правого пеленга постепенно приближаясь к своим большим крейсерам. Но, по всем прикидкам, если преследовать их полным ходом, можно будет хорошо потрепать этот "летучий" отряд до соединения с "большими братьями"…
В следующие четверть часа командующий второго боевого отряда практичности зеркально повторил ошибку Руднева. Но, увы, с более далеко идущими и печальными для него и всего Соединенного флота последствиями. Он тоже понадеялся, что отрядный ход его шести практически невредимых кораблей в девятнадцать узлов позволит ему быстро выйти в голову Того и избить русские "шеститысячники" до того, как русские броненосцы окажутся на дистанции действенного огня…
Посчитав, что расстояние до броненосцев Чухнина уже не позволит тому вмешаться в разборку 2-й боевой эскадры с отрядом Грамматчикова, Камимура принял румб к норду, проложив курс прямо в теоретическую точку соединения русских крейсерских отрядов. Вскоре дистанция уже позволяла открыть огонь.
Вице-адмирал был слишком занят организацией пристрелки по русским бронепалубным крейсерам. Ведь во главе этого русского отряда шел тихо, а иногда, после второй чашки саке, и громко, ненавидимый всем императорским флотом "Богатырь", а вторым с хвоста — "пятипапиросная пачка" под флагом новоиспеченного адмирала Грамматчикова. После второго боя у Чемульпо к нему у Камимуры был особый счет.
Русские крейсера, казалось, слишком опрометчиво подпустили к себе его броненосную колонну, и теперь кто-то из них мог быть выведен из боя буквально парой попаданий снарядов главного калибра. Ну, еще чуть чуть, мы же много быстрее русских броненосцев, что накатываются с севера, пару минут и… И, как всего за несколько десятков минут до этого для русского адмирала, доклад сигнальщика "русские броненосцы открыли огонь" совпавший с криком с формарса "НА ДАЛЬНОМЕРЕ СОРОК ПЯТЬ!" стал для Камимуры громом среди ясного неба.
Пять русских броненосцев по приказу Чухнина изменили курс "все вдруг" всего на два румба. И этого, издали практически не заметного движения, оказалось достаточно чтобы временно парировать обходной маневр Того и эффективно достать Камимуру. С головного "Петропавловска" Григорович с чувством мрачного удовлетворения наблюдал, как пораженный двенадцатидюймовыми снарядами носовых башен "Святителей" и "Сисоя Великого", шедший под вице-адмиральским флагом во главе японского второго боевого отряда новейший корабль сначала окутывается валящим из всех щелей под спардеком дымом, прекращает огонь казематными орудиями, потом снижает ход и беспомощно выкатывается из строя влево. "Похоже, Камимура-то уже не жилец", — откомментировал командир броненосца Яковлев состояние японского флагмана художнику Верещагину.
Корабли Руднева сбавившие ход чтобы поддержать Грамматчикова и пропустить вперед поврежденную "Россию", тоже "добавили огонька", и одно из 190 миллиметровых орудий "Фусо" было навечно приведено к молчанию своей товаркой того же калибра с кормы шедшего последним "Рюрика".
Почти год назад, две пушки были изготовлены на разных заводах, в далекой Англии, и вот теперь по воле судеб, стреляли друг в друга на другом краю света… Впрочем — эти орудия были соперниками еще ДО своего рождения. Издавна, в Британии было два основных производителя артиллерии для Королевского флота — Виккерс, и Армсронг. Эти фирмы получали одинаковые задания, и, исходя из них, разрабатывал примерно одинаковые орудия. Отличающиеся в основном индексами, и мелкими деталями. Но до столь бескомпромиссного соперничества эти две фирмы еще не доходили. Орудия Арсмстронга достались русским вместе с захваченным "Варягом" пароходом. Изделия Виккерса — благополучно дошли до адресата, и теперь стреляли по русским с борта "Фусо". В данном случае, изделие Армстронга оказалось удачливее, хотя тут наверное главную роль сыграли комендоры "Рюрика", стрелявшие с предельной дистанции. Они имели несравнимо больше шансов научиться стрелять из этих орудий, новейшей системы. Если артиллеристы "Фусо" успели провести всего две пробные стрельбы, после монтажа пушек, то расчеты "Рюрика" выпустили по мишеням по три десятка снарядов, и это не считая бой у Кадзимы.
При сближении русские броненосцы, как незадолго до них корабли первого боевого отряда Того, тоже получили свою порцию неприятностей, от тех самых крейсеров, которых они "поймали". На "Севастополе" и "Полтаве" были заклинены по башне шестидюймовых орудий левого борта. На первом — носовая, на втором — кормовая. Конструкция мамеринца башен, способствовала клину при почти любом близком разрыве. Да, во время передышки эту неприятность можно было устранить, но под огнем извлекать осколки из щели в погоне башни с помощью лома, кувалды и особо крепких оборотов русского не литературного языка… То еще удовольствие!
На мостике "Громобоя" проследив за начавшими огонь на поражение "Святителями", "Севастополем", "Сисоем", "Петропавловском" и "Полтавой" Руднев, облегченно выдохнув, отдал приказ:
— Полный ход! Нам, "Корейцу" и "Витязю" — "Поворот влево все вдруг на восемь румбов, последовательно!" Грамматчикову — "Разорвать дистанцию!" Свою роль приманки мы пока выполнили, пусть теперь Григорий Павлович сдирает с Камимуры шкуру, — и добавил себе под нос уже шепотом, — только бы свою сохранил… А мы пока отожмем его от транспортов и попробуем взять в два огня. Запросите "Россию" — какой ход могут дать. И сигнал Николаю Ивановичу — "Поддержать вице-адмирала!" Самое время. Помоги им, Господи.
Увы, все и в самом деле было не так радужно для русских броненосцев. С одной стороны — закончившие поворот "пересветы" пристрелялись наконец по "Ивате", и теперь тот с каждой минутой все глубже зарывался носом. От критического дифферента его спасло только то, что он получил бронебойный снаряд, который, естественно, прошил носовую оконечность навылет. Взорвись он ВНУТРИ "Ивате", из строя второго боевого отряды выпали бы уже два беспомощно хромых корабля. На "Севастополе" разгорался пожар вызванный попаданием в носовую башню. Та прекрасно перенесла удар, на такие мелочи как стеклянное крошево от лампочек на зубах, никто не обращал внимание. Но дым от пожара из-под пробитой крупными осколкамими верхней палубы мешал вести прицельный огонь.
Чухнину, смотревшему сквозь дым пожара на рострах "Святителей" на броненосцы Того, которые медленно но верно выходили из тени закрывавших их избиваемых кораблей Камимуры и на густо дымящего "Фусо", который скоро должен был скрыться за линией этих самых броненосцев, внезапно стало ясно, что сейчас он возможно упускает шанс, который вторично может никогда не представиться. Шанс вывести своих "стариков" на убойную дистанцию до японцев — мили две, две с половиной. Дистанцию, с которой их 20 двенадцатидюймовок — смертельная угроза для любого броненосного крейсера, броненосца второго класса типа "Трайэмф" или для "Ясимы". А уж если они при перестроении собьются в кучу…
— Поднять предварительный — нам — поворот влево вдруг, на 12 румбов. Небогатову — остаться в авангарде флота, — иначе он перекроет мне линию огня, — Рудневу, кроме "России" и "Рюрика" семафором и ракетами передать следующее…
Русские корабли, воспользовавшись неминуемой сумятицей, вызванной неожиданным выходом из строя флагманского "Фусо", должны были резко переломить траекторию движения. Сблизижаясь с противником, они пошли бы почти в обратном направлении, на контркурсах с японцами. Того еще был занят расхождением с флагманом Камимуры, который внезапно возник на пути его отряда, и движениям которого пытались следовать "Конго" с "Якумо". Но поднятые Камимурой сигналы "Командующий 2-го боевого отряда временно передает командование "Идзумо" и "Занять место в голове колонны первого боевого отряда" восстановили порядок.
Броненосцы Того, когда его корабли снизили ход до десяти узлов, пропуская Камимуру в голову колонны, уже были под обстрелом медленных, но хорошо вооруженных броненосцев Чухнина. Перед ними в русскую линию уже вступили и "Пересветы", продолжавшие бой с оставшимися в строю кораблями Камимуры. Небогатов не хотел переносить свой огонь на броненосцы — его комендоры неплохо пристрелялись, о чем говорил разгоравшийся на рострах "Идзумо" пожар и сбитая на половину высоты грот-мачта "Якумо"…
Командующий Соединенным флотом не ожидал от русских столь наглого, и главное, опасного маневрирования. Вот и сейчас он отметил, как резко три русских броненосных крейсера — "Громобой", "Память Корейца" и "Витязь" увеличили ход до максимума и склонились на зюйд, похоже намереваясь охватить последнего в колонне первого боевого отряда "Токиву", или обрушиться на "Асахи", по которому и так сейчас пристреливалась пара русских броненосцев.
Но нет. Похоже этот Руднев затевает другое… Того интуитивно почувствовал, что истинной целью трех вражеских броненосных крейсеров был поврежденный "Фусо" с Камимурой на борту, который должен был отстать от колонны главных сил примерно через четверть часа, если та увеличит ход.
Если же ход не увеличивать, и попытаться "Фусо" прикрыть, то тогда еще во время нашего перестроения на недопустимо близкую дистанцию подойдут со своими бронебойными снарядами все восемь русских броненосцев и три броненосных крейсера. А нет, может и все пять — "Россия", справившись, похоже, с повреждениями, медленно но верно склонялась в сторону русского строя под прикрытием "Рюрика". Она еще вовсю дымилась минимум в трех местах, и не очень твердо держалась на курсе, но явно намеревалась продолжить бой.
А тут еще бронепалубные крейсера, сведенные в три отряда, но так и не прорвавшиеся к русским транспортам, которые усиленно дымят на юго-западе, в очередной раз запрашивают дальнейшие инструкции!
Японский командующий тяжело вздохнул, мысленно обратился за помощью к Оми Ками, и начал отдавать приказания приводя в порядок свою линию. На контркурсах, так на контркурсах… Посмотрим, как они поступят после контргалсовой стрельбы, сразу ли развернутся. Если проскочат, хотя бы две — три мили, то тогда транспорты наши. Разодрать не проходе старика "Рюрика" и "хромую" "Россию", затем утопить трампы, разобраться с подранками у Небогатова и Григоровича, если мы сейчас кого-нибудь подобьем, и сразу же отходить на Сасебо. Возможно ради этого придется даже отдать им на съедение "Фусо".
— Ямамото, сигнал Камимуре на "Фусо" — "Приказываю немедленно перенести флаг на "Конго"! — он ближе всего к нему, и похоже, практически не поврежден. Нашему отряду — при расхождении и до моего приказа первая пара — цель "Победа", вторая пара — цель "Ослябя", третья пара — цель "Пересвет". На "Ивате", "Идзумо", "Якумо" и "Адзуму": вступить в линию впереди первого отряда. Делать координат каждые три минуты! Не давать русским пристреляться по себе…
К удивлению Петровича неизбежная сумятица, просто обязанная возникнуть при проходе слабоуправляемого "Фусо" сквозь линию броненосцев Того, и метанием следовавшего в кильватере за раненым кораблем "Конго"[5] кончилась не начавшись. Повинуясь сигналам Того головной отряд броненосных крейсеров Камимуры несколько изменил курс, и принял в кильватер его колонну. Единственным бонусом русских стало створивание на несколько минут японских отрядов, и падение точности их стрельбы из за резких смен курса.
Руднев, оценив положение русских кораблей, с холодком между лопаток понял, что быстрые, но кое-как бронированные "пересветы" Небогатова теперь находятся всего в двух с небольшим милях от смертельно опасных для них броненосцев Того. Одного-двух попаданий двенадцатидюймовых снарядов с такой дистанции могло хватить любому из трех русских "гибридов" для потери боеспособности. А при некой неудаче — и для утопления корабля.[6]
Однако Чухнин решение принял. И отказался от возникшей идеи приказать отряду Небогатова поворотом "все вдруг" разорвать дистанцию с противником и уходить в конец колонны русских главных сил, где можно было пристроившись за "Полтавой" "действовать по обстановке" — оттуда у слабо бронированных, но прилично вооруженных "пересветов" был шанс нанести урон противнику не подвергаясь излишнему риску. Но, увы, этот логичный маневр требовал исключения их из боя минимум на десять минут, а при довольно скоротечном расхождении колонн на контркурсах, он мог внести замешательство в действия младших флагманов. Ставки были сделаны.
28 декабря 1904 года. Желтое море.
Наскоро подравниваясь по ходу дела, две броненосных колонны вступили в решительный бой на контркурсах. Во главе японской линии оказались "Идзумо", "Ивате", "Якумо" и "Адзума". Сразу за ними с несколько увеличенным интервалом первый боевой отряд в полном составе — "Микаса", "Сикисима", "Ясима", "Хацусе" и "Асахи". За ними "Токива" и прикрывающий подбитый "Фусо" броненосец "Конго", на который переправлялся Камимура. Чтобы принять его командир корабля пока снизил ход до 10–12 узлов. Русскую линию так же возглавляли три броненосных крейсера, выстроенные уступом по отношению к колонне броненосцев. Их курс отстоял от курса линии баталии кабельтов на двенадцать дальше от противника. Маневрирование до этого момента привело к тому, что головным шел "Память Корейца", за ним "Витязь" и третьим — флагман Руднева "Громобой". Эти корабли вскоре сосредоточили огонь на "Фусо" и "Конго".
Колонну русских линкоров вели броненосцы-крейсеры во главе с "Пересветом" под флагом контр-адмирала Небогатова, яростно обстреливающие японские головные броненосные крейсера. Ордер отряда замыкала "Победа". За ними в полном составе броненосцы Чухнина с флагманским "Тремя Святителями" впереди. Предпоследним в строю шел "Петропавловск" под флагом контр-адмирала Григоровича. На всех линейных судах противостоящих флотов офицеры понимали, что возможно, в предстоящие десять-пятнадцать минут все и решится. Генеральное сражение флотов вступало в решительную фазу.
Сейчас все зависело от умения и выдержки артиллеристов, от самоотверженности противопожарных партий и трюмных дивизионов, от выносливости и навыка кочегаров и машинистов, от хладнокровия, быстроты реакции и решительности адмиралов и офицеров. И еще от пушек, снарядов и брони…
Над Желтым морем разверзся ад, какого еще не знала история войн. Орудия гремели на максимальной скорострельности. Глухо лаяли шестидюймовки, заглушаемые низким рокотом глваного калибра. Чудовищную какофонию дополняли глухие удары и звонкие хлопки разрывов, визг разлетающихся осколков, отрывистое многоголосье команд, стоны и крики раненых и умирающих. Высоченные взметы воды иногда почти целиком закрывали корабли противников. Желтые вспышки дульного пламени перемежались с красноватыми сполохами разрывов. Черный дым из труб смешивался с бурой пеленой пожаров…
Когда "Микаса" уже расходился контркурсами с изрядно горящей на всем протяжении от первой дымовой трубы до перекошенной, сбитой с катков, кормовой башни, потерявшей грота-стеньгу и заметно севшей на корму "Победой", Того приказал перенести огонь своего отряда на корабли Чухнина. Именно они били по его броненосцам и в эти минуты представляли главную угрозу. В чем его только что убедил очередной двенадцатидюймовый "подарок" с одного из русских кораблей типа "Полтавы", взорвавшийся под носовым казематом. Из него сейчас валил густой дым, а пушка беспомощно задралась так, что было ясно — восстановлению она не подлежит. Что-ж, если удастся сейчас размочалить оконечности русским "утюгам", главное будет сделано. Без скорости они ему не помеха. С Рудневым и уже изрядно потрепанным Небогатовым, чьи броненосцы-крейсеры теперь по-хорошему должны больше заботиться о своем спасении, чем о бое, будет попроще.
Впереди все обстояло более-менее нормально. Все четыре броненосных крейсера хоть и получили повреждения, но не смертельные. И судя по всему, их шансы на успешное расхождение с русской колонной весьма высоки. Бившие по ним "Пересветы" изрядно претерпели от наших броненосцев и их огонь существенно ослабел. Достаточно сказать, что на "Победе" совершенно точно выбита кормовая башня, а на потерявшем верхушку средней трубы "Ослябе", похоже, замолчали обе. Сам флагман Небогатова сейчас с "Микасы" не виден, ибо полностью скрыт дымом громадного пожара на шканцах…
"Сикисима" активно стреляет. "Ясима" горит, но тоже остервенело бьется. Что дальше — практически отсюда не разглядишь за дымом от его пожара, хотя по вспышкам выстрелов можно понять, что и остальные корабли колонны поддерживают активный огонь.
— Запросите на грота-марс, что с нашими концевыми судами, все ли в порядке у "Асахи", перенес ли флаг Камимура… Пусть сообщит телеграфом, и…
— Господин адмирал! "Токива" затонул… Внутренний взрыв…
Василий Васильевич Верещагин, введенный сигнальщиком Копытовым в боевую рубку "Петропавловска", прикрывшую его от очередного взрыва своим стальным телом, отдышивался от шимозного удушья. Его усадили справа от прикрытого внешним броневым листом выхода. Слева, почти друг на друге лежали тела четверых погибших. Два рулевых квартирмейстера, вестовой командира и младший штурман броненосца мичман Сергей Болиско были убиты форсом осколков, просвистевших сквозь щель боевой рубки после разрыва на левом крыле мостика, которого больше не существовало. Дыма от этого взрыва наглатались все бывшие в рубке и возле нее. Двое почти до обморока, включая командира Яковлева. И вот его, грешного.
"Петропавловск", поначалу весьма активно стрелявший, медленно слабел как раненый человек. Одна за другой замолкли шестидюймовые башни левого борта. Артиллерийский офицер поначалу говорил командиру, что их можно еще было ввести в строй, но для этого надо было выйти на палубу, и зубилом повыбивать заклинившие их осколки. Но, во-первых, между ними находилась стреляющая батарея с двумя шестидюймовками, а во-вторых, японские снаряды имели такое бризантное действие и давали такое немыслимое количество осколков даже при ударе о воду, что до выхода из зоны обстрела это было физически невозможно, что и подтвердили две попытки починиться не выходя из боя, приведшие к серьезным потерям в людях.
Попавший затем в левую кормовую башню очередной японский крупнокалиберный снаряд перекосил ее, и сделал любые попытки ремонта в море бессмысленными. Несмело, поначалу, занимающиеся пожары постепенно окрепли, и к моменту расхождения колонн броненосец, казалось, дымился уже с носа до кормы. Попытки тушить очаги возгорания одна за одной срывались новыми взрывами снарядов, осколки которых выбивали людей пожарных дивизионов и в клочки рвали шланги. Левый клюз был разворочен, практически разодран пополам. Его верхняя часть улетела в море, а в образовавшуюся дыру периодически захлестывали волны. От удара шестидюймового снаряда в вертикальную броню кормовой башни, вышла из строя система отката левого двенадцатидюймового орудия. Сама башня теперь поворачивалась очень медленно, с жутким скрипом перемалывая засевшие в мамеринце осколки. Через десять минут, попавший в то же место восьмидюймовый снаряд заставил башню временно прекратить огонь, контузив всех находившихся в ней. Но как только с кормы вновь забухали двенадцатидюймовки, носовая башня главного калибра, получив удар в вертикальную броню снарядом неустановленного калибра, тоже временно вышла их строя.
Командир броненосца, каперанг Яковлев скрипнув зубами, причем в прямом смысле этого слова — слоем сажи от полыхающих по всему кораблю пожаров в рубке было покрыто все, предложил стоявшему у прорези боевой рубки Григоровичу изменить курс на румб — два и сделать координат от противника. Иван Константинович, чью голову вместо фуражки украшала сделанная наспех закопченная повязка — следствие касательного ранения в лоб, чуть помедлив согласился. Но не успел еще слегка кренящийся на левый борт броненосец начать маневр, как из телефонной трубки раздался радостный вопль сидящего на формарсе молодого сигнальщика Якушкина:
— Япошка взорвался! В клочья разнесло, третий с конца!
Несмотря на непрекращавшийся жестокий обстрел, офицеры и Верещагин толпой рванули из тесной боевой рубки. Они не могли отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами то, ради чего они эти страшные полчаса терпели ужасающий обстрел. Первое, что заметил прямо перед собой Василий Васильевич был японский броненосец в центре противостоящей линии, волочащий за собой огромный и жирный дымный султан. Из отрывистых реплик офицеров он понял, что это горит ровестник их корабля броненосец "Ясима". Но все смотрели не на это грозное зрелище, а куда-то вперед. Там, далеко, более чем в двух с половиной милях от "Петропавловска", из грибовидного облака взрыва выползал, быстро садясь носом, японский броненосный крейсер. Казалось, что в этот момент весь русский флот одновременно выдохнул одно слово:
— "Есть!".
Ну может быть, и даже наверняка, большинство нижних чинов, да и офицеры помоложе добавили еще пару — другую слов. Но эти слова в книгах упоминать не принято, их же и дети читают.
В палубах и батареях еще катилось "Ура", а Яковлев уже не вполне парламентскими выражениями загонял офицеров в рубку. Последним в нее вошел Григорович. И как оказалось, очень правильно сделал, ибо не успел еще Верещагин вместе со всеми расположиться в ней, как совсем рядом "ахнул" очередной "чемодан"…
Наполеону как-то раз расхваливали одного генерала — претендента на должность командира дивизии. И долго превозносили ум, храбрость и знания кандидата… Пока тот не перебил докладчика вопросом:
— К черту все это! Лучше скажите, он удачлив или нет?!
"Токиву" и прошлом бою с русскими крейсерами у Кадзимы богиня удачи своим крылом не осенила. Скорее наоборот — шальное, почти случайное попадание в каземат среднего калибра с уже отползавшего, израненного "Рюрика", отправило ее на полуторамесячный ремонт. В ходе которого, заодно, усилили и крыши казематов, столь неудачно пробитые восьмидюймовым снарядом. Этот же бой начался для корабля попаданием в нос, еще до того как сама "Токива" открыла огонь. Этот подводный взрыв, и последующие затопления носовых отсеков, укрепили сомнения ее командира, каперанга Иосимацу. Теперь тот был уверен, что его крейсер был поставлен Камимурой в весьма неудачное место в боевой линии флота — перед флагманским "Фусо". Да, по скорости его корабль вполне соответствовал паре быстрых броненосцев, совместно с которыми он должен был наносить удары по русским, отходя и разрывая дистанцию в случае сильного ответного огня. Но, как Иосимацу и подозревал, одного удачного попадания могло оказаться достаточно, чтобы его куда слабее бронированный корабль стал для броненосцев не дополнением, а медленной обузой. Увы, так оно и вышло. Теперь "Токива" вела бой находясь в конце японской колонны, она шла третьей с конца. Причем — ирония судьбы — так же перед двумя "Трайэмфами". Сразу за ней — "Конго", на которого только что перенес флаг Камимура, а позади, постепенно отставая, плелся безжалостно изувеченный русскими броненосцами доходяга "Фусо".
Непонятно было одно — почему русские столь упорно выбирали в качестве цели именно его корабль? Ведь он ясно видел — по идущим впереди броненосцам стреляли гораздо меньше! Но ведь они гораздо опаснее для русских, почему же их игнорируют "в пользу" его корабля? Вскоре стало не до отвлеченных размышлений — попадания русских снарядов пошли одно за другим. Сначала пара фугасных снарядов с русских броненосных крейсеров, которые несмотря на оптимистичные доклады о прошлых боях, оба разорвались и устроили пожар на баке. Потом, не прошло и пяти минут после начала пожара, прибежал посыльный с кормы, с докладом, что снарядом повреждено левое орудие кормовой башни. Ему вторил и командир носовой башни, абсолютно целой, но находящейся в эпицентре пожара, из-за которого он не мог наблюдать цели, и тоже был вынужден прекратить стрельбу. Огневая мощь главного калибра крейсера временно сократилась на три четверти. Но в целом — корабль держался под огнем неплохо, и казалось, что скорая гибель ему не грозит. Русские фугасы один за другим взрывались на бороне главного пояса, но пробить шесть дюймов закаленной броневой стали они, видимо, были не в силах.
И тут спереди, со стороны носовой башни пришел удар, сбивший с ног почти всех в боевой рубке…
Он появился на свет под вечно хмурым небом Санкт-Петербурга. Почти всю свою сознательную жизнь, а для ему подобных он мог похвастаться изрядным долголетием, он не видел солнца. Собственно, оно и освещало то его блестящие бока всего несколько раз в жизни… Только в моменты погрузки в вагон поезда или погреб корабля, или вот недавно, когда при ослепительном свете дня его извлекли из погребов и заменили не только донный взрыватель, но и всю начинку. Впрочем, подобные ему в годы мира жили раз в сто дольше, чем во времена войны, когда они сгорали в ее огне тысячами.
На этот раз его от столь присущей его виду полудремы вечного ожидания, пробудили не только частые звуки выстрелов орудий, как бывало и раньше, во время учений, но и звуки ударов по его дому. И вот свершилось — венец и цель его существования, пришел и его черед — его грузят на элеватор! Короткий подъем, лоток, на соседнем столе подачи лежит его близнец. Досылание, в затылок упирается мягкий и теплый пороховой картуз, постоянный сосед по погребу. И вот наконец-то, и за ними раздается слышимое в первый и последний раз в жизни влажное и сытое чавканье закрывающегося затвора. Прямо перед ним, в обрамлении спиралей нарезов кружок серого, облачного неба, калибром ровно в двенадцать дюймов. СТРАШНЫЙ ПИНОК ПОД ЗАД!!! Кто бы мог подумать, что этот жирный поросенок, картуз, несет в себе такой заряд злобы!
Грохот, он весь, кажется, спрессовался от напора мгновенно разгоняющих его пороховых газов, и теперь вот они — краткие мгновенья его настоящей жизни. Триумф полета, напор ветра, опьяняющее вращение и блаженство свободного падения. Рядом, в нескольких метрах по почти такой же траектории, вертясь и вереща от восторга сорванными медными поясками, летит его товарищ и брат, еще один двенадцатидюймовый снаряд, выпущенные носовой башней "Полтавы". Уже пройдена верхняя точка траектории, и началось снижение, скорость не слишком потеряна, ведь дистанция довольно мала, и он чувствует в себе силы продраться через любую вставшую на его пути броню. Вот уже из туманной дымки неуклонно надвигается серый борт его последнего пункта назначения, ближе, ближе…
В отличие от тысяч своих коллег, выпущенных обоими сторонами, этот снаряд попал… Причем, в отличие от сотен других, тоже достигших цели, он попал не только в корабль противника. Он попал в историю, и на его примере потом долго учились как артиллеристы, так и враги ему подобных — кораблестроители. Ведь золотые попадания, когда корабль противника уничтожается одним снарядом, выпадают в лотереи морских сражений одно на миллион.
На мостике "Токивы" Иосимацу был вынужден схватиться за стенку боевой рубки и торчащие перед ним амбрюшоты, чтобы не упасть от толчка. Оба снаряда залпа "Полтавы" нашли свою цель. Выпущенный из правого орудия, пробил верхний броневой пояс, прошел сквозь заднюю стенку каземата и разорвался у основания дымовой трубы. Очень удачное попадание, способное выбить корабль из строя из-за потери скорости, но… совершенно ненужное. Ведь второй снаряд, яростно проломившись сквозь шесть дюймов закаленной по методу Гарвея стали, взорвался пробив защиту барбета носовой восьмидюймовой башни.
Первыми сдетонировали хранящиеся в башне снаряды. Иосиацу во все глаза смотрел, как медленно, подобно изгоняемому из ада демону, вся в клубах черного дыма взлетает вверх, многотонная крыша башни. Он еще успел мысленно помолиться Аматерасу, чтобы та не допустила взрыва погребов. Ведь без башни корабль еще мог плыть, и даже вести огонь. И в течение целых двух секунд казалось, что его молитвы будут услышаны. Но увы, наверное богиня сегодня была занята спасением других кораблей сынов Страны Восходящего Солнца. Взрыв в башне впрессовал пару горящих пороховых картузов вместе с элеваторами подачи прямо в пороховой погреб. Там они, выбрасывая во все стороны снопы пламени подобно исполинским паяльным лампам, воспламенили весь оставшийся не расстрелянным боезапас…
Когда, после двухсекундной паузы, раздался рокочущий рев второго взрыва, и из барбета уже снесенной башни забил к небу, подобно фонтану огненного шампанского, столб кордитного пламени, Иосимацу устало и обреченно выдохнул, он понял что его корабль, который все еще был на плаву, сохранял и ход и управляемость, уже погиб. Не слушая рапорты о повреждениях и не замечая открытых ртов контуженных взрывом офицеров, он прислушивался к своим ощущениям. Так и есть — быстро нарастающий дифферент на нос, даже на кренометр можно не смотреть, минимум шесть градусов за пять секунд и быстро нарастает, это приговор… Судя по тому, с какой скоростью тонет нос "Токивы" днище порохового погреба вырвало взрывом практически полностью. Да, похоже тогда в Сасебо, примеряя на свой корабль повреждения "Якумо", он все же прогневал богов. Или, как говорят русские, — "сглазил"… Жестом остановив начавших наперебой говорить офицеров в боевой рубке командир стал быстро и четко отдавать последние приказы.
— Руль вправо до предела! Машинный телеграф на самый полный!
— Но ведь мы не получали приказа флагмана покинуть строй, — молодой штурман Исугари был наверное самым большим поклонников субординации и строгого выполнения приказов не только на "Токиве", но и во всем Втором боевом отряде, — мы можем…
— Мы уже ничего не можем, — коротко и резко отрезал капитан первого ранга, — корабль тонет, у нас есть не более двух минут, чтобы организовать спасение команды. Обученные моряки Японии еще пригодятся. Приказываю — сообщить по всем отсекам, командир приказывает спасаться. Поворот вправо и максимальный ход, позволит нам уйти с дороги "Конго". И им не придется менять курс, и сбивать пристрелку обходя нашу опрокидывающуюся "Токиву", которая уходит в вечность…[7] Заодно, полный ход позволит нам стравить излишки давления пара, тогда после погружения котлы взорвутся не так сильно, и у оказавшихся в воде будет больше шансов выжить. Кстати, кто — нибудь, прикажите в машинное потушить топки, и выбираться наверх.
Как обычно, слушая быструю, но абсолютно спокойную речь командира, у офицеров сложилось впечатление, что тот за неделю знал что "Токива" погибнет, и заблаговременно к этому подготовился.
— Прошу разрешения остаться вместе с кораблем, — выпрямившись по стойке смирно проговорил Исугари, и по глазам остальных собравшихся в рубке офицеров, командир понял, что тот опередил их буквально на мгновение, чем сейчас явно гордился.
— Нет, не разрешаю, — как обычно мгновенно, но уже мягче отреагировал командир, — во-первых, необходимо, чтобы в штабе флота точно узнали, как именно погибла "Токива", и учли наши уроки на будущее. Так что вы должны выжить. Прошу, кстати, передать адмиралу Камимуре, что идея с постановкой "Токивы" в строй перед броненосцами, мне не нравилась с самого начала. Все же броненосный крейсера должны в линейном сражении обладать большей свободой маневра, хотя бы для выхода из под обстрела. А во вторых, для вас, лейтенант, у меня есть персональный последний приказ — вы, лучший пловец крейсера, молоды и физически достаточно крепки, чтобы продержаться достаточно долго даже в зимней воде. Вы обязаны спасти портрет императора из кают компании. Лик божественного тенно не должен уйти на дно! Все. Прощайте! Бегом, господа!
Не отвечая на отдаваемый выбегающими из рубки офицерами салют, Мотаро Иосимацу, отпустив рулевых к шлюпкам, сам взялся за штурвал. Не то, что это было на самом деле нужно, замедляющийся корабль вот вот должен был потерять управляемость, поскольку перо руля уже выходило из воды, но ему хотелось прийти к порогу Ясукуни занимаясь любимым делом. Была бы еще в руке полная чашка саке, и он пожалуй назвал бы свою смерть идеальной…
Из-за спины командира раздалось осторожно покашливание, оборвавшее его размышления. Резко обернувшись, Мотаро увидел своего единственного на корабле ровесника и друга, еще со времен войны с Китаем, Даики Сандзе. Тот командовал артиллерией крейсера, и теперь вместо того, чтобы как было приказано бежать к шлюпкам и спасательным кругам, зачем то пришел от дальномера в боевую рубку.
— Даики, что ты тут делаешь? Бегом к шлюпкам, тебя что, приказ командира уже не касается?
— Ты и меня еще портрет императора пошли спасать, — на правах старого друга и однокашника проворчал Сандзе, при отсутствии посторонних и перед лицом смерти старый приятель позволил себе отбросить чины, — но это ты хорошо придумал, — молодые рванули как ошпаренные. Теперь и портрет вытащат, да и сами заодно точно спасутся. И как это тебе всегда удается мгновенно придумать, что именно надо делать?
— Сегодня, как видишь, не удалось, — отбросил чины и сам Иосимацу, — так что же ты, друг мой, тут делаешь? Может пока не поздно все же к шлюпкам пойдешь?
— Ты что, правда веришь, что их успеют спустить? — хмыкнул в ответ на вопрос капитана лейтенант, — я думаю нам осталось минуты три. Может чуть меньше… Вот и захотелось провести их в обществе старого друга, за чашечкой саке.
— Ну про друга — поверю, но где интересно, ты сейчас саке найдешь? — на лице Мотаро появилась улыбка, — если уж мы не успеваем спустить шлюпки, то до буфета и обратно тебе точно не успеть добежать. А по шлюпкам ты пожалуй прав, может хоть пара потом сама всплывет, если канаты перерубить догадаются, пошел бы ты, распорядился…
— Есть у меня традиция, всегда перед стрельбами или боем беру с собой полную фляжку, — как будто не замечая настойчивых попыток командира отослать его к шлюпкам, невозмутимо продолжал артиллерист, — во время стрельбы конечно — ни капли, но вот потом, когда все кончается не отпраздновать — это прогневать богов… Но в этот раз вижу, праздновать будет нечего, а боги на нас уже прогневались, — отхлебнув Сандзе протянул флягу командиру.
— Вот из за этого-то ты на флоте выше лейтенанта и не поднялся, — осуждающе покачал головой Иосимацу, но флягу все же с благодарным поклоном принял.
— Просто я давным давно понял, что хорошего командира корабля из меня все равно не получится, голова не так работает, — выпустил клуб сигаретного дыма Сандзе, невозмутимо глядя на первую волну, перекатившуюся через поручень в носовой части "Токивы", — и решил, что лучше остаться хорошим старшим артиллеристом у тебя на корабле, чем стать плохим командиром своей собственной мелкой посудины.
Посмотри лучше, какое красивое море сегодня…
Да, друг. И небо. Видишь какие горы рисуют облака… Как у меня дома, возле Осаки. Кстати, револьвер с тобой, а то я вот только с мечем…
Спустя несколько минут на месте где ушел под воду первый потопленный в этом сражении корабль остались только плавающие обломки, головы пытающихся спастись моряков и всплывшая перевернутая шлюпка. Спустя четверть часа, проходящие мимо русские броненосные крейсера сбросили замерзающим среди обломков, облепившим два чудом удерживающихся на поверхности переполненных баркаса недавним врагам несколько складных шлюпок, три плота и пару дюжин спасательных кругов…
"Фусо" тоже оказался неудачником. Далеко не единственным, впрочем, как в японском, так и в русском флоте. Первый же 12" снаряд попавший в него послал броненосец в глубокий нокдаун. Взрыв у основания второй трубы повлек за собой неожиданную цепь событий. Кормовая кочегарка, нашпигованная осколками как снаряда, так и трубы, полностью вышла из строя. В результате — казематы среднего калибра наполнились смесью дыма из снесенного у основания дымохода, и пара из пробитых осколками котлов. Мгновенно угоревшие и ошпаренные артиллеристы вынуждены были не только прекратить огонь — стрелять не видя цели не было никакого смысла — но и выбежать из казематов на верхнюю палубу, чтобы элементарно продышаться. Скорость упала с 20 до 12 узлов, и новейший броненосец был вынужден беспомощно выкатиться из строя, а позже спрятаться за свою линию. При этом он, подобно бегущему от стрел охотников раненному слоненку, смешал построения и Камимуре и Того.
Кое-как починившийся спустя полчаса "Фусо" вернулся в линию, уже позади "Асахи", но только для того, чтобы получить второй нокдаун. Старший машинный офицер новейшего броненосца Сакаи не успел даже добраться до лазарета, чтобы забинтовать ошпаренную паром при экстренном переключении паропроводов руку. Теперь ему пришлось срочно нестись на корму. На этот раз, после буквально пары попаданий, было повреждено рулевое управление.
Десятидюймовый снаряд с "Памяти Корейца" взорвался в момент проламывания скоса бронепалубы в корме японца. Осколками заклинило рулевую машину, а взрывной волной перекорежило переборки достаточно для того, чтобы румпельное отделение медленно, но верно затопило. Корабль снова, как и пол часа назад, вынесло из линии вправо. Руль смогли, правда далеко не сразу (сказывалась неопытность команды, которая только пару месяцев назад увидела совершенно незнакомый для себя корабль), поставить прямо. Сакаи, при выравнивании пера руля, вынужден был ориентироваться на передаваемые голосом с верхней палубы по цепочке матросов команды, "влево" и "вправо".
Ограниченная управляемость корабля машинами, чем его командир Такеноучи занимался в первый раз (в этом тоже потренироваться не успели), не позволяла "Фусо" занять место в строю. Вернее на броненосце даже подняли сигнал "Возвращаюсь в строй", но глядя на резкие рыскания "Фусо" на курсе Того отдал приказ "держаться за линией до восстановления нормального управления" и "Камимуре перенести флаг на "Конго". Что младший флагман и проделал с риском для жизни, как своей, так и офицеров штаба. Это стало очевидно, когда на изрядно поврежденном катере от пошел к неподбойному борту "Конго", сбросившего ход до десяти узлов, но не застопроившего. Слишком велик был риск отстать от колонны броненосцев и оказаться один на один, ну, почти один на один, ведь "Фусо" пока нельзя было считать полноценной боевой единицей, с тремя "Пересветами" и тремя броненосными крейсерами Руднева.
Если бы командующий объединенным флотом владел русским языком, он бы наверное добавил к приказу "Фусо" о выходе из линии — "от греха подальше" — риск столкновения шатающегося подобно алкоголику "Фусо" с другим кораблем был неприемлемо велик. Почти не понеся потерь в артиллерии, вполне боеспособный корабль почти весь бой провел в "своем углу", вернее — за хвостом своей боевой линиии. Впрочем, это не помешало его артиллеристам нанести русским весьма чувствительный урон.
В контраст ему, однотипный "Конго", с тем же, если не худшим уровнем подготовки команды (часть отпущенного на принятие корабля времени ушла на подгонку и установку "не родного" вооружения), неплохо стрелял и стойко терпел ответный огонь. Несмотря на взрыв в каземате среднего калибра, он продолжал идти в составе эскадры в течение почти всего сражения. Правда во второй фазе боя, став флагманом второго боевого отряда, его командир запросил разрешение выйти из строя для починки повреждений, но получил отказ от Камимуры. Поврежденный но не побежденный "Конго" стойко последовал со своим флагманом к ожидавшей их общей судьбе…
"Так… — размышлял Хейхатиро Того, — "Броненосные крейсера против броненосцев долго не продержатся"… Ямомото Гомбей как всегда прав. Он всегда прав! Но у меня нет десятка нормальных броненосцев! И в создавшейся ситуации мои артиллеристы вполне уже могли бы пустить на дно один — два "Пересвета", или выбить пару русских "стариков" из линии. Увы, счет пока открыли они. Если сейчас повести охват концевых в русской колонне, "петропавловски" с такого расстояния выбьют для начала наши броненосные крейсера…
Нет, все, пора разрывать дистанцию, как показал печальный пример "Токивы", колонны сблизились чрезмерно. Хоть мы и пристрелялись, — половина русских кораблей горит, и то на одном, то на другом замолкают орудия. И передать сигнал о повороте довольно сложно — стеньга фок мачты "Микасы" снесена за борт, и радиорубку нам только что разнесло, сейчас она выгорает как помойный ящик от случайного окурка…"
Наконец сигнальщикам "Микасы" на грот мачте удалось поднять предварительный сигнал "к повороту на правый борт все вдруг". Сигнал запоздал буквально на пять минут…
Огонь японцев все больше корежил и ломал старые русские броненосцы. На "Петропавловске" погреба кормовой башни постепенно затоплялись водой, через пробоину от взорвавшегося в кормовой оконечности крупного фугаса. Башня вновь прекратила огонь. В батарее левого борта весело рвались русские же снаряды, охваченные огнем пожара. А спустя пять минут десятидюймовым снарядом с "Якумо" добило-таки кормовую башню — она не могла больше вращаться. Оставшись с одной башней главного калибра, и получив рапорт об остаточной непотопляемости в 60 процентов, Григорович приказал временно выйти из строя, с флажным сигналом об этом "Святителям". Именно этот приказ, предписывающий командирам корабля "выходить из линии на не обстреливаемую сторону для ремонта угрожающих остойчивости пробоин" спас русских от больших потерь в кораблях линии. Но зато после боя в Артуре было не протолкнуться от броненосцев в разной степени повреждения.
"Сисою" "повезло" еще больше. Всего десять минут под огнем пары "Асахи" и "Хатсусе", и броненосец не только полностью потерял боеспособность, но и оказался одной ногой в могиле. Для выбивания из строя этому неудачно построенному кораблю хватило всего четырех попаданий двенадцатидюймовых снарядов, и одного шестидюймового снаряда в каземат. Один снаряд временно вывел из строя кормовую башню, взорвавшись на барбете. Он не пробил десять дюймов брони, но от сотрясения заклинило элеватор подачи снарядов из погребов. Второй разорвался у якорного клюза, выворотив его к чертям, выкинув в море якорь и заодно пробив в не бронированном борту "ворота" два на три метра. Хотя пробоина и считалась надводной, в нее захлестывала вспененная тараном броненосца вода. Затоплениям способствовал другой снаряд, проломивший броню прямо напротив башни. Последний двенадцатидюймовый снаряд и попавший почти в ту же точку снаряд калибром поменьше (как же, не попадают снаряды в ту же воронку, если бы…), полностью уничтожили батарею шестидюймовых орудий. Как правого, так и левого борта. Она просто выгорела. Оставалась правда еще носовая башня главного калибра, но именно в этот момент и ей приспичило выйти из строя — в погреба поступала вода.
В боевой рубке броненосца офицеры чуть ли не хором уговаривали командира выйти из линии для ремонта и заведения пластыря. Но Озеров упорно отказывался, мотивируя это тем, что не получал приказ о выходе из строя от идущего впереди на "Святителях" Чухнина. На все доводы офицеров о "полученных на совещании до боя инструкциях" (от старшего офицера), "полной безвредности для противника броненосца без артиллерии, починить которую можно только вне зоны обстрела" (артиллериста) и "возможной фатальности следующего крупного снаряда, попади он под ватерлинию в носу до того, как мы спрямим корабль" (трюмного механика) последовал ответ. "Приказа покинуть линию я не получал, а Григорий Павлович видит наше положение прекрасно. Значит так НУЖНО, господа!" Командир корабля уперся и стоял на своем, совершенно не походя на неуверенного человека, которым он казался всем, по результатам перехода с Балтики. Впрочем, после боя злые языки на "Сисое" говорили, что упорство командира проистекало из это страха перед начальством, который был больше, чем страх перед японцами. И подкреплялось возлияниями из всегда сопровождающей командира фляжки с коньяком…
В столь удачно отстрелявшуюся по "Токиве" "Полтаву" попала серия снарядов крупного калибра. Казалось, что ее обстреляли короткой очередью из двенадцатидюймового пулемета. Временно, из-за контузии всех находившихся в ней, замолчала та самая носовая башня, что отправила на дно "Токиву". Не успели еще там навести порядок, как новый снаряд, погнувший взрывом барбет, вывел из строя подачу кормовой башни заклинив элеватор. От взрыва погребов корабль спасло только то, что снаряд попал не под прямым углом, а по касательной, а десять дюймов брони барбета "Полтавы" оказались прочнее шести дюймов у "Токивы". Но, в отличие от "Сисоя", восстановить подачу снарядов без выпрямления покореженных плит брони было невозможно. А сделать это в море, на ходу да без мастеров не взялся бы и сам Левша.
Пара пробоин в носовой части заставили командира "Полтавы" Успенского подумать о временном отходе на ремонт. Для того, чтобы завести пластырь под пробоины в носу нужно было застопорить машины, а для этого покинуть линию… Но к счастью для русских, и к несчастью для японцев, пока он размышлял над этим решением носовая башня его броненосца снова открыла огонь. Прочухавшись и снова приникнув к прицелу командир башни Пеликан Второй (если на всем русском флоте было более одного офицера с одинаковой фамилий, то получившему звание позднее добавляли к фамилии номерок) поймал силуэт ближайшего вражеского корабля. Сейчас "Полтава" обстреливала идущий третьим "Ивате", бывший у нее уже чуть позади траверса.
По законам теории вероятности два подряд критических попадания не могли принадлежать одной и той же башне, но… Наверное гардемарин Пеликан был слишком занят в Морском Корпусе драками с дразнящими его "большеклювым птицем" сокурсниками, и не уделял математической статистике должного внимания. Так или иначе — третий залп после возобновления стрельбы попал в борт "Ивате", пробив главный пояс на уровне ватерлинии. Снаряд взорвался сразу после пробития брони, и выпавшая бронеплита открыла ледяной морской воде дорогу в теплые потроха крейсера. На это наложились более ранние попадания в борт корабля, и пара свежих шестидюймовых фугасов с той же "Победы" легших по ватерлинии. "Ивате" с небольшими перерывами обстреливался русскими с начала боя. Карпышев помнил один из главных уроков русско-японской войны — японские броненосцы почти непотопляемы для русской артиллерии. Хотя новые взрыватели и более мощная взрывчатка могли это правило переменить, артиллеристам всех русских кораблей линии был дан парадоксальный на первый взгляд приказ. "При равном удобстве ведения огня по броненосцу и броненосному крейсеру — выбирайте в качестве мишени крейсера". В результате первая фаза боя у Шантунга, до вступления в дело броненосцев Макарова, в некоторых источниках потом носила название "крейсерской резни".
Командир "Ивате" Такемоти, спустя минуту после взрыва, почувствовал быстрое нарастание крена на левый борт. Связавшись с нижним казематом левого борта, и уяснив объем повреждений, он приказал рулевому:
— Поворот влево, три румба, плавно!
— Нет, нет, господин капитан первого ранга! Адмирал поднял сигнал ВПРАВО, — попытался поправить командира штурман, подумавший что то просто неверно услышал доклад сигнальщика о полученном приказе.
— Я знаю, что приказал адмирал, помолчите, — на секунду оторвался от амбрюшота ведущего в каземат левого борта капитан, и заткнув молодого лейтенанта снова начал орать в переговорную трубу во всю мощь легких, отдавая приказания артиллеристам, — немедленно задраивайте амбразуры орудий! Через пять минут ваши полупортики окажутся под водой, если вы их не закроете, мы просто опрокинемся!!! Вы меня поняли?
Еще в завязке боя, до избиения "пересветов" японскими броненосцами, они всадили в борт "Ивате" два десятидюймовых снаряда. Первый попал в носовую оконечность, второй пробил пояс под средним казематом. Кроме того, в бронепояс многострадального корабля попали два снаряда калибром двенадцать дюймов, и с полдюжины шестидюймовых. Не все они пробили броню, но даже взрыв шестидюймового снаряда на поясе неминуемо вел к расшатыванию плит. Пока корабль не имел крена, вода только изредка захлестывала в эти пробоины. Но стоило левому борту начать погружаться, как вода начинала вливаться во все новые и новые отверстия, создавая классический эффект положительной обратной связи. К моменту попадания снаряда с "Полтавы" японский крейсер уже погрузнел от принятия более семисот лишних тонн воды, через пробоины и трещины в корпусе. Носовая башня крейсера прекратила огонь из-за полыхающего под ней пожара внутри корабля, который остался практически незамеченным на русских кораблях. Ее барбет раскалился настолько, что подавать в нее картузы с порохом из погребов стало опасно, они могли взорваться еще по дороге к орудиям. Попадание одного крупного и пяти средних снарядов с "Полтавы" просто послужило катализатором процесса гибели корабля, в который вложили свой посильный вклад почти все корабли уже уходящей за корму русской колонны. Но — факт остается фактом — последнюю точку в истории службы уже второго броненосного крейсера японского флота поставила все та же башня.
— Я знаю, что адмирал отворачивает от противника, — повернулся наконец Такемоти к красному от стыда штурману, — но если я поверну вправо — мы опрокинемся сейчас же. Если же я начну поворот влево, корабль сможет удержаться на ровном киле достаточно долго для того, чтобы в казематах успели втянуть орудия, и закрыть амбразуры "по-походному". А после разворота влево мы займем свое место в строю…
— На закрытие амбразур носового и среднего каземата уйдет пять минут. Кормовой каземат закрыть невозможно, взрывом снарядов складированных у палубного орудия сорвало закрытия амбразуры и разбило щит… — дальнейший доклад командира казематов левого борта Такемоти не стал слушать.
— Попытайтесь закрыть амбразуры как можно быстрее! И задрайте наглухо кормовой каземат, его скоро затопит, — он отодвинул от штурвала рулевого и встал за него сам, и пробормотал в полголоса ни к кому конкретно не обращаясь, — если уж нам не удастся избежать опрокидывания, то надо хоть попытаться таранить кого-нибудь из русских…
— Такенза, — добавил спустя тридцать секунд, обращаясь к главному артиллеристу корабля, — прикажите расчету носовой башни открыть огонь. Мы похоже идем в нашу последнюю атаку, и взрыв порохового картуза при подаче к башне сейчас не самая страшная из наших проблем. В машинное прикажите дать самый полный, пусть заклепывают клапана. И начинайте выносить раненых на верхнюю палубу, там у них будет хоть какой — то шанс…
На русских броненосцах и потянувшихся было за ними "России" и "Рюрике" сначала с интересом и непониманием, а потом с ужасом наблюдали, как от линии японских кораблей, поворачивающих вправо, отделился третий вымпел. Он, постепенно уменьшая радиус поворота и медленно ускоряясь, неуклонно шел в сторону русских кораблей. Без всяких команд, вся артиллерия концевых русских кораблей перенесла огонь на явно идущий на таран корабль. Несмотря на обстрел и почти не отвечая на огонь, из — за выбивания все новых и новых орудий попаданиями в упор отстреливаться на нос уже было просто нечем, "Ивате" пересек русский кильватер и почти дошел до "России". Непосредственная виновница его гибели "Полтава", и следующий за ней "Севастополь" вынуждены были дать полный ход чтобы убраться вовремя с ее пути, а подбитая "Россия" начала резко ворочать в право, чтобы не попасть под таранный удар явно идущих на самоубийство японцев, после чего осталсь на почти противоположном курсе. Только в пяти кабельтовых от кормы русского броненосного крейсера изначально обреченный корабль лег наконец на левый борт и медленно опрокинулся. Пользуясь тем, что все внимание русских было приковано к идущему на их колонну "Ивате", строй японских кораблей синхронно повернул вправо, и начал быстро удаляться от противника.
Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А. В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца "Сисой Великий".
Морской сборник, Љ 5 за 1920 г.
Ночь прошла неспокойно, "Очаков" донес, что увидел какие-то неизвестные суда на западе, но приближаться не стал, опасаясь ловушки, несколько раз играли минную тревогу будто бы из-за обнаруженных миноносцев, но при внимательном рассмотрении никто ничего не видел, несмотря на лунный свет, довольно хорошо освещавший пространство. Как я узнал потом — "Новик" даже гонялся за этими "миноносцами", но и на нем никто наверняка не мог сказать: были это миноносцы, или сигнальщикам почудилось. Особо опасались последних двух часов перед рассветом, когда уже зашла луна — самое время миноносцам нападать, но обошлось.
Посветлело небо на востоке, скоро взойдет солнце, наши дозорные крейсера что-то заметили. По эскадре пробили боевую тревогу, в направлении врага направился "Новик". Эскадра начала перестраиваться в боевой порядок, выдвигая ближе к неприятелю наш быстроходный броненосный отряд, которым командовал контр-адмирал Руднев. Крейсера Грамматчикова, образовывающие до этого сторожевую завесу увеличили ход и обгоняя эскадру собирались вместе в голове колонны слева, потом отойдя в пределах видимости поближе к каравану. Я с завистью смотрел, как они легко обгоняют нашего неторопливого "Сисоя".
Неприятеля не было видно, почему на "Святителях" был поднят сигнал: "команда имеет время завтракать". Часть людей и офицеров остались у пушек, а остальные побежали перекусить. В кают-компании "Сисоя" завтрак был чисто походный: без скатерти; каждый брал тарелку, вилку, ножик и забирал себе завтрак, усаживаясь, где попало. Настроение было вполне приподнятое и веселое. Слышался смех (может быть немного и нервный, так как каждый старался замаскировать свое волнение).
Вдруг трапеза наша в своем конце была прервана: сыграли боевую тревогу. Публика побросала тарелки и побежала к пушкам, а кто был по расписанию внизу, подрали на верхнюю палубу, посмотреть неприятеля.
С юго-востока раздавалась стрельба, но с "Сисоя" ничего было не разобрать — мешало встающее солнце. Как я позже узнал: это японские броненосные крейсера обстреливали "Новик" который не обращая внимание на падающие снаряды продолжал разведку, надеясь выяснить расположение главных сил противника. К счастью "Новик" отделался одним или двумя попаданиями не повредившими особо ничего. Наши разведчики отступили, а неприятельские броненосные крейсеры и примкнувшие к ним несколько малых крейсеров попытались обойти наш строй с кормы и добраться до транспортов, находившихся между нами и берегом.
Крейсеры Руднева и небогатовский отряд пошли им наперерез с целью помешать — и им удалось это, после нескольких выстрелов "Памяти Корейца" с большой дистанции — японцы отвернули. Но видимо это был обманный маневр со стороны японцев, т. к. на юге показались идущие нам наперерез под хвост их главные силы. Не помню наверное, кто, но кажется отряд Небогатова, оказавшийся в хвосте нашей эскадры и бывший на траверсе японцев, открыл огонь и дал несколько выстрелов из 10 дюймовых орудий. Один из первых снарядов лег у борта головного японца, накрыв его полубак фонтаном воды, после чего "Токива" повернулся и ушел в хвост колонны устранять повреждения. Публика на "Сисое" ликовала, говоря: "молодцы, сразу дали японцам гостинец".
Японские броненосцы тем временем, пошли на выручку своим оконфузившимся крейсерам, надеясь видимо раздавить наши броненосные крейсера числом и это им почти удалось. Адмирал Руднев увлекся, неожиданно представившейся возможностью сделать палочку над Т японским главным силам и сам не заметил, как положение поменялось на обратное — теперь японские броненосцы делали нашим крейсерам кроссинг с хвоста. У наших крейсеров была только надежда, что японцы не успеют сбить им скорость, чтобы успеть выскочить из-под огня. И это им удалось, существенно пострадала только "Россия". А мы ничем не могли помочь, удаляясь от места боя и держа себя между японцами и нашими драгоценными транспортами.
Но Григорий Павлович не мог бросить своих в беде. По его приказу при транспортах остался только "Мономах" со "Штандартом" и миноносцами, а мы повернули "все вдруг" и со "Святителями" во главе пошли на японцев навстречу нашим отступающим крейсерам в надежде прикрыть их. Наш "Сисой" был вторым в линии! Ход отряда увеличили до 14 узлов. Вскоре мимо нас контркурсами слева прошли на полном ходу броненосные крейсера. Закопченные и побитые, на корме "России" бушевало огромное пламя и что-то беспрестанно взрывалось. Корабль управлялся машинами, шел каким-то зигзагом, причем явно отставая от трех передних кораблей. Спину ему прикрывал верный "Рюрик". На их фоне броненосцы Небогатова, находившиеся дальше от противника и избежавшие серьезного обстрела, выглядели как новенькие. По приказу Чухнина Небогатов стал в кильватер нашему отряду, и мы, не закончив сближения с японцами на дистанцию действенного огня, вновь повернули "все вдруг" и пошли за Рудневым. Мы были вторыми с хвоста колонны. Сзади нас медленно но верно нагонял весь японский флот…
Григорович на "Петропавловске" увеличил ход до предельного, примерно до 15 узлов, но третий в строю "Севастополь" начал отставать и увеличивать дистанцию. Так как адмирал приказа сбавить ход не давал, то наш отряд как бы распался на два отдельных — " Полтава" и "Петропавловск" в голове и за ними, медленно отставая "Севастополь", "Сисой" и "Святители".
На какое-то время дым пожара на "России" закрыл неприятеля, когда же он наконец рассеялся, глазам представилась следующая картина — японцы броненосцами шли нам под корму, явно намереваясь перейти на левый борт. А Камимура это не только уже сделал, но и находится к нам много ближе, на слегка расходящимся с нами курсе. Я поначалу не понял, что это он гнался за крейсерами Грамматчикова, которые подошли с запада. Шеститысячники были у нас впереди траверса, и шли, по-моему, почему-то тише чем настигающие их японцы. У нас в рубке заволновались, но адмирал тоже все видел. И наш отряд выстроив пеленг влево, повернул "Вдруг" на 2 румба, подкатываясь Камимуре под борт. Вскоре раздался по нему первый выстрел со "Святителей", и мы все побежали вниз на свои места. В это время броненосцы Небогатова находились еще не в линии, а "Громобой", "Витязь" и "Кореец"" резали наш курс далеко впереди, переходя нам на левую.
Я спустился в батарейную палубу, так как по боевому расписанию был при исправлении канализации тока и старшим в палубах по тушению пожаров и заделке пробоин. Заревели наши пушки. Первое время особенно старалась совершенно бессмысленно наша 75-мм батарея, так как все равно снаряды ее не долетали до неприятеля. Однако это не мешало командиру ее, лейтенанту Щ. вопить во всю глотку: "подавай патроны скорее" и держать безумно беглый огонь. Рассудив, что таким образом 75-мм батарея бессмысленно выпустит весь запас снарядов без всякого вреда неприятелю, а между тем, ночью именно она и понадобится, я взял на себя и приказал подаче не подавать больше снарядов при общем одобрении команды, которая говорила: "так ведь нам ночью нечем будет отбиваться от миноносцев".
Первые полчаса боя никаких повреждений "Сисой" не получил, и было особенно тягостно стоять без дела и ждать чего-то. Я тогда завидовал офицерам, которые были при орудиях, — те не имели времени для жуткого чувства стоянки без дела. Чтобы занять себя и подбодрить людей трюмно-пожарного дивизиона, я пошел обходить палубы, помещения динамо-машин, заходил в подбашенные отделения посмотреть подачу и, наконец, зашел в 6" батарею. В ней царило оживление; офицеры и прислуга орудий спокойно снаружи, но, по-видимому, в несколько приподнятом нервном состоянии, вели частый огонь. Звонили указатели, выкрикивались плутонговым командиром лейтенантом Бушем установки прицелов.
Я подошел к Бушу, спросил, хорошо ли работает электрическое горизонтальное наведение и, получив утвердительный ответ, вместе с ним стал смотреть в бинокль на неприятельские крейсера и новые английские броненосцы, которые оказались лежащими на параллельном курсе. На них то и дело вспыхивали огоньки выстрелов и был слышен свист снарядов, ложащихся впереди "Сисоя". Заглянув через амбразуру вперед, я увидел у борта "Петропавловска" целый ряд столбов воды от падающих снарядов, который приближался к броненосцу, и вдруг правый борт "Петропавловска" начал окутываться черным дымом с желтоватым оттенком, и в этом дыму вспыхивало пламя. Очевидно, сноп падающих снарядов, ложившийся раньше недолетами, дошел до "Петропавловска" и обрушился на него. Буш рассказал мне, как его артиллеристы выстрелили два шестидюймовых снаряда по внезапно появившимся в прицелах "Очакову" и "Аскольду", уходивших полным ходом от японской колонны. Выстрелы были от неожиданности, но к счастью, похоже промазали.
В это время оказался вывод из строя нашей носовой 12" башни, у которой от сотрясений при стрельбе вырвало вилку передачи горизонтального управления башней. Вилку, погнутую, отправили исправлять в мастерскую.
Появился первый раненый — унтер-офицер, стоявший под флагом, которому расшибло осколком ключицу и ранило в ногу. Его вели вниз под руки двое матросов, причем он громко стонал. Вид первого раненого на меня сильно подействовал; на команду же он в первый момент подействовал, по-видимому, еще больше: видны были устремленные на него со страхом многие глаза. Кругом "Сисоя", а в особенности несколько впереди его, то и дело подымались столбы воды, столбы черного дыма; слышался шум летящих снарядов и разрывы их с каким-то особенно высоким звуком, напоминающим сильно звон разбиваемого хорошего хрусталя. Временами все эти звуки покрывались грохотом выстрелов наших 12" кормовых орудий, около башни которых я стоял.
Вообще же, в воздухе стоял смешанный гул, обнимающий всевозможные звуки, от самых низких, грохочущих, как отдаленный гром, до резких высоких звуков. Очень скоро я почти оглох, началась резь в ушах, и из правого уха потекла кровь. Стараясь ободрить себя звуком своего голоса, намеренно громко разговаривал с лейтенантом Залесским, сидящим наполовину открыто в 12" башне и управлявшим ею. Его вид действовал на меня очень успокоительно: такой же розовый, с распушенными усами, в чистом воротничке, он спокойно сидел, так как будто был не в бою, а в морском собрании за ужином среди дам.
Временами слышался стон и кто-нибудь падал; его тащили вниз. Было еще несколько раненых, один с оторванной рукой, у другого вырвана икра, но тех сводили вниз. Вдруг я точно оступился: я в это время стоял на рострах, причем правая нога была поставлена на ящик из-под машинного масла. Я упал, но сейчас же вскочил: оказалось, что в этот ящик на излете ударил громадный осколок и вышиб из-под моей ноги. Осколок этот, еще горячий, торчал поблизости и дымился, врезавшись в доски палубного настила.
Постояв еще 2–3 минуты, я спустился в 6" батарею поделиться впечатлением с лейтенантом Бушем, как вдруг судно сильно вздрогнуло в носовой части. А потом еще раз. Прибежал минный квартирмейстер и доложил, что один снаряд ударил в якорный клюз, разворотил его и сделал полуподводную пробоину, через которую начала хлестать вода. Другой снаряд ударил вблизи 1-й пробоины, убил двух человек, отбросил мичмана Шанявского и людей, которые были с ним и принимались за заделку пробоины. Больше не медля я побежал в носовой отсек. Туда уже сбегались люди трюмно-пожарного дивизиона. Прибежав в отсек, сейчас же ясна стала необходимость задраить отделение, что и было немедленно исполнено под руководством трюмного механика, который одновременно с этим приказал трюмным открыть спускной клапан носового отделении, чтобы соединить его с турбинной магистралью.
Дальше я совершенно потерял счет времени, так как все время пришлось бегать и распоряжаться. Прибежал сверху минный механик Щетинин и радостным голосом сообщил мне, что "Идзумо" тонет. Это известие дошло очевидно и до находящейся внизу команды, так как лица сразу стали веселыми. Вдруг из кочегарки доложили, что потухло освещение: через пять минут была протащена летучая питательная проводка и освещение возобновилось. Вскоре у нас в 6" левом бомбовом погребе, очевидно, от упавших через трубу осколков, загорелись маты. Я прибежал к нему и застал уже там трюмного механика Кошевого и минного механика Щетинина, открывавших затопление погреба. Но совсем затопить погреб не пришлось, так как не растерявшиеся его хозяева, не выходя из погреба, затушили пожар водою, отчего трюмный механик снова закрыл кран затопления. Погреб был затоплен только фута на три. Кошевой спустился вниз дабы правильно организовать откачку.
Через некоторое время мне доложили, что в батарейной палубе, попавшим через амбразуру снарядом, разбита помещенная там динамо-машина, работавшая да горизонтальную наводку 6" пушек. Приказав немедленно переключить магистраль горизонтального наведения на нижнюю носовую динамо-машину, я побежал в батарею и увидел, что у динамо-машины разбит коллектор и исковеркана одна из стенок выгородки, в которой динамо стояла. Минер и минные машинисты оказались целыми. В батарее по-прежнему шла работа, неустанно громыхали орудия. Сверху тоже доносилась бойкая стрельба наших вновь установленных в Кронштадте шестидюймовок.
Отправив минного механика Щетинина и гидравлического Еременко укреплять упором главную носовую переборку, я побежал выключать носовую часть магистрали освещения, так как освещение начало по всему броненосцу тускнеть и грозило совсем потухнуть из-за сообщения в носовом отсеке, в котором переборка носового отделения не выдержала и вода начала заполнять весь отсек до главной носовой переборки.
Выключив носовую часть магистрали, отчего освещение снова загорелось полным блеском, я только что хотел идти на носовую станцию динамо-машин, как услышал через трап сильный взрыв в батарее и через минуту увидел спускавшихся по трапу лейтенанта Буша с черным от ожога лицом, ведшего под руку стонавшею мичмана Всеволожского, у которого лицо, шея были черного цвета, тужурка обгоревшая. За ними вели еще двух раненых.
Не успели встретившие раненых доктора с санитарами взять их, как в жилую палубу повалил густой удушливый желтый дым пикриновой кислоты, который не давал возможности дышать — открываешь рот, хочешь вздохнуть и чувствуешь, что нет воздуха, а только какая-то горечь лезет в горло. Дым в момент заволок вою палубу, так что ничего не стало видно; полная почти тьма.
Все находящиеся на палубе бросились спасаться. Люди бежали, толкая и спотыкаясь друг на друга в паническом страхе; слышались крики и вопли. Кто-то отбросил меня в сторону так, что я чуть-чуть не упал. Задышаясь от дыма пикриновой кислоты, я сунул себе в рот свой мокрый носовой платок и ощупью начал пробираться к трапу носового подбашенного отделения, около которого я находился. Найдя трап, я скатился по нему вниз я тут только имел возможность вздохнуть, так как удушающего дыма не было.
Отдышавшись, я, намочив сильно платок в воде и успокоив находящихся здесь у динамо-машины людей, взяв платок в рот, опять поднялся по трапу и бегом побежал но палубе, в которой дым как будто немного рассеялся, так как выбежавшая наверх команда догадалась открыть броневые люки на верхней палубе. Поднявшись в верхнее отделение, я крикнул собравшейся здесь кучке команды идти вниз, в жилую палубу и выносить немедленно оставшихся там раненых и задохшихся от газов людей.
Не ожидая исполнения приказания от всей кучки, с первыми бросившимися на зов людьми, я и кто-то из механиков опустились в палубу, в которой уже было возможно дышать, хотя дым не вышел еще весь. Мы начали вытаскивать в кормовое отделение лежащих без чувств. Около задраенной двери в носовой отсек мы нашли целую кучу: оба доктора, оба фельдшера, мичман Всеволожский и человек двенадцать команды лежала грудой, выскочившие, по-видимому, из операционного пункта и из-за дыма и тьмы взявшие неправильное направление. Вместо того, чтобы бежать в корму, к кормовым выходам на палубу, — они бросились к задраенной двери главной носовой переборки и задохнулись от газов.
Кроме этой груды людей по разным местам палубы лежали одиночные угоревшие люди и среди них лейтенант Овандер, который только что спустился в палубу из боевой рубки, будучи послан зачем-то вниз командиром. Наблюдение за выносом задохшихся людей окончить мне не удалось, так как была пробита пожарная тревога и я побежал на свое место по ней, — на ют, приказав баталеру и нескольким членам команды окончить вынос раненых.
Пробегая по жилой палубе, я был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Груятским, который просил меня прислать хоть несколько человек в носовую кочегарку подсменить на короткое время кочегаров, которые тоже сильно наглотались газов пикриновой кислоты, проникших в кочегарку по шахтам экстренных выходов. Пришлось остановиться и, хватая за шиворот первых встречных нижних чинов трюмно-пожарного дивизиона, посылать их в кочегарку. Поднявшись по трапу в верхнее офицерское отделение, я увидел столб пламени, с силой вырывавшийся через дверь в заднем траверсе из 6" батареи.
Так как трап на верхнюю палубу находился около двери, то выход по этому трапу наверх был отрезан огнем. Однако это не помешало нескольким обезумевшим нижним чинам, выбегая из жилой палубы, устремляться наверх именно по этому трапу, сильно обжигаясь при этом. То же проделал и флагманский механик полковник Обнорский, который потерял при этом бороду и усы.
Я выскочил на палубу по другому трапу, выходящему сзади 12" башни, на левый борт. Очутившись па палубе, я увидел целую кучку людей на юте, которые прижимались к правой стороне башни, стараясь укрыться от свистящих в воздухе осколков снарядов, падавших в воду у левого борта. Шланги уже тащили к двери траверса, и я направил струю в бьющее из двери пламя. В этом месте, сразу перед дверью в 6" батарею находился рундук с брезентами, и, по-видимому, струя и попала на него, так как огонь из двери скоро перестал бить, а вместо того повалил оттуда густой едкий дым, не позволявший людям со шлангом пройти через дверь в батарею, в боковые коридорчики около машинного кожуха, через которые можно было дальше пройти и в самую батарею. Прибежал откуда-то наш старший офицер и пытался сам со шлангом проникнуть в батарею, но едва выбрался оттуда, совершенно задохшись от дыма.
Пришлось некоторое время стоять в бездействии и ждать пока пожар уменьшится сам по себе, и я опять вышел на ют и снова стал около башни. Хотя картина была и величественна, но в тот момент на меня не произвела никакого впечатления, кроме чувства отчего-то обиды. Середина "Сисоя" горела, над нею подымался густой дым, а из амбразур 6" орудий били языки пламени. Из 4-х щитовых шестидюймовок на верху батареи стреляла только одна. На рострах, судя по густому дыму, тоже что-то горело. С правого борта подымались столбы воды от падающих снарядов, слышался высокий звон их разрыва, а над ютом, с звонким свистом летели осколки, временами оканчивая свой полет ударами в наши надстройки со звуком, что бьют во что-то пустое.
Почти одновременно с попаданием в батарею, крупный снаряд ударил в броню барбета кормовой башни. Пробить броню ему не удалось, но так как угол брони был очень слабо подкреплен и броневая плита не упиралась в палубу, а чуточку не доходила до нее, то угол брони и отогнулся внутрь, образовав небольшую треугольную щель, сквозь которую внутрь барбета проникли газы и масса осколков. В жилой палубе, как раз недалеко, в это время стояло, примостившись к башне, 12 матросов, отделавшихся одним только испугом.
Осколки снаряда, проникнувшие внутрь, ударились об небронированную подачную трубу башни, разбили все реле, реостаты и прочие приборы, тут расположенные, и без силы упали на палубу. По счастью зарядники, в это время, опускались в погреб пустыми иначе не миновать пожара, а то и взрыва пороха. Достали запасные приборы и тотчас же приступили к исправлению повреждений, и через полчаса башня уже свободно вращалась, а пробоина была заделана позже листом стали.
Но пока наш "Сисой" остался почти без артиллерии.
28 декабря 1904 года. Желтое море.
С затаенным чувством торжества, заметив, что русский флот не только не следует за ним, но в относительном беспорядке продолжает пока движение к югу, адмирал Того через десять минут одним резким маневром превратил отход своих отрядов в решительную атаку. Его целью стали уходящие от русской линии на северо-запад "Россия" и прикрывающий ее "Рюрик", а так же дымящие на горизонте за ними транспорты конвоя.
"Скоро мы посчитаемся, уважаемый господин адмирал Руднев. И за "Токиву", и за "Ивате", и за "Асаму", и за "Такасаго". И за тринадцатое октября посчитаемся. Сейчас вы будете платить мне по всем счетам…" На лице адмирала Того светилась таинственная улыбка, не выданная ни губами, ни выражением глаз, но о которой знал весь флот. Если Того так улыбается, значит он "поймал победу"…
Руднев на "Громобое" принял японский поворот "все вдруг" от колонны русских броненосцев за выход из боя. Что и не удивительно после потери за каких-то полчаса двух судов линии и при практически обреченном третьем. Конечно, это была победа, но совсем не та, что сегодня нужна! Это вновь нудные военные будни, это новая драка с Того, но уже со всем его англо-латиноамериканским приплодом, это, наконец, возможное выступление Англии, что может сделать "эту" реальность даже пострашнее его — "карпышевской".
Однако размышления над последствиями бегства Того вскоре уступили место удивлению и даже раздражению: с "Трех Святитей" пока не поступало никаких приказаний относительно дальнейшего образа действий. В конце концов, преследовать отрывающегося противника необходимо.
Руднев прижал к глазам бинокль вглядываясь в очертания дымящегося флагмана и отрывисто приказал:
— Вызовите "Святители" по телеграфу: "Прошу разрешения преследовать!"
Прибежавший через пару минут лейтенант Егорьев озабоченно доложил:
— Ваше превосходительство, не отвечает флагман! И "Петропавловск" не отвечает.
— Продолжайте вызывать!
— Смотрите! Всеволод Федорович, они семафорят что-то на "Сисой" и "Победу". Но за дымом не разобрать… Хотя, подождите… Разобрал только "Адмирал"… И наш позывной. Похоже, дело не ахти…
— Господи… Нет, не может быть!
— Господа! Срочно! Телеграмма с "Осляби": "Вице-адмирал Чухнин передает командывание контр-адмиралу Рудневу"!
— Ну, как же! Как же я не понял сразу…
К повороту! По отрядно, все вдруг, 16 румбов на правый борт! Григоровичу принять командование отрядом броненосцев…
Петрович затравленно проклинал про себя всех и вся. И себя в особенности. До подхода Макарова было в лучшем случае около полутора — двух часов, да и то, если не произойдет ошибки в счислении или чего другого экстроардинарного. Господи, как же верно подметил тогда Степан Осипович, что все решат возможно не часы, а даже минуты… А он, Руднев, почти десять минут не мог осознать, что с Григорием Павловичем что-то не так… Он никогда не потерял бы столько времени!
Но шанс захлопнуть мышеловку пока еще есть. Похоже, что японцы идут узлов четырнадцать, или даже меньше. Руднев отдал приказ покалеченной "России" и прикрывающему ее "Рюрику" следовать на соединение с конвоем, ибо в погоне за Того толку от нее уже не было, отправил штурманов рассчитать для Макарова кратчайший путь перехвата отходящих на Сасебо отрядов Того и Камимуры. Своим же трем крейсерам и Небогатову было приказано полным ходом преследовать правое крыло японской колонны намереваясь добить тянущегося за своими "Фусо".
Броненосцам Григоровича и Небогатова уже спешно набирался сигнал об общей погоне, как вдруг крик ворвавшегося в штурманскую рубку лейтенанта Руденского разом перечеркнул все эти расчеты.
— Ваше превосходительство, Всеволод Федорович! Японцы увеличили ход и ворочают "вдруг" влево. Все… К нам уже почти кормой встали!
— Что!? Отставить сигнал Григоровичу и Небогатову! — заорал Руднев кинувшись на мостик. "Что, что он делает? Ах, ты… Ну, гнида узкоглазая!!! Нае…ал, урод хитрожопый…" В висках колотилось. Горячая, душная волна затопила сознание. Петровичу было стыдно. И жутко. За десять минут его провели как мальчишку. "Почти что "киндер-мат"…
И ведь узлов шестнадцать уже побежал! Неужели еще и пипец транспортам!? Он ведь не знает, что за горизонтом Макаров… Для него главное транспорта, а нас он с хвоста чисто сбросил… Надо его задержать до трампов, чтобы не перебил их до подхода комфлота… Ну, думай! Думай быстрее, адмирал х…ев, мать твою…"
— Григоровичу и Небогатову: следовать к транспортам! Грамматчикову, "России", "Рюрику", "Новику" и "Мономаху" — телеграфом: прикрыть транспорта с зюйд-зюйд-веста, ожидается атака главных сил противника…
"Сейчас он убьет "Россию" с "Рюриком". Затем бронепалубников разгонит… Видимость приличная, подойти не даст. Раскатает. У "новиков" есть шансик. Но о-о-очень маленький. Григоровичу уже никуда не успеть. Узлов двенадцать, на взгляд, идут. Все избиты. "Мономах" с "соколиками" — на десять минут. Господи, сделай так, чтобы Небогатов мог дать хотя бы узлов шестнадцать…"
— С "Осляби", Всеволод Федорович…
— Ну!
— Адмирал Небогатов ранен. Командование отрядом принял командир "Осляби" капитан 1-го ранга Бэр. На его "Ослябе" одна пушка в кормовой башне. Передняя — накрылась гидравлика и сейчас пытаются устранить заклинивание. На левом борту остались две 6 дюймов. На правом четыре. Скорость четырнадцать. "Победа" — цела носовая башня, приняла 2000 тонн воды. Кормой села на метр. Крен на левую 4 градуса. Машинное левого борта частично затоплено, откачивают. Машина в нем остановлена. Скорость — пока 11. "Пересвет" — скорость 14, башни ремонтируют, возможно носовую введут быстро. Сбита грот-мачта выше марса и фок-мачта целиком. Переднего мостика нет, в боевой рубке все перебито, перенесли управление в кормовую. Разрушена передняя труба. Бойсман погиб. В командование вступил старший артиллерист лейтенант Черкасов, старший офицер тоже убит… Вообще убыль по штабу отряда и кораблю — четырнадцать человек офицеров… Повреждения по средней артиллерии — в строю пока четыре ствола, еще две шестидюймовки ремонтируют…
— Ясно. Пока отвоевались… Приказ: "Ослябе" и "Пересвету" следовать к "России" и "Рюрику" максимальным ходом. "Победе" по способности вступить в кильватер Григоровичу. А мы атакуем хвост японской линии. За ними, Николай Дмитриевич! Для начала добьем подранка, а там поглядим. Передайте Степану Осиповичу наши координаты и ситуацию. Если они не успеют, то через час японцы начнут топить транспорта.
С Богом! Да, и прикажите Беляеву на "Кореец" — пусть носовая башня работает не по "Фусо", а по концевому в колонне Того. Они до него еще вполне должны доставать, может притормозят хоть "Асахи" два наших орелика…
— И еще, Всеволод Федорович… С "Петропавловска" отсемофорили, что Григорий Павлович ранен. Могут держать отрядом двенадцать узлов…
Шестой боевой отряд, состоящий из относительно старых бронепалубных крейсеров, и уже дважды не рискнувший попытать счастья с транспортами при виде кораблей Грамматчикова, шел в трех милях по правому траверсу искалеченного броненосца "Фусо".
Командир отряда контр-адмирал Того-младший, рассматривая происходящее вокруг него сражение в бинокль, только что осознал, что три русских броненосных крейсера, густо дымящих на левой раковине, полным ходом направляются сюда, чтобы добить поврежденный броненосец. Бывший флагман Камимуры явно отставал от уходящей на северо-запад колонны японских главных сил склоняясь к осту.
Шестой отряд пока еще может спокойно оторваться от русских, ведь по большому счету, он то им вовсе не нужен…
А если представить себе бой с этим наглым русским трио? Почти линкорное бронирование русских не по зубам среднему калибру мелких крейсеров японцев. А вот одного русского восьмидюймового снаряда вполне может хватить любому японскому крейсеру для потери хода. Останутся торпеды, но шанс на успешное попадание в маневрирующего на большой дистанции противника со стоящего и тонущего корабля ничтожен. И все закончится быстро и кроваво… Поэтому пора уходить…
Но все-таки есть три момента, над которыми стоило подумать. Первый. Там, куда сейчас спешат Того и Камимура — русские транспорты. Если их потопить, стратегическая инициатива снова в наших руках. Подойдут подкрепления, и флот вновь овладеет морем. А если эти три больших крейсера будут вскоре там, это серьезно осложнит командующему задачу. Второй. Сейчас, наплевав на нас, они идут убивать наш подбитый новейший броненосец, который ценнее для империи чем все наши крейсера вместе взятые. И, наконец, третий. Не пристало самураю спасаться самому, сдавая на убой своего боевого товарища, даже если своей гибелью ты отсрочишь его конец на пару десятков минут…
Руднев, офицеры крейсера и штаба эскадры в абсолютном молчании смотрели на то, как четыре кораблика Того-младшего, развевая на мачтах огромные боевые флаги разворачиваются на встречу "Г
© Александр Чернов, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ“ – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга“».
На основе оригинального таймлайна Мир «Варяга»-победителя–2 (МПВ-2).
Больше «Варягов»! Хороших и разных!
Г. Б. Дойников
Пролог
Русско-японская война: расчет или просчет японского правительства
Издание «Вашингтон-пост». Интервью американского журналиста Джека Лондона, взятое им у капитана 1-го ранга великого князя Кирилла Владимировича 24 ноября 1904 года в городе Дальний.
Примечание редактора журнала «Нива»: великий князь Кирилл Владимирович поставил господину Джеку Лондону непременное условие, что данное интервью будет опубликовано не только в американских, но и в ведущих европейских газетах. Впрочем, интерес к публикации был таков, что поставь Кирилл Владимирович прямо противоположенное условие, интервью все равно перепечатали бы все крупные мировые газеты.
– Добрый вечер, ваше императорское высочество!
– Здравствуйте, мистер Лондон. Но я вас поправлю: давайте условимся, здесь нет великого князя Романова. Перед вами – капитан 1-го ранга российского Императорского флота. Договорились?
– О’кей. Итак, господин капитан 1-го ранга, каково ваше мнение о военном положении России и Японии в настоящее время?
– В войне наступил перелом. Теперь каждый день приближает неминуемое поражение Страны восходящего солнца.
– Возможно, не все наши читатели представляют себе ситуацию на Дальнем Востоке. Не могли бы вы объяснить для них текущее положение, не прибегая к специфическим терминам?
– Охотно. Начну с того, что Российская империя четверть века не участвовала в крупных военных конфликтах. Мудрое правление императора Александра Третьего, величаемого в нашем народе миротворцем, избавило его подданных от ужасов войны и вызвало бурный рост экономики. Между тем война и военная наука за эту четверть века сделали большие шаги вперед. Но уставы российской армии и флота были созданы, опираясь на опыт войны 1877–1978 годов и изучение войн, которые вели другие страны в тот период. К сожалению, они пока еще не учитывают опыт войн нового времени, в частности японо-китайской, испано-американской и англо-бурской.
Русский флот не вел эскадренных боев со времен Ушакова. Сожжение турецкой эскадры у Синопа – отнюдь не классический линейный бой. Но уже тогда стало ясно, что пар победит парус и прогресс в военном деле изменит морскую войну кардинально.
В отличие от нас, наш противник, проведя ряд сражений с Китаем, набрался бесценного опыта современного морского боя. Почти весь флот Японии построен на британских верфях, и зачастую его суда превосходят по боевым возможностям аналогичные корабли, принятые на вооружение Ройял Нэйви. По мнению британских экспертов, война России с Японией должна была закончиться победой последней в течение трех, максимум пяти месяцев. Именно на это и рассчитывали Божественный Тенно, его адмиралы и генералы.
Но, несмотря на все убедительные расчеты, японцы побоялись бросить русскому флоту открытый вызов, а предпочли напасть на нашу эскадру в Порт-Артуре ночью, без объявления войны, предполагая потопить ее лучшие корабли внезапной минной атакой истребителей. Этой цели они не достигли, лишь повредили два лучших броненосца и крейсер. А утром адмирал Того бежал от Порт-Артура перед лицом вышедшей ему навстречу нашей существенно ослабленной эскадры. Затем начались неоднократные попытки закупорить наши суда в гавани с помощью затопления в узком проходе, ведущем в нее, пароходов-брандеров, а позже даже старого броненосца.
Очевидно, что идея генерального сражения, где нужно было честно поставить на карту все, командование японского флота не прельщала. Прошел почти год. Первую его половину мы провели в активной обороне. Наш флот преодолел последствия вероломного нападения, усилился количественно и качественно, в том числе за счет противника. Но самое главное – мы набрались боевого опыта. И состоявшиеся в один день, шестого июля, морские бои при Цугару и Бидзыво, на которые русский флот вынудил своего противника, прошли за нашим явным преимуществом.
А тот факт, что я с вами говорю в Дальнем, куда мы провели столь необходимый нашей армии конвой с подкреплениями, снарядами, вещевым и продуктовым довольствием, говорит сам за себя. Но мы не просто провели конвой с Гвардейским экспедиционным корпусом. Как вы уже знаете, в его охранении пришли эскадры адмиралов Чухнина и Руднева. Русский флот собрал все силы в единый кулак, чем достиг количественного и качественного превосходства над Соединенным флотом адмирала Того. Подавляющего преимущества! Мы не позволили уничтожить наши эскадры по частям. И теперь разгром Японии неизбежен.
– Вы говорите о победах в обоих сражениях, однако, как стало известно, в бою при Цугару Владивостокская эскадра получила более серьезные повреждения, чем крейсера адмирала Камимуры. И хотя в битве при Бидзыво броненосец «Фудзи» был потоплен, он самый старый из японских кораблей первой и второй эскадр. Кроме того, русский флот в результате этого боя сократился на три броненосца, которые вы не могли ввести в строй три месяца, впрочем, насколько я знаю, один полностью не отремонтирован до сих пор. – Начнем с Цугару. Как вы знаете, бой закончился тем, что «менее пострадавшая», по словам английских наблюдателей, японская эскадра направилась в Сасебо на длительный ремонт. А русские крейсера провели ряд набеговых операций в территориальных водах Японии и Кореи. Почему-то при полном попустительстве японского флота. Кстати, при Цугару был потоплен первоклассный японский бронепалубный крейсер, не забывайте про этот факт. На мой взгляд, он ясно показывает, кто на самом деле победил. Полагаю, со мной вполне согласны японские купцы и промышленники, крайне негативно выразившие свое отношение к «успехам» адмирала Камимуры[1]. Вы верите, что адмиралу-победителю его благодарные сограждане сожгли бы дом? Об этом инциденте, кстати, писали и американские газеты.
Судя по действиям Соединенного флота, задача Японии состояла в том, чтобы разгромить российский флот немедленно, в начале войны. В идеале – по частям. В противном случае мы подводим подкрепления с Балтики, а затем уничтожаем сначала японский флот, а потом добиваемся капитуляции японской армии. С минимальными потерями и максимальным эффектом. Так вот: мы сегодня беседуем с вами в момент, когда подкрепления эти в Порт-Артур прибыли.
Не имея возможности разбить нашу порт-артурскую эскадру в морском сражении, после удачного затопления брандера в проходе у Тигрового полуострова, Япония сделала ставку на захват Порт-Артура с суши. С этой целью на рейд Бидзыво вновь, как и в войне с Китаем, были переброшены крупные пехотные силы и тяжелая артиллерия.
Если бы эти войска немедленно, во всеоружии оказались под Порт-Артуром, Япония получила бы реальный шанс уничтожить наши корабли на рейде огнем осадных гаубиц и, возможно, взять крепость. Это высвободило бы более пятидесяти тысяч ее отборных штыков, которые немедленно были бы развернуты против русских войск в Маньчжурии. Однако нам ценой огромных усилий удалось достаточно быстро избавиться от блокирующего фарватер затопленного японского броненосца-брандера, и командующий Соединенным флотом этого не знал. Своим выходом наша эскадра застала его врасплох.
При Бидзыво перед адмиралом Макаровым встал выбор: бросить все свои силы против четырех броненосцев Того, позволив транспортам противника с вооружением и боеприпасами уйти за минные поля у Эллиотов или бежать к Чемульпо, или отогнав линейные силы противника, нанести удар по транспортным судам. Наш командующий выбрал второй вариант, понимая, что главная опасность для всей кампании сейчас в количественном и качественном усилении японской армии на Ляодуне. Кроме того, средний эскадренный ход линейных отрядов японцев был выше, чем у порт-артурской эскадры, и, если бы ее броненосцы погнались за кораблями Того, это могло вылиться в итог, соответствующий русской пословице: за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.
В бою у островов Эллиота нами было уничтожено или захвачено более двух десятков пароходов с войсками и военными грузами. Новых судов японцам быстро взять пока негде. Им теперь нужно думать не об усилении армии на континенте, а о возможностях для снабжения уже высаженных войск, которые явно недостаточны. Это ли не победа? Срыв далеко идущих стратегических замыслов неприятеля, а не лишний красный вымпел по возвращении в порт.
– Вы сказали «красный вымпел». Поясните, пожалуйста, смысл этого выражения.
– Вскоре после начала крейсерских операций у нас появилась традиция: по возвращении во Владивосток после успешного похода, в котором были потоплены или взяты вражеские суда с грузами, корабль несет на фок-мачте вымпелы: по одному вымпелу красного цвета за военный корабль и белого – за транспорт…
Но я не закончил о бое у Бидзыво. Наша массированная атака на транспорты вылилась в то, что Того пришлось отчаянно рисковать своими броненосцами, крейсерами и минными флотилиями, пытаясь выиграть несколько десятков минут для их капитанов, чтобы дать им возможность хотя бы выброситься на берег. Этим он спас жизни тысячам японских солдат. Потеря «Фудзи», «Оттовы» и десятка больших и малых миноносцев была той ценой, которой этот риск был оплачен.
– Каково Ваше мнение, как профессионала, о японской стратегии в этой компании.
– Называя меня профессионалом, вы мне льстите. Я не занимал высоких командных должностей и до начала военных действий на Дальнем Востоке выплавал весьма малый ценз. Однако, если вопрос задан, то извольте.
Япония не простила России ревизии Симоносекского мирного договора. И решила пересмотреть результаты этого пересмотра, выведя Россию из игры силой. Такой вот невеселый каламбур… На первый взгляд ни одна сторона не могла быстро добиться полного военного разгрома другой. Все жизненно важные районы России находятся далеко на западе. Японию спасает островное положение. Наполеон был грозен на суше, но, как мы знаем, так и не смог преодолеть двадцать миль Ла-Манша, которыми владел британский флот.
Сознавая, что ахиллесовой пятой России является огромное расстояние, которое нужно преодолеть ее армиям по пути на восток, плюс незаконченность Великого Сибирского пути, отставание в выполнении кораблестроительной программы «Для нужд Дальнего Востока» и невозможность из-за казуистики Берлинского трактата переброски сил Черноморского флота, Японский Генштаб разработал план быстрой войны, преимущество в которой достигается за счет внезапного первого удара. Исход ее во многом должен был решиться на море.
Но нападение неоднократно откладывалось из-за стремления Японии максимально усилить свой флот. В частности, перекупленными у Аргентины итальянскими броненосными крейсерами типа «Гарибальди». Чтобы не начинать с нарушения норм международного права слишком явно, нота о разрыве отношений была вручена нашему государю только после того, как «Кассуга» и «Ниссин» под эскортом британского крейсера прошли Сингапур.
По разработанному в Токио плану, первый удар наносился по Порт-Артурской эскадре. Как я уже говорил, ночью, внезапно, ее должны были атаковать миноносцы, а явившиеся на рассвете главные силы Того добить корабли Старка, уничтожая или тяжело повреждая все броненосцы 1-й эскадры. Затем следовал бы захват Порт-Артура совместными ударами с моря и суши. Все это должно было быть сделано в течение четырех-шести недель, и к моменту вскрытия ото льда бухты Владивостока японский флот становился валентен и наносил удар по Владивостокскому отряду крейсеров.
Тем временем японская армия, имея короткие морские коммуникации с метрополией и несколько десятков крупных транспортных судов, быстро нарастив трехкратный численный перевес над русскими войсками, должна была занять Маньчжурию и перерезать линию КВЖД. К концу весны, опять-таки одновременно с моря и суши, Владивосток можно было захватить и высадить десант на Сахалин.
Не имея баз на Дальнем Востоке, балтийские эскадры вынуждены были бы вернуться: участие Берлина или Парижа в войне на стороне России исключалось из-за согласованной антироссийской позиции Лондона и Вашингтона, и ни Циндао, ни Сайгон наши корабли использовать не могли. Далее при посредничестве Британии и САСШ японцам можно было начинать мирные переговоры. В итоге которых их территориальные приобретения были бы закреплены, а с кредиторами можно было расплатиться концессиями в Корее, Маньчжурии и на Сахалине.
– Я вас прерву, простите, Кирилл Владимирович. Но если вы так свободно и уверенно судите о планах японцев, так что же? Получается, у России есть шпионы в главных штабах в Токио?
– Могу лишь сказать, что с информацией о стратегических замыслах противника я был подробно ознакомлен по прибытии на Дальний Восток в штабе ВОКа. В принципе, эти резоны ведения войны для Японии в российских газетах еще весной печатали, и владивостокцы в чайных до хрипоты обсуждали: гениальность это или безумие? И, судя по всему, рациональное зерно у японцев было. Но как говаривал великий Суворов: «Задумано с умом, да без ума сделано». Причем, на мой взгляд, приведет к поражению нашего врага успешная прежняя война и блистательная в ней победа.
– Поясните, пожалуйста, это ваше утверждение. Я не вполне понимаю, как победа может привести к поражению?
– Война между Китаем и Японией в 1894–1895 годах проходила при безусловном тотальном техническом превосходстве Японии. Я видел в Порт-Артуре древние бронзовые пушки восемнадцатого века, заряжающиеся с дула, которые Китай использовал не только на береговых батареях, но даже и на некоторых своих боевых судах. В то время, как главные силы японского флота стояли в строю не более шести лет и имели на вооружении современные скорострельные орудия. В такой ситуации мелкие и даже некоторые более серьезные ошибки и просчеты командования японского флота оставались незамеченными. И затем благополучно были перенесены в новую кампанию с новым противником. Генералы и адмиралы всегда готовятся к прошлой войне…
Планируя столкновение с нами, японский генеральный морской штаб на подсознательном уровне считал, что противник будет хуже подготовлен и мотивирован, а сами японцы впитали последний английский опыт и достижения. А в Британии, как известно, довольно высокомерно отзываются о возможностях нашего флота. Поэтому японские адмиралы вновь ожидали встречи с плохо вооруженным и недостаточно обученным противником, имеющим посредственного уровня командование. Принципы эти являлись основой их плана кампании. Теперь же выяснилось, что дело обстоит несколько иначе, и адмиралы микадо получили свой кошмар – войну против численно превосходящего противника и на его условиях.
Я уже упоминал, что в последний месяц Тихоокеанский флот России провел тщательно скоординированную операцию на всем театре войны, всеми своими наличными силами. Такого не знает история войн на море! В итоге этой операции в Порт-Артуре собраны силы, способные наголову разгромить соединенные эскадры Того и Камимуры, а для обороны крепости прибыли русские гвардейские полки. Поэтому теперь либо армия генерала Ноги будет вскоре отрезана от баз снабжения, окружена и истреблена, либо откатится от Квантуна.
Мы, кроме того, еще и нанесли жесточайший удар по морской торговле с Японией, я имею в виду крейсерские операции. Вы – американец и хорошо понимаете, о чем я говорю. И что смог противопоставить этому японский флот? Пока ничего вразумительного. Вдобавок война ведется микадо в кредит. В случае проигрыша Японии грозит банкротство и внешнее управление. А вольное обращение с нормами международного права в начале войны и вовсе ставит перед Страной восходящего солнца перспективу быть навсегда изгнанной из круга мировых держав.
– Под нарушением норм международного права вы имеете в виду предысторию боя в Чемульпо или нападение на Порт-Артур без объявления войны?
– Оба названных вами эпизода, естественно. Сами посудите, каково это: высаживать десант в нейтральном порту и блокировать там наши стационеры силами эскадры до объявления войны, после чего требовать их безусловной сдачи под угрозой расстрела на нейтральном рейде. Так же как и открытие огня до истечения срока ультиматума, чтобы на кораблях противника быстрее думали и сдавались. Привычка вести бой с нерешительным противником во всей красе. При том что для любого японского командира сдача в плен себя и своего корабля немыслима. А для противника почему-то считается единственно возможной…
– Что означают ваши слова о том, что Япония ведет войну в кредит?
– Китайское золото, полученное Японией в виде контрибуции, было потрачено на строительство новых броненосцев и крейсеров в Англии. Это сопровождалось выпуском ценных бумаг государственного займа, которые размещались на европейских и американских биржах. Приобретение военных грузов, как конфискованных нами у берегов Японии, так и дошедших до адресата, осуществляется путем размещения на биржах мира новых выпусков облигаций. Полтора миллиона фунтов стерлингов были выброшены на ветер, когда два броненосных крейсера типа «Гарибальди» были захвачены русским крейсером.
В долг приобретены и новые броненосцы. Весьма, кстати, скользким путем попавшие в Японию из Британии, в обход запрета продажи оружия воюющей стране. Попавшие не напрямую, а через жадные посреднические руки, так что цена фактически удвоилась. Сейчас, кстати говоря, появилась информация о планах Японии приобрести боевые корабли в Южной Америке. Но чем и как она будет расплачиваться? Японская империя и так уже должна мировому капиталу очень большие деньги. И при любом исходе войны эти деньги с нее взыщут.
Микадо, вернее сказать, его советники, оказались в положении азартного картежника, поставившего на кон последнее. Проигрыш для них – политическая смерть. Или, возможно, даже физическая, если учитывать самурайские традиции. Причем проигрыш в данной ситуации означает как военное поражение, так и простое затягивание военных действий. Макиавелли, кажется, говорил или Наполеон, что для ведения войны нужны три вещи: «во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, опять-таки деньги».
А денег у Японии сегодня практически нет. За прошедшее с начала боевых действий время японские ценные бумаги на мировых биржах подешевели на треть. То есть мы видим нарастающее падение доверия инвесторов. Сейчас облигации японских займов находятся в неустойчивом равновесии и готовы рухнуть при первой возможности…
Япония использовала свой шанс. Но проиграла.
– Каковы, на ваш взгляд, будут условия мирного договора между Россией и Японией?
– Лично я полагаю, что если война не затянется и в Токио возобладает голос разума, то достаточно мягкими на взгляд незаинтересованного наблюдателя и обоюдовыгодными для обеих империй. Конечно, речь теперь уже не может идти о выполнении главного желания микадо. Крепость Порт-Артур, захваченная японскими войсками в последней войне, но в итоге всех политических перипетий переданная в аренду России, так российской и останется.
Притом что как база она не представляет особенной ценности для русского флота. Уязвимость узкого и длинного входного фарватера вполне очевидна. Теоретически Порт-Артур можно было бы передать Токио. Естественно, взамен Россия получила бы от Японии или при ее посредничестве другой незамерзающий порт, который нам можно было бы использовать как передовую базу Тихоокеанского флота. Но… Если бы не кровь русских солдат, матросов и офицеров, пролитая при его обороне. Теперь уступить японцам крепость Порт-Артур для России абсолютно немыслимо, при всей его неоднозначной ценности.
С другой стороны, нет и не может быть речи о каких-либо ограничениях, налагаемых на Страну восходящего солнца Россией. Нам нет необходимости тормозить развитие Японии, ее армии или флота. Но вот расходы России на содержание японских военнопленных должны быть, безусловно, компенсированы. Должны быть компенсированы и военные расходы моей Родины: в конце концов, войну эту начинали не мы. Золотом, долями в промышленности либо иными средствами. О конкретике мирного договора будут договариваться дипломаты и юристы под присмотром императоров, но, на мой взгляд, влияние Японии в Корее южнее Ялу может быть увеличено. При условии, что Россия получит впредь в лице Японии не врага, но доброго соседа или даже союзника.
– Вы считаете возможным говорить о перспективах союза с Японией после столь вероломного нападения на вашу страну?
– После войны 1878 года Британия и Франция под угрозой открытого выступления заставили Россию отказаться практически от всех условий Сан-Стефанского мира. Более того, в настоящее время Англия снабжает Японию оружием, боеприпасами, снаряжением и тому подобным. Броненосцы Японии через пятые руки продает. И при этом надеется, что Россия – потенциальный союзник, что в случае очередной большой войны в Европе русские солдаты будут умирать за британские интересы. Такова большая политика… Мне, как офицеру и дворянину, трудно мыслить подобными категориями: интерес, выгода, брак по расчету.
Япония, по крайней мере, честно воюет за свои интересы сама, за что уже достойна уважения. Верите, у офицеров нашего флота, до войны ходивших в Японию, нет к японцам особой обиды или стойкой внутренней вражды, даже сейчас. Скорее, они злы на наших же русских дипломатов и чиновников, которые не смогли предотвратить эту совершенно не нужную нам войну. И как вы должны понимать, это не только мнение морского офицерства. Достаточно громкие отставки таких фигур, как господа Витте, Ламсдорф, Авелан, Куропаткин, говорят о многом, не правда ли?
– Означают ли ваши слова, что отношения между Россией и Англией претерпят изменения?
– Я не политик, а военный. И как военный я высказал свое личное мнение. Это же относится и к условиям мирного договора с Японией, окончательное решение будет приниматься на переговорах на высшем уровне. По поводу же Британии…
Лично я прекрасно отношусь к Англии и к англичанам. Это великий народ. Но выражение «коварный Альбион» появилось не на пустом месте. Считаю, что отношения между Россией и Японией – внутреннее дело Российской и Японской империй. Мы разберемся сами, без помощи посредников, заботящихся в первую очередь о своих интересах, прикрываясь стенаниями о народе, его правах, свободах и некой абстрактной законности. Причем о законе вспоминают, лишь когда требуется выполнение выгодных именно им обязательств. Иначе внезапно возникают «дополнительные обстоятельства, требующие пересмотра сложившейся ситуации…»
Давайте больше не будем говорить о политике. Как мне недавно сказал наш общий с вами знакомый, Ржевский, «лучше я вляпаюсь в навоз, чем в политику». Жаль, не могу себе позволить такого отношения. – Простите за нескромный вопрос, но надеюсь, что вы сделаете скидку на мою работу журналиста… Вы высказали жесткую позицию относительно взаимоотношений России и Великобритании. Но, судя по публикациям европейских газет, ваше сердце принадлежит некой особе британских королевских кровей. Как ваша избранница воспринимает…
– Мистер Лондон! Вынужден прервать вас, поскольку это сугубо личный вопрос. К оговоренной нами заранее теме беседы это отношения не имеет. Могу лишь добавить, что, если его величество император Николай Александрович даст согласие на мой брак с избранницей моего сердца, она незамедлительно примет православие, став самой верной подданной его императорского величества. И давайте этой темы более мы не будем касаться.
Что же касается лично моего отношения к Великобритании вообще, то я считаю, что, если в Лондоне перестанут смотреть на Россию в основном как на конкурента и противника, нормализация наших отношений произойдет очень быстро. И к обоюдной выгоде. Да, у наших стран накопились определенные обиды, недоверие. Но я ни в коем случае не считаю англичан врагами и искренне надеюсь, что до вооруженного противостояния между нами больше не дойдет. Россия с устойчивой валютой, огромными природными и человеческими ресурсами находится сегодня на старте перед очередным этапом промышленного рывка, и я возьму на себя смелость посоветовать господам промышленникам и финансистам Англии активнее участвовать в различных проектах в моей стране. В противном случае они рискуют потерять долю на самом перспективном мировом рынке ближайших десятилетий. Свято место пусто не бывает, кто не успел – тот опоздал.
– Ок. Извините… Почему вы, капитан первого ранга, не командуете броненосцем, а занимаете на редкость хлопотную должность старшего офицера бронепалубного крейсера?
– Во-первых, как я уже сказал, существенная часть моей службы прошла на берегу. Есть требования военно-морского ценза, опыта командования современным боевым кораблем у меня нет. Поэтому я и был назначен на должность, на которой могу принести максимальную пользу России в этой войне. Я считаю, что пользу Отечеству можно и должно приносить в любом месте, должности и звании. Как офицер, я знаю, что не могу научиться командовать, не научившись подчиняться.
Во-вторых, я человек военный и не имею привычки обсуждать причины тех или иных решений моих командиров. В-третьих, мой корабль – это не просто крейсер первого ранга. За мужество и героизм, проявленные всем его экипажем в бою при Чемульпо, «Варяг» удостоен права нести кормовой Георгиевский флаг! Защищать Родину на таком корабле – высочайшая честь. И я горжусь тем, что меня признали достойным ее. Если на нашем крейсере завтра откроется вакансия мичмана, то на нее выстроится очередь, как лейтенантов, так и капитанов второго ранга…
Пользуясь случаем, хочу поблагодарить в вашем лице, мистер Лондон, инженеров и специалистов верфи Чарльза Крампа в Филадельфии и его самого за этот великолепный крейсер. А также за броненосец «Ретвизан», который, как вы знаете, также весьма успешно сражается в составе Тихоокеанского флота. Этот корабль выдержал подрыв миной во время первого нападения японцев на нашу эскадру, а затем прекрасно показал себя в ночных сражениях с брандерами и в бою у Эллиотов.
И еще один момент. Конечно, критиковать в прессе решения вышестоящего начальства предосудительно, а в военное время тем более недопустимо. Однако же все-таки выскажусь о наболевшем. На мой взгляд, отказ нашего морского ведомства от расширения сотрудничества с мистером Крампом был ошибкой. Как и уклон в нашем кораблестроении на копирование французских образцов. Я ничуть не умаляю боевых достоинств кораблей французского типа. Однако их общая строительная трудоемкость, а следовательно, и время постройки, существенно выше, чем у британских, североамериканских или германских аналогов. В этом одна из важнейших причин того, что эта война вообще была развязана. Если бы наша программа военного кораблестроения «Для нужд Дальнего Востока» была выполнена в срок и в полном объеме, японцы просто не решились бы напасть. Это серьезный урок, и, полагаю, выводы из него будут сделаны правильные.
– Ваши дальнейшие планы?
– Сделать все возможное, чтобы моя страна как можно быстрее и с наименьшими для себя потерями выиграла эту войну, после чего продолжать служить ей так, как того требуют долг и офицерская честь. За сим прошу прощения, скоро моя вахта, мне пора возвращаться на крейсер. До свидания.
– До встречи, и удачи вам, товарищ великий князь! И… если возможно, могу ли я попросить себе место на одном из русских кораблей в предстоящем генеральном сражении?
– Попросить, конечно, вы можете. Но, к сожалению, ответ на этот вопрос уже не в моей компетенции. Хотя, не сомневайтесь, просьбу вашу я обязательно передам контр-адмиралу Рудневу. Полагаю, что на своем уровне он вправе принять решение.
Что же касается генерального сражения, боюсь вас огорчить, но я сомневаюсь, что оно состоится. Сейчас у адмирала Того слишком призрачные шансы на успех в нем. Полагаю, роли поменялись. Теперь, скорее, наш флот будет сторожить выход японцев из их базы.
За сим позвольте проститься. Честь имею!
Глава 1
Призрак лебяжьей канавки
Санкт-Петербург, Лондон Осень – зима 1904 года
– Оленька! Милая моя, что с тобой! Проснись, проснись скорей! Сон плохой? – Вадика выбросило из сладкой дремы от полного ужаса сдавленного вскрика и стонов любимой.
– Господи… Вадик… Слава богу! Мы живы…
– Ну конечно, дорогая моя, не плачь. Конечно, живы. Давай-ка я тебя обниму… Ну, все хорошо? Просто приснилось, да? Давай-ка, лапушка, успокаивайся… Хорошая моя… Вот-а… Трясет ведь всю. Что такое ты там себе еще напридумывала, а?
– Уф-ф… Вот это да… Вадинька! Веришь, я чуть Богу душу от страха не отдала…
– Что такое увидела-то? Рассказывай.
– Сон. Теперь понимаю – сон… Но он приходит уже во второй раз за нами… Первый раз, когда приснился, я свечки поставила, подумала – ерунда. Но сейчас… Подожди, милый… Мне надо помолиться. А потом – расскажу…
Невзирая на намеки Дурново, увещевания более мелких чинов охраны и даже ее венценосного брата, Ольга все равно периодически сбегала вместе с Вадиком побродить по Питеру вдвоем. С одной стороны – их вела любовь. И им просто хотелось побыть вдвоем. Да и проветриться Вадиму было периодически просто необходимо, Ольга понимала это даже лучше него. С другой – их манил к себе потрясающе красивый, огромный город, который в отсутствие метрополитена казался Вадиму много больше, чем в оставленном им XXI веке, хотя географически все было как раз наоборот.
Сколько раз уже они встречались с ним вот так: двое и он… Город, в котором золотой блеск и величие державного фасада Российской империи органично переплелись с неброской, чарующей красотой его парков, садов и скверов. Город, чей геометрически безупречный абрис першпектив и площадей, сплавленный воедино с мрачными, холодными гротами проходных дворов-колодцев, то нарочито выставляя напоказ, то пряча от сглаза, хранит в себе все главные тайны новой истории нашей страны: от дерзновенных замыслов Петра Алексеевича в смолистых стенах грубо срубленного шведского домика до привидения Инженерного замка и горячечного румянца чахотки.
Город изысканного, благородного барокко и парадно-монументального классицизма дворцов, город симметрии надменно-самоуверенного модерна доходных домов, гранд-отелей и банков, город блистательного инженерного гения, застывшего в гармонии чугунно-стального кружева мостов, парящих над бездонной синевой неба, расплескавшегося в зеркалах его рек и каналов. Город безупречно подогнанных, подобно стальной броне на борту дредноута, гранитных плит, сковавших своенравную Неву и ее меньших сестер благородно-строгими линиями набережных с ошвартованными, вечно грязными, кургузыми дровяными баржами. Город ладана соборов, часовен и дивных ароматов крохотных булочных. Город театров, салонов и дефиле. Город разгульных ресторанов и прокуренных кабаков. Город суетных торжищ и горькой, безысходной нищеты папертей и ночлежек. Город угольного дыма, гула громадных заводских цехов, грохота корабельных стапелей и звенящей тишины музеев…
Этот потрясающий город завораживал обоих, и им казалось, что чем больше они вглядываются в него, тем внимательнее сам он, как таинственная бездна, манящая и пугающая одновременно, вглядывается в них…
Так было и в этот раз. Но в отличие от всех предыдущих, сегодня и день был особенный, и обстоятельства их побега. Это было ровно через сутки после того, как до Зимнего дошло известие о том, что эскадры Руднева и Чухнина, а с ними и «лайнерный» конвой Александра Михайловича, без потерь прорвались в Дальний, а гвардейцы Щербачева прямо с причалов решительно ударили по тылам армии генерала Ноги, обложившей Порт-Артур.
Выражаясь современным, не вполне литературным языком, движуха во дворце и вокруг него пошла еще та… Николая осаждали дядья и прочие князья, великие и не очень; графья и бароны; маман почти со всей ее собственной Минни-камарильей и фаворитом вдовствующей императрицы князем Шервашидзе во главе; генералы, гвардейские и прочие; адмиралы, министры, губернаторы, земцы, долгожители Госсовета и Сената, послы…
Но то было лишь начало! На следующее утро поднявшаяся волна подлинных и подложных восторгов, охов-ахов-вздохов и почтительных душеизлияний приняла столь угрожающие размеры, что Вадик за полдень попросту не выдержал сцен крупного подхалимажа. Николай понимающе улыбнулся и, отпуская сестру и его от себя, шепнул: «Ступайте, конечно… А нам с Алике придется это все до конца перетерпеть, тут ничего не поделаешь… Царь мы или не царь?»
До торжественной вечерни оставалось еще больше трех часов, и Вадим с Ольгой решили пройтись по Марсову полю и Летнему саду, хотя сейчас он скорее был зимним. Морозы в этом году ударили рано. И изрядно напугавшая горожан перспективой наводнения Нева неспешно отступила от Петропавловки. Кроме стремнин, она почти вся уже схватилась молодым ледком. И сейчас на него, как и на весь город, раскинувшийся по невским берегам, медленно и торжественно сыпались хлопья удивительной, почти новогодней пороши.
«Идут белые снеги, как по нитке скользя…» Настроение у Вадима было лирическим. По всему Питеру, собирая народ, звонили колокольни, издалека перекликались заводские гудки – император повелел с размахом отпраздновать бескровную победу нашего флота и удачное вступление в дело гвардии. С подачи своего военно-морского секретаря в том числе. Как говорится: вовремя давайте народу хлеба и зрелищ! Постараться, вопреки всем потугам агитаторов, не доводить дело до актов открытого неповиновения, вроде нашего Кровавого воскресенья, хотелось не только Николаю…
Они неторопливо шли вдоль ограды, отделявшей дорожки и партеры Летнего сада от щедро припорошенной молодым снежком Лебяжьей канавки. Удивительно, но сейчас в саду почти не было гуляющих. Снежинки торжественно и чинно ложились на прически, плечи и прочие выпуклые формы мраморных богинь и нимф, на спинки и сиденья пустых скамеек, устилали пушистым белым ковром еще недавно так аккуратно подметенные аллеи…
– Слышишь, Оленька, как снег падает?
– Да… Красиво тут, правда?
– Обалденно просто! А знаешь, я вообще обожаю Питер. Причем в любое время года. Даже когда тянут с неба его бесконечные серые дожди…
Впервые попал сюда в семь лет от роду. И влюбился в него без памяти. Мама тогда таскала меня по музеям, на Исаакий, на экскурсию на катере по мостам, вернее, под мостами Невы и Фонтанки. И на «Аврору», конечно, – она стояла на вечной стоянке и тоже была музеем. Ты представь только: мальчишка, никогда не видевший моря – и вдруг на самом настоящем крейсере!.. С тех пор там всякий раз, когда удавалось приехать сюда, я обязательно проходил пешком весь Невский. Машин поток, автобусы, троллейбусы… Народ, туристы, все куда-то торопятся, бегут, кто в метро, вниз, кто на автобус. За четверть часа Невский от Адмиралтейства до вокзала на нем можно было проехать. А я обожал не торопясь пройти проспект пешком. И вот как-то раз дотопал я до лавры… – Тут он внезапно смолк. Но Ольга ждала продолжения:
– Ну, и… А дальше-то что?
– И решил я по некрополю походить. Даже не знаю, что меня дернуло… И совершенно случайно вышел к надгробию Романа Исидоровича Кондратенко.
– Это генерал, которого недавно в Порт-Артуре японцы чуть не убили?
– Угу. Только там, у нас – не «чуть»… Короче, посмотрел я на это на все. И так тошно и муторно на душе стало… Сходил, купил тряпку со щеткой, ведро, воды пару бутылок, цветы. Как мог привел полузаброшенную могилку полузабытого русского героя в божеский вид. Посидел под липами часок и двинул на вокзал. Вот в тот вечер и случилось со мной это нечто.
– То есть что, Вадюш?
– С того самого времени я вдруг стал чувствовать, что моя скромная персона этому городу не безразлична. Как будто Он меня вдруг увидел. И присматривается. Или рассматривает… То ли удивленно, то ли изучающе, как будто ученый блоху под микроскопом… И знаешь, очень много чего интересного после этого стало со мной вдруг происходить. Заканчивая тем, как я здесь оказался. А начиная с того, что он у меня двух красавиц увел…
– Что-о…?! Ах ты… Плут!!! Ну-ка, рассказывай, негодник, все! Сейчас же. А то я ему верю, а он, оказывается… Ух ты ж… – Ольга шутливо ткнула Вадика кулачком в бок.
– Оль, будешь смеяться, но… Дважды я привозил дам в Питер с надеждой как минимум на романтическое приключение, а может, и большее что, но… как только Он их видел, так сразу – трындец. И разбежались, как в море пароходы… Только не ревнуй, ради бога. Тебя на моем пути тогда и в проекте не было, так что… но…
– Что еще за «но»? Оно?.. Или она?
– А то, что Он мне сказал, что к моей женщине приведет меня сам.
– Это как так?
– Ну… Вот так. Как-то раз, в гордом одиночестве после очередного полного облома, сел я в московский поезд. Тронулись. В купе никого. Народ в вагон-ресторан намылился, а я, глядя в окно на Питер, уплывающий вдаль, задремал. Тут Он мне и шепнул на ушко две фразы: «Не ропщи, твое время не пришло. Ее я тебе дам сам». И все. Тут же и проснулся… Сна – ни в одном глазу. Хмеля – тоже. Подумал сперва – приснилось. А вот теперь смотри-ка, счастье мое, что из всей этой мистики получилось… – И Вадик слегка сжал податливую талию любимой. Рука сама собой чуть-чуть скользнула вниз… Еще немного… Забухало в висках…
– Оленька, как же я тебя люблю, Господи…
– И я тебя, мой хороший… Вадюш… А еще какие-нибудь стихи хорошие расскажи. Из будущего? Как в прошлый раз из Ахматовой, помнишь? Из ненаписанного пока? Такие стихи замечательные. Ну, пожалуйста… Или мне снова нужно тебе приказывать? – Ольга задорно рассмеялась, кокетливо стрельнув взглядом в набычившегося было Вадика. – Ну, будь же умницей, пожалуйста-а… ведь великим княгиням нельзя отказывать.
– Смотря каким. Но ладно. Уговорила… Мандельштам. Осип. И тоже про Питер.
– Нравится? Что молчишь, радость моя?..
В ответ, как ушат ледяной воды на голову, прозвучали искаженные страхом, свистящие, едва слышные слова Ольги:
– Вадик! Там… Смотри: это он!
Когда с месяц назад Ольга, укутавшись в одеяло и чуть не стуча зубами от пережитого ночного кошмара, рассказывала Банщикову подробности своего мрачного сновидения, Вадим внутренне просто отмахнулся от всякого намека на мистику. Ну, подумаешь, приснилась ерунда всякая. Ну, испугалась бедняжка. Естественно вполне. Но все это фигня, не стоит обращать внимания. Наперсток Шустовского, скорее ко мне под бок – и все пройдет.
И как доктор, и как любящий мужчина, он оказался прав. Сработало и первое, и второе. Через час Ольга сладко заснула в его объятиях, а Черный Человек из ее сна с тех пор о себе больше не напоминал…
Но сейчас он, как будто возникнув из ниоткуда там, впереди, возле угла садовой решетки, неспешно, но неотвратимо шествовал им навстречу. Вадик мог побожиться: он действительно не видел, как этот незнакомец там оказался… Черное длинное пальто со стоячим меховым воротником. Высокий, худощавый, руки в карманах, надвинутая на глаза шляпа-котелок, так, что лица действительно почти не разобрать в сумерках… Ну, прямо один в один!
– Значит, говоришь, всегда оказывался перед нами и приближался, чтобы нас забрать?
– Вадюшенька, мне страшно! Пойдем же отсюда скорее, пока на ногах держусь… Прошу тебя…
– Дорогая, нет. Идем спокойно. Вперед… Это обычный человек. Из костей и мяса. Как и мы. Иди со мной рядом и ничего не бойся!
Но чем ближе надвигалась на них эта таинственная темная фигура, тем явственнее Вадик чувствовал, что был неправ. Ольга уже еле передвигала ноги, вцепившись ему в локоть и второй рукой. Хуже того: он сам начал ощущать реальный, нешуточный страх. А вдруг это не некое материализовавшееся тут потустороннее зло, а вполне реальный господин Борис Савинков собственной персоной? Выследил их! Или кто-нибудь из отморозков Красина? А у него сейчас и револьвера-то с собой нет…
И только когда почти уже поравнявшийся с ними незнакомец чуть приподнял над шевелюрой котелок и, слегка поклонившись, не глядя на Вадима, с легким европейским акцентом вежливо осведомился у Ольги: «С вами все в порядке, ваше императорское высочество? Не нужно ли помочь?» – до него дошло, кто же это. Перед ними стоял британский посол! Сэр Чарльз Гардинг собственной персоной. Ольга Александровна, наконец, тоже поняла, кто именно нагнал на нее столько ужаса, и, медленно выходя из ступора, все еще заплетающимся от пережитого языком выдавила:
– Вы очень любезны, сэр Чарльз. Но… Благодарю вас, все хорошо… Просто вдруг чуть-чуть голова закружилась…
– Добрый день, господин Банщиков. Рад видеть и вас также. Вы ведь, без сомнения, поможете Ольге Александровне добраться до дворца? Все-таки головокружение не симптом здоровья, к сожалению. Хотя тут вам, как врачу, должно быть виднее. Моя карета у входа в сад, могу предоставить ее в ваше полное распоряжение.
– Здравствовать и вам, многоуважаемый сэр Чарльз. Спасибо большое, мы вполне доберемся сами. Здесь недалеко. Не волнуйтесь, пожалуйста, просто ранняя зима, перепады атмосферного давления… Кстати. Простите за нескромный вопрос, а вы всегда приезжаете за двести метров на карете? – неловко попытался сострить Вадим.
– Нет, что вы! Это было бы слишком суетно даже для посланника его величества, любезный Михаил Лаврентьевич, – сдержанно улыбнулся англичанин. – Просто так вышло, что сегодня я срочно уезжаю в Лондон. На дорогу решил прогуляться немного. Проститься с Санкт-Петербургом. До поезда еще есть время…
– Вот как? Покидаете нас… И надолго?
– К сожалению. На родине приболела моя дражайшая супруга, и врачи рекомендуют мне обязательно прибыть. Что, если откровенно, совсем меня не радует. Узнав о несчастном моем затруднении, его величество король Эдуард и его величество государь император Николай Александрович соблаговолили предоставить мне две-три недели для устройства личных дел.
– Вы уезжаете через Берлин или Париж?
– Нет. Через Гельсингфорс. Мне немножко повезло. В Швеции с оказией наш крейсер. И Адмиралтейство дало согласие забрать меня в Портсмут на его борту. Корабль уже вышел из Стокгольма.
– Что ж, тогда добрый путь вам, сэр Чарльз. Скорейшего выздоровления вашей супруге, а вам – возвращения к нам, в Россию.
– Спасибо. Надеюсь, что мы вскоре обязательно встретимся. И хотя день рождения я не смогу теперь отпраздновать в Петербурге, как планировал, надеюсь, после моего возвращения мы что-нибудь придумаем. Буду весьма рад вас обоих увидеть в наших посольских стенах.
– Конечно, сэр Чарльз. Еще раз – спасибо, и счастливого вам пути…
Дикий грохот потряс, казалось, весь дом, бесцеремонно вытряхивая из неги последних снов его обитателей.
– Откройте, полиция!!
За дверью молчали. Наблюдатели на улице увидели, как одно из окон третьего этажа осветилось светом свечи, там промелькнула чья-то тень. И – тишина…
Добропорядочные граждане должны были открыть дверь немедленно, как только прозвучали эти слова. Вот только добропорядочных граждан за дверью, похоже, не было. А граждане недобропорядочные открывать полиции не стали. Городовые помолотили по двери сапогами и рукоятками револьверов еще минуту. Потом начальство поняло, что в этот раз что-то пошло не так. – Ломайте! – заорал штаб-ротмистр в голубой шинели.
Двое дюжих городовых, разогнавшись, врезались в дверь. Именно так они всегда врывались в воровские притоны. Опыт подсказывал, что после подобного удара дверь вылетала чуть ли не к противоположной стенке помещения. Но… не в этот раз. Ощущение было такое, словно плечом пытались проломить скалу. После второго удара что-то хрустнуло, и один из гигантов, матерясь, схватился за плечо. Второй недоуменно захлопал ресницами:
– Так это, вашбродь, не открывается…
– Фельдфебель! Крикни, чтобы ломали черный ход!
Черный ход ломали долго. Дверь черного хода ничуть не уступала двери парадного по толщине и прочности, а из инструментов у полиции были только кулаки, шашки и рукояти револьверов. Еще через пять минут жандарма осенило:
– Степан! Найди дворника!
Распространяющий смесь чеснока и махорки дворник принес топор. Прорубив в двери отверстие, городовой заорал:
– Вашбродь! Тут решетка!
Принесли кувалду. От могучих ударов с потолка сыпалась штукатурка, где-то лопались стекла и гудело в головах…
Бум! Бум! Бум!..
– Прелестно. Не надоело еще, господа? – Молодой человек в элегантном костюме, с медицинским чемоданчиком в руках укоризненно смотрел на жандарма, напоминающего мельника в своем засыпанном штукатуркой форменном прикиде.
– Господин Банщиков? – Штаб-ротмистр удивленно воззрился на костюмоносителя, которому обещал показать, «как надо арестовывать бомбистов». – Но мы же…
– Перекрыли все входы-выходы. Знаю, знаю. Но я вас перехитрил и вышел через их вход. И перестаньте ломать косяк. Не поможет. Сейчас я ее открою, и вы сможете посмотреть на засовы и решетки. А еще посмотрите вот на это. – Молодой человек сунул руку в саквояж и извлек оттуда… здоровенный вороненый маузер и несколько раз выпалил прямо в дверь, под аккомпанемент визгов кого-то из местных жительниц.
– Там стены досками обиты, потом посмотрим, как глубоко пули в дерево вошли, – прокомментировал он удивленные взгляды городовых, рассматривающих пробоины в нижней части двери, – за сим вашу тренировку по проникновению в помещение, где находятся заговорщики, объявляю законченной. Ибо они уже сбежали через потолочный лаз в квартиру этажом выше и далее через чердак крышами. Теперь давайте я вам, – выделил голосом укоризненно глядящий на жандармов доктор, – расскажу, как надо вламываться в квартиру, полную вооруженных и готовых к бою злоумышленников…
Неудавшийся убийца Банщикова, эсер Яша Бельгенский, почил-таки не напрасно. Террорист рассказал Вадику все, что он знал. В том числе и адрес конспиративной квартиры, где его инструктировало руководство ячейки. Все аккуратненько и цивильно. Никаких трущоб, никаких потайных ходов и прочего, чем грешат авторы романов про Пинкертона. Обычный доходный дом на обычной улице, семь минут пешком до Невского. В этом доме братья Блюмкины не первый год снимают две квартиры.
В одной живут, а другую, этажом ниже, приспособили под фотостудию. Очень удобно. Пришел человек, заказал себе фотокарточку, или фотопортрет, или еще чего. Люди ходят постоянно, потому как фотография нужна всем, особенно если хорошая. А если кто кроме фотографий и прокламации с гектографа унесет, так оно незаметно, да и одно другому не мешает…
Проблема была в том, что брать эту парочку надо было быстро, тихо и так, чтобы братья ничего не успели уничтожить.
В принципе, жандармы дураками не были. В основном…
Вот только данный конкретный штаб-ротмистр с «редкой» фамилией Сидоров и еще более «редким» именем Иван… То ли он и вправду дурак, то ли ничему не обучен. В голове у Банщикова всплыли строки из еще не написанной в этом мире книги: «Когда в дом начали ломиться, перед тем как уйти через черный ход, я разрядил в них магазин браунинга прямо через дверь. Стрелял не целясь, стремясь притормозить жандармов, и с удивлением узнал, что двое из них были ранены, причем один позднее скончался. В верноподданническом рвении они столпились перед дверью, хотя и знали, что мы вооружены и терять нам нечего…»
Оружие руководство ячейки партии социалистов-революционеров, естественно, имело. Как и основания отстреливаться до последнего патрона. Ибо в случае поимки им по новому «Уложению о наказаниях в военное время» грозила виселица. А вот жандармам этих субчиков нужно было брать исключительно живыми и не особо помятыми.
Собственных «групп быстрого реагирования» у жандармского отделения пока не было, а местные полицейские не годились из-за возраста и плохой реакции. Пришлось идти на поклон к командиру Лейб-гвардии атаманского казачьего полка за казаками, которым и было оказано доверие «захватить анархистов-бомбистов, собирающихся взорвать царя-батюшку за денежку аглицкую»…
Во дворе дома № 3 на Обводном канале стоял дым коромыслом. В самом прямом смысле этого выражения. По какой-то причине на чердаке загорелся всякий хлам, который всегда образуется там, где долго живут. Ринувшиеся было на тушение пожара обитатели дома обнаружили, что двери на чердак заперты, а замки безнадежно заржавели. К счастью, на пожарной каланче заметили дым и через пару минут во двор, громыхая и звоня колоколом, въехали сразу две пожарные телеги с водяными бочками, насосами и раздвижными лестницами.
Брандмейстер умело распоряжался. Телеги подвели поближе к дому, опустили опоры, лестницы начали подниматься к дымящейся крыше, разматывая за собой рукава пожарных шлангов. По одному пожарному вбежало в каждый подъезд, стуча в двери квартир и требуя, чтобы жильцы немедленно выходили во двор. Вот лестницы достигли края крыши, и пожарные, таща за собой рукава, скрылись в слуховом окне. Запыхавшиеся от быстрого бега городовые встали у подъездов «всех выпускать, никого не впускать». Их коллеги замерли у черного хода. Из подъездов выбегали немногочисленные по полуденному времени жильцы, волоча с собой кошек, канареек, ежиков и прочих домашних любимцев. Последними вышли топорники, крича брандмейстеру, что дом эвакуирован.
– Все жильцы покинули объект возгорания? – спросил городовой у дворника.
Тот встал на пожарную телегу, повертел головой и начал шевелить губами, загибая пальцы. В это время четверо городовых на улице достали из кармана какие-то обрезки труб, дернули за свисающие веревочки и, дождавшись шипения и густого дыма, со всей молодецкой силушки швырнули полдюжины обрезков в окна квартиры на втором этаже, а еще пяток – этажом ниже.
– Аркашки Блюмкина нет, кажись! – закончил нехитрые арифметические подсчеты дворник.
– У моего брата срочная работа! – закричал Михаил Блюмкин – невысокий человечек с грустными глазами, проталкиваясь к городовому. – Он не может сейчас выйти из дома!
– Александр! – заорал брандмейстер подчиненному. – Мухой в подъезд, выведи этого работягу. Не справимся, сгорит ведь, дурень!
– Вы не понимаете! Ему надо… – начал было Михаил, но закончить не успел. Городовой, коротко глянув по сторонам и убедившись, что все, открыв рты, следят за работой пожарных[2], резко пробил ему кулаком в область сердца и, подхватив под мышки охнувшего и начавшего оседать на землю Блюмкина, со словами «Вот сейчас к доктору отведем и тебе полегчает», полуповел, полупонес находящегося на грани отключки активиста партии социалистов-революционеров к карете скорой помощи.
Тем временем посланный в подъезд пожарный, поколотив в дверь руками, ногами и даже каской, выбежал во двор и отрапортовал старшему, что «двери прочные, закрыты, никто не отвечает, а из-за них дымом тянет». Возница подтвердил, что в окне первого этажа, забранном прочными решетками, ничего не видно из-за сизого дыма. Одна из пожарных телег опустила свою лестницу до окна второго этажа, и сразу трое пожарных под крики брандмейстера «Маски! Маски не забудьте, отравитесь!» запрыгнули в окно.
Еще трое их коллег вбежали в подъезд, уперли опоры домкрата в стену рядом с дверью квартиры № 1, закрепили удлинительную штангу, уперли окованную металлом подпорку в дверь квартиры № 2 и бодро заработали рычагами[3]. Через какую-то минуту искореженная дверь вместе с засовом и косяком рухнула внутрь квартиры.
В подъезд повалил вонючий, едкий дым, а тройка пожарных, нацепив на лица смоченные водой плотные повязки, рванулась внутрь. Через пару минут они вернулись, неся на руках заходящегося в диком кашле второго активиста-эсера, которого тут же аккуратно и бережно поместили в карету скорой помощи…
Готовя техническое обеспечение захвата, Вадик вспомнил многое из того, что рассказывал его преподаватель об органической химии вообще и ее использовании правоохранительными органами в частности. Идеально для бескровного захвата подходил ХАФ (хлорацетофенон), слезоточивый газ, обычно используемый для разгона демонстраций. В просторечии – «черемуха». Тот же препод рассказывал, уже после занятий, как в голодном 1993 году весь их факультет зарабатывал на жизнь тем, что создавал самодельные газовые баллончики со слезоточивым газом на базе институтской лаборатории. И даже попутно расписал заинтересовавшимся студентам нехитрую, в общем-то, технологическую цепочку…
Этот эпизод привел еще и к тому, что до выхода в море из Одесского порта вспомогательного крейсера «Ингул», которому предстояло миновать Проливы под флагом Доброфлота, лучшие фармацевтические предприятия Петербурга, Киева и Одессы две недели работали в две смены. В итоге на борт парохода, в добавление к обычным бочкам с составом для постановки дымовых завес, были загружены три десятка бочек с весьма секретным и дурно пахнущим содержимым…
За кадром «пожара» на Обводном осталось то, как накануне, глубокой ночью, казаки затащили на чердак железный лист с дымошашкой, запал которой был подсоединен к будильнику, а перед возвращением аккуратно налили из масленки клея в дверные замки…
Жильцы дома остались обсуждать доблесть мужественных пожарных, а арестованных отвезли в «жандармские застенки» для приведения в нормальное состояние и последующей «разработки».
Доктор Банщиков вел светскую беседу с господином Гоцом, который все еще нервно протирал слезящиеся глаза платком.
– Итак, ваша еврейская ячейка партии социал-революционеров получила заказ на мое устранение, господин Поц. Причем, что очень интересно, именно рядовая ячейка партии, а не компашка террористов, профессиональных убийц и идейных последышей господина Гершуни, которых вы, господа эсэры, в своем кругу нарекли Боевой организацией.
– Не Поц, а Гоц, я попрошу вас… И почему еврейская? У нас полно русских патриотов, малороссов, в составе Центрального комитета латыш есть, финны участвуют, поляки. Мы выше национального…
– Конечно! Вот только в руководстве все Штейны и Зоны, за исключением уникума Чернова. Зато взрывать себя милашка Гершуни отправляет все больше русских студентов-недоучек и дурех из «благородных девиц» с запудренными мозгами. В этом плане Яша оказался удивительным исключением. Так что кому вершки, кому корешки, это нам понятно. Хоть для конспирации фамилии поменяли бы, что ли, господин Гоц[4] или ввели бы в бюро побольше не евреев. Но вы и до этого дорастете, если вам позволить… Хотя теперь, в этот раз, наверное, уже не позволим… А «поц» в вашем случае не фамилия, тут вы правы. Это эпитет. Ну, кто посылает на боевую акцию близорукого, как крот, исполнителя?
– Да! Мы не беззубый местечковый Бунд! На борьбу здесь встают даже больные и немощные. Ибо переполнилась чаша терпения моего народа. Почему в России, как ни год, так проходит кровавый еврейский погром? И почему это единственная страна, где есть черта оседлости? Почему для нас установлена процентная квота в институты? Вы считаете это справедливым?
Яков… Жаль парня… Но он сам просился, даже в ЦК писал! Вам должок хотел отдать. Лично я считал и считаю, что на работе в массах он был бы куда полезнее. Эх, молодость-горячность…
– Справедливости ищете? Понимаю… Но почему-то именно господа «русские» журналисты типа небезызвестного вам Жаботинского на «собранные русским народом гроши», приплывшие от Леебов да Кунов из-за океана, провоцируют своим мерзким бумагомаранием эти самые погромы. Возражать станете? Только по существу, если можно. Молчите? Правильно молчите… Черта оседлости, «кухаркины дети», говорите…
Согласен, кстати: действительно несправедливо. И также согласен, что с дискриминацией по расовому и религиозному признакам в России нужно заканчивать. Правда, не понимаю, как вы забыли о том, что эта самая «черта» в свое время спасла множество ваших предков-соплеменников от геноцида в Европе. И еще не понимаю, как мое убийство, например, могло все это исправить? Вызвать очередной еврейский погром – это да, таки могло.
Хотя и я мог бы вам напомнить, откуда именно растут ноги у всех вами перечисленных эксцессов. Если бы я, заявившись в ваш дом, вам по пять раз на дню говорил, искренне в это веря, что «я лучше вас по праву рождения», что именно я, и только я «богоизбран», что вы вообще – гой, сиречь «недочеловек, по отношению к которому мне все дозволено», как бы, интересно, вы все это терпели?..
Что тут смешного? Ну, может быть, вы и я – достаточно образованные люди, чтобы отнестись к этому с юмором, особенно если вы начнете шутить по этому поводу первым. Но требовать того же от темного русского мужика, который и читать-то в массе своей не умеет, – извините, не могу-с. Да и не только русского, вы же сами прекрасно знаете, что евреи преследуемы повсюду в мире, кроме Североамериканских Штатов. Поверьте, по сравнению с тем, что может произойти в Германии лет так через тридцать, нынешние российские погромы это так, просто сущая безделица. Там процесс будет индустриализирован, и уж в этом винить русских будет сложно.
Может, все же и вы как-то этот процесс со своей стороны инициировали? И регулярно подпитываете? Помимо евреев столь же гонимой нацией в мире являются только цыгане, ну, там-то все понятно – кочуют, попрошайничают, воруют лошадей, нигде не работают… Короче – их асоциальный образ жизни раздражает. Вы понимаете намек?
– Так и что делать нам, бедным евреям, – тут Вадик не смог удержаться от ухмылки, – если власти им просто не дают нормально, по-человечески работать? Есть списки запрещенных для нас профессий, городов проживания…
– Вот прямо так-таки и не дают? Ах, отобрали доходы введением водочной монополии? Таки жестоко? Но вы умнички, не растерялись. Не к станку же или за плуг вставать! Кто контролирует в России торговлю главным продуктом экспорта, хлебом? А кто производит? Весь народ видит, что тот, кто хлебушек посеял, вырастил, собрал да обмолотил, имеет с пуда в разы меньше, чем тот, кто его всего-навсего перепродал! А кто перекупает по дешевке товар у ворот рынков, чтобы потом продать с прилавка втридорога? За такое и я бы удавил, поверьте… С образом «бедного еврея» это не очень коррелирует.
Что касается черты оседлости… Судя по результатам еврейских погромов в городах, где евреев официально быть не может, это правило все одно не работает. Хотя, если хотите знать мое мнение, все это может и должно быть отменено. И оседлость, и квоты, и прочие оскорбительные искусственные ограничения.
Но главное – я считаю, что у евреев, как и у любой другой исторически сложившейся нации, должна быть своя страна. Тогда у вашего народа будет выбор – строить свое общество, как оно вам самим видится на своей земле, или жить в чужом, но меняя свои идеи и принципы под выбранное место жительства. А не наоборот.
Я вот, к примеру, если перееду жить в Лос-Анджелес, в тулупе, треухе да валенках по улицам ходить не буду. А если буду настолько туп и негибок, что стану, – должен буду смириться, что надо мной все окружающие ковбои хихикают. А иногда и постреливают, до политкорректности этот мир пока не дорос… И слава богу!
Кстати. Вот вы, Абрам Рафаилович, какое именно место вы выбрали бы для создания еврейского государства?
– В этом мире, молодой человек, есть только одно место, которое любой еврей, даже самый не религиозный, признает своей родиной, – слегка обалдевший от столь оригинального монолога Гоц, которому на решение еврейского вопроса вроде было совсем наплевать, вдруг выпрямился в кресле и, кажется, начисто забыл о своем положении, – но туда нам, евреям, путь заказан уже тысячу лет. А уж о создании там своего государства, об этом даже и мечтать бесполезно… Бесполезнее даже, чем о построении, скажем, в России справедливого общества, в котором к человеку будут относиться не исходя из национальности и происхождения, а только исходя из его способностей и талантов.
– Вы не забыли добавить «исходя из его наличного капитала и капитала его семьи»? Но самое смешное – я ничего против построения такого общества не имею. Я только не хочу, чтобы во время этой стройки пришлось перебить и выгнать за кордон четверть населения страны: идея теряет смысл, в долгосрочной перспективе. Ну, а насчет еврейского государства у стен Иерусалима, – при имени этого древнего города атеист и революционер Гоц нервно вздрогнул, – в моем разумении, это совсем не так уж и невозможно. И не только в моем.
– И как вы себе такое представляете? Это просто бред какой-то! Фантастика!
– Напротив, любезный мой Абрам Рафаилович. Представляю себе, как нечто вполне даже реальное. В отличие от сепаратистских бредней некоторых деятелей из вашего ЦК и верхушки Бунда про некую Южно-Русскую республику со столицей в Одессе… И откуда такая местечковая ограниченность? Хотя понятно, дело в хлебе и винной монополии, своя рубашка ближе к телу, не так ли?
Но Палестина – это осуществимо. Причем, если обстоятельства сложатся удачно, в перспективе всего нескольких лет. Ну, или максимум, полутора-двух десятилетий. Открою вам один маленький секрет: через некоторое время государь намечает встречу с неким господином Герцлем. Вам ведь знакома эта фамилия? Император решил поддержать некоторые его идеи. Словом и делом…
Может, валерьяночки попросить? Нет? Хорошо, тогда продолжу.
Как вам прекрасно известно, у России есть свой интерес и давняя мечта на Востоке – проливы и Константинополь. Для овладения ими нашей империи, так или иначе, придется разобраться с Турцией. А при ее развале и разделе организация некоего государства на одном из ее осколков – дело техники и международных конгрессов. Если бы евреи боролись за это с той же энергией и одержимостью, с которой они пытаются раскачать фундамент государства российского, строя планы на создание своего государства как раз в границах вышеозначенной черты оседлости, то эта идея могла бы быть осуществлена лет так через десять-пятнадцать самое позднее…
Это при условии безоговорочной поддержки исторического движения России вашим народом, естественно. Да и погромы под это дело прекратить можно практически мгновенно.
– А погромы с чего прекратятся, где тут логика? – оторопело выдавил из себя Гоц.
– Мы, русские, народ по натуре своей жалостливый. Отношение изменится, как только начнется нормальная продуманная пропагандистская программа, что надо дать вам, бедным, обиженным всем миром евреям, их собственный дом. А заодно и хлебом торговать можно будет без их навязчивого посредничества, и квашеные огурцы с капустой на рынок спокойно возить (тут Гоц слегка поморщился). И никто им в этом не сможет помочь, кроме русского мужика, которому всего-то и надо для этого в очередной раз побить… турок, – улыбнулся Вадим. – Ну, как же можно громить того, кого сам же жалеешь? За кого ради этой жалости кровь свою готов пролить?
Но вот тут евреям придется «вернуть мяч». Ибо жалеть и помогать тем, кто желает твоей стране проиграть войну, пытается организовать финансовую блокаду, ведет пропаганду против государя, призывающего мир дать евреям возможность самим жить в своем государстве, да еще и устраивает взрывы на улицах… Это никак невозможно-с.
– То, что вы сейчас говорите, это действительно не только ваше мнение? Но и…
– После разговора с Теодором Герцлем наш государь император собирается провести встречу с несколькими уважаемыми раввинами и крупными еврейскими банкирами. Не сомневаюсь, что лидеры ПСР будут информированы об ее итогах во всех подробностях. На ней мы попытаемся разъяснить нашу позицию по еврейскому вопросу. Да, черту оседлости надо отменять. Согласен. Возможно, сразу по окончании войны император сделает это сам. Возможно, посчитает, что это уже прерогатива Думы, которая будет созвана сразу после победы.
– Парламент?! И почему, если царь так действительно решил, нужно ждать до конца войны?
– Ну, вы же умный человек, господин Гоц. Сами не догадываетесь разве?
– Нет, если честно…
– Причина-то в вас в основном. Почему такие удивленные глаза? Или вы думаете, что государь мировой империи может принимать решение под давлением банды уличных террористов? Николай Александрович не имеет права потерять лицо. Ему проще с любыми жертвами и кровью передавить вас всех, как ядовитых пауков, но не потерять достоинства в глазах остального мира. Это политически неприемлемо. Россия разворачивается на восток. И положение обязывает, как говорится. Вы меня хорошо понимаете, надеюсь?
– Вполне. Так, а что вы говорили по поводу парламента? Наша партия сможет иметь там свое представительство? Или все это «карманная лавочка» и фикция? – Нет, я не оговорился. Государь планирует созвать парламент – Государственную Думу. Только тешить себя мыслью, что это прямой результат революционного самопожертвования и террора ни вам, ни социал-демократам не стоит. Просто императору и близкому кругу его советников и министров стало очевидно, что без серьезных изменений в политической системе России труднее будет в будущем вести экономическое соревнование с нашими противниками на мировой арене. Увы, его искренняя мечта о всеобщем мире растаяла как утренний туман после взрывов первых японских мин в Порт-Артуре. Так что ничего личного, как говорится…
Для нормальной работы Думы в стране будут создаваться новые и легализованы существующие политические партии. Если вы там поимеете свою фракцию и серьезное лобби, – чего я вам сделать уж точно не дам – мысленно добавил Вадик, – добьетесь многих своих программных целей без больших проблем. Парламентским путем, а не браунингами и бомбами. А прежними своими методами вы добьетесь только повторения судьбы вашего бомбиста – новопреставленного Якова.
Это и передайте вашим коллегам по ЦК ПСР и отморозкам из Боевой организации. Государь просит вас о «прекращении огня» до победы над Японией и выборов в Думу. Повторяю: пока еще – просит. Иначе получите тотальное внесудебное уничтожение всех причастных к убийствам членов вашей партии, вместе со всеми сочувствующими, и высылку семей в Сибирь. На каторгу, а не в ссылку. По законам военного времени. Хотите?.. Что-то опять непонятно, любезнейший Абрам Рафаилович?
– Но как же быть с теми ячейками, которые финансируются староверами или из-за границы? С максималистами? ЦК с ними постоянной связи не имеет… И руководство Боевой организации. Они ведь даже перед ЦК партии не отчитываются! Да еще социал-демократы, они сейчас часто работают «под нас», когда занимаются эксами, – нахмурился Гоц.
– Я бы на вашем месте нашел ее, эту самую связь. Если после их захвата ее найду я, а послание к ним не дойдет, – зловеще проговорил Вадик, – ваши головы тоже полетят. По поводу денег из-за границы… Осень – опасное время года. Вот в Париже недавно господин Троцкий поскользнулся и… под вагончик упал. В Стокгольме бывшего японского атташе в Питере, господина полковника Акаши никак не найдут. Говорят, ушел искупаться…
Что до наших староверов, найдем им конфетку. Пора уже РПЦ голову из трехсотлетней задницы вынуть и вспомнить, что мы живем в двадцатом веке! Раскол у них подзатянулся. Или они друг друга признают, или придется просто организовать для староверов новую, открытую ветвь христианства. Чем они хуже лютеран, скажем? А то многие православные батюшки без конкуренции-то вконец зажирели, как в переносном, так и в прямом…
За РСДРП тоже не беспокойтесь. С ними – отдельный разговор. А вот лидеров Бунда о том, что услышали, вполне можете проинформировать. Думаю, вам это будет попроще, чем мне.
– Не понял – как? Как я должен с кем-то связываться отсюда? Или таки что? Разве я не арестован и могу отсюда выйти?
– Конечно. Сразу после окончания нашей беседы вас освободят.
– Вы шутите? – На лице Гоца читалась смесь удивления и потрясения.
– Нет. Я вполне серьезно. Только не стоит лишних благодарностей, мы же с вами деловые люди. Только сначала, дражайший Абрам Рафаилович, ответите мне на последний на сегодня, но самый интересный для меня вопрос. Так какая же скотина настолько захотела моей смерти?
– Увы, молодой человек, хоть и у многих из нас были к вам… Э-э… некие претензии, так скажем… решение принималось исключительно Боевой организацией, а они, знаете ли…
– Он, вы хотите сказать?
– Ну, да. В общем-то, да… А откуда вы знаете, Михаил Лаврентьевич?
– Это неважно. Потом, возможно, и расскажу кое-что. Вам небезынтересное. Если из нашей сегодняшней беседы правильные выводы сделаете… Стало быть, сам Евно Фишелевич ручку к сему дельцу приложил? Я угадал?
– Да, – обреченно выдавил из себя Гоц. – Хотя, как я понимаю, он не считал ваш вопрос особо приоритетным. А мы сами-то его и не собирались форсировать. Это у Яшеньки к вам было что-то… личное.
– Ну, вы и проголосовали?
– Увы, так…
– А знаете, Абрам Рафаилович, как ни странно, я вам верю. И на прощание – маленькая просьба и серьезный совет. Передайте Виктору Михайловичу Чернову, что я очень хочу с ним переговорить. Он может инкогнито приехать в Россию, не опасаясь преследования, в любое удобное ему время. И немедленно покажите врачам своего брата. Ему срочно нужна операция на позвоночнике. Только не в Лондоне, климат там не тот. Надумаете, тотчас дайте знать. Если что – поможем. Или в Германии все организуем. Медлить с этим вам нельзя…
Кстати, метет-то сегодня весьма недурственно. Ваша шапка, шарф, варежки и шуба здесь, у охраны. Домой пойдете – не простудитесь.
В Лондоне тоже был снегопад. Тяжелый и мокрый. Северная Атлантика, в несчетный уже раз одолев защитную стену из теплых восходящих потоков Гольфстрима, дыхнула своим промозглым холодом и бросила на Британские острова очередной затяжной циклон. Снег налипал на мокрых ветвях буков и платанов, разбитый в бурую, хлюпающую кашу колесами карет, кэбов и авто таял на брусчатке мостовых. В его мутной пелене прятался не только Биг-Бен и шпили Вестминстера: даже с одного берега Темзы разглядеть противоположный было трудно. Холодная, тяжелая сырость, наполнившая воздух, казалось, была способна проникнуть везде.
Но, похоже, превратности столичной погоды за окнами мало интересовали группу серьезных джентльменов, в последний вторник ноября 1904 года расположившихся возле камина в кожаных креслах и на двух таких же диванах в уютной, теплой гостиной, обставленной в раннем викторианском стиле, но без излишней роскоши. Если не считать повышенного спроса собравшихся на горячий цейлонский чай, конечно. – Джентльмены, поскольку все приглашенные прибыли, мы можем безотлагательно приступить к обсуждению ряда недавних событий в мире. И возможных последствий для Великобритании. А они, должен заметить, могут быть достаточно серьезными. Поэтому нам и пришлось попросить вас, сэр Чарльз, и вас, глубокоуважаемый лорд Керзон[5], прибыть сюда в столь авральном режиме, как выразился любезный лорд Фишер… – Премьер-министр Великобритании Артур Бальфур приветливо кивнул послу в Санкт-Петербурге Гардингу и вице-королю Индии. – Кстати, как вы сумели так скоро добраться из Калькутты, милорд?
– Не считая недели изматывающей болтанки и того, что «Корнуолл» едва не пожег котлы, а уже в Канале мы дважды чуть было не протаранили в тумане сначала наш, а потом французский пакетботы, мое путешествие прошло прекрасно, благодарю вас, сэр Артур.
– Котлы – дело наживное. И не столь горящее по времени, как те политические моменты, что нам сегодня предстоит обдумать. Надеюсь, наш многоуважаемый первый лорд за эту маленькую неприятность на нас не в обиде?
– В обиде, в обиде! – рассмеялся адмирал Фишер[6], почти по-американски обнажив в широкой улыбке на смугловатом, даже для выходца из индийской колониальной элиты, лице два ряда великолепных, крепких зубов: долгие морские непогоды, курение и кулачные забавы юности не смогли причинить им ни малейшего ущерба. – Вы мне задолжали еще как начальнику Портсмутской базы. Обещано же было на дополнительное довольствие кочегарам? И где? Или я напраслину возвожу?
– Господи, мой дорогой адмирал, ну к чему сейчас весь этот грошовый меркантилизм? – тонко усмехнулся Бальфур.
– К тому, что хватит уже играть в одни ворота. Если Кабинет хочет от Флота гарантий безопасности империи, поймите: то, о чем я прошу – вовсе не пустяки и мелочи. А попросить мне скоро придется гораздо больше, чем на починку восьми котлов системы Бабкока. Собственно, это прямо вытекает из темы встречи нашего Комитета, джентльмены, если я верно понимаю то, чем чреваты для нас последние события.
– Ясное дело, что первый лорд Адмиралтейства видит всю проблему исключительно со своей военно-морской колокольни, но ведь русские успехи в этой войне нам в Индии могут аукнуться много скорее, чем Королевскому флоту. Не зря же их агенты активизировались в последнее время в Афганистане. А в Персии все обстоит и того печальнее, – принимая вызов, скрестил руки на груди вице-король Индии.
– Как говорят русские, милорд, зрите в корень. У нас на носу проблема германо-российского союза на суше и на море, плюс разворот Петербурга на запад, что автоматически означает начало драчки за проливы. И Индия тут пока останется третьей пристяжной. Хотя, конечно, вопросов в том регионе хватает. Прежде всего та же Персия. Не столько как торная дорога к вам и вашим дражайшим магараджам с их слонами, сколько как потенциально важнейший источник нефти.
Мне, кстати, до сих пор не ясно, почему многие из здесь собравшихся уважаемых джентльменов год назад постановили не поддерживать японцев в войне. Зачем тогда нужно было заключать с ними формальный союз? Чтобы показать немцам и русским нашу слабость? Еще летом можно было переломить ситуацию. Достаточно было утопить эскадру Чухнина в Красном море. Это сегодня – поздно! И мне нужно выкручиваться, как угрю на сковороде, чтобы удержать видимость двойного стандарта. А тогда, три месяца назад, было в самый раз! И двойной стандарт был бы гарантирован сам по себе. Французы не рыпнулись бы, а немцев мы, если что, отправили бы к рыбам прямо в их Кильской бухте. После чего вернули бы себе Гельголанд, раз и навсегда надев стальной намордник на военно-морские потуги гуннов и их самовлюбленного Атиллы.
– Господа, господа! Прошу вас, подождите, пожалуйста. При всем моем уважении к проблемам Адмиралтейства и администрации Индии, все-таки разрешите нам с глубокоуважаемыми лордом Лансдауном и сэром Хью Арнольдом-Форстером для начала обрисовать уважаемым участникам заседания положение вещей в том ключе, как это представляется Форин-офису и военному кабинету в целом.
Затем мы с вами обменяемся мнениями по срочности и приоритетам, – развел «по углам» едва не сцепившихся Керзона и как обычно заведшегося с пол-оборота Фишера премьер-министр, – смею вас заверить, джентльмены, сегодня вы услышите очень много интересного, что, возможно, поможет нам сблизить позиции по наиболее острым вопросам. И, пожалуй, мистер Кларк, сегодня мы обойдемся без стенограммы…
Расширенное заседание Комитета имперской обороны[7] премьер-министр Великобритании распорядился созвать в течение ближайших двух недель, тотчас по прочтении полученных Кабинетом телеграфных сообщений с Дальнего Востока о прискорбном и, главное, неожиданном для многих лондонских небожителей известии. Хотя для самого Бальфура, который изначально не слишком верил в военный успех японцев, форменным громом среди ясного неба сообщение о самом неприятном событии с начала войны между Японией и Россией не стало.
Макаров ловко переиграл по очкам японского визави: несмотря на все потуги Соединенного флота и британских морских советников при штабе адмирала Того помешать им, три русские эскадры без потерь соединились в Порт-Артуре. А с учетом известных личных качеств русского командующего это событие было неприятным вдвойне. Высадка гвардейского корпуса в Дальнем, ударившего в тыл японской осадной армии, и погром торгового порта в Осаке были к этому лишь вишенками на торте.
Дальнейший «паровоз» проблем в виде катастрофического падения котировок токийских ценных бумаг, вздорожания стоимости фрахта в Японию почти вдвое, а также резкого «усыхания» очереди судовладельцев, готовых хоть что-нибудь везти туда на любых условиях, уже никого не удивил. Даже удачно провернутая операция по продаже японцам двух эскадренных броненосцев типа «Лондон» с прицепом из практически всех боеспособных чилийских и аргентинских кораблей на общем мрачном фоне ожиданий неизбежного поражения Токио не шибко радовала.
Исполненный черного пессимизма меморандум вице-короля Индии Керзона, опасающегося того, что «следующий скачок бешеного русского медведя» будет в Кашмир или Пенджаб, и заявление сменившего Селборна на посту Первого лорда Адмиралтейства импульсивного Джека Фишера, сделанное в присутствии короля Эдуарда, о том, что германский флот необходимо копенгагировать, не дожидаясь заключения германо-российского союза после победоносного возвращения на Балтику русской Армады с Тихого океана, плеснули нового масла в огонь.
И наконец, недавняя шифровка от посла Чарльза Гардинга о его встречах в Петербурге с несколькими чрезвычайно влиятельными персонами, заинтересованными в англо-российском сближении, но чего, по их собственному мнению, в сложившихся обстоятельствах можно добиться только личностными переменами на самом верху властной пирамиды.
К сожалению, подробно об этих лицах и обсуждавшихся с ними вопросах он имел возможность доложить только лично, поскольку вокруг великобританского посольства в Санкт-Петербурге сложилась такая сложная обстановка, что посол не видел возможности рассчитывать на иной, гарантированно скрытый от русской разведки способ передачи информации…
«Да, пожалуй, более неприятной повестки дня для обсуждения у нас не было за все более чем пятьдесят предыдущих заседаний. Замечательное предстоит юбилейное! Ведь как раз в эти дни нашему Комитету исполнится ровно два года… – Бальфур[8] невесело улыбнулся своим мыслям. – И самое неприятное, что в отличие от Лансдауна, Китченера и Селборна, я-то как раз и был уверен, что японцы в одиночку не справятся с русским медведем.
Сегодня можно долго говорить, верным ли было наше решение, принятое 4 января, когда наш Комитет, обсуждая информацию Токио о том, что война с Петербургом предрешена и неизбежна, высказался за то, чтобы ни при каких обстоятельствах не выступать в поддержку японцев с открытой силой. Мнения лордов Ротшильда, Керзона и Селборна оказались в тот день решающими. Первый уверял, что Россия не сможет вынести современной войны с растянутыми коммуникациями по причине банальной нехватки финансовых средств. С парижским Домом Ротшильдов все было уже скоординировано, так же как с Уолл-стрит и бельгийскими банкирами.
Возможности немцев помочь русским наличностью были сравнительно невелики, кроме того, мы все тогда были уверены, что переговоры Коковцева о заимствованиях на немецком финансовом рынке окончатся ничем, разбившись о проблему заключения нового русско-германского Торгового соглашения. Настроения юнкерства были однозначно воинственными – им требовался реванш за 1894 год, когда русский министр финансов Витте продавил в заключенном с Германией на десять лет Торговом соглашении большинство из российских требований, в том числе низкие немецкие ввозные пошлины для русской сельхозпродукции.
В свою очередь, лорд Керзон потребовал в первоочередном порядке довести индийскую армию до ста сорока тысяч боеготовых штыков и сабель, со всем причитающимся обозом и артиллерией. И хотя генералы Китченер и Бракенберри посчитали эти цифры излишними, не считая русскую угрозу Афганистану, а тем более Индии настолько серьезной, вице-король упрямо стоял на своем. И кстати, его поддержал его величество…
К этому же решению – не ввязываться – склонился бывший первым лордом Адмиралтейства Селборн. Он посчитал, что с учетом бурного роста германского и североамериканского флотов, рисковать потерями в численном составе Ройял Нэйви нам не следует. Вдобавок он был уверен, что японский флот качественно стоит на голову выше русского.
Взвесив все плюсы и минусы, в итоге мы решили вести в отношении России довольно умеренную политику, а японцев поддерживать всем, чем угодно, кроме прямого военного вмешательства. Кстати, наш апрельский договор с Парижем, гарантированно исключивший помощь Петербургу от его единственного союзника, дорогого стоил для японцев. Конечно, неприятно, что ситуацией воспользовался кайзер Вильгельм, активно обхаживающий русского царя и сулящий ему всякие манны небесные. Однако полагаю, последнее слово в этой пьесе все равно останется не за ним.
Но дабы быть честным перед самим собой, и меня, и лорда Солсбери тоже вполне устроило, что большинство членов Комитета высказалось против нашего выступления на японской стороне. Фактор растущей германской угрозы, для обуздания которой нужно улучшать отношения с царем, а не воевать с ним, мы были обязаны учитывать. И меня просто взбесило, что господа из Токио проигнорировали наше предупреждение о нежелательности этой войны для Кабинета при складывающемся положении в Европе. Они попросту решили разыграть английскую козырную карту в своей азартной игре. А такое в отношении Британии не позволительно никому. Ознакомившись с итогами заседания Комитета, именно так и высказался его величество король Эдуард.
Но даже в итоге чисто политической и экономической поддержки японцев мы получили в наш адрес мощнейшую вспышку ненависти по всей стомилионной России, и в первую очередь, к сожалению, – в Зимнем дворце. Гардинг, контролируя ситуацию в Петербурге изнутри, зря в колокола бить не стал бы. Сейчас необходимо думать о том, как спустить давление в этом котле, ни в коем случае не доводя до открытого разрыва. И не потеряв лица при этом. Сам русский царь Николай достаточно консервативен и тактичен для понимания этого. Но вот можно ли сказать то же о его нынешнем ближайшем окружении?
Дело отнюдь не минутное. Возможно, придется потратить годы. Поэтому сегодня мы и решили пригласить на заседание Комитета господ-либералов Асквита, Хольдена и Грэя. Если, паче чаяния, на волне японского разгрома и нашей склоки с упрямцем Джо Чемберленом, который с некоторых пор даже демонстративно уклоняется от присутствия на заседаниях Комитета, может случиться так, что мы проиграем выборы, следующий Кабинет предстоит формировать им. А политика Британской империи должна быть последовательной в столь важном вопросе, как отношения с Россией.
Нельзя допустить, чтобы труды короля по подманиванию галлов, а через них, позже, и царя, пошли прахом! Только бы не довели дело до военного столкновения наши джинго[9], типа Горацио Китченера[10], которого лорд Керзон, хвала Господу, оставил на хозяйстве в Индии, или «Джеки» Фишера, сменившего на днях в Адмиралтействе холодного и рассудительного Селборна, который был профессиональным политиком, а не палубным «морским волком».
Сперва неуемный адмирал притащил за собой в Портсмут шлейф его взрывной деятельности на Китайской станции и Средиземноморской эскадре, взбаламутив все и всех своими подводными лодками, надбавками кочегарам и грядущим переводом энергетики кораблей на нефть. Теперь мы получили Джека, во многом благодаря его величеству, кстати, во главе всего Флота. Да, пожалуй, лучшей страшилки для кайзера выдумать было нельзя, но и реакция белой кости флотского офицерства на это назначение была вполне предсказуема. Достаточно вспомнить последние высказывания лорда Чарльза Бересфорда.
Так что сможем ли мы с адмиралом Фишером сработаться – вот в чем гамлетовский вопрос…»
– Джентльмены. Я имел честь специально пригласить на наше заседание генерала сэра Генри Бракенберри, помощника генерал-квартирмейстера генерал-лейтенанта Альтхама, а также кэптэна сэра Чарльза Оттли, директора морской разведки. Поскольку нам сейчас крайне важно получить всю последнюю информацию о ситуации в Маньчжурии и у Порт-Артура, которой обладают армейские и флотские разведывательные органы. Полагаю, что вы, господа, не будете в обиде за то, что я в некотором смысле действовал при этом через ваши головы? Прибытия лорда Керзона мы ждали только через три дня, поэтому я вынужден был сегодня поторопить события, узнав, что вице-король уже в Лондоне, дабы не терять ни единого лишнего часа. – Бальфур слегка поклонился в сторону расположившихся вместе с лордом Селборном чуть обособленной группой Хью Арнольд-Форстера, секретаря военного кабинета, лорда Уильяма Бродрика, военного министра и адмирала Джона Фишера.
– Кроме того, дабы исключить на будущее влияние на наши сегодняшние решения любых превратностей внутренней политики, я пригласил разделить сегодня с нами бремя непростых решений наших коллег и оппонентов из либеральной партии. И конечно, лорда Эшера, имевшего вчера весьма содержательную беседу по теме нашего заседания с его величеством. Также по моей просьбе прибыл из Санкт-Петербурга сэр Чарльз Гардинг с важными, самыми свежими новостями из российской столицы. Итак, джентльмены, к делу. На повестке дня у нас стоят три вопроса. Я сформулирую их, по возможности, предельно кратко. Первый: поскольку поражение Японии в войне с Россией представляется неизбежным, какие шаги должна предпринять Британия, дабы не допустить окончательного разгрома Токио и его полной капитуляции? И сколько это, пусть в первом приближении, нам будет стоить? Второй: до какой степени может сегодня распространяться наше давление на Россию в японском вопросе, с учетом прогрессирующего роста германской угрозы, и, следовательно, крайней нашей заинтересованности в привлечении Петербурга к участию в Антанте? Третий: на какие шаги может и должна пойти империя, если в ближайшее время станет ясно, что наши усилия привлечь царя к союзу окажутся тщетными или более того – вероятен его альянс с кайзером?
– Должен заметить, господа, что мой срочный приезд в Лондон был вызван не только и не столько тем, что наш глубокоуважаемый господин председатель пожелал учесть мое скромное мнение при сегодняшнем обсуждении. – Посол Гардинг поклонился в сторону Бальфура. – К сожалению, после вскрывшихся недавно фактов попытки подкупа двух высокопоставленных сотрудников моего посольства, включая даже первого секретаря Сесила Спрингс Райта со стороны русской разведки, я не смог доверить бумаге и шифру важнейшую информацию о трех встречах в Петербурге, которые у меня состоялись в этом месяце. Я счел, что риск подставить доверившихся нам персон слишком велик, а они для нас сейчас слишком ценны. Вынужден признать, я перенес чрезвычайно огорчительный удар, обнаружив, что начальнику моей канцелярии была предложена «скромная» сумма в тысячу фунтов за то, чтобы он выкрал копию одного из наших дипломатических шифров. Поскольку, раз речь шла лишь об одном коде, надо полагать, два других у русских уже имеются.
Господин Витте, о встрече с которым я буду говорить далее, заявил, что ему все равно, насколько подробно я передаю наши беседы, если это делается в устной форме, но умоляет меня ни в коем случае не пересылать сообщения письмом или телеграфом, поскольку содержание почти всех посольских телеграмм и почты «им известно…». Тут он определенно имел в виду новую тайную политическую полицию царя Николая, так называемую ИССП.
В конце октября я инкогнито переговорил с Сергеем Юльевичем, который в настоящее время хоть и отстранен царем от активной деятельности, сам так вовсе не считает. Он готов бороться как за себя, так и за лучшую участь для Российской империи в том плане, как он себе это представляет. Поддерживают его в этой решимости многие влиятельные фигуры, в том числе вдовствующая императрица. Хотя, полагаю, она не вполне отдает себе отчет в том, как далеко при этом готов зайти бывший царский министр финансов и премьер. Затем, как оказалось, в свете предыдущего моего разговора с господином Витте, со мной тайно встретился великий князь Николай Николаевич младший…
Полагаю, вы уже достаточно заинтригованы? Ведь в пробританских настроениях этот горячий поклонник парижского стиля жизни ранее замечен не был. И наконец, аудиенция, которую я, опять же, в режиме полной секретности получил у великого князя Владимира Александровича. Причем, как и в первых двух случаях, инициатором этой встречи был не я.
– Сэр Чарльз, мы уже внимательно ознакомились с вашим отчетом. Скажите только, как вы сами считаете, сколь серьезно желание, так скажем… определенных кругов дворцовой камарильи пойти до конца в деле смены главы правящей династии? – не совсем тактично перебил Гардинга его непосредственный начальник, глава Форин-офиса Лансдаун.
– Полагаю, оно более чем серьезно, милорд. Старшее поколение Романовых стремительно утрачивает влияние на решения царя, почувствовавшего вкус власти. А наследник-гемофилик, лишая нынешнюю царскую семью дальнейших тронных перспектив, только поддерживает их решимость самим фактом своего появления на свет. Полагаю, что перед нами образование в России фронды посерьезнее, чем во времена покойного Павла Петровича.
– А как вы расцениваете заявления царя Николая о его готовности тотчас после войны ввести Конституцию и парламентаризм?
– В большинстве великокняжеских дворцов этому не верят. Соответствующие настроения царят и в головах большинства гвардейских офицеров. Кстати, как и в среде либерального крыла их буржуазии, которое де-факто представляет господин Витте. И тем более среди интеллигенции.
Достаточно показательно, что партия социалистов-революционеров не свернула своей террористической деятельности, а это было бы самым верным барометром. Кстати, трагическая гибель японского полковника Акаши в Стокгольме, безусловно, организованная русской разведкой, лишь на пару недель прервала налаженный канал финансирования левых элементов в России, и должен особо сказать, что за успехи в этом вопросе я бы рекомендовал отметить нескольких сотрудников нашего посольства. Подробную докладную я представил лорду Лансдауну.
– Благодарим вас, сэр Чарльз. Это, безусловно, чрезвычайно важная информация. Но стоит ли нам явно поддерживать эти настроения? Конечно, при необходимости финансовую поддержку мы сможем обеспечить. Как и моральную. Но все телодвижения в этом вопросе должны оставаться «под ковром». Тем паче пока не ясна ни реакция царя на наши и американские предложения по посредничеству в деле урегулирования конфликта с Токио, ни его приоритеты на послевоенный период. Все-таки темпераменты упомянутого вами Павла Петровича и Николая Александровича несколько различны, а рычаги воздействия на нынешнего русского государя далеко не все потеряны, и не только родственно-монархические. Кстати, об организации возможного визита в Санкт-Петербург его величества короля я бы предложил подумать очень серьезно.
Крайне желательно также, чтобы Париж как можно быстрее задействовал все свои приводные ремни для скорейшего мирного урегулирования на Дальнем Востоке… – С этими словами Артур Бальфур выразительно посмотрел поверх очков на холодное, непроницаемое лицо лорда Ротшильда. – А теперь, джентльмены, давайте дадим слово военным. В первую очередь хотелось бы узнать ваш прогноз, господа, по поводу того, как долго еще продержатся против русских японские армия и флот. И чем мы сегодня можем помочь им сражаться подольше, дабы время и место для нашего политического маневра не оказались слишком ограниченными.
При этом прошу вас учесть, что ни о каком пересмотре наших решений от 4 января не может быть и речи. Мы не должны позволить японцам прямо вовлечь нас в эту войну, как бы печально для них ни развивались события. Кстати, об этом же умоляют нас и французы. Интересные подробности недавней неофициальной встречи господина Делькассе с лордом Лансдауном и со мной вы также сегодня узнаете…
Глава 2
Осакская побудка
Филиппинское море, Осакский залив 09–10 ноября 1904 года
– Ваше превосходительство! Разрешите доложить, наше место по счислению на семнадцать часов – 134 градуса 55 минут восточной, 32 градуса 40 минут северной. До входа в пролив Кии сто двадцать миль, – доложил вошедший в ходовую рубку «Ушакова» младший штурманский офицер броненосца прапорщик Зорич.
– Спасибо, Эммануил Иосифович. Когда производили обсервацию и кто?
– Лейтенант Максимов, по солнцу, утром проглядывало. Семь часов сорок минут назад.
– Добро. Ну-с, командуйте к повороту. Курс – норд, ноль – обернулся к командиру корабля Сильману контр-адмирал Беклемишев.
– Туман так и ползет, Николай Александрович. Может быть, подождем часок-другой? Ветерок тянет, есть ведь шанс, что в итоге разгонит.
– Федор Федорович, любезный, вы же не хуже моего знаете: в это время года здесь куда вероятнее, что к утру он вообще как молоко станет. Тем более ближе к берегам. А вот то, что и вам, господа офицеры, и мне одеться потеплее не помешает, так это точно. Сырость эта уже до костей пробирает…
Такой погодой просто грех не воспользоваться: волнение меньше балла… Нет. Вперед и только вперед! Мы и так из-за этого трехдневного шторма отстаем от расчетного времени на пятнадцать часов. Но нет худа без добра, проплюхаем ночь потихоньку, без перегруза машин. Прилив в проливе Кии нам добавит узла полтора, так что к узости пролива Китан подойдем как раз за час-полтора до максимума высокой воды. Сегодняшний день мы потеряли, с этим уже ничего не поделаешь, зато к цели подойдем в расчетное время суток, на восходе.
– Эммануил Иосифович, по вашим с Максимовым и Сипягиным расчетам, что у нас получается?
– Пройти ворота пролива Кии мы должны за два часа до рассвета. С учетом приливного течения скорость нужно держать восемь узлов.
– Спасибо… А если мы часа три сейчас простоим?
– Минуточку… Так… На одиннадцати узлах нужно будет идти. Наши транспорты вполне поспеют.
– А не вылезем на камни в тумане, Николай Александрович? – озабоченно проговорил старший офицер «Ушакова» Мусатов.
– Навигационный риск есть, конечно. Но я в наших штурманах уверен. При ширине пролива в узости в двадцать миль да промахнуться? И в конце концов, Александр Александрович, мы ведь не зря впереди этот конфискат пустили, а за ним уже «Храброго». Так что, ежели вдруг… Но все равно: не дай бог!
Минут через двадцать встанем, как всем отрядом ляжем на новый курс. Первый пункт плана мы выполнили: не открытыми противником вышли на широту горла пролива Кии. Теперь пути назад нет, мы должны атаковать в любом случае – Камимура нас перехватить на отходе не успевает.
Игорь Андреевич, прикажите набрать сигнал по отряду: «Лечь в дрейф. Командирам прибыть на флагман». Предварительный – как перестроимся, исполнительный – как все отрепетуют. В сумерках, да еще и с туманом, нас уже никто не опознает. Тем более ночью. А к утру как раз пройдем остров Ишима. Вряд ли их наблюдатели оттуда нас засекут.
– Есть! – вахтенный начальник мичман Дитлов козырнул, выходя из рубки на мостик.
– Все собрались, господа офицеры? Тесновато, конечно, но не обессудьте. Ну-ка, чайку! Чайку горяченького миноносникам нашим! Продрогли, небось? Сейчас согреетесь… Однако пришла пора нам начинать у самураев в горнице шорох наводить. Время пошло. У меня, откровенно говоря, на душе пусто как-то даже. Отработали все изрядно, и мы, и штаб командующего, для той спешки. Так что просто неловко перед япошками. Да и не только перед ними, ведь не им одним завтра достанется. Кстати! Как раз к случаю. Мне Всеволод Федорович перед расставанием анекдотец рассказал. Изрядный весьма… Стало быть, встречаются два подвыпивших малоросса:
«Привет, Петро!» – «Привет, Михась! А пидэмо москалям морды бити!» – «Хм… Гарно! Це дило… Тильки, Петро, а коли вины нам набуцкають?» – «Тю… Та нам то за шо?!»
К чему это я… Конечно, мы обнаглели. Шутка ли, с семью истребителями, канонеркой, тремя ББОшками и шестью минными катерами лезть на крупнейший неприятельский порт, защищенный полутора сотнями орудий и миноносной флотилией. Но, как мы все понимаем, задача для нас вполне по силам. А чтобы никто ничего не забыл, сейчас еще раз пробежимся по пунктам. Давайте-ка все поближе к столу…
Пока теснившееся общество скрипело стульями и креслами, Беклемишев попросил своего флаг-офицера кавторанга Свенторжецкого подготовить карту предстоящей операции, и когда все, наконец, расселись, констатировал:
– Итак, господа, мы идем в бой. Отменительного сигнала по телеграфу через Егорьева мы не получали, так что план оставлен в силе. Первый шаг сделан: дошли не обнаруженными и никого не потеряв. «Невки» держались в строю и на волне удовлетворительно, о штормовых и иных повреждениях никто из вас не докладывал, – контр-адмирал Беклемишев обвел взглядом сосредоточенные лица командиров истребителей, – значит, как я понимаю, к бою вы готовы. «Храбрый» тоже на волне смотрится прекрасно, признаю, что вы, Давыд Васильевич, были правы, когда заставили меня разрешить вам взять по тридцать пять шрапнелей на каждую шестидюймовку сверх комплекта. Даст бог, придутся кстати…
Ох, замечательный чаек! Все попили? Согрелись? Вот и славно. Ну, докладывайте, будьте добры, Евгений Владимирович. Что и кто нас ждет.
– Итак, господа, общая характеристика береговой обороны Осакской бухты, или залива Идзуми, как его зовут сами японцы. Входными воротами в Осакскую бухту является сравнительно узкий, менее трех миль на входе, но глубоководный пролив Китан, открытый в обширный залив Йошино, который, в свою очередь, сообщается с Филиппинским морем через пролив Кии. Пролив Китан расположен между западной оконечностью острова Токушима и юго-восточной оконечностью острова Авадзи. Между Токушимой и мысом Када лежит еще один остров – Тарушима, примерно равный первому по площади. Эти два небольших острова преграждают вход в Идзуми-ван, оставляя туда из залива Йошино три прохода. Западный, упомянутый пролив Китан, является судоходным. Он в несколько раз шире, чем два других, расположенных восточнее него пролива, а глубины в нем достигают ста метров, позволяя свободно проходить любым типам кораблей и судов. Два малых пролива мелководны, изобилуют подводными камнями, и в период отлива средний непроходим вовсе. Даже для небольших рыбачьих парусников. Трудности навигации дополняет то, что перепад высокой и низкой воды в заливе достигает двух с лишним метров, а максимальная скорость приливно-отливных течений зафиксирована на уровне шести узлов. Кстати, по заслуживающей доверия информации, с началом войны японцы перегородили оба этих узких пролива бонами.
В проливе Китан боны отсутствуют. Ставить там таковые или минировать этот пролив – занятие бессмысленное. Что касается бона, держать в проливе с такими течениями и интенсивным движением судов сооружение подобного размера просто нереально. В отношении мин есть два принципиальных момента. Во-первых, постоянные их срывы повлекут за собой серьезную и постоянную угрозу собственному судоходству. Во-вторых, это главный порт страны. Перекрыть пролив к нему минами – значит колоссально усложнить себе и нейтральным купцам жизнь. И многие из последних не рискнут везти груз в «защищенный» таким образом порт. Следовательно, и это принципиально важно, ни мин, ни искусственных препятствий в проливе мы не встретим.
Японцы уповают прежде всего на их береговую артиллерию, как на главную защиту портовой зоны. Такому положению дел способствует и рельеф местности в районе пролива. В непосредственной близости к побережью, не далее полутора-двух миль, как на острове Авадзи, так и на Кюсю в районе мыса Када и мыса Арида, лежащего к югу от города Вакаяма, есть высоты более тысячи футов. Остров Токушима представляет собой скальный массив с высотами до шестисот-восьмисот футов. Остров Тарушима выглядит на этом фоне лилипутом – его высота в западной оконечности не достигает ста пятидесяти футов, плавно понижаясь к востоку.
С учетом удобства секторов обстрела, высот и скального грунта японцы расположили свои береговые батареи в трех тактических группах. Группа «Юра» на Авадзи объединяет одиннадцать батарей, на вооружении которых находятся 62 орудия: шестнадцать 9-сантиметровых пушек на батареях № 1 и № 2, двенадцать 12-сантиметровых пушек на батареях № 3 и № 4, десять 15-сантиметровых орудий на батареях № 5 и № 6. На батареях № 7 и № 8 установлены одиннадцать 28-сантиметровых «осакских» гаубиц, а на батарее № 9 находятся четыре 24-сантиметровые пушки также производства Осакского арсенала. Высота верков этих батарей от 280 до 480 футов над уровнем моря. И наконец, дальнобойные 27-сантиметровые пушки Шнейдера. Их имеется восемь. Они стоят на батареях № 10 и № 11. Высота их расположения порядка 680 футов, и отстоят они от моря в глубину острова примерно на милю.
Группа «Томагошима» включает в себя шесть батарей при тридцати четырех орудиях на Токушиме. Из них одна пушечная – на небольшой возвышенности его восточной оконечности. Это батарея № 6. Там расположены четыре 24-сантиметровых орудия. Плато от середины острова до западной оконечности буквально упихано орудиями. Батареи № 1 и № 2 имеют двенадцать 12-сантиметровых, а № 3 – шесть 15-сантиметровых пушек и, наконец, № 4 и № 5 – девять 28-сантиметровых гаубиц. На островке Тарушима орудий нет.
Третья группа батарей, «Када», имеет сорок восемь орудий. Восемь батарей. В районе одноименного мыса – четыре. № 1 – шесть 9-сантиметровых пушек, № 2 и № 3 имеют одиннадцать 12-сантиметровых, а № 4 – пять 15-сантиметровых орудий. В районе мыса Арида находятся батареи № 5 и № 6 с десятью 28-сантиметровыми гаубицами. А несколько дальше от береговой черты, примерно в полутора милях от берега, стоят батареи № 7 и № 8 с восьмью шнейдеровскими 27-сантиметровыми. Принцип расположения батарей этой группы аналогичен группе «Юра». Кроме того, они отвечают непосредственно за оборону рейда портового города Вакаяма, где японцами организован ночной отстойник для транспортов и таможня. Ночью движение купцов в проливе Китан запрещено. У Вакаямы дежурят два номерных миноносца из приписанных к морскому округу Курэ и брандвахта – вооруженный пароход. Подобного типа брандвахта стережет и горло пролива Китан. Возле нее также обычно держатся один-два миноносца.
Вот так в первом приближении выглядит противостоящий нам с вами противник по артиллерийской части. Почти полторы сотни стволов… Но, как отметил на военном совете у Иводзимы Степан Осипович, не так страшен черт, как его малюют. И причина такой оценки очевидна. Среди этих пушек и гаубиц нет ни одного современного скорострельного орудия. Кроме того, даже в пределах одного калибра, что в особенности относится к шести- и пятидюймовым пушкам, имеет место разнотипность артсистем.
В качестве примера приведу 25-, 35- и, возможно, 45-калиберные 12-сантиметровые пушки Круппа, заводов «Шнейдер-Крезо» и «Сен-Шамон»; 15-сантиметровые представлены 35- и 40-калиберными также систем Круппа и Сен-Шамона. Все разработаны в период с 1880-го по 1892 год, и среди них, повторюсь, нет ни одной, по скорострельности сопоставимой с нашими пушками Кане аналогичного калибра или же армстронговскими, стоящими на вооружении японского флота. Реальную их скорострельность можно оценить в один-два выстрела в минуту или даже несколько меньше: навряд ли японцы существенно улучшили эти орудия в сравнении с теми аналогами, которые имелись и имеются на вооружении ряда европейских армий и флотов.
Исходя из наших планов атаки осакского рейда истребителями, именно орудия этих калибров будут представлять для «Невок» наибольшую угрозу, не сравнимую, однако, с той опасностью, каковую несла бы эта сотня пушек, будь они современными и скорострельными.
Скученность большого количества береговых батарей на относительно небольшой территории, что, как видно на карте, имеет место на острове Авадзи и острове Токушима, не только облегчает задачу ведения огня по ним; ее следствием делается наложение их секторов обстрела друг на друга, что неизбежно приведет не к взаимному усилению батарей, а к тому, что они попросту будут мешать друг другу вести пристрелку.
Разнокалиберность батарей и разнотипность установленных на них орудий исключает возможность централизованного контроля огня нескольких батарей по одной цели или группе целей. При таком положении вещей можно предположить три возможных способа стрельбы: в первом случае батареи ведут огонь по очереди, что в разы уменьшает суммарную огневую производительность укрепленного района, сокращает время действия и снижает эффективность стрельбы каждой конкретной батареи, вынужденной передавать эстафету соседней, едва успев пристреляться; во втором случае, являющемся разновидностью первого, две или три соседние батареи пристреливаются по очереди, после чего все вместе открывают огонь на поражение, что в итоге несколько повышает огневую производительность и эффективность стрельбы назначенной группы батарей; в третьем случае все батареи, которым позволяют их секторы обстрела, стреляют одновременно, руководствуясь либо заранее разработанными правилами стрельбы по площадям, либо разумением их командиров. В результате образуется визуально эффектный шквал огня, а море закипает от всплесков снарядов вокруг кораблей неприятеля, что, однако, вовсе не ведет к обязательному его поражению.
Первые два способа применимы к стрельбе по тихоходным целям, движущимся строго определенным курсом. Для стрельбы по целям, маневрирующим на большой скорости (пятнадцать и более узлов), подходит исключительно третий способ, так как при быстром и непрерывном изменении координат цели и по дальности, и по направлению пристрелка теряет смысл.
Под интенсивным огнем маневрирующих броненосных кораблей японские береговые батареи, расположенные на открытых позициях, не смогут оказать им длительного, упорного сопротивления. Тем паче если противник будет в ответ обстреливать их высокобризантными фугасами и шрапнелями. Личный состав из открытых орудийных двориков будет вынужден либо спуститься в укрытия, либо покинуть расположение батарей, а орудия в ходе обстрела достаточной продолжительности будут уничтожены или серьезно повреждены.
Необходимо подчеркнуть, что стрельба с ходу по неподвижной цели представляет собой задачу более простую, нежели стрельба с места по цели движущейся: в первом случае не требуется вводить поправку на упреждение. Что подтверждается результатами наших стрельб на походе и у Горки.
Наши броненосные корабли имеют двадцать три среднекалиберных скорострельных орудия. По своей боевой огневой производительности они практически сопоставимы со всей сотней стволов на японских батареях. Однако необходимо учитывать, что в бортовом залпе будет участвовать половина нашей артиллерии, зато при запланированном распределении целей проблем с наводкой у нас возникнуть не должно.
Каждому кораблю назначена своя группа целей и порядок их подавления. Здесь ничего нового, господа, добавить я не могу: на «восьмерках» «Ушаков» работает район «Юра», «Сенявин» – остров Токушима, за исключением батареи 24-сантиметровых пушек на восточном мысу, «Апраксин» – эту батарею, она будет угрожать «Ушакову», и район «Када». «Храбрый», после прохода истребителей в залив, маневрируя по способности, должен подавить батарею из таких же пушек на западном фланге района «Юра», прямо угрожающую «Сенявину».
Порядок обстрела целей ясен. Если противник открывает огонь по нашим истребителям до момента вхождения в пролив Китан «Ушакова» и «Сенявина», начинают работать среднекалиберные батареи и шестнадцать крупповских девятисантиметровок на косе у берега острова Авадзи, а также среднекалиберные батареи на западном мысу острова Токушима. Если истребители прорвутся, воспользовавшись элементом внезапности, огонь открывается после их прохода проливом. Постараемся упредить противника, так как неожиданные залпы вдогон могут быть опасны нашим минным судам. После ухода Коломейцова и Матусевича в Осакскую бухту главной целью наших кораблей становятся батареи тяжелых пушек и гаубиц.
На «Апраксин» возложена дополнительная нагрузка – он должен обеспечить выход в атаку на якорную стоянку транспортов у Вакаямы наших минных катеров, поскольку пара находящихся там миноносцев попытается им помешать.
Важная задача возложена на «Храбрый». Во-первых, брандвахта и миноносцы при ней у пролива. Вы, Давыд Васильевич, должны, прикрывшись нашими головными пароходами, сблизиться на эффективную дистанцию, и когда станет ясно, что противник всполошился, решить эту проблему. Во-вторых, сразу после этого вам надлежит занять артиллерийскую позицию № 1 и шрапнелью и фугасами привести к молчанию батареи № 10 и № 11 группы «Юра» на острове Авадзи, чем обеспечить «Сенявину» и «Ушакову» спокойную работу по определенным им целям. И наконец, в-третьих: когда наши истребители двинутся на выход из залива, вам надлежит прикрыть их своей артиллерией, не останавливаясь для этого даже перед входом в залив, если обстановка того потребует…
Теперь более подробно о японских артсистемах. Основой орудийного парка японской тяжелой береговой артиллерии являются 28-сантиметровая гаубица и 24-сантиметровая пушка, обе образца 1890 года, англо-итальянской конструкции, производящиеся серийно на арсенале в Осаке. Кстати говоря, большая часть стволов для них была сделана в Англии, а лафетов – в Италии, что не лучшим образом характеризует мощности этого арсенала.
Один выстрел в три минуты – такова оценка нормальной технической скорострельности таких гаубиц офицерами германского генштаба. Она, в отличие от боевой, не учитывает время, необходимое для прицеливания, наведения на цель. Чтобы не быть голословным, вот краткое описание процесса заряжания рассматриваемой гаубицы.
За точку отсчета примем тот момент, когда ствол орудия был опущен на угол, пригодный для заряжания. Понятно, что при угле семьдесят шесть градусов к горизонту гаубицу не зарядить. Очередной снаряд весом около 220 килограммов, поданный из погреба, соответствующий номер расчета уже подкатил на специальной тележке к основанию орудия. Другой номер, используя заплечные ремни, доставил из порохового погреба пенал, содержащий картуз с 20-килограммовым зарядом бездымного пороха. После этого орудийной прислуге, общая численность которой двенадцать человек, надлежит выполнить следующие операции: подкатить тележку со снарядом к подъемному крану по пандусу, прикрепленному к поворотной раме лафета; застропить снаряд с помощью приспособления, состоящего из переднего кольца, задней насадки и соединяющей их цепной перемычки, и подцепить снаряд гаком крана; с помощью ручного привода поднять снаряд краном на высоту оси казенной части орудия, после чего поворотом крана подвести его к открытому затвору; опустить снаряд на отведенный в сторону зарядный столик, расстропить снаряд, вернуть зарядный столик в исходное положение и втолкнуть снаряд ручным прибойником в зарядную камору; положить на зарядный столик картуз с зарядом, втолкнуть его в зарядную камору и закрыть затвор.
Проделать все перечисленные операции с тяжелыми и опасными предметами быстрее, чем за три минуты, можно разве что на состязаниях лучших орудийных расчетов крепостной артиллерии на приз императора. А затем надо сделать самое главное – навести посредством мускульной силы прислуги 24-тонное орудие в целом и 10-тонный ствол в частности на движущуюся цель, которая за время заряжания гаубицы весьма значительно изменила свое положение относительно ее огневой позиции и по дальности, и по направлению. Отсюда вытекает, что реальная боевая скорострельность этого орудия – один выстрел в пять минут.
Как было сказано, второе основное тяжелое орудие японской береговой артиллерии – 24-сантиметровая пушка. Разработанная на пару с 28-сантиметровой гаубицей, она отличается от нее только калибром, массой снаряда (150 килограммов) и, как и положено пушке, длиной ствола в 23 калибра. Несколько иная и конструкция лафета. В главном же для нас «осакские сестры» идентичны: подача боеприпасов посредством крана, раздельно-картузное заряжание, ручные приводы механизмов наведения и, как следствие – неповоротливость и медлительность. По дальности стрельбы – девять километров – пушка превосходит гаубицу, по скорострельности – едва ли.
Двадцатичетырехсантиметровый парк дополняет некоторое количество 27-сантиметровых пушек с длиной ствола в 26 калибров французской фирмы «Сен-Шамон» образца 1884 года, которыми, в частности, была вооружена шестиорудийная батарея на мысе Каннон, а также 36-калиберные пушки Шнейдера образца 1889 года. Эти системы в целом аналогичны орудиям, находящимся на вооружении старых французских броненосцев.
Мне удалось рассмотреть такие на броненосце «Ош». Техническая скорострельность их была медленнее, чем выстрел в две минуты. На берегу японцы в три минуты точно уложатся. С учетом неплохой баллистики системы такие пушки представляют наибольшую опасность для наших больших судов. По данным бывшего морского агента в Японии Русина, они по четыре штуки стоят на батареях острова Авадзи и мыса Арида. Их желательно постараться подавить как можно скорее.
В целом же, с учетом полного отсутствия на японских батареях скорострельных пушек, способных бороться с маневрирующим, достаточно быстроходным флотом, дело поражения наших кораблей можно отнести скорее к моменту случайному. Хотя на войне случайности бывают. К счастью, нет здесь у японцев и ничего похожего на современные германские разработки с бронебашнями или бронеколпаками. Поэтому наш огонь должен быть вполне эффективным, по мере поражения позиций вражеских батарей их ответ начнет существенно ослабевать. По нашим расчетам, с учетом опыта стрельб, это должно вполне проявиться уже к концу первого получаса артиллерийской дуэли…
Теперь о японских минных силах, с которыми, очевидно, нам предстоит встретиться.
Район Кобэ-Осака находится в оперативном подчинении морского командования базы в Курэ. По данным Русина, на начало войны к нему были приписаны четыре отряда номерных миноносцев 2-го и 3-го классов, по четыре корабля в каждом. С учетом вероятных серьезных потерь в кораблях этого типа, а наш штаб оценивает их в семнадцать единиц минимум, в настоящий момент число базирующихся на Курэ миноносцев вряд ли больше дюжины в трех отрядах.
Таким образом, даже в случае если японцы все свои миноносцы, приписанные к Курэ, будут держать у Кобэ, их число не должно превысить двенадцать. Два, как мы знаем, находятся на рейде Вакаямы. Еще два – у брандвахты, стоящей на бочках под берегом острова Токушима, в непосредственной близости от входа в пролив Китан. Таким образом, в самом заливе нашим истребителям могут противостоять до восьми миноносцев противника. Вооружены они парой минных аппаратов, как правило, одним носовым и одним поворотным, а также двумя малокалиберными пушками в 37–47 миллиметров. На вооружении наших контрминоносцев по два трехдюймовых и два 37-милиметровых скорострельных орудия Гочкиса, а также по две автоматические 37-миллиметровые пушки Максима из числа призовых с «Моники». Огневое превосходство над японскими миноносцами представляется подавляющим. Как и очевидное превосходство в скорости…
– Да! Простите, Евгений Владимирович, перебью вас на минутку. Господа командиры отрядов истребителей, что имеем по вашим скоростям после перехода? Как у вас, Николай Николаевич?
Коломейцов, начальник 1-го отделения миноносцев, быстро поднялся со своего места и, нервно теребя бородку – он был довольно робок перед высоким начальством, – доложил:
– На данный момент «Бедовый» и «Блестящий» 24 узла часа на два дать смогут. «Бодрый» – тот двадцать три. Хуже всего с моим «Буйным», к сожалению, – не свыше 22 узлов. Машины почти на ладан дышат, да и котлы латаные уже не раз, все-таки за кормой три океана у нас…
– Евгений Владимирович, дорогой! Не ругать мы вас собрались. Или я не понимаю, что после такого пути на списочную скорость нечего рассчитывать. Полагаю, что в завтрашнем деле нам ваших двадцати двух отрядных вполне хватит. Хотелось бы, конечно, чтобы вы побыстрее из-под батарей убрались. Но что выросло, то выросло, что поделаешь… Терпимо. А как у вас дела, Иосиф Александрович?
Дородный, осанистый Матусевич достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги:
– Я тут рапортичку подготовил, по всем нашим делам… Скорость полного хода… Так, «Безупречный» мой – 23 узла. Больше никак, в завод надо. «Быстрый» – даже 25 без проблем, молодец наш Николай Степанович и его духи, от Кронштадта ни одной серьезной поломки… «Бравый», как и мы, – 23 узла.
– Брезенты с иероглифами и японские флаги готовы у вас?
– Да, все в порядке. Пока мы к вам ехали, брезенты должны были уже растянуть. Так что мой «Безупречный» уже стал «Оборо», так сказать… И флаги достали, но ведь их мы по плану только перед прорывом поднимаем…
– Конечно. Спасибо… Будьте добры, Евгений Владимирович, продолжайте.
– Что касается задач командирам истребителей, здесь все понятно. Проскочить в залив и атаковать минами грузовые суда. Против миноносцев противника, которые будут стараться им помешать, применять только артиллерию. Мины Уайтхеда – исключительно по крупным целям. Главное, что после прохода в залив можно особо не спешить и не торопиться. У вас, господа, в общей сложности 35 мин. Если хотя бы две трети из них найдут свои жертвы, удар по японской торговле будет нанесен сокрушительный. Причем если японские миноносцы нападут на вас до начала атаки на транспорты, это даже желательно: проще оправдываться перед мировым сообществом за потопление нейтральных пароходов.
Задача, возложенная на наши шесть минных катеров-газолинок, – атака транспортов, ночующих в таможенном отстойнике у Вакаямы. Два миноносца, что там могут находиться, должен взять на себя «Апраксин», ну а кроме того, шесть полуторадюймовых «максимов» на катерах против миноносцев – страшное оружие. Им же в катера, при их малых размерах, семнадцати узлах хода и маневренности, попасть будет совсем не просто…
Минут через сорок, когда активное обсуждение предстоящего дела стало постепенно затухать, контр-адмирал Беклемишев неторопливо поднялся со своего места:
– Ну что ж, будем считать, часы мы сверили. Каждый командир знает свой маневр. Но план не догма, реальность вполне может внести свои коррективы. Жду от всех храбрости, разумности и инициативы. Помните суворовское: «Быстрота, глазомер, натиск!» Хоть и из сухопутной войны формула, а применительно к флоту лучше не скажешь.
Тост, господа!
За веру, царя и Отечество! С Богом. Начинаем, перекрестясь…
Мутная промозглая мгла, плотной пеленой затянув начинающее робко светлеть небо, висела над мачтами «Ушакова». У стоявших на мостике негромко переговаривающихся офицеров создавалось впечатление, что клубящиеся прямо над головой туманные сгустки, зацепившись за стеньги и топенанты, плывут вперед вместе с кораблем, источая на все и всех внизу мелкие, летучие капельки то ли дождя, то ли невесомой водяной пыли, проникающие даже под капюшоны дождевиков.
– Ну что, Евгений Александрович, как нам быть дальше? По прокладке и счислению мы уже должны быть в проливе, а маяков не видать. Либо хмарь эта так низко лежит, либо выключили их японцы все-таки, – обратился Беклемишев к старшему штурману броненосца лейтенанту Максимову.
– Не думаю, что они их к нашему пришествию повыключали, Николай Александрович. А туман этот – дождевой, ближе к полудню обязательно поднимется. Не молоко же. Мое мнение – как шли, так и идем. Не могли мы настолько ошибиться, чтоб в ворота Кии не попасть. Увидим скоро маяки… или маяк, обязательно увидим.
– Да, хмарь, конечно. Согласен. Вряд ли они пойдут на выключение маяков на главной торговой дороге. И встреч нежелательных по пути не было, те пароходы, что позавчера на горизонте мелькнули, шли из Японии, телеграфом никто не пользовался. Мы и «Стокгольм»-то наш отсюда плохо видим, а «Гриффинсборг» я даже в бинокль едва различаю… Нет, дергаться не будем. Идем дальше. И если не подкачали наши дорогие «боги карты и секстана», то рано или поздно… Что это? Померещилось мне или ратьер? Смотрите внимательнее… Да, «швед» наш морзит, но не разберем пока… Ага! «Храбрый» нам дублирует. Читайте!
– «Справа по курсу маячный огонь!»
– Где? Не видно же ни черта!
– А от нас и рано, наверное…
– Дать сигнал по отряду: «Боевая готовность!»
– Вон! Вон он, левее смотрите…
– Так… Да! Вижу! И это «справа по курсу»?! Он же у нас по носу практически. Смотрите все внимательнее, мало ли что. Борис Сергеевич должен опознать его. Он здесь не раз был. Правда приходилось ли ему в такой мути ползать, не знаю.
– Семафор, ваше превосходительство! С «Гриффинсборга»: «Мыс Мисаки. Принимаю четыре румба к весту, следуйте за мной».
– Слава богу… Я уж подумал, что к Муротозаки вылезли, – не отрываясь от бинокля процедил Сильман, – а то пришлось бы сначала назад отползать, чтобы Ишиму обойти…
– Сигнал Коломейцову: выйти на левый траверз «Храброго», дистанция пять кабельтовых, удерживать место. И по всему отряду: скорость – двенадцать. Боевой порядок № 1.
Бог не выдаст – штурмана не подведут! Ну-с, за мной не пропадет, господа, коль живы будем. Кстати, если бы вышли точно посередине пролива, маяков в этом киселе могли бы не увидеть. Вот чего я больше всего боялся – что будем блуждать в заливе и искать пролив. Теперь – все. Есть привязка. Теперь-то Кробовской выведет нас точно. Слава тебе, Царица Небесная!
Кстати, если такая хмарь и дальше продержится, японцы стрелять-то не смогут! Не увидят нас со своих высот просто… Эх, жаль наши транспорты быстрее не разгонишь. Но все одно – пока расклад наш, господа офицеры.
– Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…
«Тада-Мару» был довольно пожилым, видавшим виды небольшим каботажным трампом. Построенный в Филадельфии в самом конце 1880-х, он успел уже дважды сменить флаг, побывав «Форт-Дженкинсом» и «Атабаской», до того как был куплен новыми хозяевами и начал совершать регулярные переходы между портами тихоокеанского побережья Японии и местом своей приписки – Осакой. В дальние рейсы его не пускали из-за слабости машины и непропорционально большого угольного аппетита. Так бы и коптить ему небо в каботажниках еще лет пять-семь до честной отправки в утиль, но вмешалась судьба в виде комиссии из трех морских офицеров, которые неожиданно явились на пароход во время его захода на мелкий ремонт в Кобэ.
В итоге ветеран-углепожиратель из заурядного, ничем не примечательного трудяги-грузовика превратился в корабль Императорского Соединенного флота! Под прежним своим именем и новеньким боевым флагом он был поставлен на бочках у самого входа в пролив Китан, прямо под обрывистым берегом острова Токушима, с которого грозно смотрели в сторону Тихого океана вороненые стволы орудий береговых батарей.
Здесь он терпеливо и честно исполнял сразу две роли – нес брандвахтенную службу у пролива и был базой для снабжения и отдыха экипажей швартовавшихся к нему дежурных миноносцев. Мало того. Теперь он и сам был вооружен! На его баке, обращенном в сторону пролива Кии, было установлено крупповское 88-миллиметровое орудие, а на крыльях мостика, специально усиленных по такому поводу, два мощных прожектора, таких же, что и на самом флагмане Соединенного флота – броненосце «Микаса»! Ну, или почти таких же.
Кроме того, на «Тада-Мару» установили аппарат беспроволочного телеграфирования системы Маркони. Предложение армейцев о соединении его кабелем со штабом артиллеристов района «Тадошима» не нашло поддержки у моряков, которые считали, что если в случае шторма, например, пароходику придется срочно сниматься с якоря, лишнее электрическое хозяйство будет только помехой.
Но главное, на корме парохода, там, где были срублены фальшборты, был установлен поворотный минный аппарат, а в трюме под талями покоились три самодвижущиеся мины Уайтхеда к нему! Каждая из них имела дальность хода больше чем до середины пролива и вполне могла оказаться роковой для любого упрямца, не желающего исполнить приказ о немедленной остановке.
Хотя война с северными варварами грохотала где-то далеко, «Тадо-Мару», став боевым кораблем, всей своей котлозаклепочной душой гордился таким поворотом судьбы. Чего нельзя было сказать о его новом капитане. Вернее, командире – капитан-лейтенанте Ямасита Йозо. За неуживчивый характер, склонность резать начальству правду в глаза именно в том виде, как он, Йозо, ее понимал, а также тягу к неумеренному общению с пивом «Асахи», он, вместо того чтобы покрывать себя славой где-нибудь в Желтом море, сражаясь с врагами императора на корабле первой линии, вынужден был убивать время и душу на этой ржавой куче металлолома, мертво стоящей на двух бочках возле входа в Осакскую бухту.
Поначалу он еще не воспринял встречу с «Тада-Мару» как бесповоротную жизненную катастрофу. Но тянулись дни, недели и месяцы, проходили в залив и выходили из него суда и парусники, менялись под бортом дежурные миноносцы. Их командиры, добрые сердца эти лейтенанты, периодически пополняли его арсенал бутылок «Асахи» во втором трюме (там было холодно, и пиво долго не портилось), и они же скрашивали его досуг, вместе с еще тремя офицерами брандвахты.
За почти год стояния у пролива «Тада-Мару» и скучающие возле него миноносцы не совершили ничего выдающегося, если не считать остановку и отправку к Вакаяме полутора десятков иностранных пароходов, пытавшихся по незнанию пройти в залив ночью. До сих пор все обходилось без стрельбы: суда послушно стопорили ход в лучах прожекторов, а неспешно подходивший к ним миноносец конвоировал нарушителей к Вакаяме и передавал с рук на руки такой же брандвахте, как и «Тада-Мару», у которой, кроме миноносцев, гнездились еще и несколько таможенных катеров. Даже предупредительного выстрела делать не пришлось ни разу…
Нет, стрельбу с «Тада-Мару», конечно, слышали, когда раз пять или шесть за время его стояния у Токушимы орудия на высоких скальных верках за спиной начинали лупить в море: или по квадратам, или по предварительно установленным мишеням. Это был еще тот спектакль! Грохот, клубы дыма, гейзеры воды, взлетающие высоко в небо… пару раз не так и далеко от «Тада-Мару». Остановленное на время учений судоходство, высокое армейское и морское начальство на брустверах батарей…
Увы, весь этот праздник жизни оставался за бортом «Тадо-Мару», если не считать периодических визитов в гости пары артиллерийских офицеров, с которыми Йозо был в приятельских отношениях – миноносцы регулярно брали с собой в порт кого-либо из артиллеристов с острова. Так быстрее всего, а на обратном пути можно было прихватить кой-чего, не опасаясь досмотра начальства: полежит день-другой у Ямаситы на «пыхтелке», а там шлюпкой заберем.
Именно так – «пыхтелка» – прозвали армейские артиллеристы старый брандвахтенный пароход, болтающийся где-то внизу, под воронеными жерлами их многочисленных орудий.
Но уже наступило утро 10 ноября 1904 года, когда этот бывший трамп в своем первом и последнем бою нанесет атаковавшим Осакский залив русским кораблям урон больший, чем все полтораста стволов армейской береговой артиллерии. Утро того дня, когда имя его командира, капитан-лейтенанта Ямаситы станет синонимом непреклонной воинской стойкости, встав в один ряд с именами самураев-героев из средневековой истории страны Ямато, как Мусаси Минамото или Тории Мототада…
– Местное время 09:07, ваше превосходительство!
– Спасибо… Сомнений нет – это они, входные маяки на Авадзи и Токушиме. Сигнал по отряду: «Атаковать согласно плану!»
– Наш сигнал принят. Истребители уходят вперед… Красиво побежали!
– Хорошо. Сколько до пролива, как вы оцениваете, Евгений Александрович?
– Мили четыре, не больше. И смотрите – вон и берега уже видно.
– А посередине, это и есть пролив… Почему такие плоские, или это туман еще так низко висит?
– Так точно. Туман. Но он с каждой минутой поднимается. Прямо как занавес в театре. Красиво, кстати… – Красиво-то оно красиво, но нам сейчас не до красоты. Минут через десять-пятнадцать их батареи нижнего яруса смогут по нам работать…
Сигнал на «Сенявин» и «Апраксин»: занять позиции по плану!
– Внимание, господа! Справа от прохода прожектор и морзянка!
– Наши пароходы засекли. Там, похоже, как раз стоит эта брандвахта. Не проспали-таки нас господа самураи. Представление начинается, господа!
Разбуженный вахтенным, капитан-лейтенант Ямасита, на ходу быстро застегивая на все пуговицы тужурку, поднимался на мостик своей брандвахты. Термометр за стеклом окна его каюты показывал +6 градусов по Цельсию, поэтому он приказал матросу прихватить накидку. С трудом подавив закипавшее возмущение – ну что, Хига сам не мог разобраться в ситуации с подходящими слишком рано от Вакаямы транспортами и нужно было будить его? – командир «Тада-Мару», жестом остановив доклад лейтенанта, поднес к еще заспанным глазам окуляры бинокля…
– Так… Два здоровых парохода. Флаги пока в этом тумане дурацком не различаю. А из-за них выходят… Ну да, это истребители, однозначно. Три, четыре… Впереди дивизион и за ним еще идут. Нас предупреждали о подходе со стороны Кии кораблей Соединенного флота, Хига? Никаких телеграмм вообще? Хм… По виду наши, но…
– Командир, они увеличивают ход – видите, какие буруны у головных?
– Да… Боевая тревога! Орудие и минный аппарат приготовить! На телеграф: «Тревога! Немедленно подтвердите подход со стороны Кии двух дивизионов истребителей». Если через пять минут квитанции и подтверждения, что это наши, не будет, отбивайте вторую – «Всем! Всем! Всем! Боевая тревога! Неизвестные истребители у пролива Китан. Действую по обстановке».
Пары поднять до марки! Расклепать цепи с бочек!
Гойсо, Йосокава, у ваших миноносцев пары разведены? Ясно. Тогда «Восемнадцатому» приказ – остановить головной дестроер до выяснения, в случае чего действовать по обстановке, быть готовым к открытию огоня! «Двадцатому» – немедленно поднять пары, по готовности поддержать «Восемнадцатый». Все. Действуйте, господа!
– Есть, господин капитан-лейтенант!
Командиры миноносцев кинулись исполнять приказ, и через пару минут «№ 18» уже отдавал швартовы, отваливая от борта брандвахты.
– На головной истребитель – запрос позывных!
– А транспорты?
– Оставьте! Им еще до нас ползти и ползти, а дестроеры через несколько минут будут в проливе.
– Что он морзит?
– Не могу знать, господин капитан-лейтенант, таких кодов на сегодня нет ни у кого…
– Приказ: немедленно застопорить! Лечь в дрейф… Что отвечает?
– Не могу разобрать, это не наш код…
– Прожектора – осветить первый дестроер! Баковое! Предупредительный выстрел по курсу!
– Командир! Это же наши! «Акацуки»… Видите надпись на борту?
– Вижу. А вы видели на кораблях типа «Акацуки» такой кожух между средних труб? Или носовой минный аппарат?
– Н-н-нет…
– На телеграф! «Всем! Всем! Срочно! Боевая тревога! Дестроеры противника на входе в пролив Китан. Веду бой!»
Баковая девятисантиметровка звонко ахнула, и спустя пару секунд по курсу головного истребителя, чью скорость на глаз можно было определить уже узлов в двадцать, вырос водяной фонтан.
– Но, командир, может быть, это все-таки…
– Бить по головному дестроеру! Наводи на четверть корпуса перед форштевнем! Огонь! Я хорошо знаю, как выглядит «Акацуки», Хига. Мой «Сазанами» стоял у соседнего пирса, а с Ноодзиро, его командиром, мы часто бывали друг у друга. В этом русским не повезло. Но если я все-таки ошибся, не беспокойтесь, всю ответственность я беру на себя.
Миноносцам: в атаку! Отсемафорьте на «Двадцатый»!
Йосокава-сан, отваливайте немедленно, нас могут вскоре подорвать. И постарайтесь их задержать, хоть немного! Да помогут нам всем боги…
– Но откуда они вообще здесь взялись, господин капитан-лейтенант?!
– Уже не важно… Хотя, полагаю, это часть русской «пропавшей» эскадры, той, что не дошла до Шанхая и была потом потеряна нашей разведкой. Мы знали, что их коммерческие крейсера пошаливают у тихоокеанского побережья, но чтобы еще и контрминоносцы…
Или они все здесь?..
– Командир, там, за пароходами, смотрите, еще один! Я пока не могу его опознать. Похож или на большой портовый буксир, или на…
Лейтенант Хига не успел договорить: на небольшом корабле, показавшемся из-за транспортов, борт окрасился двумя бледно-алыми вспышками, а чуть позднее до ушей японских офицеров долетел грохот первого пристрелочного полузалпа «Храброго». Вместе с воем двух прошедших прямо над головами снарядов, разорвавшихся в полосе прибоя за их спинами. Инстинктивно втянув голову в плечи, молодой лейтенант украдкой бросил взгляд на своего командира.
Ямасита, казалось, даже не заметил пронесшейся над головой шестидюймовой смерти. Его редкие усики топорщились так, как это случалось с ним в нечастые и оттого особенно памятные моменты, которые ничего хорошего не предвещали нерадивым подчиненным. Превратившиеся в узкие щелочки глаза, чуть согнутые в коленях ноги, прямая спина и руки с биноклем… Да! Йозо Ямасита держал бинокль так, что будь на его месте катана, можно было бы подумать, что это средневековый воин, изготовившийся к броску…
Он и был самураем. В шестнадцатом колене. Именно так было прописано в фамильном свитке, хранящемся в комоде его каюты.
– Хига, – процедил сквозь зубы капитан-лейтенант, – семафор артиллеристам на гору и то же на телеграф: «В пролив Китан прорываются крупные силы врага: обнаружены семь истребителей, два вспомогательных крейсера, канонерская лодка. Предполагаю присутствие всей Второй тихоокеанской эскадры. Веду бой. Хэйко Тенно банзай!»
На баке: отдали цепи? Хорошо… Машинное: полный вперед! Право на борт! Идем в пролив. Истребители нам не задержать, а вот пустить мину по кому-нибудь покрупнее… Или хоть пошуметь, пока эти армейские олухи наверху соизволят проснуться!
Снова сдвоенный тугой грохот… Прямо под бортом вздыбили воду фонтаны от второй пары шестидюймовых снарядов с «Храброго». Взвизгнули осколки, а среди дроби мелких отчетливо послышались несколько гулких ударов ближе к корме…
Брандвахтенный пароход неторопливо двинулся вперед. За это время носовая пушка «Тада-Мару» успела выпустить три снаряда по головному дестроеру, уже проносящемуся сквозь входные створы пролива. Пока мимо. Было видно, как на его борту матросы деловито втаскивают на борт брезентовые полотнища с японскими иероглифами, а на мачту вместо флага с восходящим солнцем взлетает голубой Андреевский крест… – Смотрите-ка, лейтенант, вон еще идут, видите!
– Да, это большой корабль, только он, похоже, еще далеко, командир…
– Не такой уж и большой, и ближе, чем вы думаете, к сожалению. Это их броненосец береговой обороны. И в башнях у него по две десятидюймовки. Нам одного снаряда может хватить за глаза… Все-таки они пришли.
Удар! Дым… Падающие обломки… Вата в ушах… Нет, просто слегка оглох.
– Симатта! Черт! Эта гадская канонерка с третьего залпа влепила мне! Кисама сукубэ, удзаттэ! Ты, грязная хрычевка, иди в задницу! – прошипел Йозо, поднимаясь на ноги.
Первый попавший в пароход снаряд с «Храброго» взорвался, попав в кнехт на левом борту, почти напротив фок-мачты. На стыке бортовой обшивки и палубы теперь зияла огромная рваная дыра с загнутым вверх покореженным куском палубы в обрамлении торчащих перебитых бимсов. Из нее столбом валил плотный сизый дым, закрывая все, что происходило, в нос от исковерканного трюмного люка…
Общая картина разрушений от одного лишь снаряда впечатляла. Грузовая стрела улетела за борт.
Форс осколков посек стенки и выбил окна ходовой рубки, порвал фалы и телеграфную антенну, однако ни Ямасита, ни Хига не пострадали, если не считать синяков и ушибов. Легко раненный осколками стекла, продолжал уверенно держать штурвал рулевой, сигнальщик наскоро перевязывал ему голову бинтом.
«Так, тут пока вполне терпимо. Но почему мы не стреляем?»
– Хига! Бегом на бак! Что там происходит? Почему они… А, ясно… Не увидел сперва за дымом. Лейтенант, возьмите пару матросов и к орудию! Помогите раненому. Огонь по миноносцам. Смотрите сами, кто будет ближе.
– Есть, командир!
Расчет баковой пушки получил свою дозу осколков сполна. В результате из четырех человек только один еще подавал признаки жизни. Тело наводчика билось в агонии, третий артиллерист лежал бесформенной кучей чего-то… Четвертого же не было вообще. Видимо, смело за борт.
– На руле! Так держать! – прокричал в рубку капитан-лейтенант, сбегая с мостика.
«Так, телеграф… Что здесь?»
– Последнее донесение передать успели?
– Нет, господин капитан-лейтенант. Русские мешают искрой. Я и третью-то телеграмму успел без помех послать только наполовину.
– А именно?
– «Всем! Всем! Срочно. Боевая тревога!» После этого они меня сразу забили. А теперь больше нет возможности…
– Видел. Антенну пока не натянуть… Здесь – все. Вы – в распоряжение боцмана. Живо!
Ямасита заторопился к минерам, на юте разворачивающим минный аппарат на левый борт. «А все-таки здорово, что я послал их нытье и стоны ко всем чертям и всегда держал мину в аппарате! Да, парни бесились, ведь это ежедневный регламент, но зато сегодня нам не пришлось поднимать мину из…»
Удар!..
На этот раз капитан-лейтенант с трудом устоял на ногах, поскольку попавший в борт шестидюймовый «подарок» с «Храброго» пробил пароход насквозь в районе первого трюма и взорвался после этого. Правый борт принял в себя несколько десятков больших и мелких осколков. Опасаясь течи, командир отправил в трюм выскочившего прямо на него из жилого коридора боцмана Ариту с двумя матросами и телеграфистом, им предстояло постараться затушить все, что поджег русский снаряд: дальше в нос располагался снарядный погреб.
Подбегая к кормовому трапу спардека, Ямасита бросил взгляд в сторону противника, оценивая стремительно меняющуюся обстановку.
«Ага… У них на мосту не дурак стоит. Понял, что я хочу прикрыться его пароходами или вспомогательными крейсерами, и отвернул вправо. А эти тоже влево поползли, ясно – испугались миноносцев…Надеюсь, о том, что и у меня еще мины имеются, они не знают… Сейчас канонерка встанет ко мне бортом. Ко-но-яро! Вот сволочь! Уже почти повернула…»
– Право на борт! – проорал Йозо в сторону рубки, но его крик потонул в вое и грохоте: «Храбрый» перешел на беглый огонь и бил на поражение.
Удар!.. Еще удар!
Капитан-лейтенанта подбросило в воздух и немилосердно швырнуло с трапа вниз, прямо на лебедку грузовой стрелы грот-мачты…
Помня приказ Беклемишева о том, что раскрывать себя можно только после первых выстрелов японцев, Коломейцов облегченно вздохнул, увидев вспухшее на носу брандвахты облако дыма и всплеск от падения снаряда метрах в ста впереди и справа по курсу.
– Ну, наконец-то… Снять всю эту японскую писанину, к чертовой бабушке! Только не вздумайте бросить за борт, на винты поймаем. Наш флаг поднять! Самый полный вперед!
– Евгений Владимирович, а не открыть ли нам огонь по брандвахте этой?
– Нет, ни в коем случае. Это «Храброго» работа. Мы молчим как минимум до первого выстрела по нам батарей с берега. А от них нас еще неизвестно, видно или нет. Пока тихо…
– Это ненадолго. Смотрите: там, слева впереди на косе… Видите?
Коломейцов, перестав разглядывать выпустившую в их сторону очередной снаряд брандвахту, повел биноклем влево.
– Ага. Это и есть батареи крупповских девятисантиметровых… Народ бежит по орудиям… Начинают сдергивать чехлы. Но это все цветочки. Поближе взгляните, по траверзу: видите? Это пятидюймовые.
– И справа на Токушиме, похоже, тоже. Ну, и где же наши броненосцы? Видимость уже вполне позволяет… А, нет! Зря я… Смотрите, сейчас начнется кордебалет.
По левому борту стремительно втягивающейся в пролив Китан колонны русских истребителей, на невысокой каменистой косе острова Авадзи располагались три артбатареи района береговой обороны «Юра». Две с девятисантиметровками были еще относительно далеко, но ближайшая, на вооружении которой шесть французских пятидюймовок, для кораблей Коломейцова и Матусевича представляла сейчас наибольшую опасность.