Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к фильму А. Тарковского «Сталкер».
Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
© Д. О. Силлов, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2020
Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;
Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения за ценные советы;
Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;
Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;
Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь вразвитии проектов «СТАЛКЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».
Он обещал.
И он сдержал свое обещание.
Правда, уже успел пожалеть об этом…
Он ожидал, что что-то пойдет не так. В гильзы со смятым дульцем, внутри которых содержался биоматериал мертвых товарищей Снайпера, намертво въелась синяя пыль Монумента, которая наверняка частично проникла внутрь и повлияла на образцы тканей.
Но он не предполагал, что повлияла настолько сильно…
Академик Захаров с ужасом смотрел на существ, которые поднялись из автоклавов.
Созданные им безликие матрицы, куски аморфной биомассы, лишь отдаленно напоминающей человеческое тело, получив даже одну полноценную клетку, несущую информацию обо всем организме, тут же начинали меняться. И через некоторое время из автоклава вставало полноценное существо, фактически воссозданное из этой самой единственной клетки. Помнящее все, что было с ним до момента гибели…
Но только не в том случае, когда на процесс воскрешения повлияли крохотные частички Монумента – самой коварной аномалии Зоны, умеющей исполнять желания тех, кто имел несчастье до нее добраться. Правда, исполняла она их так, что пожелавший или умирал в страшных мучениях, или после мечтал о смерти как об избавлении.
Их было пятеро. Оживших существ, внушающих ужас одним лишь своим видом.
Над всеми возвышался гигант в изуродованном экзоскелете, намертво вросшем в его тело. Захаров даже не ожидал, что его автоклавы с искусственным интеллектом умеют такое. Однако поди ж ты, воссоздали погибшего вместе с броней, ставшей уже неотъемлемой частью его организма…
Правда, вряд ли гигант был рад этому.
Сквозь многочисленные дыры в ржавом экзоскелете буграми выпирала черная плоть, местами уже успевшая растрескаться и сочащаяся гноем. Но странно – гиганта, похоже, это не особо смущало. Вылезая из автоклава, он разломал его, словно тот был сделан из картона, а не из пуленепробиваемого стекла. Сила мутанта ужасала, как и его вид, вызывающий одновременно и страх, и отвращение.
Рядом с гигантом стояло существо среднего роста, с вполне человеческим телом, перевитым сухими, рельефными мышцами. Правда, это тело, полностью лишенное кожи, было красным, похожим на картинку из анатомического атласа. А довольно длинную шею существа венчал пронзительно-желтый глаз, заменяющий голову. Периодически глаз моргал – с затылка и откуда-то снизу на него наезжали кожистые веки, лишенные ресниц, после чего возвращались обратно.
На плечо кошмарного циклопа положила руку девушка, которую можно было бы наверно назвать красивой, если б не ее серебристо-белая кожа со слабым синевато-свинцовым оттенком, похожим на оксидную пленку, которая образовывается на лабораторной посуде, изготовленной из тантала.
Была в этой жуткой компании еще одна девушка, брюнетка воистину неземной красоты. Настолько яркой и вызывающей… что смотреть на нее не хотелось. Особенно – в глаза, настолько прекрасные и пронзительно-внимательные, что на ум сразу приходила легенда о Медузе Горгоне, способной одним своим взглядом превратить человека в камень.
И вишенкой на этом страшном торте являлась двуногая тварь ростом с академика Захарова, похожая на гибкого тренированного гимнаста, покрытого серой шерстью. У «гимнаста» на вполне человеческом лице неестественно выделялись большие, немигающие и очень злые глаза. Уши мутанта напоминали лемурьи – полукруглые, мохнатые, развернутые раковинами вперед. Два ряда длинных острых зубов полностью не помещались в широкой пасти этого существа и немного выдавались вперед, отчего казалось, что тварь нехорошо улыбается, показывая свои жуткие жвалы – мол, что не так, сразу горло перегрызу. Мутант, вольготно развалившись, сидел на бортике открытого автоклава и небрежно пощелкивал по нему мускулистым лысым хвостом толщиной с человеческую руку. Щелк-щелк-щелк…
Захарова слегка передернуло. Команда оживших монстров откровенно пугала академика, а хвостатый лемуро-человек еще и изрядно бесил своим красноречивым оскалом и особенно этим вот многозначительным пощелкиванием хвостом, больше похожим на живую удавку.
– Вы его оживите, господин ученый, – проговорил хозяин желтого глаза, заменяющего голову. Причем сделал он это своеобразно – на его длинной шее раскрылась черная дыра, из которой раздалась вполне себе членораздельная речь.
– Вы его оживите, – продолжил человек-глаз. – Иначе…
Академик почувствовал, как неведомая и непреодолимая сила приподняла его над полом, словно пушинку. Тут же возникла острая тянущая боль в суставах, словно конечности Захарова привязали к лошадям, которые одновременно потянули в разные стороны, грозя разорвать ученого на части.
– Не надо так с ним, милый, – произнесла металлическая дева. – Он вернул нас к жизни, поэтому нехорошо угрожать такому достойному человеку. Уверена, он и сам поймет, что ошибся, отказывая нам.
– Как скажешь, дорогая, – кивнул головоглаз, после чего боль немедленно отпустила Захарова, а подошвы его ботинок вновь оказались плотно стоящими на полу.
– Я…
Академик поперхнулся и закашлялся. Правда, кашель немедленно прошел, когда невидимая мощная рука участливо пару раз хлопнула его по спине.
– Я могу это сделать, – хрипло проговорил академик. – Но вы должны понять. У меня осталась последняя матрица, и она повреждена. К тому же Снайпер незадолго до смерти держал в руках те гильзы с вашим биоматериалом, в которые въелась пыль Монумента. И уверен, что для него это тоже не прошло бесследно. Думаю, вам уже очевидно, насколько сильно вы все изменились. И на мой взгляд, уж простите, – не в лучшую сторону…
– Не сказал бы, – ощерилась лемуроподобная тварь. – Лично меня вполне устраивает то, что я стал в два раза выше и, по ощущениям, раза в четыре сильнее. Зубы, конечно, большеваты, но думаю, что с этим я как-нибудь справлюсь.
– Насчет силы – соглашусь, – телекинетик кивнул своим гигантским глазом. – Я и раньше на нее не жаловался, но сейчас такое ощущение, что она меня просто переполняет. А что насчет внешности…
– Милый мой Фыф, – перебила его танталовая девица. – Ты и раньше был далеко не красавец, но ведь я полюбила тебя не за внешность. Поверь, в этом плане ничего не изменилось.
Дыра на шее урода по имени Фыф расплылась в некоем подобии улыбки. Зрелище не для слабонервных.
Захаров вздохнул и отвел взгляд в сторону.
Сейчас он даже самому себе не признался бы, насколько ему страшно. И дело вовсе не во внешности этих монстров и не в их угрозах. Просто от воскрешенных исходили волны настолько ирреальной, темной, жуткой силы, что у академика аж спина вспотела и руки непроизвольно начали трястись. Он никогда не боялся смерти, считая ее закономерным завершением биологического цикла любого организма. Глупо бояться неизбежного…
Но сейчас ему было страшно. Так же, как когда-то его первобытный предок боялся ночной холодной темноты, полной невидимых ужасов, которые ощущаешь кожей, подсознанием, отчего хочется придвинуться поближе к огню, дарующему свет и тепло.
– Лучше сделайте это, профессор, – жутко сверкнув глазами, проговорила брюнетка. – Уж постарайтесь оживить его. Мне все равно, что там с вашей матрицей и какой-то пылью, которой вы придаете слишком большое значение. Я приму Снайпера любым, но только не мертвым.
– Да-да, приложите все усилия, – ухмыльнулся хвостатый лемур-переросток, явно пародируя Захарова. – А не то…
Он легко завязал свой хвост в узел, отчего по автоклавной разнесся противный хруст и скрип кожи.
Академик невольно потер шею. У него было богатое воображение, и он очень наглядно представил себе, что будет, если эта тварь вознамерится его придушить своим хвостом. Медленно так, уставившись ему в глаза своими круглыми гляделками… Уффф, лучше уж пулю в лоб. Или, на худой конец, самому повеситься. Быстро и без таких вот предсмертных кошмаров…
– Хорошо, – кивнул Захаров. – Но помните, я вас предупредил о том, что понятия не имею, в кого превратится ваш друг.
– Вы, главное, постарайтесь, господин академик, чтобы он превратился в самого себя, – учтиво проговорил доселе молчавший гигант в полуразвалившемся экзоскелете. – А остальное уже не ваша забота.
Процесс шел медленно, и, похоже, пятерым наблюдателям надоело смотреть на то, как безликая матрица неторопливо обретает очертания человека, лежащего в стеклянном саркофаге.
– Кажется, все идет вполне успешно, – нарушила молчание танталовая девица.
– И, думаю, нам вовсе не обязательно дожидаться окончания процесса, – подхватила ее мысль красавица-брюнетка. – Мы ожили, значит, оживет и он.
После чего немного растерянно добавила:
– Странно. Минуту назад я была уверена, что до безумия люблю этого сталкера. А теперь смотрю на то, как он возрождается… и ничего. Что есть он, что нет его – все равно.
– Любовь – тяжелая ноша, – философски заметил Фыф. – И в некоторых случаях избавление от нее – это благо, а не горе.
И тут же поспешил добавить, повернув свой глаз-голову в сторону металлической девы:
– Разумеется, я не имел в виду нас, дорогая.
– Мне вообще кажется, что во время воскрешения та самая пыль Монумента исполнила наши затаенные желания, – подал голос лемуро-человек, потрогав лапой свои торчащие уши. – Я всегда мечтал стать большим и сильным человеком. Именно человеком, а не забавной разумной зверюшкой. Не скажу, конечно, что это желание исполнилось полностью, но, по крайней мере, я почти доволен тем, что получилось в итоге.
– Я тоже мечтал о безграничной силе, – задумчиво произнес Фыф.
– А я – о неуязвимости, – проговорила его подруга, машинально проводя пальцами правой руки по предплечью левой. – Особенно за мгновение до смерти, когда мое совершенное тело рвали пули.
– Наверно, я и правда хотела избавиться от этой любви к Снайперу, – негромко проговорила брюнетка. – Когда знаешь, что он на самом деле думает о другой, любовь превращается в пытку…
– А я мечтал возродить свою группировку, – проговорил гигант в ржавом экзоскелете. – И, думаю, нам и правда пора. Мы ожили благодаря Снайперу, и, благодаря нашим усилиям, скоро оживет он сам. Так что между нами нет Долга жизни, а значит, мы вполне можем заняться своими делами. Только оружие бы раздобыть где-нибудь.
– И снаряжение, – добавил человеко-лемур. – А то бегать без штанов по Зоне – то еще удовольствие.
И многозначительно посмотрел на академика.
– Комплекс разграблен бандитами, – развел руками Захаров. – Сейчас это полностью пустое здание, которое предстоит еще долго восстанавливать…
– Ой ли? – прищурилась брюнетка. – Помнится, я мечтала еще и о том, чтобы залезть в голову Снайпера и прочитать его истинные мысли в те моменты, когда он обнимал меня. Его голова меня больше не интересует, зато я ясно вижу, что творится в вашей, профессор. Так что, думаю, нас интересует ваш секретный склад 2А, в котором мы найдем все, что нам нужно. Конечно, я понимаю, вы сейчас жалеете о том, что оживили нас, но, тем не менее, не пытайтесь завести нас на склад 1А, где нет ничего интересного, кроме мгновенно убивающих ловушек, заготовленных как раз для такого случая.
– Вообще-то я предпочитаю, чтобы меня называли академиком, – немного растерянно пробормотал Захаров. – Поверьте, я даже не думал…
И осекся.
Потому что думал, не подозревая о новых способностях этой девицы… Как ее называл Снайпер в своих книгах? Кажется, Рут?
– Именно так, профессор, – со змеиной улыбкой на губах проговорила брюнетка. – А теперь ведите нас на склад. Конечно, мне нравится моя новая фигура, которая однозначно стала лучше прежней, но стоять тут в чем мать родила мне, признаться, уже порядком надоело.
Пули били в мою грудь, и я чувствовал, как они раздирают мышцы, ломают ребра, рвут в клочья легкие… Как на выдохе из горла рвется не перегоревший воздух, а горячая кровь, которой я еще не успел захлебнуться.
Однако все это было неважно. Потому что мне нужно было доделать начатое. А именно – добежать до человека, который стрелял в меня почти в упор, и вонзить сверкающий синевою штык ему в лицо.
Но пули толкали меня, тормозили, отбрасывали назад, с каждым толчком вышибая из меня силы и жизнь. До стрелка оставалась метра три, не больше, когда пришло понимание – не успею. Он убьет меня раньше, чем я добегу до него.
И тогда, с последним выдохом, от которого кровь рекой хлынула через рот, я метнул свой автомат на манер копья, мечтая лишь о том, чтобы умереть после того, как я увижу, что мой бросок достиг цели…
Но автомат, вырвавшись из моей руки, будто завис в воздухе, и словно кинжальный росчерк цвета чистого неба сияла на конце ствола моя «Бритва», острием направленная точно в цель, но так и не достигшая ее. И лишь вспышки на дульном срезе вражеского автомата продолжали мигать, а пули снова и снова рвали меня в клочья, вышибая фонтаны кровавых брызг, летящих мне прямо в глаза…
Мир исчез, залитый моей горячей кровью, которая, словно вязкая смола, плотно стянула веки, не давая открыть глаза…
Но я был настойчив. Мне было очень важно увидеть, достиг ли цели мой бросок. Поэтому я очень старался разлепить ресницы, которые казались неподъемными, словно были отлиты из свинца. И плевать, что пули продолжали толкать меня в грудь. Гораздо больше, чем остаться в живых, я хотел видеть смерть своего врага!
И у меня получилось!
Проклятые веки наконец разлепились, но яркий свет, ударивший по глазным яблокам, заставил меня зажмуриться… И осознать, что я не бегу по коридору навстречу смерти, а лежу на чем-то твердом. При этом не пули толкают меня в грудь, а ладони кого-то, кто, хрипло выдыхая при каждом движении, пытается сделать мне массаж сердца.
Значит, все увиденное только что было лишь сном. Обычным кошмаром, которые люди видели сотнями за свою такую длинную жизнь – так же, как видел их я, пока меня не убил профессор Кречетов в коридоре научного комплекса[1].
Однако я все равно жив.
Снова жив.
Зачем-то…
– Уфф, очнулся, – нервно проговорил надо мной знакомый голос. – А я уж думал, что ты снова умрешь, а потом твои друзья узнают об этом, вернутся и открутят мне голову. Слава Зоне, что они ушли, а то, боюсь, я бы уже был на том свете. У тебя сердце остановилось на четыре минуты, и за это время они б меня точно убили. Просто твоя матрица была сильно повреждена, практически не годна к использованию, но не мог же я им сказать об этом. Но я не терял надежды, проводя реанимацию…
Все мое тело страшно болело, будто каждая косточка была в нем раздроблена и острые края обломков впивались в мясо. Но слушать эти причитания над собой было еще более невыносимо. Поэтому я с усилием разжал челюсти, чтобы попросить своего спасителя наконец заткнуться, но вместо слов из моего горла вырвался хриплый стон.
– Отлично! – фальшиво обрадовался голос. – Можно сказать, что оживление прошло успешно! Сейчас все будет!
В мою руку вонзилась игла. По венам стремительно разлилось что-то горячее, отчего сердце сразу же стало биться быстрее. Жидкое пламя ударило в голову, я довольно легко снова открыл глаза… и увидел склонившееся надо мной лицо академика Захарова.
– Ну, как мы себя чувствуем? – поинтересовалось лицо, расплывшись в натянутой улыбке. – Что помним из прошлого?
Что помним?
Я помнил все, до последней детали.
И как моя «Бритва» пробила череп Кречетова, убившего меня, и пол, стремительно приближающийся к моим глазам, и холод вдоль позвоночника, который мог значить только одно – Сестра, отказавшаяся от меня, посетила своего незадачливого побратима в последний раз, чтобы навсегда забрать в свой мрачный мир, откуда нет возврата…
Пагубное заблуждение.
Меня снова вернул оттуда этот чертов старик, который сейчас столь наигранно пытался казаться любезным.
– Вы… обещали не оживлять меня, – прохрипел я. – Почему… вы не сдержали слова?
Захаров напряженно засмеялся и беспомощно развел руками.
– Меня вынудили ваши друзья. Сначала это был юноша по прозвищу Нокаут, который взял с меня слово вернуть вас к жизни, после чего ушел, пообещав вернуться и отрезать мне голову, если я его обману. Он очень спешил, как я понял, много дел у него накопилось на Большой земле… Очень надеюсь, что больше его никогда не увижу. Потом я оживил ваших друзей, как обещал вам ранее, и они потребовали того же, что и Нокаут. Поверьте, выбор у меня был небольшой. Или выполнить их приказ, или умереть в мучениях. Конечно, в подобных условиях сдержать слово, данное вам, было бы благородно, но, на мой взгляд, никакие слова не стоят человеческой жизни.
– Я бы… сдержал, – проговорил я.
Речь давалась мне все еще непросто, но огненное снадобье академика делало свое дело. Боль отступала, в мое тело стремительно возвращались силы. Я уже даже мог пошевелить пальцами. Еще немного, и можно будет рискнуть приподняться.
– Не сомневаюсь, что вы бы сдержали, – поджал губы Захаров. – Порой мне кажется, что вам нравится умирать, ибо вы делаете это с весьма странной настойчивостью. А вот мне хватило одного раза, дабы понять, что я не сторонник такого рода развлечений. Так что не обессудьте, друг мой, и примите бесплатно то, за что другие готовы были бы отвалить безумные деньги. Кстати, если вам так не нравится жить, вы всегда можете все исправить, собственноручно сведя счеты с жизнью, только я уже не буду иметь к этому отношения. Тем более что повод у вас для этого имеется, и весомый.
Я не совсем понял, о чем сейчас говорит ученый, да это было и не важно. Я пытался встать, и у меня это с грехом пополам получалось. Приподнявшись на локте, я окинул взглядом знакомое помещение и спросил:
– А где же мои ожившие друзья?
– Ушли, – раздраженно пожал плечами Захаров, который явно обиделся. – У них внезапно нашлись дела поважнее, и они предпочли заниматься ими, нежели лицезреть процесс вашей биореконструкции.
– Странно, – удивился я. Может, Харон и мог так поступить, но остальные – вряд ли. Особенно Рудик и Рут. – Может, вы их и не оживляли вовсе?
Захаров оскорбленно хмыкнул и повернулся ко мне спиной.
– Печально, что вы обо мне такого мнения. Однако я предвидел подобный вопрос, поэтому получите ваше доказательство. Грета, покажи.
Под потолком что-то зажужжало. На белой стене помещения, судя по всему, служащей одновременно и экраном лабораторного кинотеатра, появилось прямоугольное светлое пятно. Замелькали кадры – автоклав, в котором матрица медленно принимает форму человека, и столпившиеся возле стеклянного гроба существа… которые были лишь отдаленно похожи на моих друзей.
– Не удивляйтесь, – бросил через плечо академик. – Это последствия воздействия пыли Монумента, которая оказалась на ваших гильзах – заметьте, не по моей вине. Впрочем, ваши друзья не особенно горевали по поводу изменения своей внешности. Скорее наоборот. А вот с вами, уж простите, небольшая неувязка вышла. И, опять же, я здесь ни при чем. Я предупреждал этих красавцев, что моя последняя матрица повреждена, но для них было важнее вернуть вам Долг жизни, нежели подумать о вашем будущем…
Захаров запнулся и кашлянул, пытаясь скрыть смущение. Похоже, он жалел сейчас, что в запале брякнул лишнее. Но я его услышал и задал вполне закономерный вопрос:
– Говорите, матрица была повреждена? Господин ученый, скажите честно – что со мной?
Академик отвел глаза в сторону.
– Главное, что вы живы… наверное.
И запнулся.
– Не понял. Что значит «наверное»?
Захаров вздохнул.
– Понимаете… Я не знаю. Только что я не реанимировал вас. Вы просто очнулись – и все. Кровяное давление и пульс на нуле. Зрачки расширены. Температура тела двадцать один градус, такая же, как в помещении. К тому же сейчас я колю вашу руку острием скальпеля, а вы не реагируете. Все это признаки посмертных изменений организма. Но, тем не менее, вы живы!
Я посмотрел вниз.
Действительно. Академик держал скальпель, кончик которого был вонзен в мой указательный палец… который не реагировал на боль. Потому что ее не было.
Но поразил меня не вид блестящего хирургического инструмента, погруженного в мое мясо.
Моя рука была черной! Изуродованной, похожей на узловатую ветку горелого дерева с растрескавшейся корой вместо кожи. И из ранки, оставленной скальпелем Захарова, медленно стекала вниз тягучая капля гнойно-зеленоватой крови.
– Мне уже приходилось видеть кровь такого цвета, – медленно проговорил я.
Странно, но увиденное меня не шокировало. Возможно, за время своих многочисленных похождений в Зоне я привык ко всему и удивить меня чем-либо стало очень трудно.
– Увы, я ничего не мог сделать, – истерично воскликнул Захаров. – Я просто не хотел умирать, и поэтому…
– Поэтому оживили меня посредством бракованной матрицы, предназначенной для создания киба, – закончил я за него.
Академик поперхнулся криком, замер на мгновение – и тут плечи его поникли.
– Простите меня, – прошептал он. – Пожалуйста, простите. Судьба – злая штука. Я помню, как вы просили меня не делать из вас киба, и я обещал вам… Вы вернули мне мой комплекс, пожертвовали жизнью ради этого, выполняя данное мне слово, а я…
Не люблю я этих мелодрам. Поэтому я невольно поморщился – и услышал, как мое лицо слабо затрещало, словно рвущаяся тряпка. Но на это было уже наплевать. Сейчас я хотел лишь одного.
– Господин Захаров, сделанного не воротишь, – сказал я. – Поэтому прекратите истерику и дайте мне зеркало.
Академик стер рукавом набежавшую слезу и с испугом посмотрел на меня.
– Может, не надо…
– Надо, – жестко сказал я.
И попытался сесть.
Удалось это не сразу, тело пока что слушалось меня неважно. Но – удалось. Странно это, конечно, – двигаться, ничего не чувствуя, но я, наверно, смогу привыкнуть. Ибо альтернативы все равно нет.
Скрипя суставами, я, наконец, уселся на койке как раз в тот момент, когда Захаров принес небольшое квадратное зеркало на деревянной подставке, явно еще советского производства. Не удивительно. Люди его возраста должны ценить и любить вещи из той великой страны прошлого, которая однажды совершенно неожиданно разрушилась, подобно Четвертому энергоблоку, казавшемуся таким надежным и долговечным.
Я взял в руки зеркало, примерно представляя, что там увижу.
И потому не удивился, лишь скривился от омерзения…
На меня смотрела отвратительная харя, отдаленно похожая на человеческое лицо, хаотично облепленное черной, бугристой плотью, в которую несимметрично воткнули красные глаза, лишенные век и ресниц. Радужка тоже красная, как и белок – если эту массу цвета крови можно назвать белком. И зрачок крохотный, как булавочный укол, почти незаметный. Внизу, под неровной опухолью, заменяющей нос, вместо рта протянулась кривая черная щель. В общем, на редкость мерзкая физиономия.
– У киба, которого я видел недавно, рожа была красная, – заметил я, невольно проводя кривыми пальцами по тому, что очень условно можно было назвать лицом. – И глаза желтые.
– Нормальный… кхм… рабочий киб имеет температуру тела, близкую к человеческой, – вздохнул академик. – И сердце у него бьется, и кровяное давление присутствует. Если честно, я не знаю, что вы такое. Исходя из показаний приборов, вы труп, но…
– Это Зона, господин Захаров, – сказал я, кладя зеркало на койку. – Здесь возможно всякое. И да, у меня к вам просьба. Я понимаю, что боевой костюм киба стоит недешево, но не могли бы вы дать мне его в долг на время? Уверяю вас, я рассчитаюсь сполна. Просто не хочу пугать окружающих своей… как бы выразиться помягче… внешностью.
– Да-да, конечно, понимаю, – засуетился академик. – О чем вы говорите, берите насовсем и бесплатно. Пройдемте в мой спецсхрон, выберите тот, который понравится.
…Спецсхрон Захарова впечатлял.
Комната размером метров в тридцать квадратных была скрыта за раздвижной панелью в стене коридора. Вдоль двух стен, словно пустые рыцарские доспехи, стояли черные бронекостюмы, в которых по научному комплексу расхаживали кибы. Третья стена была сплошь увешана оружием. На полу стояли цинки с патронами и ящики с непонятной маркировкой.
– Энергетические капсулы для молниеметов и магазины для пушек Гаусса, – пояснил академик, заметив мой взгляд. – Кстати, оружие себе тоже подберите по вкусу.
– Благодарю, – с усилием кивнул я. Новое тело пока еще слушалось плохо. Хотя Зона его знает, временно это или навсегда.
– Бронекостюм является дополнением к телу киба, – словно прочитав мои мысли, пояснил академик. – Это самообучающийся модуль, который сглаживает ошибки… кхм…
– Бракованных матриц, что идут на производство кибов, – продолжил я за него. Хорошо хоть моя речь немного восстановилась, и можно говорить без жутких хрипов. – Кстати, а дыхание у меня – это необходимость или атавизм, типа аппендицита?
– Не знаю, – пожал плечами Захаров. – Вы не обычный киб, много несоответствий с базовыми моделями. Не исключаю, что…
Но я уже не слушал ученого. Когда я выбираю снаряжение и оружие, мне не до разговоров.
Бронекостюмы здесь были двух видов – тяжелые экзоскелеты с пневмоприводами, благодаря которым можно при желании приподнять кабину грузовика, и среднебронированные модули с ограниченной поддержкой двигательных функций. Прыгнуть подальше, чем обычно, получится, но вот от пулеметной очереди в упор такая броня точно не спасет.
Тем не менее я выбрал средний. Всегда предпочитал пожертвовать защитой ради маневренности. Бег в экзоскелете напоминает пробежку беременной самки носорога. Вроде бы и рад разогнаться, да масса не дает, несмотря на пневмоприводы, добавляющие силу конечностям. А в среднем модуле вполне получится и в перекат уйти, и с линии огня быстро сместиться, и оперативно самому начать стрелять раньше, чем противник соберется тебя прикончить.
Любая броня подразумевает основную одежду – если придется снять поврежденную бронезащиту, не в трусах же по Зоне рассекать. Поэтому для начала я подобрал себе стандартный легкий хлопковый комбез с капюшоном и надежные берцы. После чего приступил к облачению в кибовскую броню.
Покончив с этим, я попытался подвигаться. Получилось, но без удовольствия. Создатели модуля не заботились о комфорте уродов, которые будут в них запакованы. Там давит, здесь жмет. Но в целом жить можно, если не обращать внимания на мелкие неудобства. Хотя шлем, например, порадовал. Снаружи – сплошное черное яйцо, а внутри – стопроцентный обзор. Куда голову ни поверни, все видно. И зум продуманный. Прищурился – и через полсекунды получил шестикратное увеличение картинки. Очень удобно при стрельбе с открытого прицела.
Поскольку модуль повышал грузоподъемность, я позволил себе несколько превысить и огневую мощь, и носимый боезапас. На пояс, специально для этого интегрированный в бронекостюм, я повесил две кобуры с револьверами РШ-12. Ни у одного торговца в Зоне я эти громоздкие «слонобои» не видел, только у Захарова. Очень редкое оружие. Мощное, крайне надежное, но тяжелое и громоздкое. Хотя модульные мышечные усилители должны потянуть их неслабую отдачу.
Ради взаимозаменяемости под тот же патрон, что и для револьверов, взял я крупнокалиберный штурмовой автомат АШ-12. Ходил я уже с ним по Зоне, крутая машинка. Правда, магазин маловат, всего на двадцать патронов, зато на дистанции до трехсот метров противнику не поздоровится даже в бронежилете. Не пробьет, так запреградное действие пули кости переломает.
Во встроенные подсумки на модуле я рассовал магазины и укупорки с патронами. Хотел еще снайперскую винтовку «Выхлоп» взять под тот же патрон, но передумал. Решил, что даже с мышечными усилителями тяжеловато будет, а я еще рассчитывал гранат захватить. Плюс, само собой, мне рюкзак был нужен под жратву и воду, так что сунул я в подсумки еще по три Ф-1 и РГД-5 и на этом закрыл оружейный вопрос. После чего повернулся к Захарову и поинтересовался:
– А что кибы едят?
Ученый усмехнулся.
– Кибы едят любую органику. Желательно быстроусвояемую, но на крайний случай прошлогоднее сено и древесная кора сгодятся. Что подойдет именно вам – не знаю. Но есть одна особенность, которая и вас коснется наверняка. Еда для кибов не главное, они без нее трое-четверо суток могут обходиться. А вот без воды довольно быстро погибают. Так что рекомендую рюкзак не брать, а вместо него подвесить на пояс пару двухлитровых фляг – вон они стоят в углу.
Совету я внял, после чего сказал:
– Благодарю, господин Захаров.
– Это вам спасибо за то, что вернули мне мой научный комплекс, – отозвался ученый. – Кстати, чуть не забыл.
Он подошел к большому сейфу, стоящему в углу, отпер его, набрав код на замке, и достал прозрачный контейнер…
В котором лежала моя «Бритва», спрятанная в ножны.
– Сами понимаете, ваш нож хммм… имеет слишком уникальные свойства, потому я счел, что лучше его хранить в пуленепробиваемом боксе из многослойного бронестекла, – сказал Захаров. – Вот, держите. И открывайте сами.
Я принял от академика увесистый контейнер, щелкнул замком, откинул крышку и достал свой нож – верный спутник в моих путешествиях по разным вселенным, умеющий рассекать абсолютно все, в том числе и зыбкие границы между мирами.
– За то, что сохранили «Бритву», благодарю еще раз, – искренне произнес я.
– Это было несложно, – пожал плечами Захаров. – Правда, стальной манипулятор роботизированного погрузчика слегка оплавился, пока нес ваш нож к контейнеру, а так ничего особенного. И куда вы теперь?
– В Зону, – отозвался я.
Над Зоной сгущались сумерки.
Хилые лучи заходящего солнца все еще пробивались сквозь свинцовые тучи и, обессиленные от столь тяжкой работы, падали на гладкую, черную, словно залитую мазутом поверхность озера Куписта. Неподалеку от берега из зараженной воды торчала кабина затонувшего грузовика, на которой лежал скелет в полусгнившем камуфляже. На череп мертвеца был натянут рваный советский противогаз с чудом сохранившимися линзами. Солнечные лучи слабо отражались от стекол, и казалось, что труп наблюдает за бронированными дверями, готовясь броситься, если вдруг увидит добычу.
Они вышли из научного комплекса – и остановились, оценивая обстановку.
– Зря мы, конечно, в Зону на ночь глядя поперлись, – проговорило существо, на плечах которого вместо головы покачивался огромный глаз. При этом на его шее мерзко раскрылась дыра, совершенно не похожая на рот. – Надо было внутри дождаться рассвета.
Ему никто не ответил. Лишь здоровенный громила в ржавом экзоскелете втянул вонючий, пропахший тиной воздух тем местом, где полагается быть носу, и на выдохе произнес:
– Ну, я пошел.
После чего повернулся и, тяжело шагая, направился вдоль берега на север, туда, где возле кромки леса сгущался вечерний серый туман.
– И тебе всего хорошего, Харон, – задумчиво произнес мутант, телом похожий на человека, а головой – на зубастого лемура. После чего, повернув голову к своим спутникам, добавил: – И чего теперь делать будем?
– Мы с Настей тоже уходим, – проговорил человек-глаз. – Ей рожать скоро. Я вижу, что при воскрешении плод сохранился, и сейчас он очень хочет есть. А будущей маме нужно надежное убежище, так что, думаю, Толстый лес нам для этих целей вполне подойдет…
– Удачи вам, – прервала его красавица-брюнетка. – Ну, а я, пожалуй, к Петровичу пойду. Он, небось, уверен, что я умерла. Обрадую старика.
– А я домой отправлюсь, – потянулся антропоморфный лемур, хрустнув суставами. – В мир Кремля – если тот портал еще не закрылся, конечно. Похоже, Рут, нам обоим на юг?
Брюнетка пожала плечами.
– Если хочешь, пошли вместе.
И, окинув взглядом его мускулистую фигуру, добавила:
– Только учти. Будешь приставать – гляделки выдавлю.
– Да я ни о чем таком даже не думал, – выпучил мутант и без того огромные глаза. – Обязуюсь вести себя тихо-мирно. Я вообще очень воспитанный и интеллигентный, в библиотеке родился.
– Ну-ну, библиотекарь, – хмыкнула красавица. – Пошли, что ли, если напросился.
И, глядя в спину уходящим Фыфу с Настей, задумчиво произнесла:
– Зря мы разделились, конечно. Вместе из нас могла бы получиться самая мощная группировка Зоны.
– Снайпер верно говорил – одиночкам никогда не стать стаей, – покачал головой мутант. И увидев, как при упоминании имени сталкера помрачнела девушка, поспешил добавить: – Впрочем, прошлого не воротишь, и вспоминать о нем – гиблое дело.
– Согласна, – кивнула брюнетка. – Кстати, забыла – как тебя звать?
– Рудольф, – галантно кивнул человеко-лемур.
– А, точно, Рудик, – хмыкнула красавица.
– Для тебя можно и так, – недовольно дернул носом мутант. – Ладно, пошли.
…Тропинка, ведущая на юг, понемногу терялась в серой траве. Но Рудика это не тревожило. Он на удивление точно чувствовал направление, словно в его голову был встроен ментальный компас. Стремительно надвигающаяся ночь его тоже не особо волновала – большущие глаза замечательно видели практически в полной темноте. При этом, к его удивлению, идущая рядом с ним самка хомо тоже не спотыкалась и верно держала направление, не оглядываясь на него. Хммм, интересно. Неужто и вправду дело в той синей пыли, о которой говорил академик, и именно из-за нее они все так изменились к лучшему?..
– Есть хочу, – неожиданно произнесла Рут, прервав размышления мутанта.
– Разделяю, – кивнул Рудик, желудок которого тоже подавал тревожные сигналы. – Надо найти подходяще место для привала. Разведем костер как приличные люди, тушенку разогреем.
Перед выходом из комплекса академик Захаров выдал каждому из оживших не особо новый камуфляж, поношенные берцы, флягу с водой, брезентовую сумку через плечо и по две банки тушенки. Рут завелась было насчет какого-то спецсхрона, грозя академику лютой смертью, но громила в ржавом экзоскелете ее осадил. Типа, хватит вымогательством заниматься, для начала и это сойдет. Скажи спасибо, что вообще тебя оживили. Мол, нормальную экипировку и оружие сами в Зоне добудем, а ученый еще может пригодиться.
Кстати, Харон и от шмота отказался. Вместо этого взял еще одну жестянку с консервированной говядиной и тут же все три сожрал. Остальные, покинув автоклавы, таким аппетитом похвастаться не могли – Рудика, например, до сих пор подташнивало после воскрешения. Но жрать уже хотелось, несмотря на тошноту, да и ночь вот-вот наступит. А ночью бродить по Зоне не рекомендуется даже с глазами в полморды, ибо это время охоты для хищных мутантов.
Правда, оказалось, что не только для мутантов.
Трое хомо вышли из-за деревьев, направив стволы на Рудика и Рут.
– Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? – гнусавым голосом проговорил один из них – автоматчик, одетый в толстовку с капюшоном, мятые спортивные штаны и разбитые кроссовки. – Я уж думал, что ночью никто не попадется. А тут – опа-на, лохи прямо к нам колеса катят.
– Тут по ходу одна лошица, и с ней «отмычка»-очкарик, – прищурившись, сказал второй, в руках которого удобно, словно домашний кот, устроился обрез старого охотничьего помпового ружья МР-133 с пистолетной рукояткой и трубчатым подствольным магазином.
– Да ладно! – восхитился третий. – Реально телка, что ль?
– А то! – облизнулся автоматчик, похоже, главарь небольшой банды, подходя ближе и подслеповато щурясь. Хомо очень плохо видят в сумерках, а уж ночью вообще слепцы без своих фонариков.
А еще хомо всегда надеются на свое оружие. Не на себя, не на ловкость свою, не на опыт и силу, а на ствол в руках, словно он самый могущественный на свете артефакт, способный защитить своего хозяина от любой беды. Дай его бесхвостому двуногому – и все, он считает себя богом!
И это зря, конечно.
Пока Рудик размышлял, вожак бандитской шайки сделал еще два шага – и остановился, выпучив глаза.
– Это… не очкарик, – проговорил он внезапно подсевшим голосом. – Это…
И, не договорив, резко вскинул свое оружие.
Но выстрелить не успел. Потому что Рудик зашипел. Страшно, жутко, словно тысячи змей внезапно ожили в ночи.
Рудик принадлежал к племени спиров – низкорослых мутантов, которых в мире Кремля совершенно никто не боялся. Ну яд у них в слюне присутствует, который действует, если только его сильно нагреть. Ну шипеть они умеют, одновременно посылая ментальный сигнал, от которого человек разве что споткнется на ходу, не более.
Конечно, страшно сейчас было Рудику, привыкшему всего бояться. Но в то же время через тот страх уже неумолимо прорывалась неукротимая ярость, глуша его, загоняя внутрь, заставляя оскалить зубы, сквозь которые рвался наружу тот самый шип…
Нет.
Уже не тот самый.
Другой.
Совершенно другой!
Потому что от этого шипа бандита вдруг снесло с ног, будто ему в грудь крепостным тараном заехали. Автомат полетел в одну сторону, сам он – в другую, в полете сбив с ног дружка с обрезом…
Который от неожиданности нажал на спусковой крючок.
Выстрел грохнул глухо – и грудь главаря шайки развернулась цветком, выбросив наружу фонтан крови и осколки ребер. Видать, обрез был заряжен крупной картечью, которая разворотила грудную клетку бандита.
При виде такого дела третий ловец удачи трясущимися руками поднял пистолет, целясь шипящему «очкарику» между глаз…
Но и ему не суждено было выстрелить.
Резкая боль рванула горло, и на вдохе в легкие хлынула кровь. Бандит захрипел, выронил оружие и даже успел удивиться. Вроде только что черноволосая девица стояла метрах в пяти от него, и вдруг – вот она, рядом, задумчиво смотрит на свои длинные ногти, с одного из которых свешивается окровавленный кусочек кожи.
Его кожи…
Бандит схватился за горло, но горячий поток, хлещущий из разорванной шеи, было не остановить. Ноги подкосились, он упал на колени, и ночь, пахнущая гнилой листвой, накрыла его, словно плотным, непроницаемым одеялом…
– Надо же, – задумчиво произнес Рудик, подходя к девушке, которая брезгливо вытирала пальцы карманом толстовки, оторванной от одежды убитого. – Я всегда мечтал, чтобы мой боевой шип стал по-настоящему боевым. И вот, поди ж ты, сбылось.
– А я хотела стать такой же, как Снар, – сказала Рут, отбрасывая в сторону грязную тряпку. – Быстрой, умеющей убивать хладнокровно и не раздумывая. Кстати, я тут ни при чем. Этот урод прицелился, а потом я будто со стороны увидела себя, несущуюся к нему с нереальной скоростью…
– Эффект ускорения личного времени, – кивнул Рудик. – Снайпер и правда такое умел. То-то я смотрю, ты тут стояла и вдруг раз – уже там…
– Есть хочу, – перебила его Рут. – И пить. Прям вот сдохну сейчас, если не попью.
– Понимаю, – кивнул спир, снимая флягу с пояса одного из убитых и протягивая девушке. – Но тут на донышке.
Рут жадно выпила оставшиеся два глотка, отбросила флягу и сказала:
– Теперь еще больше пить охота.
Рудик внимательно посмотрел на нее.
– Знаешь, мой народ хоть и слаб, но тоже умеет охотиться. И однажды в нашу ловчую яму попал хомо. Скажу тебе по секрету, ничто так не утоляет жажду, как свежая кровь.
– Ты на что намекаешь? – нахмурилась девушка.
– На то, что вон тот идиот с обрезом, который, упав, свернул себе шею, это по идее бурдюк с еще не свернувшейся кровью. А еще я хочу сказать, что свежее мясо гораздо вкуснее тушенки.
– Фу, что ты несешь? – скривилась Рут. Но ее слова прозвучали как-то неуверенно. Сейчас она, замерев на месте, словно прислушивалась к себе…
– Ты же наша, я чувствую, – сказал Рудик. – Может, с виду ты и стопроцентная хомо, но раньше ты была другой, верно?
– Верно, – потерянно произнесла девушка.
– Смотри, как это делается, – сказал Рудик, подходя к мертвецу, голова которого была неестественно повернута влево.
Спир встал на колени, наклонился, рванул зубами кожу на грязной шее, зубами почувствовав, как лопнула от укуса сонная артерия. Сердце мертвеца уже успело остановиться, но бандит был довольно упитан, поэтому из него хлынуло, словно из переполненного бурдюка.
Но Рудик отпил лишь пару глотков, после чего отлип от жуткой поилки, зажал артерию пальцем ниже разрыва и повернул голову к девушке:
– Ты, кажется, хотела пить. Давай быстрее, пока не свернулась.
Рут, будто загипнотизированная, сделала шаг, другой, третий… Растерянность сползала с ее лица, словно некачественный, раскисший грим актера, расплавившийся от жара софитов. Рудик даже удивился тому, как быстро изменилось лицо девушки. Только что рядом стояла неуверенная, нерешительная хомо – и вот уже к нему идет голодная хищница, зверь, на морду которого зачем-то натянули нежную кожу бесхвостой самки.
– Подвинься, – сказала Рут – и жадно приникла ртом к рваной ране на шее мертвого бандита.
– Что-то я себя неважно чувствую, – сказала Настя, приложив руку к животу. – Тошнит – сил нет.
– Милая, что с тобой? – забеспокоился Фыф.
– Не знаю. Тянет все вниз. Будто вот-вот рожу.
– Так рано ж еще, – обалдело уставился на нее шам. – Времени-то прошло всего ничего… Хотя – какая разница. Ты приляг, приляг, отдохни.
Настя шагнула к дереву, изуродованному радиацией, и тяжело села на серую траву, прислонившись спиной к кривому стволу.
А Фыф стоял и смотрел на свою кио. Так их называли в мире Кремля, военных мутантов-киборгов, сохранившихся со времен Последней войны. Много они с Настей вместе пережили, и сейчас она под сердцем носила его дитя.
Которое шам видел!
Раньше он не умел такого – смотреть сквозь плоть.
Сейчас же все изменилось.
Теперь Фыф мог видеть на много километров, и никакие препятствия не были помехой его новому зрению, для которого не было преград. И сейчас шам наблюдал за тем, как во чреве его любимой ворочается крохотное существо, от вида которого Фыф непременно скривился бы, если б было чем.
Потому что оно было ужасно…
Но это был его ребенок. Его и Насти, которую шам любил больше жизни. И сейчас он успокаивал себя мыслью, что он сам далеко не красавец и что смерть Насти и ее последующее возрождение не могли не повлиять на плод. И как знать, к добру или к худу. Фыф на своем веку повидал немало разных существ. Уродов, совершенных с виду, и чудовищ, которые на деле оказывались самыми верными и преданными друзьями, на которых можно положиться во всем. Так что внешность – это далеко не главное…
Настя вдруг словно что-то почувствовала.
– Ты чего свой глаз от меня воротишь? Знаешь чего?
– Нет-нет, дорогая, – поспешно отозвался Фыф. – Может, тебе что-то надо?
– Странное ощущение, – покачала головой кио. – И тошнота вроде к горлу подкатывает, и в то же время голодно как-то. Будто не я есть хочу, а он.
Девушка погладила себя по животу, который округлился едва заметно.
– Понял, сейчас все будет! – воскликнул Фыф, мысленно охватывая своим новым зрением все в радиусе километра.
…Это было непередаваемое ощущение – видеть, как медленно струится внутри деревьев сок отравленной земли, как между их корней копошатся в земле жирные черви, как в густом буреломе, надежно скрытая от посторонних взглядов переплетением сухих ветвей, спит юная самка ктулху, обнимая лапами немного располневший живот.
Она тоже была беременна. Фыф видел, как в ее чреве медленно шевелятся три живых комочка, похожие на эмбрионы человеческих детей. Это на поздних стадиях беременности у них появятся крохотные щупальца и кривые коготки, которые через пару месяцев после рождения превратятся в мощные когти…
Шам поморщился. Зачем ему эти мысли? Его Насте нужна пища, и много, поэтому жирные черви Чернобыльской Зоны ей не подойдут.
А значит, остается только одно.
Фыф мысленно напрягся, совсем немного. Но этого оказалось достаточно, чтобы в полукилометре от того места, где он стоял, разлетелись в стороны тяжелые стволы мертвых деревьев, скрывающие заботливо выкопанное и надежно замаскированное логово ктулху.
А потом случилось страшное.
От костей самочки ктулху стремительно отделилась вся ее плоть, разбрызгивая в стороны кровь, взлетела вверх, над кривыми деревьями, с невероятной скоростью пронеслась по воздуху и мягко шлепнулась на траву возле Насти.
– Что это? – с удивлением спросила кио, глядя на гору дымящегося мяса.
– Твоя еда, – сказал Фыф.
Он был горд собой, как гордился бы любой будущий отец, сумевший быстро и эффективно раздобыть пищу для матери своего ребенка. Правда, где-то подспудно досаждала ему неприятная и назойливая мыслишка насчет того, что он только что убил беспомощную беременную самку. Но Фыф успокаивал себя тем, что та не почувствовала ни малейшей боли, даже не успев проснуться. В Зоне быстрая и безболезненная смерть – это дар, а не казнь. Многим в этом плане везет гораздо меньше. К тому же Настя была голодна, а чтобы накормить свою любимую, Фыф был готов отнять еще сто жизней у кого угодно.
– Спасибо, – слабо улыбнулась кио.
И начала есть.
Правда, съела она немного.
Внезапно ее вырвало только что проглоченным мясом, а потом она, схватившись за живот, скорчилась на черной траве. Фыф увидел, как стремительно намокают кровью между ног ее камуфлированные штаны.
– Что с тобой? – обалдело спросил он.
– Рожжжаю яааа!!! – жутко закричала Настя.
…И тут внезапно Фыфа охватило спокойствие, которое случалось с ним очень редко, только во время серьезных битв, когда он был в стельку пьяным. До сегодняшнего дня шам считал, что без алкоголя ему этого состояния никогда не достичь. А тут вот оно как, накрыло сразу, захватило полностью. Просто он откуда-то знал, что нужно делать, и все тут.
Мысленно он облек Настю в мягкий прозрачный кокон, в котором боль, рвущая ее изнутри, растворилась полностью. Легким движением мысли Фыф освободил девушку от одежды, одновременно мягко, но быстро усыпив любимую. Теперь она покачивалась в метре над землей, словно на невидимых волнах, и смотрела приятный сон о том, как они с любимым шамом идут по лугу с высокой зеленой травой навстречу восходящему солнцу. Не было этого у них в жизни и вряд ли будет когда, так пусть хоть во сне увидит такую вот идиллическую картину.
Потом шам осторожно запустил нежные невидимые руки в ее чрево, обнял ими плод, потянул его наружу…
И вздрогнул от неожиданной боли.
Существу, которое должно было появиться на свет, не понравилось чужое вторжение в его теплое, надежное жилище.
И оно ударило.
Ментально.
Настолько сильно, что Фыф покачнулся и едва не уронил спящую Настю.
– Это невозможно, – прошептал он, судорожно дернув шеей, которая едва не сломалась от страшного удара. – Он же еще не родился…
Но, тем не менее, шам видел, что маленький монстр в животе Насти сейчас готовится ко второй атаке. Он еще не умел правильно рассчитывать силы, поэтому первый удар получился слабым. Зато второй обещал быть намного сильнее. Фыф кожей почувствовал, как сжимается пространство вокруг него, словно притянутое невероятной силой, идущей из чрева Насти.
Такой мощи шам не видел никогда.
И понял, что сейчас произойдет…
Зародыш ударит, живот Насти не выдержит силы этой ментальной атаки, лопнув, словно воздушный шар, от избыточного давления – и вместе с ним разлетится на части мозг Фыфа, в который будет направлен ужасный по своей силе удар, мощь которого можно было бы сравнить лишь с мощью выброса, периодически бьющего из чрева разрушенного Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС…
У Фыфа была секунда, может, две для того, чтобы принять решение.
И он решился.
Мягкие невидимые руки, что пытались извлечь ребенка из чрева Насти, в мгновение ока превратились в жесткую петлю, которая захлестнула тонкую шейку и сдавила ее с ужасающей силой. Фыф всем телом почувствовал, как хрустнули крохотные позвонки…
И внезапно все пропало.
Исчезло ощущение невообразимой силы, готовой обрушиться на него, и шам услышал звук, похожий на облегченный вздох, – то деформированное пространство вернулось в свои обычные границы.
Но дело нужно было доделать, и Фыф, не ослабевая ментальную петлю, потянул снова… На этот раз гораздо сильнее, чем в первый раз.
С омерзительным звуком на серую траву Зоны шлепнулся черный, покрытый слизью бесформенный комок плоти. Фыф лишь мельком взглянул на него – и отвернулся, чтобы ненароком не разглядеть как следует и не запомнить увиденное. Единственное, что он успел рассмотреть, – это торчащий из омерзительного комка отросток, немного похожий на длинную, тонкую, но мускулистую человеческую руку.
Настя не должна была это видеть, поэтому шам брезгливо взял этот комок невидимой рукой и зашвырнул подальше. После чего он усилием мысли нежно вычистил чрево любимой от сгустков, а ноги от крови, небрежным ментальным движением оттер от багровых пятен ее камуфляж, одел девушку, после чего, немного поколебавшись, вскрыл ее память и стер из нее все воспоминания о беременности.
– Так будет лучше, – прошептал он, аккуратно кладя Настю на траву. – Так однозначно будет лучше.
И нежно коснулся ее мозга.
Длинные ресницы кио вздрогнули. Девушка открыла глаза, увидела Фыфа и улыбнулась.
– Кажется, я долго спала, – сказала она. – Видела чудесный сон про нас с тобой.
– Я знаю, – широко улыбнулся Фыф своей шейной щелью. – Надеюсь, ты хорошо отдохнула?
– Почему-то все тело ломит, – пожаловалась Настя.
– Это пройдет, – убежденно произнес Фыф. – Пойдем отсюда.
– Куда?
– Домой, – сказал шам.
Он помог Насте подняться и, нежно обняв ее за талию, повел по тропинке на север, к порталу, соединяющему мир Чернобыльской Зоны и вселенную, в которой после Последней войны прошло более двухсот лет. Фыф был слишком сильно поглощен своей любимой и при этом отчаянно старался забыть о том, что несколько минут назад произошло на поляне, оставшейся за их спинами. Чужие воспоминания стирать просто, это со своими всегда проблема.
Сейчас шам не мог думать ни о чем другом, иначе бы он, скорее всего, заметил незначительное колебание энергии метрах в трехстах позади него – и, обратив свой мысленный взор назад, увидел черный комок омерзительной плоти, длинная и тонкая рука которого дернулась и начала шарить по земле в поисках предмета, за который можно было бы уцепиться.
В баре было шумно и накурено. Сизый дым от дешевых папирос висел под потолком плотным слоем, хоть топор на него вешай. Перегаром – вчерашним и сегодняшним – тащило так, что похмеляться не надо. Вдохнул – считай, как пятьдесят грамм опрокинул.
Но для посетителей бара такая обстановка была нормой. Сегодня с утра во двор к хозяину заведения аккуратно зарулил армейский ГАЗ-66 – судя по номерам, машина снабжения с кордона. После чего у бармена в меню, написанном мелом прямо на дощатой стене за барной стойкой, появились дефицитные в Зоне продукты. А именно: непаленая водка с Большой земли, пиво – как в банках, так и в бутылках, киевская полукопченая колбаса и свежий хлеб. Не серый, местной выпечки, а самый настоящий белый! Хоть и черствый, но сталкеры, соскучившиеся по нормальной жратве, и такому были рады.
Так что сегодня в баре был аншлаг. Свободными местами даже не пахло, но это никого не смущало. Если что, сталкерской братии не в падлу было и в очереди подождать возле дверей заведения. Главное, чтоб коллеги по сталкерскому ремеслу все не сожрали и не выпили, остальное ерунда. Ноги ловцов удачи были приучены отмеривать немалые километры по пересеченной местности, так что немного постоять – вообще не проблема.
Тем более что очередь заметно двигалась. То и дело из дверей вываливались перекормленные, хорошо поддатые и довольные счастливчики, чтобы уступить место страждущим, которых по одному запускал в бар плечистый охранник, предварительно разоружая клиентов. При этом сталкеры абсолютно добровольно сдавали стволы перед входом. Нормальная практика во всех барах Зоны – чисто чтоб упившиеся до беспямятства посетители не перестреляли друг друга по пьяной лавочке. Хочешь разобраться – расплачивайся, выходи на свежий воздух, забирай оружие и разбирайся с обидчиком сколько влезет. А в самом баре не смей! Нефиг портить репутацию порядочному заведению.
Все эти неписаные барные законы каждый уважающий себя сталкер знал назубок, потому в этих популярных заведениях конфликтов практически не возникало. Ну, разве что за стойкой кто-то кому-то кулаком харю расквасит. Так это ж разве конфликт? Так, непременное условие хорошего и качественного отдыха порядочных жителей Зоны.
Однако то, что произошло в этот вечер, не вписывалось ни в какие рамки.
Очередь понемногу редела. Ближе к вечеру сталкерская братия норовит найти себе приличный ночлег, и если не вышло попасть в бар до наступления темноты – что ж, значит, не повезло. Значит, с утра будем первыми, а до восхода лучше перекантоваться в безопасном месте.
Но трое самых упорных сталкеров твердо решили дождаться своей очереди, и сейчас, тихонько матерясь и переминаясь с ноги на ногу, следили за дверями бара, чтоб, как только те откроются, тут же ринуться к вожделенной стойке. Они и оружие охраннику сдали заранее, чтоб пройти не задерживаясь сразу, как появится такая возможность.
В другое время они б, может, и обернулись на тяжелые шаги, раздавшиеся за их спинами, но уж больно момент был ответственный. Прозеваешь – и более ушлый сосед проскочит перед тобой, и потом хрен докажешь, что первый в очереди стоял.
Охранник тоже не сразу разглядел в сгущающихся сумерках, кто это подвалил к бару на ночь глядя. Судя по габаритам, какой-то здоровенный кабан, и, похоже в экзоскелете.
– Слышь, братан, сегодня в экзо нельзя, – крикнул охранник. – Там народу тьма, ноги людям отдавишь нахрен в своей броне.
– Это хорошо, что тьма, – прогудел, приближаясь, темный силуэт. Масляный фонарь, висящий над входом в заведение, давал мало света, поэтому, когда охранник разглядел, кто перед ним, было уже поздно.
Кулак величиной с человеческую голову врезался в лоб незадачливого секьюрити, и тот, не успев вскинуть автомат, сполз вниз по стене, словно брошенная в нее большая мокрая тряпка.
– Куда без очереди? – заорал один из сталкеров, не разобравшись в ситуации – и, приняв на выдохе страшный удар в грудь, рухнул на землю.
Двое других сталкеров, услышав треск ломаемых ребер, быстрее товарища смекнули что к чему – и, не сговариваясь, одновременно рванули в разные стороны, здраво рассудив, что когда выяснение отношений со стопроцентной вероятностью закончится свернутой шеей, то и фиг с ними, с этими отношениями. Пусть остаются невыясненными.
Громила же, освободив себе путь, открыл теперь уже никем не охраняемую дверь и перешагнул порог бара.
Народу в помещении и правда было много – не протолкнуться. Сидячие места заняты все. Стоячие, за высокими столами без стульев, – тоже. И у стойки толпа. Все чавкают, жуют, глотают, рыгают. В углу вон вообще блюет кто-то, пережрав водки. А народу хоть бы хны. Лишь охранник, брезгливо морщась, крепко держит блюющего за ворот, чтоб фонтан в стену бил, а не на клиентов.
Харон тоже поморщился – и от увиденного, и от услышанного, и от вонищи, пропитавшей бар насквозь. Давно известно: человеку не много надо, чтобы превратиться в свинью, – лишь раз-другой позволить себе лишнего. А потом очень быстро придет и третий, и четвертый. И не успеешь оглянуться, а ты уже алкаш, для которого бутылка – предел мечтаний, заслонивший собою все остальное.
Правда, от этой беды есть лекарство. Мгновенное. И имя ему – Смерть. Для опустившегося человека она часто благо, которое тот просто боится себе позволить. Радикальное средство, разом избавляющее от опостылевшей жизни.
Но не единственное.
Потому что есть еще одно.
Вера…
Та, что заставляет душу и разум очиститься, отмыться от грязи до совершенной пустоты, которую останется лишь заполнить пламенем цвета чистого весеннего неба…
– Братва, а это что за урод?
Голос задавшего вопрос был зычным. Таким только по радио читать об успехах правительства в деле зачистки Зоны от уголовных элементов, которые чихать хотели на любые законы Большой земли – чтоб народ, проникшись впечатляющим оперным тембром, верил каждому слову.
В баре разом стало тихо, если не считать хриплые стоны наконец-то проблевавшегося страдальца. Все, кто был в состоянии это сделать, повернули головы в сторону Харона.
– Мутант, мать его, – растерянно проговорил кто-то.
Но обладатель оперного голоса, который в плечах был косая сажень, разом пресек панические настроения, что всегда возникают, когда люди, привыкшие постоянно носить с собой оружие, осознают: опасность – вот она. А ствол, блин, остался снаружи, за дверями бара.
Однако когда крупный собрат по сталкерскому ремеслу хватает со стола бутылку, привычным движением руки разбивает ее об стену в «розочку» и делает шаг в сторону мутанта, окружающие начинают понимать – не все потеряно. Тварь одна, а нас – много. Значит, справимся! Тем более что вон охранник, который постоянно находится в зале, отпустив блевуна, уже перехватил свой автомат в боевое положение и вот-вот откроет огонь.
– Бей мута! – заорал нерешительный сталкер, который только что от ужаса готов был под стол залезть при виде эдакого страшилища в ржавом экзоскелете, приросшем к уродливому телу. Вопли вообще штука полезная. Храбрости добавляет, куражу и осознания собственной крутости, которая особенно хорошо ощущается в толпе, орущей то же самое, что и ты…
Бармен смотрел из-за стойки на происходящее, и оно ему очень не нравилось. За свой век он много мутантов повидал, однако такое чудище видел впервые. Но, что самое неприятное, бармен слышал о нем. Будто сдохло оно, сгинуло вместе со своей проклятой группировкой. Оказалось, брехня те слухи. Вон, стоит, паскуда, посреди его бара, и даже обороняться не пытается от пьяной толпы, что вот-вот разорвет его на части. Живые существа, боящиеся смерти, так себя не ведут. Подобное поведение характерно для тех, кто на сто процентов уверен в своих силах.
И эта кошмарная, горелая, бугристая биомасса даже не думала бояться. Внезапно ее гляделки загорелись пронзительно-синим огнем – и тут же этой мертвящей синевой заблестели глаза тех, кто стоял ближе всех к мутанту. Те, кто пытался замахнуться на него, вдруг замерли на месте, словно осознав весь ужас того, что они собирались сделать. Следом стали медленнее движения тех, кто стоял за ними, ибо в их глазах тоже начал разгораться огонь цвета ясного весеннего неба…
Бармен вздрогнул от резкого стука, прозвучавшего во внезапно нависшей тишине словно удар грома. Это выпал автомат из рук охранника, с металлическим лязгом грохнувшись на пол…
И тут до бармена дошло: еще пара мгновений, и эта невидимая волна, что расходилась от мутанта словно круги по воде от брошенного камня, достигнет его тоже, после чего он перестанет быть самим собой…
Однако у каждого правильного бармена под стойкой есть не только заряженный помповый «Ремингтон», удобно лежащий на специальной полке, чтоб всегда быть под рукой. Если бармен действительно правильный, много повидавший всякого в Зоне, у него также имеется в полу люк, мгновенно открывающийся, если нажать ногой скрытую кнопку.
Что бармен и сделал.
Кусок пола площадью около квадратного метра рухнул вниз и повис на скрытых петлях. В образовавшуюся дыру бармен и прыгнул, мягко приземлившись на стопку ватных матрацев, положенных внизу специально для такого случая. Над его головой глухо щелкнул закрывшийся люк – специальный механизм после активации кнопки держал его открытым ровно три секунды, после чего намертво запечатывал секретный подвал.
Стены, пол и потолок этого небольшого помещения были заботливо обиты танковыми бронелистами толщиной тридцать миллиметров. Стоил такой подвал немереных денег, но если жить захочешь – потратишься. Помимо матрацев находились здесь четыре длинных зеленых ящика, в которых лежали пара пистолетов, два автомата, пулемет, серьезный запас патронов и тридцать гранат.
Были тут и другие ящики – с провизией и консервированной водой, на которых можно было прожить две недели, не выходя из подвала. Как только люк захлопнулся, за одной из бронированных стен послышалось приглушенное гудение – это заработала приточная вентиляция.
Бармен обнял себя за плечи и присел на закрытую крышку биотуалета. Его била мелкая дрожь. За свою долгую жизнь он не раз был на волосок от смерти. Но такого лютого ужаса, как сегодня, он никогда не испытывал. Бармен знал: эти сверкающие мертвой синевой глаза, пронизывающие насквозь, выворачивающие душу наизнанку, он не забудет теперь до самого последнего своего мгновения, отпущенного ему Зоной.
…Харон усмехнулся. Он прекрасно видел через пол трясущегося бармена, скорчившегося от страха в своем маленьком бункере. Харону ничего не стоило обратить в свою веру и его, после чего этот жалкий человечек сам бы вылез из своего убежища, чтобы, на этот раз дрожа от невыразимого, нереального счастья, пойти следом за своим повелителем.
Но в то же время Харон понимал: Зоне нужны и бары, и бармены. Потому что они необходимы сталкерам – чисто чтобы тем было где расслабиться, дабы не свихнуться от кошмаров и безысходности зараженных земель. А сталкеры нужны группировке «Монумент», новые члены которой сейчас выходили из бара и деловито разбирали свое оружие. Из сталкеров же получаются отличные солдаты, которых не надо учить обращаться с автоматом и выживать в невыносимых условиях. Дай им веру, и они пойдут за тобой куда угодно, неся в своих сердцах огонь, щедро подаренный им Монументом – самой знаменитой аномалией Зоны.
Я шел по Зоне.
Куда шел? Зачем?
Ответов на эти вопросы у меня не было.
Научный комплекс академика Захарова остался за моей спиной. Серое, унылое здание. Бетонная крепость, где я снова для чего-то был возвращен к жизни в теле уродливого киба, которое лучше не показывать никому, чтоб случайного зрителя ненароком не стошнило.
С одной стороны, спасибо, конечно, Захарову за бронекостюм, благодаря которому не видно, в кого я превратился. И за оружие, и за припасы…
Да только за каким хреном мне все это нужно?
Экипировался я чисто по привычке, а сейчас в голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна-единственная мысль: и почему я не попросил академика усыпить меня? Быстро и безболезненно, как безнадежно больное животное. Моих друзей, которые вынудили ученого вернуть меня к жизни, к моменту моего воскрешения в комплексе уже не было, и, соответственно, никто не мог бы помешать академику выполнить мою последнюю просьбу. Так, может, лучше вернуться обратно, пока недалеко ушел? Вряд ли Захаров откажется вернуть себе дорогую снарягу, которой он меня снабдил, а заодно избавиться навсегда от головной боли в лице моей персоны…
Внезапно мои невеселые размышления прервал жуткий, нечеловеческий вой, от которого у меня мороз прошел по тому, что раньше было кожей. Так страшно даже самые жуткие мутанты не воют – по крайней мере, я не слышал ничего подобного ни в одном из миров, которые исходил вдоль и поперек.
Однако это все-таки оказался мутант.
Он вышел из густого леса, сплошной корявой стеной окружающего озеро Куписта и, спотыкаясь, пошел прямо ни меня, уставившись прямо перед собой красными, немигающими глазами.
Это был ктулху.
Крупный самец, тело которого состояло из переплетения тугих мышц, которым мог бы позавидовать любой профессиональный спортсмен. Они все такие, эти человекоподобные чудовища, способные в несколько больших глотков выпить из человека всю кровь. Оплетет ротовыми щупальцами лицо и шею – и приехали. Был сталкер, а через пять минут одна высохшая мумия от него осталась.
Так умирать мне точно не хотелось, поэтому я вскинул свой АШ-12…
И не выстрелил.
Откровенно говоря, из такого автомата короткой очередью вполне реально было снести мутанту голову. Но я ясно видел – с ктулху что-то не так. Не ходят эти ловкие и быстрые твари, словно пьяные, пошатываясь из стороны в сторону. Видимых ран на теле мутанта не было, тогда что с ним?
А мут тем временем продолжал идти прямо на меня. Медленно, но при этом растопырив во все стороны свои щупальца, как делают это охотники его племени, когда собираются атаковать…
И тут до меня дошло.
Ктулху искал смерти.
Быстрой.
Мгновенной.
Чтоб раз и навсегда избавиться от того, что исторгло из его груди тот ужасный вопль, который я слышал только что. Может, болезнь его какая изнутри жрет, причиняя невыносимую боль? Тогда и правда надо помочь живому существу, избавив его от страданий…
Но тут мой взгляд упал на когтистые лапищи мутанта, протянутые ко мне, с напряженными полусогнутыми пальцами, словно сведенными судорогой…
И я опустил автомат.
Потому что на одном из этих пальцев было кольцо с большим черным камнем, которое я узнал бы из тысячи.
– Ну, здравствуй, Хащщ, – сказал я. – Что случилось?
Между мной и мутантом было шагов восемь, не больше. Захоти сейчас ктулху прыгнуть, сбить меня с ног, сорвать с головы бронированный шлем и впиться щупальцами в мою шею – у него бы это сто процентов получилось. Бронешлемы хороши против пуль и осколков, а от неимоверной силы удара когтистой лапой снизу вверх никогда не спасают.
Но ктулху не прыгнул.
Вместо этого он замер на месте, и в его налитых кровью глазах промелькнуло нечто вроде недоумения.
– Кто ты? – хрипло произнес он. – И откуда знаешь мое имя?
– Когда-то меня звали Снайпером, – отозвался я. – А сейчас я и сам не знаю, что я такое.
И, подняв руку вверх, отбросил назад забрало шлема.
– Твою ж маму… – пораженно произнес Хащщ, делая шаг назад. – Ты кто, нах?!
– Тот, с кем ты впервые встретился в баре твоей родной вселенной, – сказал я. – Со мной был мой друг, Виктор Савельев.
– А… как назывался тот бар?
– «Смертельная доза».
– И что я там делал?
– Кровь пил из бокала через трубочку.
– И правда Снайпер, – выдохнул Хащщ. – Хоть голос тот же остался, и то хорошо. Круто же тебя жизнь потрепала.
Первый шок от неожиданной встречи у него, похоже, прошел – и следом с новой силой нахлынуло свое… Растопыренные щупальца ктулху опали вниз и безвольно повисли, плечи опустились.
– Когда-то ты был моим другом, хомо, – глухо проговорил мутант. – Потому по старой памяти прошу тебя об одной услуге. Застрели меня. Просто подними автомат и выстрели так, как ты умеешь. Я знаю, ты не промахнешься.
– Чтобы искать смерть, нужен повод, – сказал я. – И если он весомый, я помогу тебе ее найти. Но сначала расскажи, что случилось.
– А просто выстрелить не можешь?
– Нет, – покачал я головой. – Тогда это будет убийство старого друга, а не исцеление его от жизни.
– Тогда слушай, – еле слышно проговорил Хащщ. – У меня была семья. Помнишь ту девочку… ну, самку ктулху, которую я спас от смерти? То есть мы с тобой спасли. Так вот, у нас с ней все получилось так, как можно лишь мечтать. Это были лучшие дни моей жизни. Мы наслаждались каждой секундой, проведенной вместе. Я даже предположить не мог, что такое бывает. Я построил нам логово в лесу и замаскировал его на совесть. В двух шагах стоять будешь и не догадаешься о том, что в нем живут два самых счастливых существа на свете. А пару недель назад я узнал, что моя девочка носит под сердцем наших детей. Я мог стать отцом, хомо, понимаешь? Что может быть лучше – держать на руках крохотное существо, которое подарила тебе любимая?
Я никогда не думал, что ктулху умеют плакать. В голову не приходило, что эти кошмарные существа способны на такое. Но сейчас по щекам и ротовым щупальцам Хащща катились крупные слезы. Его трясло, словно в ознобе, но он продолжал говорить. Это ему нужно было сейчас – выговориться, выпустить из себя боль, что пожирала его изнутри. Что ж, говори, старый друг, не останавливайся. В подобных ситуациях слова и слезы – это единственная панацея, способная вымыть из головы мысли о самоубийстве.
– Сегодня я ушел на охоту, – продолжал Хащщ, с трудом выталкивая из себя слова. – Наши самки быстро вынашивают детей, и моя девочка уже скоро должна была родить. Я уже неделю не разрешал ей выходить из логова, чтобы не растрясти живот. А когда вернулся… Понимаешь, Снар, я нашел в нашем уютном гнездышке только немного крови и голые, совершенно чистые белые кости. Ее большой скелет словно обнимал три крошечных, совсем маленьких…
Хащщ закрыл лицо лапами и застонал.
– Как мне теперь жить с этим, когда я закрываю глаза и сразу вижу эту картину? Да и с открытыми она не идет у меня из головы…
– Держись, воин, – жестко сказал я. – Терять любимых – это очень больно, уж я-то знаю. Но могло быть и хуже. По крайней мере, они не мучились.
– С чего ты это решил? – хрипло спросил Хащщ.
– Ты говорил, что кости были чистыми. Долго ты был на охоте?
– Нет, – слегка недоуменно произнес мутант. – Полчаса от силы – кабан попался недалеко от логова…
– То есть их мясо не сгрызли, а сняли со скелета, словно перчатку с руки, – подытожил я. – Такое мог сделать только очень сильный псионик. Невероятно сильный. К тому же ты говоришь, что логово было хорошо замаскировано. Но псионики ищут добычу не глазами и не по запаху, а ментально, улавливая энергию мыслительных процессов в голове жертвы.
– Псионик? – переспросил Хащщ.
Пока он говорил со мной, его глаза понемногу приняли свой естественный белый цвет. Но сейчас они вновь начали стремительно наливаться кровью. Видимо, смерть любимой настолько прибила мутанта, что он даже и не подумал о причине случившегося. А сейчас – дошло.
И до меня дошло тоже, кто мог это сделать…
Псионики Зоны могут приманить жертву силой мысли, парализовать мозг, отключить боль и есть добычу заживо. Они способны ментально кидать во врагов не очень тяжелые камни, сильный мутант этой породы даже способен поднять противника в воздух и разорвать надвое. Но вот так запросто очистить скелет от мяса может только шам из мира Кремля.
Очень сильный шам.
Мегасильный.
Единственный в своем роде…
– Я найду его и убью! – прохрипел Хащщ, захлебываясь ненавистью. – Разорву голыми руками!
Знакомое явление. Горечь потери всегда очень быстро сменяется жаждой мести, которая, будучи свершенной, все равно не принесет облегчения. Боль утраты лечит лишь время – но как это объяснишь тому, кто потерял семью? Сейчас для него существует лишь два выхода – самоубийство или месть… Хотя нет. Глядя на красные, налитые кровью глаза Хащща, я понял, что выход у него теперь только один.
– Понимаю, – кивнул я. – Но брызгать слюнями, растопырив щупальца, словно морская звезда, не лучший способ утолить жажду отмщения. Месть – это блюдо, которое подают холодным.
– Чего? – уставился на меня мутант.
– Блин… Короче, если сейчас ты вот такой весь в благородном порыве ринешься на того мута, он легко и непринужденно сделает с тобой то же самое, что сотворил с твоей семьей, и спокойно пойдет дальше.
– И что же делать? – немного подостыл Хащщ.
– Для начала неплохо бы раздобыть тебе штаны и оружие, – заметил я. – Вид у тебя, конечно, впечатляющий, но здесь, в Зоне, принято при виде ктулху сразу стрелять. А в одежде ты издалека вполне сойдешь за сталкера.
– Маскировка, – кивнул мутант. – Понимаю. Здесь неподалеку есть сталкерская стоянка. Когда я шел мимо, там как раз какая-то хомо и глазастый мут с обезьяньей башкой жрали тех сталкеров. Думаю, сейчас они уже покушали, и вряд ли им понадобятся чужие шмотки – они и сами нормально экипированы.
– Жрали людей? – переспросил я, не веря своим ушам. – И девушка – тоже?
Кто такой «глазастый мут с обезьяньей башкой», я понял сразу, описание было на редкость точным. А вот девушка, питающаяся человечиной, в картину не вписывалась.
– Еще как, – кивнул Хащщ. – Будто неделю не ела. Аж урчала от удовольствия.
– А волосы у нее какого цвета?
– Черные, – отозвался ктулху.
Пазлы со скрипом встали на свое место. Академик Захаров был прав – воскрешение изменило моих друзей.
Страшно изменило.
И не только внешне…
Фыф, которого я знал, мог быть жестоким по отношению к врагам, но он никогда не убил бы беспомощную беременную самку.
Рудик вряд ли стал бы есть человечину, однако это я еще мог с натяжкой допустить.
Но чтобы Рут, нежная и романтичная Рут, урча, пожирала труп… Такого быть просто не могло, она скорее умерла бы от голода.
Но для того, чтобы удостовериться, мне нужно было посмотреть на все своими глазами.
– Где та стоянка? – спросил я. – Пойдем, покажешь.
– Нереально вкусно!
Рут вытерла свои полные, красивые губы тыльной стороной ладони. На нежной коже остались две темно-красные полоски.
– Ты прав, – добавила она. – Когда-то у меня была другая жизнь, которую я совсем не помню. Но вот этот вкус – да, остался в памяти.
Рудик прищурился.
– Если бы ты не была так похожа на самку хомо, я бы сказал, что ты из племени нео. Повадки, голос, движение… Все неуловимое, но если эти следы собрать в кучу, то можно сделать вывод…
– Хватит! – решительно прервала его Рут. – Мне нравится быть человеком. И мне кажется, что и тебе тоже. Голова у тебя, конечно, своя осталась, но телом ты вполне сойдешь за излишне волосатого хомо. Уши прикрыть, и с трех шагов не отличить от сталкера.
– Думаешь? – усомнился Рудик. – Надо попробовать.
Он размотал бандану с головы одного из недоеденных мертвецов, и неумело начал наматывать ее себе на голову.
– Дай помогу, – усмехнулась девушка.
Она аккуратно загнула уши спира, прижала их и, ловко намотав ткань на голову мутанта, завязала концы на затылке. Пока Рут занималась этим, мутант аж замер и прищурился от удовольствия.
– Готово, – произнесла она, завершив работу.
– Спасибо, – поблагодарил Рудик. И неожиданно для себя добавил: – Знаешь, а ведь у меня никого нет на этом свете. Совсем никого…
– У меня тоже, – отозвалась Рут. – Но это не повод, чтобы броситься к тебе на мохнатую грудь и забиться в рыданиях. Ты, конечно, мутант обаятельный и клинья подбиваешь интеллигентно, что подкупает. Но на ближайшее время у меня нет планов заводить новые отношения.
– А какие у тебя планы? – поинтересовался Рудик.
Рут хищно улыбнулась, сверкнув идеальными зубами, между которыми чернели полоски свежей крови.
– Знаешь, мне надоело, что меня всю мою жизнь пытаются либо убить, либо унизить. Даже не знаю, что страшнее.
– В этом наши с тобой судьбы очень похожи, – вставил спир.
– Так вот, – продолжила Рут, поднимая с земли автомат убитого ею бандита. – Теперь, когда я не пойми откуда получила силу, я хочу убивать и унижать этих напыщенных хомо, которые так гордятся своей породой.
– Уважаю и понимаю твое желание, – кивнул Рудик. – Но убийство ради убийства скоро наскучит. А вот убивать ради того, чтобы разбогатеть, гораздо логичнее. Сделать себе состояние, а после уйти из Зоны в мир людей, которых интересуют только деньги. Имея солидный капитал, там можно отлично устроиться даже с моей неформатной физиономией.
– Хммм, неплохая идея, – кивнула Рут. – И я знаю, как это сделать быстро.
– Так чего мы ждем? – спросил спир, проверяя трофейный автомат на предмет, заряжен ли он. – Зона дала нам новую жизнь, которую пора изменить к лучшему.
– У меня странное чувство, – пожаловалась Настя. – В голове словно образовалась пустота. И здесь тоже.
Она положила ладонь на живот.
– Это бывает, – деревянным голосом проговорил Фыф, отведя взгляд в сторону. Теперь, когда его голова стала одним большим глазом, это получилось сделать, только отвернувшись. – Нас оживили, вернули из мертвых. Скорее всего, это какой-то побочный эффект…
Кио остановилась.
– Ты никогда не умел врать, шам. Особенно мне. Скажи, что случилось?
Фыф вздохнул. Ему тоже было, мягко говоря, не по себе от произошедшего. На сердце словно наковальню положили, которая давила, давила, давила…
– Ты была беременна, – выдавил он из себя. – Но ребенок родился мертвым. И… Он был ужасен, Настя. Ты умерла, потом возродилась. И он воскрес вместе с тобой. Видимо, произошли какие-то фатальные изменения…
– Ты его похоронил? – перебила шама девушка.
Фыф покачал головой.
– Нет. Я, как только это увидел, просто выбросил подальше…
– «Это» было твоим ребенком! Нашим ребенком!!! Как ты мог?!
Отливающее металлом лицо Насти перекосилось от ярости.
Она шагнула к шаму, из ее ладоней показались острые кончики танталовых штыков. В такой ярости Фыф не видел ее никогда. Он даже невольно попятился, борясь с желанием выстроить между собой и кио непроницаемую ментальную стену.
Однако Настя быстро справилась с собой. Остановилась и сказала:
– Я хочу его увидеть.
– Не надо тебе на него смотреть, – мрачно проговорил Фыф. – Оно даже мертвое внушает ужас.
– Я хочу увидеть своего ребенка, – упрямо повторила кио. – И если ты еще раз попробуешь очистить мне память, я тебя просто убью. Поверь, шам, я тебя люблю, но свое дитя мне дороже всего на свете.
Фыф тоже любил Настю. Вот такую – упрямую, дерзкую, отчаянную и безумно красивую. Сейчас даже больше, чем раньше. Кожа металлического цвета шла ей, она казалась похожей на серебряную статую. Богиню, сошедшую с пьедестала и каким-то чудом ответившую взаимностью на его чувства…
– Хорошо, – сказал Фыф. – Ты его увидишь. Мы вернемся, похороним его, а после уйдем домой, в мир Кремля.
– Я согласна, – кивнула Настя.
А шам уже смотрел своим ментальным взглядом на то место, куда вышвырнул комок чего-то мертвого, странным, необъяснимым образом внушающего мерзкий, липкий страх, который начинал ворочаться внутри при одном лишь взгляде на него. Такого Фыф не испытывал никогда, потому и зашвырнул его подальше.
Но сейчас этого куска мертворожденной плоти уже не было там, где ему следовало находиться. Шам недоумевал. Жрать эту пакость не станет даже самый примитивный мутант, сходящий с ума от голода. Так куда ж она подевалась?
…А она никуда и не делась. Просто этой мертвой субстанции не нравилось, что кто-то пытается ее найти, вот она и заблокировала ментальные волны шама, показав тому, что на серой траве Зоны ничего нет.
Хотя это было не так.
Через несколько минут после ее падения на землю к ней, трясясь от ужаса, подошел лысый чернобыльский еж, которого она просто всосала в себя, отчего немного увеличилась в размерах.
И ей это понравилось. Поэтому, немного подкрепившись, она продолжила.
Живые существа боялись, но беспрекословно подчинялись, идя на ее зов, – и исчезали в бугристой черной субстанции, питая ее и становясь ее частью.
Мертвое ненасытно. За четверть часа ее жертвами стали еще один еж, лесная крыса-мутант и два десятка червей.
Но этого было мало.
Она хотела есть. И расти. В ее случае это было одним и тем же. Но поблизости больше не было ничего съедобного. А значит, нужно было учиться двигаться.
Кривое подобие конечности, данное ей при рождении, немного подросло, став похожим на изломанное щупальце. Но этого хватило, чтобы передвинуться на несколько метров вглубь леса, где с пищей было получше.
Намного лучше!
Молодого кабана-мутанта привлекло шуршание в кустах, и он решил проверить, насколько съедобно то, что там возится. Сунул морду под куст – и ее немедленно облепило нечто скользкое и вонючее настолько, что мут заревел от омерзения и замотал башкой, пытаясь стряхнуть мерзкую субстанцию.
Но она прилипла намертво.
Более того, за несколько секунд она успела выесть глаза мутанта и проникнуть к нему в череп, где еды было просто навалом.
Кабан заревел, чувствуя, как нечто невыразимо ужасное пожирает его изнутри, но рев быстро перешел в предсмертный хрип. Мутант рухнул на землю и забился в конвульсиях. Но его мучения продолжались недолго. Кабан вздрогнул всем телом – и умер. А внутри него уже стремительно разрасталось нечто, получившее наконец вдосталь пищи для строительства собственного тела.
Растерзанные тела бандитов выглядели жутко. Их убили, обобрали, выпили кровь и съели плоть, выгрызая из мертвых тел самое вкусное – а именно сердце, печень и глаза. Я не разбираюсь в гастрономических изысках каннибалов, это мне Хащщ пояснил.
– Гурманы кушали, – сказал он. – Мясом побрезговали, сожрали самое изысканное. Как я понимаю, ты знал ту самку хомо?
Я не ответил. Свыкался с мыслью, что Рут теперь вроде и не Рут, которую я знал, а нечто совсем иное. Оставляющее следы своих зубов на куске недоеденной человеческой печени, валяющейся возле потухшего костра.
Между тем Хащщ, поморщившись, раздел третий труп, у которого были только глаза вырваны. Видимо, Рудик и Рут наелись первыми двумя.
– Все остальное в кровище, – пожаловался ктулху, натягивая на себя широкие спортивные штаны, изрядно потертые на коленях, и толстовку с криво зашитыми прорехами. – Разве это одежда? Я теперь не на сталкера, а на бомжа похож.
– Так лучше, чем было раньше, с болтающимися причиндалами, – заметил я. – Теперь капюшон накинь, и нормально. Твои унылые щупла за бороду сойдут, а ласты свои когтистые особо не свети.
– Да знаю я, – поморщился Хащщ. – Блин, на мои лыжи только сорок шестой размер налезает. Чуть меньше ботинки натянешь, сразу когти кожу рвут и наружу лезут.
– Грустная история, – заметил я. – Сочувствую, но ничем помочь не могу. Босиком походишь, тебе не привыкать. Ты лучше посмотри, не осталось ли чего из оружия.
– Похоже, все забрали, – сказал ктулху, который лучше меня видел в темноте. – Хотя вон там подальше в траве что-то виднеется.
Мутант сходил в темноту, где кривые деревья отбрасывали глубокие тени, и принес оттуда на редкость неухоженный наган с четырьмя патронами в барабане.
– Сойдет на первое время, – сказал я. – Револьвер вообще оружие надежное, не должен подвести.
Хащщ выразительно покосился на мой арсенал, но ничего не сказал. Личной артиллерией, подобранной под себя, что в Зоне, что на войне делятся только в особо крайних случаях. Не таких, как сейчас. Ктулху знал, что с оружием я обращаюсь лучше него, поэтому возникать не стал, а лишь сунул наган в дырявый карман толстовки так, что ствол через прореху наружу высунулся, и воззрился на меня своими немигающими глазами.
А я стоял и думал, глядя на мертвых бандитов, которые все-таки были существами моей породы. Думал про то, что хищники, однажды попробовав человечину, никогда не откажутся при случае полакомиться ею снова. И эти хищники – существа, ради которых я когда-то был готов не задумываясь пожертвовать жизнью.
Когда-то.
Но не сейчас.
Потому что сейчас это были уже не они.
Не Рудик, Рут, Фыф, Настя, Харон, а нечто совсем другое. Горько было признать, но мои друзья погибли. Прав был Болотник: оживлять мертвых – не самое благодарное занятие. Если бы я столь фанатично не пытался вернуть своих друзей к жизни, семья Хащща не погибла бы, а я не стоял сейчас столбом, оцепенев от осознания того, что я натворил.
Но, с другой стороны, сделанного не воротишь. И, надо признать, Хащщ имел полное право на месть. А я со своей стороны не имел морального права отпускать его мстить в одиночку. Потому что Фыф со своей колоссальной ментальной силой убьет его, не пошевелив и пальцем, и еще одна смерть будет на моей совести. Да, я совершил ошибку, вернув к жизни своих друзей, которые превратились в чудовищ.
И теперь мой долг – исправить эту ошибку.
– Думаю, я знаю, куда пошел тот, кто лишил тебя семьи, – сказал я.
– Ну так чего же мы ждем? – с нетерпением отозвался Хащщ.
Хотелось мне рассказать ему все – о том, что я натворил, и что ни старый наган, ни моя внушительная ручная артиллерия не помогут против шама, который, похоже, достиг пика своей силы.
Но я не мог. Язык не поворачивался. Порой это нереально трудно – признаться, что на самом деле во всем произошедшем по большому счету виноват ты…
Поэтому я сказал другое.
– Ну, пойдем.
– Далеко? – осведомился Хащщ.
– Нет, – покачал я головой. – Следы на земле свежие, ведут на юг. Думаю, если поторопимся, не доходя до Новоселок, мы их догоним.
Мутант нахмурился.
– С юга чем-то нехорошим сильно тащит. Такое ощущение, что мозги нагреваются.
– Это ЗГРЛС шарашит, аж сюда доносится, – сказал я. И, поймав вопросительный взгляд Хащща, пояснил: – Загоризонтная радиолокационная станция генерирует аномальное излучение нереальной силы. Поэтому придется ее обойти.
Они возвращались.
Фыф знал, куда идти. Он чувствовал своего ребенка… и от этого чувства ему становилось страшно.
Мертвое шевелилось. Жило своей странной жизнью, непонятной для тех, у кого бьется сердце, гоняя по жилам кровь. Оно могло существовать, лишь поглощая живое – в отличие от живых, которые преимущественно едят уже убитую пищу. И то, что оно делало с этой пищей, внушало Фыфу ужас. Сейчас оно ело кабана-мутанта, и это пожирание изнутри напоминало стремительно разрастающуюся раковую опухоль, вследствие которой животное погибало в невыразимых муках…
– Что с тобой? – спросила Настя.
– Я боюсь того, что мы породили, – деревянным голосом произнес Фыф. Он уже освоился с новым речевым аппаратом – говорить шеей оказалось не сложнее, чем раньше ртом.
– Не бойся, – успокоила его кио. – Ребенок всегда узнает свою мать и не причинит ей вреда.
Фыф промолчал.
В голосе Насти было столько нерастраченной нежности, что он не рискнул ей что-то возразить. Когда женщина говорит хорошее о своем ребенке, мужчине лучше не пытаться говорить обратное. Не поймет, не услышит. А в случае с боевым киборгом в девичьем обличье это еще и опасно для жизни.
Они недалеко ушли, потому и возвращаться пришлось недолго. Вот он, лес, состоящий из кривых, уродливых деревьев, и кусты, куда Фыф зашвырнул то, что родила Настя…
И оттуда, из густых, колючих зарослей мутировавшего кустарника, пошатываясь, вышел человек. Судя по одежде, сталкер-одиночка. Дешевый, изрядно поношенный комбинезон с капюшоном, потертые джинсы, кирзовые сапоги, за спиной ружье-двустволка. Сразу видать, небогатый и не особо везучий ловец удачи.
Который вел себя очень странно. Дергающаяся походка, покрасневшие глаза, пальцы рук скрючены…
– Зомби, что ли? – скривилась кио.
– Нет, – покачал головой Фыф. – Не зомби.
Сталкер сделал еще два шага, с трудом поднял голову. Его воспаленные, налитые кровью глаза остановились на Насте. Он захрипел, протянул к ней руки со сведенными судорогой пальцами…
– Ма… ма… – вырвалось из горла несчастного.
– Что? – не поняла девушка.
– Оно у него внутри, – тихо сказал Фыф. – Твой ребенок не может жить самостоятельно. Ему нужно питаться жизненной силой других существ. Оно либо поглощает их, если они меньше его, либо внедряется в более крупных. И пьет их жизнь до тех пор, пока они не умрут. Тогда оно ищет следующего…
– Это нормально, – сказала кио, делая шаг к сталкеру, лицо которого уже посинело, как у покойника. – Все в этом мире убивают для того, чтобы жить. И мой ребенок не исключение.
– Ма… ма… ма… – хрипел сталкер, с видимым усилием переставляя ноги.
– Не напрягайся, милый, – улыбнулась Настя, направляясь навстречу. – Твоя мамочка идет к тебе.
– Не делай этого! – закричал Фыф.
– Только посмей мне помешать! – прошипела кио, повернув к шаму разъяренное лицо. – Ты и так уже чуть не убил моего ребенка!
Фыф взглянул в полные ярости глаза Насти, и из его огромного глаза выкатилась слеза. Он слишком сильно любил свою кио для того, чтобы поступить правильно. Сейчас Фыф был готов убить себя за то, что поддался минутной слабости, рассказав ей все.
И не только за это…
Шам догадывался о том, что сейчас произойдет, но у него не хватило духа во второй раз убить чудовище и очистить память Насти.
Потому что невозможно убить неживое.
Как и насовсем вытравить из головы матери память о ее ребенке…
Настя подошла к сталкеру, смотревшему на нее неживыми рыбьими глазами, и обняла его, как мать могла бы обнять свое дитя, которое встретила после долгой разлуки.
И немедленно изо рта, глаз, ушей несчастного, уже умершего человека, извиваясь, полезла чернота.
Это было похоже на множество щупалец чудовища, спешащего покинуть тесное жилище, в котором уже не осталось пищи. Оно торопилось, ему не хватало проломленных глазниц и разорванного до ушей рта. Поэтому монстр надавил изнутри стеснявшего его черепа – и тот треснул, освободив поток осклизлой субстанции, моментально облепившей голову Насти.
Фыф застонал и закрыл лапами свой единственный глаз. Он мог бы остановить этот кошмар одним движением мысли, отбросив любимую подальше от пакости, порожденной ею. Но он чувствовал, что сейчас, именно сейчас его Настя по-настоящему счастлива. Так, как никогда не была счастлива ни с ним, ни когда-либо еще. И шам не мог лишить единственное дорогое ему существо этого счастья, потому что знал – Настя никогда ему этого не простит. И сейчас единственное, что он мог сделать, – это не смотреть на происходящее.
Но и это ему не удалось.
Благодаря пыли Монумента Фыф при воскрешении достиг слишком высокого уровня, какой не снился даже Великим шамам, о которых среди его племени ходили легенды. И, пока что до конца не научившись управлять собственной силой, Фыф невольно видел внутренним зрением, как жуткая пакость быстро втягивается внутрь кио. Серебристое лицо Насти стремительно покрывалось неровной черной сеткой, похожей то ли на несимметричную паутину, то ли на трещины в неуязвимой танталовой коже.
Отключать свое внутреннее зрение шам пока не умел, поэтому он сделал единственное, что было возможно в подобной ситуации, – развернулся и бросился бежать. В мутировавший лес, под эфемерную защиту деревьев, подальше от жуткого места, где он потерял свою любимую, пожертвовавшую собой ради слепой материнской любви.
Он бежал, а внутри него ужас пережитого быстро сменялся ненавистью – не лучшим лекарством от горечи утраты, но единственно возможным для очень многих. Клин вышибают клином, одно сильное чувство гасится другим.
И сейчас Фыф ненавидел!
Себя за слабость, за то, что не смог скрыть от любимой страшную правду.
Захарова за то, что вернул к жизни его и Настю.
Но больше всего Фыф ненавидел человека, который не дал им умереть окончательно, из-за которого он и его любимая кио превратились в чудовищ.
Сталкера по имени Снайпер.
Оно вышло из леса прямо на нас. Существо, похожее на человека лишь общими очертаниями и способностью ходить на двух ногах. Его трясло, словно в лихорадке, и из огромного глаза, заменявшего собой голову, на серую траву Зоны катились слезы.
Я узнал его. Видел запись в научном комплексе Захарова, правда, не очень четкую, похожую на монтаж кадров из фильма ужасов. Впрочем, я не особенно доверял академику, который и приврать мог запросто. Может, и моих друзей он не оживлял, кто его знает, а лишь налепил типа видеодоказательство из нарезанных фрагментов фильмов ужасов…
Хотя настолько новый камуфляж жутковатое с виду существо могло получить лишь в одном месте: на складе Захарова. Тем более что там такие точно имелись…
В общем, были у меня поводы для сомнений. Поэтому я остановился и довольно громко поинтересовался:
– Фыф, это ты?
Я понимал, что нужно не говорить, а стрелять. Но в то же время я не привык убивать невинных существ – тем более, если это существо, возможно, раньше было моим другом.
Поэтому мне нужно было удостовериться…
И я удостоверился.
В следующее мгновение нас с Хащщем приподняла в воздух невидимая сила. Невысоко, от силы на полметра. И та же сила вырвала из моих рук автомат, при этом смяв его в неровный комок металла. Никогда не видел, чтобы надежное оружие мялось вот так, словно было сделано из пластилина. Как и оба моих пистолета, сорванные с пояса и также превращенные в бесполезные комки стали. Я почувствовал, как невидимое нечто потянуло было «Бритву» с моего пояса, но тут же отпустило, будто обжегшись. Мой нож – он такой, и без меня за себя постоять может.
Хотя сейчас я вряд ли чем-то мог помочь кому-либо, включая себя самого, ибо висел в воздухе, чувствуя, как меня со всех сторон сжимает ментальный кокон, не давая шевельнуть даже пальцем.
– Надо было… стрелять… – прохрипел Хащщ, болтающийся рядом со мной словно на невидимой виселице.
– Надо, – произнесло чудовище, подходя ближе. Кажется, оно сказало это шеей, приоткрыв на мгновение черную щель в ней. – Только это не помогло бы. Сейчас я могу не только вернуть пули стрелявшему, но и предугадать его намерения за несколько секунд до того, как он сам их осознает. Только зачем мне все это, Снайпер, скажи? К чему мне сила, когда мою Настю поглотило чудовище, рожденное ею же?
Я чувствовал даже через бронекостюм, как вибрирует воздух от ненависти, излучаемой Фыфом. И смотрел на то, как его голова-глаз наливается кровью…
Похоже, шама накрыло безумие, замешанное на боли потери и жажде мести. Мести хоть кому-нибудь, любому объекту, на который Фыф решит возложить ответственность за свое горе. Понимаю его. Так всегда легче – найти крайнего и отомстить. Даже если на самом деле виновен ты сам. Себе мстить обычно не за что, да и как-то глупо. Для себя мы все идеальные, что бы ни натворили. И шам – не исключение.
Спорить с ним было бесполезно. Я уже понял – это не тот Фыф, которого я знал. Передо мной стояло чудовище, ослепленное жаждой убийства. Такому говорить что-то бесполезно, оно слышит только себя.
Но я все же попытался.
– Хащща хотя бы пощади, – сказал я. – Ты и так уже убил его семью.
Щель на шее Фыфа скривилась в подобии презрительной ухмылки.
– А это повод? – донеслось из нее. – Если ты съел курицу, это не причина для того, чтобы не убивать вторую. Верно, хомо? Вы же тоже жрете чужую плоть, чтобы жить, поэтому давай не будем о милосердии к пище. Кстати, зачем ты влез в этот костюм? Решил, что он тебя защитит? Глупость какая. Знаешь, мне хочется взглянуть тебе в глаза прежде, чем я отделю твои кости от мяса, как сделал это с самкой твоего друга.
Раздался треск, и мой бронекостюм, разломанный на сотни мельчайших фрагментов, с металлическим звоном осыпался на землю.
– Ты тоже изменился, – задумчиво произнес Фыф, рассматривая меня своим огромным глазом. – Превратился в урода. Как оно, хомо? Я вот тоже урод, всю жизнь им был, а сейчас вообще не пойми что. А ведь когда-то у нас были общие предки, которые превратили мой мир в радиоактивную пустыню, а своих потомков в чудовищ. И в этом мире то же самое, но пока только в рамках Зоны… Впрочем, это не главное, можешь не отвечать. Сейчас я хочу, чтобы ты, прежде, чем сдохнешь, почувствовал, каково оно – терять тех, кто тебе дорог.
Невидимая сила повернула мою голову в сторону Хащща, и я увидел, как от его головы одно за другим отрываются щупальца. Кровь хлестала из рваных ран, но Хащщ не проронил ни звука. Не знаю, смог бы я проявить подобную выдержку, если б мое лицо начали отрывать по кускам.
Но Фыф на этом не остановился.
С мерзким хрустом от туловища Хашща отделилась левая лапа. Повисела мгновение в воздухе – и шлепнулась на залитую кровью траву рядом с кучкой оторванных щупалец…
И тут я не выдержал.
– Да что ж ты делаешь, тварь?! – заорал я. – Хочешь убить – убей! Зачем мучаешь? Что он тебе сделал?
Фыф мерзко захихикал, правда, это хихиканье прервалось всхлипом.
– Теперь ты понимаешь, что чувствовал я, когда моя Настя…
Он говорил что-то еще, рыдая и смеясь одновременно. Это явно была истерика, но мне было как-то наплевать на переживания этой мрази, которая когда-то была моим другом. Фыф умер, а то, что сейчас медленно убивало Хащща, вызывало лишь ненависть. Лютую, жгучую, заполнившую меня целиком, затуманившую разум…
И тут я чуть не заорал от резкой боли в руке!
Сперва мне показалось, что Фыф начал и меня расчленять, слишком уж сильно рвануло мое предплечье, словно нечто решило вывернуть его из сустава, одновременно разрывая кожу предплечья.
Но Фыф был здесь ни при чем.
Затрещал рукав комбинезона, и через дыру, образовавшуюся в нем, вылетела стремительная черная молния.
Настолько быстрая, что даже Фыф, увлеченной своей истерикой, не успел среагировать.
Она ударила прямо в центр его громадного глаза, и я услышал, как в нем что-то лопнуло. В следующую секунду из него хлестануло черно-синей кровью, совершенно не похожей по цвету на кровь шамов.
Фыф застонал, попытался схватиться за свой глаз, резко сдувшийся и уже обвисший, словно проколотый воздушный шар, но его стон перешел в хрип, и сразу же – в бульканье, так как из шейной щели у него тоже толчками начала литься кровь.
А потом мы упали на траву.
Все.
И Фыф, и мы с Хащщем.
Причем Фыфу повезло больше, чем ктулху, – судя по конвульсиям, он уже агонизировал. При этом его голова-глаз неестественно дергалась и брызгалась черными каплями. Это было неудивительно – пиявка Газира, разбуженная моей ненавистью, вырвалась наружу, и теперь жрала изнутри того, кто посмел вызвать неудовольствие ее хозяина.
Раньше это странное и жуткое существо, похожее на змею с забавной мордочкой-смайлом, жило под кожей руки Андрея Краева, пришельца из другой вселенной. А после выбрало меня в качестве хозяина, поселившись в моем предплечье[2]. Со стороны это было похоже на татуировку – пиявка предпочитала спать, понемногу питаясь во сне моей кровью и не особо напоминая о себе… до тех пор, пока ее хозяину не начинало угрожать что-то реально опасное – по ее мнению, конечно. Как сейчас, например. И тогда пиявка Газира разбиралась с этой опасностью быстро и решительно.
Но сейчас мне было не до нее.
Я вскочил на ноги и бросился к Хащщу… Хотя что я мог сделать? С такими ранами не выжить даже существу, о способностях к регенерации которого ходили легенды.
Ктулху и правда умирал. Из кошмарной раны на месте оторванной руки слабыми толчками вытекала кровь. Уже слабыми – в мощном теле Хащща ее не так уж много осталось.
Но пока он был еще жив. И, увидев меня, попытался ухмыльнуться. Выглядело это жутко, как шевеление кровавой маски, в которую превратилась нижняя часть его морды.
– Вот оно, значит, как – умирать, – тихо проговорил Хащщ. – Больно… Но не страшно. Ведь там меня ждет она… в Краю Вечной войны.
– Ждет, конечно, – сказал я. – Скоро вы встретитесь.
– Знаю… Чувствую… – уже еле слышно прошептал ктулху.
Его глаза заволакивала пелена смерти. Вдоль моего позвоночника пробежала ледяная волна. Понятно… Та, кого я раньше называл Сестрой, уже рядом. Пришла, чтобы забрать с собой моего друга…
Но Хащщ внезапно напрягся, и я увидел, как в его взгляде мелькнула прежняя сила. Такое случается, когда умирающему еще нужно что-то сделать на этом свете.
Так и случилось.
Неимоверным усилием он приподнял уцелевшую лапу, на одном из пальцев которой было надет перстень с крупным черным камнем, и произнес:
– Кольцо Черного сталкера… Возьми его себе, Снайпер. И носи не снимая. Обещаешь?
Я хотел было сказать – зачем оно мне? Да и не люблю я таскать на себе лишние побрякушки…
Но вопросительный взгляд Хащща стремительно угасал, и видно было, что умирающему ктулху очень нужен мой ответ.
И я не нашел ничего лучшего, как сказать:
– Обещаю.
– Хорошо, – прошептал Хащщ, расслабляясь. – Прощай, Снар… И не оживляй меня. Не надо. Я хочу быть с ней…
Взгляд Хащща остановился. Мертвый ктулху смотрел в серое небо Зоны, словно видел за тяжелыми тучами легендарный Край Вечной войны, куда уходят герои Зоны, погибшие в неравном бою. Умершие страшно и больно, но не проронившие ни единого стона. Побежденные, но не сдавшиеся.
– Упокой тебя Зона, друг, – сказал я. После чего снял с холодеющего пальца трупа завещанное мне кольцо, надел его на палец…
И невольно вздрогнул.
Руку словно током дернуло, и сразу же следом в мозг будто молнией ударило. Я аж невольно зажмурился, пошатнулся и едва устоял на ногах. Правда, яркие звезды, мерцающие под ве́ками, быстро померкли и исчезли. И когда я открыл глаза, мир вокруг стал другим. Куда-то исчезли темные, унылые краски Зоны, навевающие тоску и желание застрелиться. Нет, унылый пейзаж вокруг остался прежним, просто теперь он воспринимался нормально, как само собой разумеющееся. Словно я вернулся в старый, привычный, хорошо знакомый дом после длительной командировки.
Или же это я стал другим… Скорее всего, так. В чем именно заключаются эти изменения, я еще не понял, но то, что они произошли, – это сто процентов. Например, я и предположить не мог, что буквально в пятидесяти метрах от меня, прямо за кучей бурелома, притаилось небольшое поле аномалий – две «дымки» и «жара», расположившиеся по соседству на звериной тропе. Поохотиться приползли и до поры до времени себя не проявляли. А как кабан той тропой пойдет к ручью напиться, так «жара» его и прикончит, после чего обугленные останки «дымки» растворят без остатка. «Жаре» такой симбиоз выгоден, так как не остается следов охоты, которые могут отпугнуть другие потенциальные жертвы. И «дымки» в накладе не остаются – они аномалии медленные, куда им до «жарки», умеющей молниеносно выплюнуть столб всепожирающего пламени. А тут и поели на халяву, и пользу принесли огненному охотнику. И всем хорошо.
Я аж головой мотнул с непривычки. Странно это – смотреть сквозь преграды и ощущать, что на уме у аномалий. Не слышать, не догадываться, а именно ощущать, словно это знание у тебя внутри появилось из ниоткуда…
Впрочем, странно, не странно – пофиг как-то по большому счету. Все странности и необъяснимые явления Зоны я привык принимать как должное, не пытаясь понять их суть. Ибо те, кто пытался, либо мертвы давно, либо с катушек соскочили от непосильного умственного напряжения.
Меня такая перспектива не прельщала, иных забот хватало. А именно – как похоронить два трупа так, чтоб их не растащили по кусочкам мутанты. В землю закапывать без толку: падальщики Зоны по запаху найдут мертвечину, разроют свежие могилы и сожрут. Вон в кустах уже чьи-то глаза сверкают. Небось, крысособака какая-нибудь притаилась и ждет, когда же я наконец свалю и дам спокойно поесть свежатинки.
Но тварь обломилась с ужином. Потому что я отволок оба трупа в чащу и положил их на той тропе метрах в пяти от «жары». Ближе подходить к этим аномалиям опасно, легко можно за секунду превратиться в дымящуюся головешку.
Хотя это и не понадобилось.
Почуяв свежую кровь, аномалии немедленно поползли к телам, потеряв всякую осторожность. Выглядело это как огненный столб, который величественно двигался посреди леса, по некой странной причине не обжигая деревья. Хотя это скорее новичкам такое видеть непривычно. Аномалия ж не дура, чтобы лесной пожар спровоцировать, в котором сгорит вся пища. Поэтому сейчас она величественно ползла вперед, обдавая нависшие над тропой ветки холодным пламенем, не причиняющим им ни малейшего вреда.
Но прежде чем это пламя коснулось Фыфа, из его развороченной головы вылетела черная лента. Прыгнула – и обвилась вокруг моей руки. Пиявка Газира. Монстр, вновь спасший мою жизнь. Правда, сейчас вместо одной умильной мордочки-смайла мне улыбались две. Пиявка стала двухголовой, а ее улыбки выглядели жутковато из-за острых зубов, уже не помещающихся в пастях. Понятно. Мой спаситель, паразитирующий в моем теле, тоже изменился вместе со мной после того, как я погиб, а потом возродился вновь. Хотя повадки у него остались прежними. Сверкнув зубастыми улыбками, пиявка нырнула в дыру в моем рукаве, которую прогрызла до этого, и руку пронзила новая боль. Когда мой друг-паразит внедряется под кожу, это всегда очень больно…
А потом мне пришлось отступить назад, так как «жара» добралась до цели. Миг – и неистовое пламя, взметнувшееся до самых вершин деревьев, объяло тела моего друга и того, кто им был до недавнего времени.
Я даже вздохнуть не успел, как все было кончено. На тропе, протоптанной в серой траве Зоны, лежала черная обугленная масса, к которой медленно подбирались две «дымки», похожие на стелющиеся по земле клочья едва видимого серого тумана.
Не стал я смотреть, как аномалии растворят то, что совсем недавно было Фыфом и Хащщем, а повернулся – и, выйдя из леса, направился на юг. В ту сторону, куда ушли Рудик и Рут. Благодаря кольцу Черного сталкера я сейчас ясно видел их желание, длинным мысленным следом растянувшееся от того места, где они расправились с бандитами.
И это желание мне очень не нравилось. Поэтому я ускорил шаг, надеясь догнать их обоих… и понимая при этом, что без серьезного оружия вряд ли у меня получится остановить двух совершенных убийц, накачанных концентрированной силой Монумента.
Сегодня торговля не задалась. Утром пришел какой-то ушлепок из новичков, принес два крысособачьих хвоста, «батарейку» и пять «булавок», при проверке оказавшихся еще и «молчащими». На это Петрович посоветовал неудачнику пособирать пустые бутылки возле ближайшего бара – мол, сдаст, и то приварок больше будет. Хотя две просроченные консервные банки с тушенкой незадачливый сталкер, конечно, заработал.
С такого расклада ушлепок начал было орать и хвататься за обрез двустволки, на что из складского помещения вышли два киба в тяжелых армейских бронекостюмах, закрытых шлемах, и с автоматами Калашникова в руках.
Увидев столь грозную охрану, сталкер забрал свою тушенку и быстренько смылся, ворча себе под нос пустые угрозы. Ничего страшного, пусть поворчит. Потом все равно вернется. Глядишь, притащит что-то поприличнее. Времена сейчас непростые, многие торговцы вообще мелочевку принимать отказываются – с ней больше военным отдашь в качестве дани при переправке через кордон, чем поимеешь навара. Это у Петровича, в отличие от конкурентов, все схвачено с охранниками кордона, которые других торгашей посылают куда подальше и работают только с ним. А чего не работать-то? Знают, что Петрович их никогда не сдаст, в отличие от других барыг, цена обещаний которых не дороже пустой консервной банки.
Хорошо, конечно, когда бизнес отлажен как ухоженная и добросовестно смазанная машина. Однако в последнее время торговца это не особо радовало. Работал он больше по привычке, чисто чтоб отвлечься от невеселых мыслей, которые, как ни старайся, не шли из головы.
Просто однажды случилось так, что появилась в его жизни девочка, которой он в отцы годился. И для которой фактически стал отцом. Все для нее делал, ничего не жалел. Вообще о деньгах не думал, когда тратился на удобства и подарки, которые на Большой земле купить не проблема, а вот переправка в Зону обходилась порой в две-три их цены. Но о каких убытках могла идти речь, когда от радостной улыбки названой дочурки на сердце становилось тепло и радостно? И жить хотелось, и силы брались не пойми откуда без всякой там подзарядки лечебными артефактами…
Однако все это исчезло в один миг.
Оказывается, девочка без памяти любила беспутного сталкерюгу, который не раз всю Зону ставил на уши, не получив за это ни гроша. Какой смысл баламутить народ и убивать всяких негодяев направо-налево, когда ничего с этого не имеешь? Вон «борги» мутантов отстреливают, потом продают их органы научным лабораториям, а из шкур да голов чучела делают, которые тоже стоят немало. Нормальный бизнес разумных людей. Или «вольные», например. Косят под безобидных дурачков-алкоголиков, а сами под эдаким прикрытим занимаются и контрабандой, и работорговлей, и заказными убийствами. Правда, по последнему больше наемники специалисты – тоже, кстати, деловые люди, умеющие грамотно продавать свои навыки.
Снайпер же этот со своей немереной личной удачей давно мог долларовым миллионером стать. Увезти Рут из Зоны, купить себе домик в Париже, да и жить себе там, Петровичу внуков делать, радовать старика.
Так нет же.
Вскружил девочке голову этот удачливый Робин Гуд без гроша в кармане, а она и слышать ничего не захотела. Пошла за ним – и погибла из-за него. Убийцу Рут Снайпер прикончил, но Петрович его все равно не простил. Какая разница, кто нажал на спусковой крючок? Важно, из-за кого, это главное.
Так что поклялся торговец отомстить за смерть названой дочери. Награду назначил большую, однако не вышло ничего. Похоже, сама Зона хранила того Снайпера. Иначе не объяснить, что целые группировки, охотящиеся на легендарного сталкера, так и не смогли его ликвидировать.
Со временем жажда мести притупилась, из острой боли превратилась в ноющую. Но это вовсе не значило, что Петрович отказался от мысли отомстить Снайперу. Просто найти б того, кто смог бы это сделать. Сам-то торговец уже стар для этого, да и брюхо не позволит по Зоне бегать в поисках удачливого сталкера. К тому же и лысому чернобыльскому ежу ясно, что бесполезно это – если уж матерые вояки не смогли его завалить, то пожилому барыге и подавно не совладать со Снайпером…
– Хозяин, на мониторе клиент, – прогудел монотонный голос за спиной Петровича.
– А? Что? – встрепенулся тот, отвлекшись от грустных мыслей.
– Хозяин, на мониторе клиент, – так же ровно повторил киб.
Кибы, конечно, существа полезные, но довольно тупые. Запрограммированные только на свои обязанности. И военные такие встречаются, которые лишь об армии говорить могут, о водке да о бабах. Кибы такие же, только водяру не жрут и женский пол их не интересует. То есть с отвлеченными темами у них очень плохо. Тоска, одним словом. Говорить с ними – все равно что с тумбочкой. Ты ей про душевную тоску, а она – деревянная.
Хотя надо признать, что со своими обязанностями кибы справлялись отменно, не зря Захарову в свое время была отвалена за них круглая сумма. Вот сейчас, например, один из кибов заприметил на мониторе точку, которую уже рассматривал через оптический визир – проще говоря, перископ, давным-давно снятый каким-то сталкером на свалке со старого армейского топопривязчика и проданный Петровичу за коробку насмерть просроченного «Завтрака туриста». Полезная штука с шестикратным увеличением, благодаря которому киб тут же выдал информацию:
– Расстояние до цели пятьсот сорок метров. Объект вооружен, в каталог постоянных клиентов не входит, движется по направлению к бункеру. Судя по внешнему виду униформы, ни к одной из известных группировок не относится. Как новичок либо сталкер-одиночка не идентифицируется по ряду признаков, перечисленных в инструкции 4В.
– Это что ж за фрукт такой, который и не новичок, и не сталкер? – удивился Петрович. Однако на мониторе, подключенном к внешним видеокамерам, из-за утреннего тумана было не понять, кто это там такой направляется к бункеру торговца.
– Согласно инструкции 1А по совокупности факторов визуального исследования объекта жду команды открыть огонь на поражение, – своим обычным занудным голосом произнес киб.
Петрович хотел было махнуть рукой – стреляй, мол, Зона все спишет. В ней лучше недобдеть, чем перебдеть, а потом просто приказать кибам обобрать труп, вскрыть брюхо, чтоб не всплыл, и отправить тело в болото. Впервой, что ли.
Но что-то остановило пожилого торговца. Может, поговорить захотелось с живым человеком, а не с охранным биороботом, или чуйка что подсказала, которая по-любому в той или иной степени развивается у всех, кто долгое время пробыл в Зоне.
– Погоди, – сказал торговец. – А что там с особыми приметами?
Киб подвис слегка, переваривая вопрос, после чего выдал:
– Особые приметы: избыточный волосяной покров на голове, цвет покрова черный. Согласно данной примете, а также особенностям строения тела, можно предположить, что объект является человеческой самкой. Во избежание нештатных ситуаций согласно инструкции 1А жду команды открыть огонь…
– Стоять, падла! – заорал Петрович, вскакивая со своего кресла. – Стоять, нах! Я тебе дам огонь! А ну-ка сгинь!
И, оттолкнув опешившего киба, припал к окуляру визира.
И онемел…
Потому что к бункеру неторопливой походкой шла Рут. Невероятно похорошевшая, нереально красивая, но без сомнения она. Погибшая и похороненная Снайпером. То, как ее убили, видел из леса неудачник-одиночка, который немедленно побежал доложить новость Петровичу. В доказательство своих слов он принес россыпь гильз, пахнущих порохом, и окровавленный обрывок камуфляжа той же расцветки, что был на Рут. Неважное доказательство, конечно, но торговец поверил. Когда ждешь беды, поверить в нее нетрудно.
И вот сейчас оказалось, что наврал тот сталкер, и теперь названная дочка Петровича просто решила вернуться домой!
На глаза торговца навернулись слезы, которые он как-то забыл вытереть, и они все текли и текли по полным щекам.
Но не тот был человек Петрович, чтобы долго предаваться эмоциям – не зря ж столько времени провел в Зоне, где шибко эмоциональные долго не живут. Утер слезы рукавом и распорядился:
– Открыть двери.
– Согласно инструкции… – забубнил было киб, но тут же заткнулся, потому что хозяин разразился потоком такого отборного мата, что охранник аж присел от услышанного, поняв из неистового ора лишь, что инструкции те писал сам Петрович и, когда надо, сам их и отменяет.
Во избежание ошибок автоматики бронированные двери бункера с недавних пор открывались только вручную. Подгоняемый воплями хозяина, полностью деморализованный киб потащился выполнять приказ, по пути силясь понять, зачем было писать инструкции, которые работают не всегда, а лишь от случая к случаю. Но заточенный под военные реалии мозг не нашел логичного ответа на сложный вопрос, потому слегка подвисший киб решил пойти по наиболее простому пути и просто выполнить приказ.
Что он и сделал, повернув стальной штурвал кремальерного замка, заказанного Петровичем через посредника на каком-то издыхающем оборонном заводе, – безопасность, она же превыше всего!
Тяжелые створки распахнулись, и в бункер вошла девушка сказочной красоты, от вида которой внутри киба ворохнулось нехорошее предчувствие. Уж больно отталкивающей была та красота. Но приказ хозяина – закон, и судя по тому, как Петрович себя вел, эта самка хомо много для него значила. Если б не этот факт, киб хоть как-то среагировал бы на обрез охотничьего помпового ружья, направленный ему в горло. Но хозяину нужна была эта черноволосая самка, а не ее труп, поэтому киб снова пошел по простому пути и не стал делать ничего, когда ствол уткнулся ему под подбородок.
Грохнул выстрел, и киба отбросило назад. Он ударился спиной о стену и сполз по ней, оставляя на крашенной зеленой краской поверхности кровавый след. Конечно, бронированный воротник штурмового костюма способен остановить пулю или осколок, летящий по касательной. Но сейчас пуля, выпущенная в упор из ружья двенадцатого калибра, легко разорвала и воротник, и горло, и позвоночник киба, пробив шею насквозь.
Рут же, усмехнувшись, дослала в патронник новый патрон и начала спускаться по знакомой лестнице. Она была уверена – Петрович давно увидел ее и ждет, когда названая дочь упадет в его объятия.
Так и было.
Старый дурень вылез из своей клетки, отделяющей продавца от покупателей, и сейчас стоял на ее пороге, встревоженно вглядываясь в полумрак коридора. Впрочем, его лицо при виде Рут разгладилось – и тут же расплылось в улыбке:
– Доченька, здравствуй, – пролепетал он. – Ты вернулась… Это ты стреляла? Мой киб тебя чем-то обидел?
– Привет, папаша, – сказала Рут, нажимая на спусковой крючок.
Пуля швырнула Петровича на бетонный пол. Торговец упал как подкошенный, захрипел, дернул ногами – и вытянулся, закусив губу и уставившись в потолок уже ничего не видящими глазами. Оно и немудрено: свинцовый шарик, раскрывающийся при попадании в лилию с неровными лепестками, просто разорвал сердце торговца на части. Хорошая смерть, быстрая. Лучший подарок, какой может преподнести убийца своей жертве.
Правда, оставался еще второй киб, который выскочил из склада с автоматом наперевес, но его Рут встретила двумя выстрелами подряд, одновременно прыгнув в сторону.
Не зря она это сделала.
Киб успел выпустить короткую очередь, но пули пронзили лишь пустоту. А вот выстрелы девушки достигли цели. Один свинцовый шарик разнес бронестекло шлема, а второй ударил прямо в лоб охранника.
Киб рухнул на спину и больше не шевелился. Рут, после прыжка ушедшая в перекат, легко поднялась на ноги и, насвистывая, принялась запихивать патроны в подствольный магазин ружья. Покончив с перезарядкой, она засунула за пояс свое оружие, похожее на большой старинный пистолет, и, вытащив из ящика стола тяжелую связку ключей, отперла сейф, стоящий под столом Петровича.
В сейфе аккуратными стопками лежали пачки денег, перетянутые разноцветными резинками. Много денег. И советских рублей – местной валюты Зоны, и иностранных банкнот. Российских, американских, европейских…
Рубли с портретом вождя пролетарской революции девушка проигнорировала. Остальные же вытащила из сейфа и разложила на столе.
Пачек оказалось довольно много – видимо, в последнее время дела у хозяина бункера шли просто замечательно. Оставалось только найти вместительный рюкзак, чтобы сложить в него трофеи.
– Неплохо, хороший хабар, – раздался голос со стороны лестницы, по которой спускался Рудик.
– Хороший, – хмыкнула Рут. – Но не твой.
С морды спира начала сползать радостная улыбка.
– Не понял, – нахмурился он. – Ты ж сказала не лезть в это дело, мол, сама справишься.
– Вот и не лезь, – отрезала Рут. – И вообще, я сейчас подумала, что мне вряд ли нужен напарник. С новыми способностями и такими деньгами я сама как-нибудь проживу в этом мире.
– То есть ты меня кидаешь, – подытожил Рудик, как бы невзначай кладя лапу на автомат, висящий у него на шее.
– Ага, – просто сказала Рут.
И, выдернув из-за пояса ружье, выстрелила.
Она уже неплохо освоилась с эффектом ускорения личного времени, когда движения противника кажутся медленными и неуклюжими. Очень просто в таком режиме вскинуть оружие, прицелиться и выстрелить до того, как противник направит на тебя свой автомат…
Но на этот раз все пошло немного не так.
За долю секунды до выстрела девушка почувствовала, будто что-то невидимое ударило ее по коленям, поэтому пуля вошла не между глаз спира, как планировалось, а лишь рванула кончик его уха.
Но, уже падая, Рут успела исправить свою ошибку, на этот раз выстрелив более удачно.
…Режим ускорения личного времени отнимал много сил. Тяжело дыша, девушка поднялась с пола, залитого чужой кровью, и, прихрамывая, направилась к спиру, который неуклюже пытался направить на нее автомат. Непростое дело, когда правая лапа выше локтя прострелена насквозь и из кровоточащей дыры торчит обломок кости.
Ударом ноги девушка отбила автомат и улыбнулась, показав идеальные зубы.
– Неплохая попытка, лупоглазый, – произнесла она, направляя ствол в лоб Рудика. – Однако, перед тем как ты сдохнешь, хочу сказать тебе спасибо за науку. Никогда не пробовала крови представителей твоего народа, но сегодня не откажу себе в этом удовольствии.
– Смотри не подавись, сука, – сказал спир.
И плюнул в глаза Рут.
Та ловко отшатнулась, но недостаточно быстро – несколько крохотных капелек все же попали ей на лицо.
Девушка утерлась рукавом камуфляжа и сказала:
– Знаешь, хотела я убить тебя по-дружески, быстро и безболезненно, но передумала.
И выстрелила Рудику в живот.
Спир охнул и свернулся в калачик от нереальной боли.
– А потому что нечего девушкам в лицо харкать, – сказала Рут… и поморщилась.
Лицо жгло. И с каждым мгновением все сильнее, словно на коже щек стремительно разгорался неистовый огонь.
От столь неожиданной и сильной боли Рут выронила ружье и ринулась к умывальнику, над которым висело зеркало советского производства в массивной деревянной раме. Девушка быстро вытрясла из древнего умывальника пригоршню воды, плеснула себе в лицо, глянула в зеркало – и невольно отшатнулась.
На ее лице стремительно разрастались шесть черных язв, буквально пожирающих плоть. Правой щеки практически уже не было, левая ноздря исчезла, и на ее месте зияла дыра, в которой виден был носовой ход. А еще одна язва, уже сожрав правую бровь, быстро подбиралась к глазу.
– Не-еет!!! – закричала девушка. – Рудик, что это?!! Это твоя слюна?!!
Но из угла, в котором скорчился спир, ответа не последовало.
– Помоги, умоляю!!! – завопила Рут, бросаясь к Рудику. – Забери все эти чертовы деньги, только спаси!!!
Но добежать до застреленного ею товарища у нее не получилось. Правый глаз лопнул, страшная боль ударила в голову, и девушка, схватившись ладонями за остатки лица, рухнула рядом с трупом того, кто до последней минуты своей жизни называл себя ее отцом…
…Минутная стрелка на старинных часах, висящих над зеркалом, отмерила почти полный круг, когда окровавленный ком шерсти в углу неуверенно пошевелился. Медленно, словно опасаясь нового взрыва боли, вытянул одну лапу с гибкими пальцами, вторую. Большие круглые глаза сверкнули в полумраке, созданном тусклыми «вечными лампочками» в потолочных плафонах…
Рудик, закусив губу, посмотрел на искалеченную лапу – и ничего не увидел, кроме пятна засохшей крови на месте страшного ранения. Сквозного отверстия больше не было. Оно исчезло, оставив после себя лишь бурую корку с едва заметными вкраплениями какой-то ярко-синей пыли.
– Не может быть, – прошептал спир, опасаясь взглянуть вниз и увидеть развороченный живот с торчащими наружу обрывками кишок. Тем более что он болел. Сильно болел… Но не так, как, наверно, болит брюхо, простреленное насквозь.
И тут до Рудика дошло.
Это была не боль от ранения! Просто желудок спира сводил жестокий голодный спазм, словно он не ел неделю. Еще не веря в чудо, Рудик взглянул вниз – и аж взвыл от счастья.
Там, где должна была быть смертельная рана, на свалявшейся шерсти лишь расплывалось такое же пятно засохшей крови, как на лапе. Хотя нет, не совсем такое же. На этом пятне синей пыли было больше, и она слабо светилась, мерцая и напоминая далекие звезды на фоне темно-бурого неба.
– Невероятно, – потерянно произнес Рудик. – Что же я теперь такое? Ходячая аномалия с потрясающей способностью к регенерации…
Он бросил взгляд в сторону Рут.
Мертвая девушка лежала на боку, прижимая обугленные руки к черной дыре, образовавшейся на месте ее лица.
– …и ядовитой слюной, которой для активации теперь достаточно температуры человеческого тела, – закончил предложение спир. Потом подумал – и добавил: – Дурацкая, конечно, привычка разговаривать самому с собой. Но что поделать, если кругом одни уроды и мертвецы, словом не с кем перемолвиться.
Рудик вздохнул, поднялся с пола и, подойдя к трупу Петровича, почесал в затылке.
– Начну, пожалуй, с этого, – произнес он. – Похоже, старик при жизни кушал хорошо и страдал полнокровием. Хороший хабар на голодный желудок.
На базе группировки «Воля» царило смятение. Боец, который чудом сумел спастись из мясорубки в научном центре возле озера Куписта, поведал о том, как погиб весь отряд, охранявший этот центр. И о смерти Безноса, главаря группировки, рассказал тоже. В подробностях[3].
Все бойцы «Воли» сейчас собрались возле административного здания комплекса производств «Вектор», где имелась довольно большая асфальтовая площадка, заменявшая плац. Толпа шумела. Кто-то предлагал немедленно выдвигаться к озеру Куписта, чтобы отомстить кому-то. Другой орал в голос, что надо сначала вожака выбрать, явно имея в виду себя. Третий бубнил о том, что задолбало все – пожрать ничего хорошего давно нету, сапоги хреновые стали поставлять местные барыги, как «мусорщиков» прижали, артефактов в Зоне почти не осталось, так что пора расходиться, чтоб каждый сам за себя.
Неровный гул человеческих голосов катался по плацу, то усиливаясь в одном месте, то переходя в глухой рокот недовольства в другом – и постепенно становясь все более слаженным. Все как-то разом вспомнили неудачи, преследовавшие группировку в этом году, и даже эйфория по поводу того, что удалось отбить «Вектор» у «боргов», больше не грела.
Было ясно: еще немного, и больше сотни «вольных» просто разойдутся кто куда, положив конец существованию одной из самых мощных группировок Зоны. Но внезапно даже не крик, а какой-то нечеловеческий рев пронесся над плацем:
– Хорррош, нах!!!
От жуткого звука, неожиданно ударившего по барабанным перепонкам, все резко замолчали. И тогда на центр плаца вышел человек, умеющий рявкать столь громко, с плечами, которые были шире его талии раза в три – по крайней мере так казалось на первый взгляд.
– Хорош галдеть, – повторил он уже немного тише. – Раскудахтались, как бабы на рынке, слушать противно.
– Не любо – не слушай, – ответил кто-то из толпы. Плечистый боец резко развернулся на голос, но говоривший предпочел не продолжать.
Не дождавшись развития темы, плечистый произнес:
– Есть еще желающие что-то сказать?
Желающих не нашлось. Зато другой голос из толпы крикнул:
– Коваль, да хорош тебе тянуть квазимясо за мошонку. Вышел – так говори.
– Я скажу, – отозвался боец с плечами потомственного кузнеца и характерным прозвищем. – Скажу, что не дело это – группировку распускать. Поодиночке мы никто, а вместе – силища, которая совсем недавно «боргам» наваляла, и если надо, кому угодно объяснит, кто в Зоне хозяин. Верно я говорю, братцы?
– Ну, верно, – раздались неуверенные голоса.
– Безнос погиб, но дело его живет и будет жить, пока существует наша «Воля»! – возвысил голос Коваль. – Конечно, каждый может уйти и забрать свою долю, что хранится на нашем складе. Но подумайте, сколько еще ваших долей лежит на складах «боргов»? Разойдемся – и не видать нам всех этих несметных богатств. А ведь сейчас самое время добить проклятых черно-красных и забрать у них то, что принадлежит нам, как мы забрали наш «Вектор»!
– Дело говоришь, Коваль! Верно! Правильно! – понеслось над плацем. Приунывшие было бойцы поднимали головы, в их глазах вновь загорался свет решимости идти до конца, к цели, которую им только что обозначили.
Вдруг резкий, громкий голос возвысился над гудением толпы бойцов.
– Красиво говоришь, Коваль! Уж не в гетманы ли метишь?
«Вольные» разом притихли. А вперед, растолкав стоящих, вышел жилистый, узколицый парень в бандане. В плечах он был чуть ли не вдвое меньше Коваля, но, судя по быстрым движениям и наглому взгляду, это был боец из тех, кто с отрубленными руками и ногами норовит зубами впиться противнику в горло.
– Быть мне гетманом или нет – то братьям решать, – прищурился Коваль. – А ты, Мангуст, что-то имеешь против моей кандидатуры?
– Имею, – кивнул парень с прозвищем, которое подходило ему как нельзя кстати: он и правда был похож на шустрого и злого зверька, грозу змей и скорпионов. – Хотя бы потому, что ты вместо того, чтобы закрепиться здесь, на «Векторе», сил набраться, пытаешься измотанную в боях группировку снова бросить на борговские пулеметы. Красно-черные сейчас на своей старой безе закрепились, раны зализывают. Как думаешь, много нас в живых останется, даже если победим?
– Когда это «вольные» смерти боялись? – недобро усмехнулся Коваль. – Нет большей чести для воина, чем умереть в бою! И только трус считает иначе.
– То есть ты меня сейчас трусом назвал? – вкрадчиво спросил Мангуст.
– А как еще назвать человека, который боится пойти и добить врага?
Коваль не считал Мангуста серьезным противником. К тому же сейчас, чтобы закрепить авторитет, ему нужна была показательная жертва. Несогласный с его словами, которого можно убить на глазах у всех. Чисто чтоб другим неповадно было идти против него. И Мангуст подвернулся под руку как нельзя кстати.
– Это прямое оскорбление, – спокойно произнес Мангуст. – И за это я вызываю тебя на арену по Закону свободы.
– Добро, – кивнул Коваль, снимая с плеча автомат и аккуратно кладя его на асфальт. – По нашему закону, который ты озвучил, каждый бьется тем оружием, которое имел при себе на момент вызова. Но есть более древнее правило дуэли – вызванный имеет право выбрать оружие. Поэтому, если ты и правда смелый боец, докажи это. Попробуй победить меня голыми руками.
Мангуст нахмурил брови.
– Закон есть закон. Его не для того придумал первый гетман, чтобы менять по твоему желанию.
– Испугался, щенок? – хмыкнул Коваль. – Как тявкать под ногами, так храбрости хоть отбавляй. А как разобраться чисто по-мужски, так все, хвост поджал и давай скулить?
Мангуст в ярости сдернул с плеча укороченный АК, направив его на обидчика, щелкнул переводчиком огня…
– Ну, давай, застрели безоружного. – Коваль развел руки в стороны. – Только смотри не промахнись с трех метров, а то совсем смешно будет, если и тут облажаешься.
Коваль понимал, что сейчас Мангуст работает на него, выставляя себя в очень невыгодном свете, а ему подкручивая рейтинг до небывалых высот. Безбашенные «вольные» и правда всегда уважали тех, кто не боялся смерти, и сейчас безоружный Коваль, с ухмылкой смотревший в лицо вооруженного противника, выглядел в их глазах настоящим героем.
– Ладно, мля, будь по-твоему, – скрипнул зубами Мангуст, в ярости швырнув автомат себе под ноги.
И тут же, с места, мощно прыгнул вперед, словно скрученная до поры и вдруг внезапно распрямившаяся пружина.
Это было неожиданно для всех, и для Коваля в том числе. Гигант не ожидал столь стремительной атаки и, получив удар каблуком берца в грудь, был вынужден сделать шаг назад, чудом сохранив равновесие и не упав на спину. Коваль знал, что Мангуст умеет метко стрелять из любого положения – на бегу, в прыжке, как угодно, потому не хотел с ним связываться в огневой дуэли. Но он не подозревал, что этот юркий парень еще и умеет вот так лупить ногами, что аж дух перехватывает и вдохнуть получается лишь со второго раза.
Мангуст же не стал ждать, пока Коваль отдышится, и с неимоверной скоростью нанес противнику серию ударов кулаками. Нос, челюсть, заушина, горло…
Гигант хоть и казался с виду неповоротливым, однако тоже был не лыком шит. Драться ему приходилось не раз с самого детства, потому третий и четвертый удар он успел отразить.
Но не первый, и не второй.
В ушах зазвенело, из сломанного носа на подбородок хлынула горячая струя крови. И ее вкус на губах сработал как детонатор, инициировавший взрыв звериной ярости.
Мангуст продолжал бить и делал это мастерски. Коваль услышал, как слева хрустнуло ребро от страшного удара локтем, но это было уже не важно. Потому что он рванулся вперед, сметая противника массой…
Тот, конечно, отпрыгнул вбок, уходя от атаки, но Коваль, растопырив огромные ручищи, смел Мангуста и вместе с ним рухнул на асфальт. Однако ловкий противник в последний момент сумел извернуться и уйти от захвата, из которого ему бы точно не удалось вырваться…
Почти сумел.
В самый последний момент словно какая-то невидимая сила толкнула его в бок, обратно, туда, в капкан из огромных рук потомственного кузнеца. Который сгреб Мангуста, схватил за уши и со всей силы грохнул его головой об асфальт.
Череп треснул, словно глиняная ваза, из него на асфальт плеснуло красным. Мангуст закатил глаза, дернул пару раз ногами и умер.
Коваль поднялся на ноги, утер рукавом кровь, сочащуюся из разбитого носа, и торжествующе улыбнулся. Что может быть лучше, когда ты жив, а поверженный враг валяется возле твоих ног в луже собственной крови? Это лучше, чем власть, секс или деньги – первобытный восторг победителя, убившего противника голыми руками.
Правда, радость Коваля немного омрачала одна мысль – показалось ему, будто в самый последний момент Мангуст словно споткнулся об воздух, ударился о какую-то невидимую стену, отлетев от нее прямо навстречу своей гибели. Но Коваль гнал от себя дурацкую мыслишку. Если кажется – Зону помянуть надо, чтоб оградила от дурных виде́ний, мешающий наслаждаться победой. Но почему бойцы «Воли» не орут восторженно, приветствуя нового гетмана, а стоят столбами, тупо глядя перед собой одинаковыми синими глазами?
Но удивление Коваля достигло крайней точки, когда, раздвинув безвольную толпу, на плац вышло странное и жуткое существо в ржавом, практически развалившемся экзоскелете, непонятно как державшемся на теле его хозяина. Лицо существа скрывали остатки бронированного шлема, но сквозь дыру в верхней его части были видны глаза, горящие неестественно лазурным светом.
– Хороший бой, – глухим, мертвым голосом проговорило существо. – Приятно ощущать себя победителем, не так ли?
Коваль обвел взглядом бойцов группировки, похожих на живые статуи. Не сложно было догадаться – эта тварь в развалившемся экзо подчинила их своей воле. И теперь достаточно одного ее слова, чтобы толпа бывших товарищей по оружию разорвала его на части. Коваль вообще был парнем сообразительным, умеющим быстро оценивать обстановку и действовать в зависимости от ситуации, что не раз помогало ему в жизни.
– Приятно, – кивнул он, не сводя взгляда с очень сильной мутировавшей твари – то, что это именно мут, Коваль понял сразу. – Но еще приятнее было бы, если б я победил его сам.
Из-под шлема раздалось нечто похожее на смешок.
– Знаешь, я немного могу предвидеть будущее, – произнесло существо. – Этот парень убил бы тебя менее чем через минуту. Но это не входило в мои планы.
Коваль невольно поморщился. Значит, не показалось. Значит, эта тварь с глазами цвета «ведьмина студня» владеет телекинезом. Она и швырнула Мангуста навстречу смерти.
И явно сделала это неспроста.
– Зачем я тебе нужен? – поинтересовался Коваль. – Почему ты не сделал из меня послушную куклу так же, как из моих товарищей?
– Ты никогда не считал их товарищами, – усмехнулась тварь. – Для тебя люди всегда были лишь инструментами для достижения своих целей. Я вижу тебя насквозь, хомо. И то, что я вижу, мне нравится. Ты достаточно умный и подлый для того, чтобы быть полезным, – и в то же время труслив настолько, что я смогу доверять тебе, не опасаясь предательства. Мне нужны не только послушные куклы. Мне нужны те, кто сможет осознанно и плодотворно ими руководить. Например, мне понравилась твоя идея уничтожить группировку «Борг» – эти жадные фанатики могут помешать в осуществлении моих целей. Ну, что скажешь, Коваль? Согласен ты стать гетманом «Воли» с условием, что отныне и ты, и группировка будете лишь инструментами в моих руках?
Это был вопрос, не требующий ответа. От мутанта исходила такая сила, что на расстоянии полутора метров от него Коваль чувствовал ее ледяные волны. Откажись он – и эта сила либо разорвет его на части, либо превратит в зомби с глазами цвета чистого неба.
– Я согласен, – сказал Коваль. – Как мне обращаться к тебе, хозяин?
Мутант хмыкнул вторично, и на этот раз в его голосе явно слышалось презрение. Что, впрочем, Коваля нисколько не расстроило. Если выбирать, кем быть – презираемым или мертвым, – он без раздумий всегда бы выбрал первое.
– Я рад, что не ошибся в тебе, хомо, – промолвил мутант. – «Хозяин» мне нравится, но я привык, чтобы мои подчиненные называли меня по имени. Так что можешь звать меня просто Харон.
В здании контрольно-пропускного пункта «Дитятки» стоял запах крутого перегара, замешанного на вони сигаретных бычков, киснущих в переполненной пепельнице, и вечно сырых матрацев, которые никто никогда не проветривал. Дохлый номер, бесполезное занятие. Рядом гиблое болото, тухлые миазмы которого постоянно висят в воздухе, пропитывая собой все. Так что от проветривания только хуже станет.
Но тошнотворные запахи ничуть не раздражали военных, которые отдыхали в маленькой казарме после смены. Человек ко всему привыкает. К вони. К постоянной опасности. К необходимости хочешь не хочешь глушить водку, чтоб хоть как-то снизить губительное воздействие радиации на организм, ибо антирад дорог, и снабженцы завозят этот препарат на КПП не как положено, а от случая к случаю.
И к Зоне тоже привыкаешь со временем. Вон она, за окном. Десять шагов до бруствера из мешков с песком, на которых раскорячились два пулемета, а одиннадцатый шаг уже будет по запретке, куда инструкция категорически не рекомендует ходить во избежание трибунала.
Но патрули все равно ходят, вопреки инструкции, которую писали на Большой земле штабные грамотеи, ни разу не бывавшие в Зоне. Недалеко маячат, в пределах видимости пулеметчиков, дабы первыми увидеть опасность и по рации предупредить блокпост. Потому что если из Зоны попрет на КПП гон мутантов, можно не успеть среагировать – и тогда кранты всему личному составу «Дитяток».
Бывало такое пару раз, и потом в двух кирпичных домах новая смена с Большой земли находила лишь кровь на стенах да обглоданные человеческие кости. Или расстрелянные трупы, если на КПП нападали не четвероногие, а двуногие мутанты. Самые страшные твари зараженных земель, которых многие военные не задерживают и не сдают правоохранительным органам, как того требуют правила, а тупо валят, под вечер выбрасывая мертвые тела в Зону. Наутро от них ничего не останется – муты любят человеческое мясо и никогда не упустят случай им полакомиться…
Военные ели тушенку прямо из банок и пили самогон из граненых стаканов, закусывая солеными огурцами. Хорошо, что неподалеку от блокпоста раскинулось село Ораное, где можно поживиться дешевым самодельным алкоголем и домашними соленьями. На других КПП и того нет. Не приехала кухня – жри сухпай да запивай водой из ближайшего родника, на которую дозиметр реагирует довольно болезненно. И ничего не поделать. Времена нынче сложные. В Киеве работу найти не так-то просто, а в окрестностях – и подавно. Хорошо, что хоть такая есть.
Их было шестеро. Двое ветеранов и четверо зеленых новичков, с неделю назад присланных в качестве пополнения. У охранников кордона есть негласное правило: оттащил боец полгода «на колючке» и остался в живых – значит, ветеран. Который и со ста метров в голову мута не промахнется, и на любую неожиданность среагирует правильно, и проверяющим не сдаст в случае чего. Трусы и «крысы» на кордоне долго не задерживаются. Или сами сваливают, не вписавшись в коллектив, или однажды пропадают без вести. Это ж Зона, тут всякое случается.
– Что-то бабки в Ораном хреновый самогон стали делать, – покачал головой один из ветеранов. – Ни фига не забирает.
Второй ветеран промолчал. Понятно, с чего он не забирает. С нервяка, который скрыть можно только внешне, а внутренне он в этих местах всегда с тобой. Как на войне. Каждую минуту ждешь или пули, или рева тварей с оскаленными пастями, несущихся из Зоны прямо на пулеметы, которые не всегда способны их остановить.
– А мне ничо так, цепляет, – расплылся в улыбке щекастый ефрейтор. – С первого стакана по шарам дало.
– Ты сильно-то шары не заливай, с утра снова на пост, – мрачно посоветовал ему боец, которого алкоголь уже не брал.
– Да лан вам, товарищ лейтенант, – добродушно отозвался ефрейтор. – Чет вы хмурый какой-то весь день. Рассказали б лучше чего про Зону, у вас это классно получается.
– Зато ты развеселый, как я погляжу, – невесело усмехнулся лейтенант. – Про Зону, значит. Ну, слушай про Зону. Как-то было дело, сидели на этом самом месте такие же бойцы, как мы с вами. Ели, пили, байки травили. Вдруг слышат – снаружи выстрелы, и сирена завыла. Тревога, стало быть. Похватали они автоматы – и наружу. А там бойня. Трое пацанов из караула лежат в лужах крови, остальные отстреливаются.
– Бандиты небось? – подал голос один из молодых. – Шайка голов в двадцать?
Ветеран покачал головой.
– Нет. То был один-единственный сталкер. Из оружия – пистолет с глушителем и обрез двустволки. Так вот, он всех зачистил. Весь КПП. В ноль. Вместе с патрульными.
– Один сталкерюга с двустволкой перестрелял взвод автоматчиков? – усомнился ефрейтор. – Как-то не верится.
Лейтенант хмыкнул.
– Знаешь, зачем на войне гладкий ствол нужен? Только для того, чтобы добыть нарезной. Эксперты потом на блокпост приехали, вынюхивали тут, что да как. В результате пришли к выводу, что тот убийца первого бойца подкараулил, снял бесшумно из пистолета, автомат и гранаты у него забрал, ну а потом сработал эффект неожиданности. Мы-то всегда опасность снаружи ждем, из Зоны. А тот сталкер пробрался через колючку и напал изнутри.
– И зачем ему это надо было? – удивился один из молодых.
– Хабар, – коротко ответил рассказчик. – Автоматы собрал, патроны, амуницию, и все это зонным барыгам загнал – стволы те потом пару раз светились то у бандитов, то у «Борга».
– Давно пора те группировки вырезать под корень, – скрипнул зубами ефрейтор.
– Иди, вырежи, – пожал плечами лейтенант. – Только смотри, чтоб вырезалка не отвалилась. У тех группировок снаряга такая, что нам и не снилась, плюс Зону они знают как свои пять пальцев. Сколько раз уже пытались с ними покончить – все без толку, только наши гибнут зазря от бандитских пуль, аномалий и необъяснимых явлений.
– Это вы сейчас о каких явлениях, трищ лейтенант? – поинтересовался ефрейтор.
– Да много чертовщины в этих местах происходит, – нехотя сказал лейтенант, вновь наполняя свой стакан мутным самогоном. – Например, после той резни, о которой я рассказал, видели в окрестностях нашего блокпоста патрульного. В нашей форме, с автоматом. Идет себе по шоссе в Зону, а потом так же неспешно – обратно, по тому же маршруту, что мы в ближнюю разведку ходим. Пытались его окликать, а он – ноль эмоций. Идет себе, идет, словно тебя не видит, а у самого кровавое пятно на груди, будто в его легкий бронежилет с двустволки из обеих стволов шарахнули прямо в упор. А за тактическими очками – чернота сплошная, глаз не видать. Пытались ему навстречу выходить, а он вдруг раз – и исчезает, будто и не было его.
– Призрак бойца, убитого тем сталкером? – с придыханием спросил ефрейтор.
– Не знаю, – покачал головой ветеран. – Никто не знает. Давно его не видели, кстати. И люди поговаривают, что появится он здесь теперь только в одном случае…
Внезапно за окном надрывно завыла сирена, и следом захлопали выстрелы.
– Тревога! – истерично заверещал мегафон, закрепленный под крышей здания. – Внимание! Незаконное проникновение на территорию блокпоста! Приказываю немедленно бросить оружие и сдаться. В противном случае будет открыт огонь на поражение!
Орала запись. В случае тревоги в зависимости от ситуации дежурный обязан ударить по одной из трех красных кнопок, а далее действовать по инструкции. Понятно, что если кто и сумел тайно пролезть через колючую проволоку, то вряд ли он бросит оружие и поднимет лапки кверху. Было уже такое и закончилось плохо. Поэтому каждый на блокпосту знал: сейчас им предстоит жестокое рубилово с неизвестным противником, который пришел их убивать.
– Все на выход! – заорал лейтенант, хватая автомат – и первым ринулся к двери. Потому что если неведомый враг закинет гранату в окно, то на этом для шестерых охранников блокпоста бой и закончится.
Он как в воду глядел. Выскочить успели все, лейтенант даже успел крикнуть:
– Рассредоточиться!
Но тут в казарме раздался звон разбитого стекла и сразу за ним характерный резкий хлопок, после которого последний выбегающий из помещения солдат споткнулся и с размаху упал лицом в серую траву. Его спина, принявшая в себя несколько осколков, была похожа на кровавое месиво.
– В укрытие! – крикнул лейтенант, бросаясь к зеленому армейскому кунгу, который стоял удачно, прямо рядом с оградой из колючей проволоки. Как временное укрытие, чтоб оценить обстановку – самое то. С тыла и слева не подойти, а остальное можно держать в секторе обстрела, пока не придет понимание, откуда стреляет враг.
А он стрелял, причем довольно метко. Вскрикнул и рухнул в траву еще один боец, плеснув мозгами из пробитой головы на гору пустых ящиков, которые завтра должны были забрать снабженцы. Вот только наступит ли оно, то завтра?
Лейтенант взял автомат на изготовку и быстро высунулся из-за угла кунга.
Мать моя Зона…
Помимо двух погибших из его группы в поле зрения лейтенанта попали еще двое убитых бойцов. Один лежал на асфальте между двумя кирпичными домами, глядя в серое небо стеклянными глазами, а нижняя часть его лица представляла собой месиво из мяса, зубов и осколков челюстей. Второй скрючился возле забора в луже крови – настолько большой, что было понятно: парень уже успел отойти в мир иной от кровопотери.
– Вот суки! – скрипнул зубами лейтенант.
Он не сомневался: это работа сталкеров. Пришли сюда ради автоматов, дефицитных боеприпасов и снаряжения. Все это весьма интересует барыг Зоны, которые скупают хабар у таких вот ловцов удачи, а потом втюхивают его втридорога той же менее удачливой публике. Обычно группы таких отчаянных сорвиголов расстреливали из пулеметов еще на подступах к кордону.
Но сегодня что-то пошло не так. Причем самое странное – лейтенант не мог понять, откуда стреляют невидимые враги? Вон на втором этаже здания напротив мелькнул старшина Гончаренко, который, похоже, тоже не может понять, где же противник. Воткнул приклад автомата в плечо и рыскает стволом туда-сюда, перебегая от окна к окну. Тактика так себе, но от гранаты в окно может помочь. И оно всяко лучше, чем спускаться вниз по открытой лестнице. Так хоть есть шанс, что не пристрелят на бегу, как тех несчастных пацанов…
Увы, надеждам лейтенанта не суждено было сбыться. Вроде резко метнулся Гончаренко, проверяя, нет ли кого под окном, – но получилось, что недостаточно резко. Прямо впереди кунга, за которым укрылся лейтенант, громко рявкнул выстрел – и старшину унесло вглубь второго этажа.
Сомнений не было. Так громко и так эффективно может бить только охотничий двенадцатый калибр. Неведомый враг наверняка многие годы бил влет утку и вальдшнепа, совершенствуясь в искусстве стрельбы, и достиг в этом немалых успехов. Однако автомат Калашникова и военная выучка тоже кое-чего стоят.
Лейтенант рванулся вперед, уверенный, что сейчас срежет очередью урода, спрятавшегося за его кунгом. Завернул за угол… и лишь увидел смазанную тень, похожую на человека с неестественно огромными глазищами.
Тем не менее лейтенант выстрелил первым, пытаясь срезать врага длинной очередью… но тут сильный удар в живот согнул его пополам и швырнул на землю. Грохот выстрела до мозга дошел на долю секунды позже. А потом пришла боль, от которой челюсти сжались так, что лейтенант ощутил, как трещат и крошатся зубы.
Однако страшная, нереальная боль почему-то не погасила сознание, и лейтенант увидел, как странная тварь, метнувшись с быстротой молнии, выстрелила еще раз из своего помпового ружья – и щекастый ефрейтор, получив экспансивную пулю в шею, упал и покатился по траве. Тело отдельно, отстреленная голова – отдельно.
– П-паскуда! – прошипел лейтенант.
Он попытался дотянуться до автомата, но краем глаза увидев собственные кишки, которые, словно разорванные черви, вываливались из дыры в животе, и понял – до оружия, валявшегося в двух шагах, не доползти. Потому что из огромной раны обильно струилась кровь, а значит, через несколько секунд его покинет сознание, а вместе с ним и жизнь…
Но лейтенант еще успел увидеть, как там, вдалеке, по шоссе неторопливо идет незнакомый патрульный в военной форме с автоматом в руках. И даже различить рваную рану на его груди, обрамленную темным кровавым пятном – что, впрочем, нисколько не мешало автоматчику спокойно продолжать свой путь.
– Мертвый патрульный, – прошептал лейтенант немеющими губами. – Тот, кто появляется, только когда подчистую вырезан весь наш блокпост. Что ж, Зона, прими меня и моих ребят… И упокой, если сможешь…
…Рудик быстро сунул в магазин помповика четыре оставшихся патрона – и довольно улыбнулся, оскалив два ряда острых зубов. Хомо медлительны, и расстрелять полтора десятка военных оказалось не сложнее, чем пробежаться по ночной Зоне, задыхаясь от собственной скорости – и от ощущения силы, о которой раньше он мог только мечтать.
Спир не любил людей. В мире Кремля они убивали его сородичей, в этом мире не раз пытались убить его – и порой им это удавалось. Правда, Снайпер не раз выручал его, но этот хомо был, скорее, исключением, подтверждающим общее правило.
Поэтому, когда Рудику понадобилось попасть на Большую землю, он особо не церемонился с выбором способа прохода через кордон. Более того – он упивался собственной силой, скоростью и – чего скрывать – удовольствием от мести представителям вида, считающего себя вершиной пищевой цепочки. Конкретно эти люди не сделали ему ничего плохого, но что с того? Они б без малейших сомнений убили его, как только увидели… если бы он оказался немного слабее их.
Но сейчас это был не тот случай. Мертвые военные лежали в лужах собственной крови, а на нем не было ни царапины. Непередаваемое ощущение, ради которого точно стоит жить…
Внезапно Рудик что-то почувствовал и обернулся.
Странно. Ему казалось, что он убил всех – троих патрульных на подходе к блокпосту и всех остальных, от кого шли теплые волны, которые излучает любое живое тело.
Но от военного, который сейчас неторопливо шел к КПП, беря автомат на изготовку, тепла не чувствовалось. Скорее, холодом повеяло, от которого шерсть Рудика встала дыбом. Спир и в прежнем своем состоянии был не из пугливых, а уж теперь и подавно забыл, что такое страх. Но этот ледяной, первобытный ужас пер откуда-то изнутри, да так, что Рудика аж затрясло…
Однако спир стиснул зубы, задавливая мерзкую трясучку яростью перед хомо, который смог его так напугать, – и выстрелил.
Он уже наловчился стрелять без промаха из обреза помпового ружья, больше похожего на большой старинный пистолет. И он видел, что не промахнулся. Однако пуля прошла сквозь военного, не причинив ему ни малейшего вреда – и в эту же секунду его автомат затрясся в руках, изрыгая короткие вспышки пламени.
Хомо медлительны. Спир кувыркнулся вбок, уходя от очереди… но внезапно что-то сильно ударило его в бок. И еще раз. И еще…
Рудика швырнуло на асфальт, обрез вылетел из его лап. А новые пули продолжали бить в спира, разрывая в клочья шкуру, ломая кости и выбивая из тела тяжелые кровавые брызги.
Рудик попытался ползти, но и этого у него не получилось – одна из пуль раздробила сустав, вторая наполовину оторвала лапу, третья ударила в загривок, перебив позвоночник, после чего спир сразу же перестал чувствовать свое тело ниже шеи.
Он лежал на асфальте и смотрел, как патрульный неторопливо меняет магазин автомата, досылает патрон в патронник, поднимает оружие…
– Ну, давай, – прошептал спир. – Закончи это…
Капля крови стекла ему на правое веко, повисла на ресницах. Рудик сморгнул – и увидел, что на том месте, где стоял военный, больше никого нет. Человек с автоматом исчез, будто призрак, – если только он не был призраком, аномалией Зоны, стреляющей во врагов самыми настоящими пулями, которые сейчас шевелились внутри спира. Он не мог двигаться, не чувствовал своего тела, но при этом почему-то ощущал, как проклятые свинцовые цилиндрики ползают внутри него, разрывая плоть и двигаясь по направлению к его голове…
Это было мучительно, но Рудик за свою жизнь перенес много страданий и привык переносить их стоически. Вот и сейчас он стиснул челюсти и закрыл глаза. Судя по ощущениям, живые пули, словно свинцовые черви, довольно быстро прогрызали путь к мозгу своей жертвы. То есть мучиться осталось недолго…
Стальная дверь в логово Жмотпетровича была открыта нараспашку. Это было не в его правилах, но я ждал чего-то подобного. Следы Рудика и Рут вели именно сюда, и чутье мне подсказывало, что внутри я ничего хорошего не увижу.
Так и случилось.
На ступенях, ведущих вниз, лежал киб с развороченной башкой, а каша из его мозгов уже успела слегка подсохнуть, образовав на стене жуткий рисунок. Такие натюрморты обычно возникают, когда в голову влетает экспансивная охотничья пуля двенадцатого калибра, причем выпущенная в упор. Кибы не настолько тупы, как говорит о них сталкерская молва. Эти довольно неплохие боевые машины никогда не подпустят к себе врага так близко. А значит, киб хорошо знал убийцу и получил прямой приказ от хозяина не причинять ему вреда.
Вернее, ей…
Однако от смерти это Рут не спасло.
Страшной смерти.
Я узнал ее лишь по роскошным волосам и потрясающей фигуре. А вот лица у Рут не было. Как и всего остального, чему положено быть за ним. В черепе девушки зияла огромная черная дыра, делающая его похожим на жуткую чашу с гривой черных волос.
На память мне сразу пришли две смерти – Охтыжа и Сина. Правда, тогда слюна Рудика полностью расплавила тела обоих. Видимо, постсмертельная мутация не пошла на пользу боевым качествам его слюны. Или же, наоборот, превратила ее в оружие, теперь не требующее дополнительного нагревания.
Неподалеку от мертвого тела Рут валялся киб с огромной дырой во лбу. У этого, напротив, лицо осталось на месте, а все, что за ним, вынесла развернувшаяся лепестками пуля…
А возле стены лежал труп Жмотпетровича. Пуля попала торговцу в грудь, но крови под ним было немного. Прямо скажем, намного меньше, чем положено при таком ранении.
Я подошел, встал на одно колено и расстегнул сначала продырявленную кожаную жилетку, а затем окровавленную белую рубашку.
И присвистнул.
Под рубашкой обнаружился бронежилет третьего класса защиты. Хорошая модель, дорогая, знаю такие. У них бронепластины оснащены антирикошетным покрытием, защищающим тело от осколков пуль при попадании, а также демпферной прокладкой для уменьшения запреградного действия пули на тело человека.
Один из подсумков бронежилета был пробит пулей и намок от крови. Странно. Вроде пластина цела. Я расстегнул подсумок и достал оттуда разорванный контейнер для переливания крови. Хитро придумано. При попадании в грудь полное впечатление, что противнику хана.
Впрочем, на этот раз Жмотпетровича не спасла его хитрость. Он был без сознания и едва дышал. Рядом будешь стоять и не поймешь, что человек жив.
Я аккуратно снял с торговца бронежилет.
М-да, хреново дело. По ходу, выстрел был произведен практически в упор, и бронепластина все-таки проломила грудь Жмотпетровича. Огромный синяк, подвижная грудина, ледяные руки и мертвенная бледность лица не оставляли сомнения в диагнозе. Сильное внутреннее кровотечение. Торговец был еще жив, но по всему выходило, что это ненадолго. Если только у него нет в запасе какого-нибудь редкого артефакта, способного возвращать к жизни тех, кто стоит одной ногой в могиле.
Я сходил к умывальнику, набрал воды в ладони, вернулся и плеснул в лицо Жмотпетровича. Увы, в Зону скорую помощь не вызовешь, приходится обходиться подручными реанимационными мероприятиями.
Голова торговца дернулась, веки приоткрылись. Уже хорошо. Я наклонился и принялся похлопывать раненого по мясистым щекам, с каждым шлепком все сильнее и сильнее. При данных обстоятельствах боль – это единственное, что может помочь человеку прийти в себя.
Подействовало.
Жмотпетрович застонал, приоткрыл глаза – и тоненько вскрикнул, после чего закашлялся. Надрывно, с присвистом и кровью, выступившей на губах.
Я принес еще воды, влил ему в рот. Торговец хлебнул, сплюнул красную пену и еле слышно спросил:
– Кто ты?
В его глазах плескался ужас. Ну да, такую харю, как у меня, увидишь – и или сразу от страха ластами хлопнешь, или с того света вернешься, чтоб попытаться сбежать.
– Снайпер я, – сказал я.
– А что у тебя… с лицом? – прохрипел Жмотпетрович.
– В солярии загорал и немного переборщил, – отозвался я.
– Голос твой, – немного успокаиваясь, проговорил торговец. Видимо, понял что-то. – Вы же все умерли, верно? Ты, моя Рут… Та большеглазая мохнатая тварь, похожая на человека…
– Верно, – кивнул я. – Умерли, воскресли и изменились не в лучшую сторону.
– Плохая это идея – оживлять мертвецов, – прошептал Жмотпетрович.
Из его глаза скатилась слеза. Видно было, что он хочет посмотреть на мертвую Рут, но боится это сделать. И правильно, лучше не надо.
– Мне это уже говорили, – сказал я. – И чем трепаться, давай лучше тебя починим, да побыстрее, пока не стало слишком поздно. У тебя случаем нет артефакта, который останавливает внутреннее кровотечение. Или регенерона? Лучше вторая версия, улучшенная.
– Уже поздно, сталкер, – сказал торговец, безучастно глядя в потолок. – Все поздно. Потому что жить мне… давно уже ни к чему. Когда Рут погибла, очень уж я на тебя разозлился. Посчитал, что если б тебя не было, она осталась бы в живых. Всю Зону на уши поднял… чтобы тебе отомстить. Правда, потом почитал твои романы… и понял, что, если б не ты, она вообще бы не стала человеком. И не была бы счастлива с тобой. Пусть недолго, но счастлива. Это же высшая награда… любить так, чтобы быть готовым пожертвовать собой ради другого. Что может быть лучше…
Он говорил, с трудом выталкивая из себя слова. В его горле что-то хрипело и булькало, а из уголка рта по щеке стекали вниз тяжелые рубиновые капли, образуя на полу быстро увеличивающуюся лужицу. Но ему нужно было выговориться, поэтому я просто молчал и слушал.
– Я чувствую… мне немного осталось, – продолжал Жмотпетрович. – И Зоне – тоже немного. Твои измененные друзья разорвут ее на части… если ты их не остановишь. Ты тоже изменился, но я вижу – внутри ты остался тем же Снайпером. Дураком-бессребреником, всегда готовым зачем-то спасать этот насквозь прогнивший мир, который давно уже не �
Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к фильму А. Тарковского «Сталкер».
Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
© Д. О. Силлов, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2020
Автор искренне благодарит
Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;
Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения за ценные советы;
Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;
Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;
Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь вразвитии проектов «СТАЛКЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».
Он обещал.
И он сдержал свое обещание.
Правда, уже успел пожалеть об этом…
Он ожидал, что что-то пойдет не так. В гильзы со смятым дульцем, внутри которых содержался биоматериал мертвых товарищей Снайпера, намертво въелась синяя пыль Монумента, которая наверняка частично проникла внутрь и повлияла на образцы тканей.
Но он не предполагал, что повлияла настолько сильно…
Академик Захаров с ужасом смотрел на существ, которые поднялись из автоклавов.
Созданные им безликие матрицы, куски аморфной биомассы, лишь отдаленно напоминающей человеческое тело, получив даже одну полноценную клетку, несущую информацию обо всем организме, тут же начинали меняться. И через некоторое время из автоклава вставало полноценное существо, фактически воссозданное из этой самой единственной клетки. Помнящее все, что было с ним до момента гибели…
Но только не в том случае, когда на процесс воскрешения повлияли крохотные частички Монумента – самой коварной аномалии Зоны, умеющей исполнять желания тех, кто имел несчастье до нее добраться. Правда, исполняла она их так, что пожелавший или умирал в страшных мучениях, или после мечтал о смерти как об избавлении.
Их было пятеро. Оживших существ, внушающих ужас одним лишь своим видом.
Над всеми возвышался гигант в изуродованном экзоскелете, намертво вросшем в его тело. Захаров даже не ожидал, что его автоклавы с искусственным интеллектом умеют такое. Однако поди ж ты, воссоздали погибшего вместе с броней, ставшей уже неотъемлемой частью его организма…
Правда, вряд ли гигант был рад этому.
Сквозь многочисленные дыры в ржавом экзоскелете буграми выпирала черная плоть, местами уже успевшая растрескаться и сочащаяся гноем. Но странно – гиганта, похоже, это не особо смущало. Вылезая из автоклава, он разломал его, словно тот был сделан из картона, а не из пуленепробиваемого стекла. Сила мутанта ужасала, как и его вид, вызывающий одновременно и страх, и отвращение.
Рядом с гигантом стояло существо среднего роста, с вполне человеческим телом, перевитым сухими, рельефными мышцами. Правда, это тело, полностью лишенное кожи, было красным, похожим на картинку из анатомического атласа. А довольно длинную шею существа венчал пронзительно-желтый глаз, заменяющий голову. Периодически глаз моргал – с затылка и откуда-то снизу на него наезжали кожистые веки, лишенные ресниц, после чего возвращались обратно.
На плечо кошмарного циклопа положила руку девушка, которую можно было бы наверно назвать красивой, если б не ее серебристо-белая кожа со слабым синевато-свинцовым оттенком, похожим на оксидную пленку, которая образовывается на лабораторной посуде, изготовленной из тантала.
Была в этой жуткой компании еще одна девушка, брюнетка воистину неземной красоты. Настолько яркой и вызывающей… что смотреть на нее не хотелось. Особенно – в глаза, настолько прекрасные и пронзительно-внимательные, что на ум сразу приходила легенда о Медузе Горгоне, способной одним своим взглядом превратить человека в камень.
И вишенкой на этом страшном торте являлась двуногая тварь ростом с академика Захарова, похожая на гибкого тренированного гимнаста, покрытого серой шерстью. У «гимнаста» на вполне человеческом лице неестественно выделялись большие, немигающие и очень злые глаза. Уши мутанта напоминали лемурьи – полукруглые, мохнатые, развернутые раковинами вперед. Два ряда длинных острых зубов полностью не помещались в широкой пасти этого существа и немного выдавались вперед, отчего казалось, что тварь нехорошо улыбается, показывая свои жуткие жвалы – мол, что не так, сразу горло перегрызу. Мутант, вольготно развалившись, сидел на бортике открытого автоклава и небрежно пощелкивал по нему мускулистым лысым хвостом толщиной с человеческую руку. Щелк-щелк-щелк…
Захарова слегка передернуло. Команда оживших монстров откровенно пугала академика, а хвостатый лемуро-человек еще и изрядно бесил своим красноречивым оскалом и особенно этим вот многозначительным пощелкиванием хвостом, больше похожим на живую удавку.
– Вы его оживите, господин ученый, – проговорил хозяин желтого глаза, заменяющего голову. Причем сделал он это своеобразно – на его длинной шее раскрылась черная дыра, из которой раздалась вполне себе членораздельная речь.
– Вы его оживите, – продолжил человек-глаз. – Иначе…
Академик почувствовал, как неведомая и непреодолимая сила приподняла его над полом, словно пушинку. Тут же возникла острая тянущая боль в суставах, словно конечности Захарова привязали к лошадям, которые одновременно потянули в разные стороны, грозя разорвать ученого на части.
– Не надо так с ним, милый, – произнесла металлическая дева. – Он вернул нас к жизни, поэтому нехорошо угрожать такому достойному человеку. Уверена, он и сам поймет, что ошибся, отказывая нам.
– Как скажешь, дорогая, – кивнул головоглаз, после чего боль немедленно отпустила Захарова, а подошвы его ботинок вновь оказались плотно стоящими на полу.
– Я…
Академик поперхнулся и закашлялся. Правда, кашель немедленно прошел, когда невидимая мощная рука участливо пару раз хлопнула его по спине.
– Я могу это сделать, – хрипло проговорил академик. – Но вы должны понять. У меня осталась последняя матрица, и она повреждена. К тому же Снайпер незадолго до смерти держал в руках те гильзы с вашим биоматериалом, в которые въелась пыль Монумента. И уверен, что для него это тоже не прошло бесследно. Думаю, вам уже очевидно, насколько сильно вы все изменились. И на мой взгляд, уж простите, – не в лучшую сторону…
– Не сказал бы, – ощерилась лемуроподобная тварь. – Лично меня вполне устраивает то, что я стал в два раза выше и, по ощущениям, раза в четыре сильнее. Зубы, конечно, большеваты, но думаю, что с этим я как-нибудь справлюсь.
– Насчет силы – соглашусь, – телекинетик кивнул своим гигантским глазом. – Я и раньше на нее не жаловался, но сейчас такое ощущение, что она меня просто переполняет. А что насчет внешности…
– Милый мой Фыф, – перебила его танталовая девица. – Ты и раньше был далеко не красавец, но ведь я полюбила тебя не за внешность. Поверь, в этом плане ничего не изменилось.
Дыра на шее урода по имени Фыф расплылась в некоем подобии улыбки. Зрелище не для слабонервных.
Захаров вздохнул и отвел взгляд в сторону.
Сейчас он даже самому себе не признался бы, насколько ему страшно. И дело вовсе не во внешности этих монстров и не в их угрозах. Просто от воскрешенных исходили волны настолько ирреальной, темной, жуткой силы, что у академика аж спина вспотела и руки непроизвольно начали трястись. Он никогда не боялся смерти, считая ее закономерным завершением биологического цикла любого организма. Глупо бояться неизбежного…
Но сейчас ему было страшно. Так же, как когда-то его первобытный предок боялся ночной холодной темноты, полной невидимых ужасов, которые ощущаешь кожей, подсознанием, отчего хочется придвинуться поближе к огню, дарующему свет и тепло.
– Лучше сделайте это, профессор, – жутко сверкнув глазами, проговорила брюнетка. – Уж постарайтесь оживить его. Мне все равно, что там с вашей матрицей и какой-то пылью, которой вы придаете слишком большое значение. Я приму Снайпера любым, но только не мертвым.
– Да-да, приложите все усилия, – ухмыльнулся хвостатый лемур-переросток, явно пародируя Захарова. – А не то…
Он легко завязал свой хвост в узел, отчего по автоклавной разнесся противный хруст и скрип кожи.
Академик невольно потер шею. У него было богатое воображение, и он очень наглядно представил себе, что будет, если эта тварь вознамерится его придушить своим хвостом. Медленно так, уставившись ему в глаза своими круглыми гляделками… Уффф, лучше уж пулю в лоб. Или, на худой конец, самому повеситься. Быстро и без таких вот предсмертных кошмаров…
– Хорошо, – кивнул Захаров. – Но помните, я вас предупредил о том, что понятия не имею, в кого превратится ваш друг.
– Вы, главное, постарайтесь, господин академик, чтобы он превратился в самого себя, – учтиво проговорил доселе молчавший гигант в полуразвалившемся экзоскелете. – А остальное уже не ваша забота.
Процесс шел медленно, и, похоже, пятерым наблюдателям надоело смотреть на то, как безликая матрица неторопливо обретает очертания человека, лежащего в стеклянном саркофаге.
– Кажется, все идет вполне успешно, – нарушила молчание танталовая девица.
– И, думаю, нам вовсе не обязательно дожидаться окончания процесса, – подхватила ее мысль красавица-брюнетка. – Мы ожили, значит, оживет и он.
После чего немного растерянно добавила:
– Странно. Минуту назад я была уверена, что до безумия люблю этого сталкера. А теперь смотрю на то, как он возрождается… и ничего. Что есть он, что нет его – все равно.
– Любовь – тяжелая ноша, – философски заметил Фыф. – И в некоторых случаях избавление от нее – это благо, а не горе.
И тут же поспешил добавить, повернув свой глаз-голову в сторону металлической девы:
– Разумеется, я не имел в виду нас, дорогая.
– Мне вообще кажется, что во время воскрешения та самая пыль Монумента исполнила наши затаенные желания, – подал голос лемуро-человек, потрогав лапой свои торчащие уши. – Я всегда мечтал стать большим и сильным человеком. Именно человеком, а не забавной разумной зверюшкой. Не скажу, конечно, что это желание исполнилось полностью, но, по крайней мере, я почти доволен тем, что получилось в итоге.
– Я тоже мечтал о безграничной силе, – задумчиво произнес Фыф.
– А я – о неуязвимости, – проговорила его подруга, машинально проводя пальцами правой руки по предплечью левой. – Особенно за мгновение до смерти, когда мое совершенное тело рвали пули.
– Наверно, я и правда хотела избавиться от этой любви к Снайперу, – негромко проговорила брюнетка. – Когда знаешь, что он на самом деле думает о другой, любовь превращается в пытку…
– А я мечтал возродить свою группировку, – проговорил гигант в ржавом экзоскелете. – И, думаю, нам и правда пора. Мы ожили благодаря Снайперу, и, благодаря нашим усилиям, скоро оживет он сам. Так что между нами нет Долга жизни, а значит, мы вполне можем заняться своими делами. Только оружие бы раздобыть где-нибудь.
– И снаряжение, – добавил человеко-лемур. – А то бегать без штанов по Зоне – то еще удовольствие.
И многозначительно посмотрел на академика.
– Комплекс разграблен бандитами, – развел руками Захаров. – Сейчас это полностью пустое здание, которое предстоит еще долго восстанавливать…
– Ой ли? – прищурилась брюнетка. – Помнится, я мечтала еще и о том, чтобы залезть в голову Снайпера и прочитать его истинные мысли в те моменты, когда он обнимал меня. Его голова меня больше не интересует, зато я ясно вижу, что творится в вашей, профессор. Так что, думаю, нас интересует ваш секретный склад 2А, в котором мы найдем все, что нам нужно. Конечно, я понимаю, вы сейчас жалеете о том, что оживили нас, но, тем не менее, не пытайтесь завести нас на склад 1А, где нет ничего интересного, кроме мгновенно убивающих ловушек, заготовленных как раз для такого случая.
– Вообще-то я предпочитаю, чтобы меня называли академиком, – немного растерянно пробормотал Захаров. – Поверьте, я даже не думал…
И осекся.
Потому что думал, не подозревая о новых способностях этой девицы… Как ее называл Снайпер в своих книгах? Кажется, Рут?
– Именно так, профессор, – со змеиной улыбкой на губах проговорила брюнетка. – А теперь ведите нас на склад. Конечно, мне нравится моя новая фигура, которая однозначно стала лучше прежней, но стоять тут в чем мать родила мне, признаться, уже порядком надоело.
Пули били в мою грудь, и я чувствовал, как они раздирают мышцы, ломают ребра, рвут в клочья легкие… Как на выдохе из горла рвется не перегоревший воздух, а горячая кровь, которой я еще не успел захлебнуться.
Однако все это было неважно. Потому что мне нужно было доделать начатое. А именно – добежать до человека, который стрелял в меня почти в упор, и вонзить сверкающий синевою штык ему в лицо.
Но пули толкали меня, тормозили, отбрасывали назад, с каждым толчком вышибая из меня силы и жизнь. До стрелка оставалась метра три, не больше, когда пришло понимание – не успею. Он убьет меня раньше, чем я добегу до него.
И тогда, с последним выдохом, от которого кровь рекой хлынула через рот, я метнул свой автомат на манер копья, мечтая лишь о том, чтобы умереть после того, как я увижу, что мой бросок достиг цели…
Но автомат, вырвавшись из моей руки, будто завис в воздухе, и словно кинжальный росчерк цвета чистого неба сияла на конце ствола моя «Бритва», острием направленная точно в цель, но так и не достигшая ее. И лишь вспышки на дульном срезе вражеского автомата продолжали мигать, а пули снова и снова рвали меня в клочья, вышибая фонтаны кровавых брызг, летящих мне прямо в глаза…
Мир исчез, залитый моей горячей кровью, которая, словно вязкая смола, плотно стянула веки, не давая открыть глаза…
Но я был настойчив. Мне было очень важно увидеть, достиг ли цели мой бросок. Поэтому я очень старался разлепить ресницы, которые казались неподъемными, словно были отлиты из свинца. И плевать, что пули продолжали толкать меня в грудь. Гораздо больше, чем остаться в живых, я хотел видеть смерть своего врага!
И у меня получилось!
Проклятые веки наконец разлепились, но яркий свет, ударивший по глазным яблокам, заставил меня зажмуриться… И осознать, что я не бегу по коридору навстречу смерти, а лежу на чем-то твердом. При этом не пули толкают меня в грудь, а ладони кого-то, кто, хрипло выдыхая при каждом движении, пытается сделать мне массаж сердца.
Значит, все увиденное только что было лишь сном. Обычным кошмаром, которые люди видели сотнями за свою такую длинную жизнь – так же, как видел их я, пока меня не убил профессор Кречетов в коридоре научного комплекса[1].
Однако я все равно жив.
Снова жив.
Зачем-то…
– Уфф, очнулся, – нервно проговорил надо мной знакомый голос. – А я уж думал, что ты снова умрешь, а потом твои друзья узнают об этом, вернутся и открутят мне голову. Слава Зоне, что они ушли, а то, боюсь, я бы уже был на том свете. У тебя сердце остановилось на четыре минуты, и за это время они б меня точно убили. Просто твоя матрица была сильно повреждена, практически не годна к использованию, но не мог же я им сказать об этом. Но я не терял надежды, проводя реанимацию…
Все мое тело страшно болело, будто каждая косточка была в нем раздроблена и острые края обломков впивались в мясо. Но слушать эти причитания над собой было еще более невыносимо. Поэтому я с усилием разжал челюсти, чтобы попросить своего спасителя наконец заткнуться, но вместо слов из моего горла вырвался хриплый стон.
– Отлично! – фальшиво обрадовался голос. – Можно сказать, что оживление прошло успешно! Сейчас все будет!
В мою руку вонзилась игла. По венам стремительно разлилось что-то горячее, отчего сердце сразу же стало биться быстрее. Жидкое пламя ударило в голову, я довольно легко снова открыл глаза… и увидел склонившееся надо мной лицо академика Захарова.
– Ну, как мы себя чувствуем? – поинтересовалось лицо, расплывшись в натянутой улыбке. – Что помним из прошлого?
Что помним?
Я помнил все, до последней детали.
И как моя «Бритва» пробила череп Кречетова, убившего меня, и пол, стремительно приближающийся к моим глазам, и холод вдоль позвоночника, который мог значить только одно – Сестра, отказавшаяся от меня, посетила своего незадачливого побратима в последний раз, чтобы навсегда забрать в свой мрачный мир, откуда нет возврата…
Пагубное заблуждение.
Меня снова вернул оттуда этот чертов старик, который сейчас столь наигранно пытался казаться любезным.
– Вы… обещали не оживлять меня, – прохрипел я. – Почему… вы не сдержали слова?
Захаров напряженно засмеялся и беспомощно развел руками.
– Меня вынудили ваши друзья. Сначала это был юноша по прозвищу Нокаут, который взял с меня слово вернуть вас к жизни, после чего ушел, пообещав вернуться и отрезать мне голову, если я его обману. Он очень спешил, как я понял, много дел у него накопилось на Большой земле… Очень надеюсь, что больше его никогда не увижу. Потом я оживил ваших друзей, как обещал вам ранее, и они потребовали того же, что и Нокаут. Поверьте, выбор у меня был небольшой. Или выполнить их приказ, или умереть в мучениях. Конечно, в подобных условиях сдержать слово, данное вам, было бы благородно, но, на мой взгляд, никакие слова не стоят человеческой жизни.
– Я бы… сдержал, – проговорил я.
Речь давалась мне все еще непросто, но огненное снадобье академика делало свое дело. Боль отступала, в мое тело стремительно возвращались силы. Я уже даже мог пошевелить пальцами. Еще немного, и можно будет рискнуть приподняться.
– Не сомневаюсь, что вы бы сдержали, – поджал губы Захаров. – Порой мне кажется, что вам нравится умирать, ибо вы делаете это с весьма странной настойчивостью. А вот мне хватило одного раза, дабы понять, что я не сторонник такого рода развлечений. Так что не обессудьте, друг мой, и примите бесплатно то, за что другие готовы были бы отвалить безумные деньги. Кстати, если вам так не нравится жить, вы всегда можете все исправить, собственноручно сведя счеты с жизнью, только я уже не буду иметь к этому отношения. Тем более что повод у вас для этого имеется, и весомый.
Я не совсем понял, о чем сейчас говорит ученый, да это было и не важно. Я пытался встать, и у меня это с грехом пополам получалось. Приподнявшись на локте, я окинул взглядом знакомое помещение и спросил:
– А где же мои ожившие друзья?
– Ушли, – раздраженно пожал плечами Захаров, который явно обиделся. – У них внезапно нашлись дела поважнее, и они предпочли заниматься ими, нежели лицезреть процесс вашей биореконструкции.
– Странно, – удивился я. Может, Харон и мог так поступить, но остальные – вряд ли. Особенно Рудик и Рут. – Может, вы их и не оживляли вовсе?
Захаров оскорбленно хмыкнул и повернулся ко мне спиной.
– Печально, что вы обо мне такого мнения. Однако я предвидел подобный вопрос, поэтому получите ваше доказательство. Грета, покажи.
Под потолком что-то зажужжало. На белой стене помещения, судя по всему, служащей одновременно и экраном лабораторного кинотеатра, появилось прямоугольное светлое пятно. Замелькали кадры – автоклав, в котором матрица медленно принимает форму человека, и столпившиеся возле стеклянного гроба существа… которые были лишь отдаленно похожи на моих друзей.
– Не удивляйтесь, – бросил через плечо академик. – Это последствия воздействия пыли Монумента, которая оказалась на ваших гильзах – заметьте, не по моей вине. Впрочем, ваши друзья не особенно горевали по поводу изменения своей внешности. Скорее наоборот. А вот с вами, уж простите, небольшая неувязка вышла. И, опять же, я здесь ни при чем. Я предупреждал этих красавцев, что моя последняя матрица повреждена, но для них было важнее вернуть вам Долг жизни, нежели подумать о вашем будущем…
Захаров запнулся и кашлянул, пытаясь скрыть смущение. Похоже, он жалел сейчас, что в запале брякнул лишнее. Но я его услышал и задал вполне закономерный вопрос:
– Говорите, матрица была повреждена? Господин ученый, скажите честно – что со мной?
Академик отвел глаза в сторону.
– Главное, что вы живы… наверное.
И запнулся.
– Не понял. Что значит «наверное»?
Захаров вздохнул.
– Понимаете… Я не знаю. Только что я не реанимировал вас. Вы просто очнулись – и все. Кровяное давление и пульс на нуле. Зрачки расширены. Температура тела двадцать один градус, такая же, как в помещении. К тому же сейчас я колю вашу руку острием скальпеля, а вы не реагируете. Все это признаки посмертных изменений организма. Но, тем не менее, вы живы!
Я посмотрел вниз.
Действительно. Академик держал скальпель, кончик которого был вонзен в мой указательный палец… который не реагировал на боль. Потому что ее не было.
Но поразил меня не вид блестящего хирургического инструмента, погруженного в мое мясо.
Моя рука была черной! Изуродованной, похожей на узловатую ветку горелого дерева с растрескавшейся корой вместо кожи. И из ранки, оставленной скальпелем Захарова, медленно стекала вниз тягучая капля гнойно-зеленоватой крови.
– Мне уже приходилось видеть кровь такого цвета, – медленно проговорил я.
Странно, но увиденное меня не шокировало. Возможно, за время своих многочисленных похождений в Зоне я привык ко всему и удивить меня чем-либо стало очень трудно.
– Увы, я ничего не мог сделать, – истерично воскликнул Захаров. – Я просто не хотел умирать, и поэтому…
– Поэтому оживили меня посредством бракованной матрицы, предназначенной для создания киба, – закончил я за него.
Академик поперхнулся криком, замер на мгновение – и тут плечи его поникли.
– Простите меня, – прошептал он. – Пожалуйста, простите. Судьба – злая штука. Я помню, как вы просили меня не делать из вас киба, и я обещал вам… Вы вернули мне мой комплекс, пожертвовали жизнью ради этого, выполняя данное мне слово, а я…
Не люблю я этих мелодрам. Поэтому я невольно поморщился – и услышал, как мое лицо слабо затрещало, словно рвущаяся тряпка. Но на это было уже наплевать. Сейчас я хотел лишь одного.
– Господин Захаров, сделанного не воротишь, – сказал я. – Поэтому прекратите истерику и дайте мне зеркало.
Академик стер рукавом набежавшую слезу и с испугом посмотрел на меня.
– Может, не надо…
– Надо, – жестко сказал я.
И попытался сесть.
Удалось это не сразу, тело пока что слушалось меня неважно. Но – удалось. Странно это, конечно, – двигаться, ничего не чувствуя, но я, наверно, смогу привыкнуть. Ибо альтернативы все равно нет.
Скрипя суставами, я, наконец, уселся на койке как раз в тот момент, когда Захаров принес небольшое квадратное зеркало на деревянной подставке, явно еще советского производства. Не удивительно. Люди его возраста должны ценить и любить вещи из той великой страны прошлого, которая однажды совершенно неожиданно разрушилась, подобно Четвертому энергоблоку, казавшемуся таким надежным и долговечным.
Я взял в руки зеркало, примерно представляя, что там увижу.
И потому не удивился, лишь скривился от омерзения…
На меня смотрела отвратительная харя, отдаленно похожая на человеческое лицо, хаотично облепленное черной, бугристой плотью, в которую несимметрично воткнули красные глаза, лишенные век и ресниц. Радужка тоже красная, как и белок – если эту массу цвета крови можно назвать белком. И зрачок крохотный, как булавочный укол, почти незаметный. Внизу, под неровной опухолью, заменяющей нос, вместо рта протянулась кривая черная щель. В общем, на редкость мерзкая физиономия.
– У киба, которого я видел недавно, рожа была красная, – заметил я, невольно проводя кривыми пальцами по тому, что очень условно можно было назвать лицом. – И глаза желтые.
– Нормальный… кхм… рабочий киб имеет температуру тела, близкую к человеческой, – вздохнул академик. – И сердце у него бьется, и кровяное давление присутствует. Если честно, я не знаю, что вы такое. Исходя из показаний приборов, вы труп, но…
– Это Зона, господин Захаров, – сказал я, кладя зеркало на койку. – Здесь возможно всякое. И да, у меня к вам просьба. Я понимаю, что боевой костюм киба стоит недешево, но не могли бы вы дать мне его в долг на время? Уверяю вас, я рассчитаюсь сполна. Просто не хочу пугать окружающих своей… как бы выразиться помягче… внешностью.
– Да-да, конечно, понимаю, – засуетился академик. – О чем вы говорите, берите насовсем и бесплатно. Пройдемте в мой спецсхрон, выберите тот, который понравится.
…Спецсхрон Захарова впечатлял.
Комната размером метров в тридцать квадратных была скрыта за раздвижной панелью в стене коридора. Вдоль двух стен, словно пустые рыцарские доспехи, стояли черные бронекостюмы, в которых по научному комплексу расхаживали кибы. Третья стена была сплошь увешана оружием. На полу стояли цинки с патронами и ящики с непонятной маркировкой.
– Энергетические капсулы для молниеметов и магазины для пушек Гаусса, – пояснил академик, заметив мой взгляд. – Кстати, оружие себе тоже подберите по вкусу.
– Благодарю, – с усилием кивнул я. Новое тело пока еще слушалось плохо. Хотя Зона его знает, временно это или навсегда.
– Бронекостюм является дополнением к телу киба, – словно прочитав мои мысли, пояснил академик. – Это самообучающийся модуль, который сглаживает ошибки… кхм…
– Бракованных матриц, что идут на производство кибов, – продолжил я за него. Хорошо хоть моя речь немного восстановилась, и можно говорить без жутких хрипов. – Кстати, а дыхание у меня – это необходимость или атавизм, типа аппендицита?
– Не знаю, – пожал плечами Захаров. – Вы не обычный киб, много несоответствий с базовыми моделями. Не исключаю, что…
Но я уже не слушал ученого. Когда я выбираю снаряжение и оружие, мне не до разговоров.
Бронекостюмы здесь были двух видов – тяжелые экзоскелеты с пневмоприводами, благодаря которым можно при желании приподнять кабину грузовика, и среднебронированные модули с ограниченной поддержкой двигательных функций. Прыгнуть подальше, чем обычно, получится, но вот от пулеметной очереди в упор такая броня точно не спасет.
Тем не менее я выбрал средний. Всегда предпочитал пожертвовать защитой ради маневренности. Бег в экзоскелете напоминает пробежку беременной самки носорога. Вроде бы и рад разогнаться, да масса не дает, несмотря на пневмоприводы, добавляющие силу конечностям. А в среднем модуле вполне получится и в перекат уйти, и с линии огня быстро сместиться, и оперативно самому начать стрелять раньше, чем противник соберется тебя прикончить.
Любая броня подразумевает основную одежду – если придется снять поврежденную бронезащиту, не в трусах же по Зоне рассекать. Поэтому для начала я подобрал себе стандартный легкий хлопковый комбез с капюшоном и надежные берцы. После чего приступил к облачению в кибовскую броню.
Покончив с этим, я попытался подвигаться. Получилось, но без удовольствия. Создатели модуля не заботились о комфорте уродов, которые будут в них запакованы. Там давит, здесь жмет. Но в целом жить можно, если не обращать внимания на мелкие неудобства. Хотя шлем, например, порадовал. Снаружи – сплошное черное яйцо, а внутри – стопроцентный обзор. Куда голову ни поверни, все видно. И зум продуманный. Прищурился – и через полсекунды получил шестикратное увеличение картинки. Очень удобно при стрельбе с открытого прицела.
Поскольку модуль повышал грузоподъемность, я позволил себе несколько превысить и огневую мощь, и носимый боезапас. На пояс, специально для этого интегрированный в бронекостюм, я повесил две кобуры с револьверами РШ-12. Ни у одного торговца в Зоне я эти громоздкие «слонобои» не видел, только у Захарова. Очень редкое оружие. Мощное, крайне надежное, но тяжелое и громоздкое. Хотя модульные мышечные усилители должны потянуть их неслабую отдачу.
Ради взаимозаменяемости под тот же патрон, что и для револьверов, взял я крупнокалиберный штурмовой автомат АШ-12. Ходил я уже с ним по Зоне, крутая машинка. Правда, магазин маловат, всего на двадцать патронов, зато на дистанции до трехсот метров противнику не поздоровится даже в бронежилете. Не пробьет, так запреградное действие пули кости переломает.
Во встроенные подсумки на модуле я рассовал магазины и укупорки с патронами. Хотел еще снайперскую винтовку «Выхлоп» взять под тот же патрон, но передумал. Решил, что даже с мышечными усилителями тяжеловато будет, а я еще рассчитывал гранат захватить. Плюс, само собой, мне рюкзак был нужен под жратву и воду, так что сунул я в подсумки еще по три Ф-1 и РГД-5 и на этом закрыл оружейный вопрос. После чего повернулся к Захарову и поинтересовался:
– А что кибы едят?
Ученый усмехнулся.
– Кибы едят любую органику. Желательно быстроусвояемую, но на крайний случай прошлогоднее сено и древесная кора сгодятся. Что подойдет именно вам – не знаю. Но есть одна особенность, которая и вас коснется наверняка. Еда для кибов не главное, они без нее трое-четверо суток могут обходиться. А вот без воды довольно быстро погибают. Так что рекомендую рюкзак не брать, а вместо него подвесить на пояс пару двухлитровых фляг – вон они стоят в углу.
Совету я внял, после чего сказал:
– Благодарю, господин Захаров.
– Это вам спасибо за то, что вернули мне мой научный комплекс, – отозвался ученый. – Кстати, чуть не забыл.
Он подошел к большому сейфу, стоящему в углу, отпер его, набрав код на замке, и достал прозрачный контейнер…
В котором лежала моя «Бритва», спрятанная в ножны.
– Сами понимаете, ваш нож хммм… имеет слишком уникальные свойства, потому я счел, что лучше его хранить в пуленепробиваемом боксе из многослойного бронестекла, – сказал Захаров. – Вот, держите. И открывайте сами.
Я принял от академика увесистый контейнер, щелкнул замком, откинул крышку и достал свой нож – верный спутник в моих путешествиях по разным вселенным, умеющий рассекать абсолютно все, в том числе и зыбкие границы между мирами.
– За то, что сохранили «Бритву», благодарю еще раз, – искренне произнес я.
– Это было несложно, – пожал плечами Захаров. – Правда, стальной манипулятор роботизированного погрузчика слегка оплавился, пока нес ваш нож к контейнеру, а так ничего особенного. И куда вы теперь?
– В Зону, – отозвался я.
Над Зоной сгущались сумерки.
Хилые лучи заходящего солнца все еще пробивались сквозь свинцовые тучи и, обессиленные от столь тяжкой работы, падали на гладкую, черную, словно залитую мазутом поверхность озера Куписта. Неподалеку от берега из зараженной воды торчала кабина затонувшего грузовика, на которой лежал скелет в полусгнившем камуфляже. На череп мертвеца был натянут рваный советский противогаз с чудом сохранившимися линзами. Солнечные лучи слабо отражались от стекол, и казалось, что труп наблюдает за бронированными дверями, готовясь броситься, если вдруг увидит добычу.
Они вышли из научного комплекса – и остановились, оценивая обстановку.
– Зря мы, конечно, в Зону на ночь глядя поперлись, – проговорило существо, на плечах которого вместо головы покачивался огромный глаз. При этом на его шее мерзко раскрылась дыра, совершенно не похожая на рот. – Надо было внутри дождаться рассвета.
Ему никто не ответил. Лишь здоровенный громила в ржавом экзоскелете втянул вонючий, пропахший тиной воздух тем местом, где полагается быть носу, и на выдохе произнес:
– Ну, я пошел.
После чего повернулся и, тяжело шагая, направился вдоль берега на север, туда, где возле кромки леса сгущался вечерний серый туман.
– И тебе всего хорошего, Харон, – задумчиво произнес мутант, телом похожий на человека, а головой – на зубастого лемура. После чего, повернув голову к своим спутникам, добавил: – И чего теперь делать будем?
– Мы с Настей тоже уходим, – проговорил человек-глаз. – Ей рожать скоро. Я вижу, что при воскрешении плод сохранился, и сейчас он очень хочет есть. А будущей маме нужно надежное убежище, так что, думаю, Толстый лес нам для этих целей вполне подойдет…
– Удачи вам, – прервала его красавица-брюнетка. – Ну, а я, пожалуй, к Петровичу пойду. Он, небось, уверен, что я умерла. Обрадую старика.
– А я домой отправлюсь, – потянулся антропоморфный лемур, хрустнув суставами. – В мир Кремля – если тот портал еще не закрылся, конечно. Похоже, Рут, нам обоим на юг?
Брюнетка пожала плечами.
– Если хочешь, пошли вместе.
И, окинув взглядом его мускулистую фигуру, добавила:
– Только учти. Будешь приставать – гляделки выдавлю.
– Да я ни о чем таком даже не думал, – выпучил мутант и без того огромные глаза. – Обязуюсь вести себя тихо-мирно. Я вообще очень воспитанный и интеллигентный, в библиотеке родился.
– Ну-ну, библиотекарь, – хмыкнула красавица. – Пошли, что ли, если напросился.
И, глядя в спину уходящим Фыфу с Настей, задумчиво произнесла:
– Зря мы разделились, конечно. Вместе из нас могла бы получиться самая мощная группировка Зоны.
– Снайпер верно говорил – одиночкам никогда не стать стаей, – покачал головой мутант. И увидев, как при упоминании имени сталкера помрачнела девушка, поспешил добавить: – Впрочем, прошлого не воротишь, и вспоминать о нем – гиблое дело.
– Согласна, – кивнула брюнетка. – Кстати, забыла – как тебя звать?
– Рудольф, – галантно кивнул человеко-лемур.
– А, точно, Рудик, – хмыкнула красавица.
– Для тебя можно и так, – недовольно дернул носом мутант. – Ладно, пошли.
…Тропинка, ведущая на юг, понемногу терялась в серой траве. Но Рудика это не тревожило. Он на удивление точно чувствовал направление, словно в его голову был встроен ментальный компас. Стремительно надвигающаяся ночь его тоже не особо волновала – большущие глаза замечательно видели практически в полной темноте. При этом, к его удивлению, идущая рядом с ним самка хомо тоже не спотыкалась и верно держала направление, не оглядываясь на него. Хммм, интересно. Неужто и вправду дело в той синей пыли, о которой говорил академик, и именно из-за нее они все так изменились к лучшему?..
– Есть хочу, – неожиданно произнесла Рут, прервав размышления мутанта.
– Разделяю, – кивнул Рудик, желудок которого тоже подавал тревожные сигналы. – Надо найти подходяще место для привала. Разведем костер как приличные люди, тушенку разогреем.
Перед выходом из комплекса академик Захаров выдал каждому из оживших не особо новый камуфляж, поношенные берцы, флягу с водой, брезентовую сумку через плечо и по две банки тушенки. Рут завелась было насчет какого-то спецсхрона, грозя академику лютой смертью, но громила в ржавом экзоскелете ее осадил. Типа, хватит вымогательством заниматься, для начала и это сойдет. Скажи спасибо, что вообще тебя оживили. Мол, нормальную экипировку и оружие сами в Зоне добудем, а ученый еще может пригодиться.
Кстати, Харон и от шмота отказался. Вместо этого взял еще одну жестянку с консервированной говядиной и тут же все три сожрал. Остальные, покинув автоклавы, таким аппетитом похвастаться не могли – Рудика, например, до сих пор подташнивало после воскрешения. Но жрать уже хотелось, несмотря на тошноту, да и ночь вот-вот наступит. А ночью бродить по Зоне не рекомендуется даже с глазами в полморды, ибо это время охоты для хищных мутантов.
Правда, оказалось, что не только для мутантов.
Трое хомо вышли из-за деревьев, направив стволы на Рудика и Рут.
– Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? – гнусавым голосом проговорил один из них – автоматчик, одетый в толстовку с капюшоном, мятые спортивные штаны и разбитые кроссовки. – Я уж думал, что ночью никто не попадется. А тут – опа-на, лохи прямо к нам колеса катят.
– Тут по ходу одна лошица, и с ней «отмычка»-очкарик, – прищурившись, сказал второй, в руках которого удобно, словно домашний кот, устроился обрез старого охотничьего помпового ружья МР-133 с пистолетной рукояткой и трубчатым подствольным магазином.
– Да ладно! – восхитился третий. – Реально телка, что ль?
– А то! – облизнулся автоматчик, похоже, главарь небольшой банды, подходя ближе и подслеповато щурясь. Хомо очень плохо видят в сумерках, а уж ночью вообще слепцы без своих фонариков.
А еще хомо всегда надеются на свое оружие. Не на себя, не на ловкость свою, не на опыт и силу, а на ствол в руках, словно он самый могущественный на свете артефакт, способный защитить своего хозяина от любой беды. Дай его бесхвостому двуногому – и все, он считает себя богом!
И это зря, конечно.
Пока Рудик размышлял, вожак бандитской шайки сделал еще два шага – и остановился, выпучив глаза.
– Это… не очкарик, – проговорил он внезапно подсевшим голосом. – Это…
И, не договорив, резко вскинул свое оружие.
Но выстрелить не успел. Потому что Рудик зашипел. Страшно, жутко, словно тысячи змей внезапно ожили в ночи.
Рудик принадлежал к племени спиров – низкорослых мутантов, которых в мире Кремля совершенно никто не боялся. Ну яд у них в слюне присутствует, который действует, если только его сильно нагреть. Ну шипеть они умеют, одновременно посылая ментальный сигнал, от которого человек разве что споткнется на ходу, не более.
Конечно, страшно сейчас было Рудику, привыкшему всего бояться. Но в то же время через тот страх уже неумолимо прорывалась неукротимая ярость, глуша его, загоняя внутрь, заставляя оскалить зубы, сквозь которые рвался наружу тот самый шип…
Нет.
Уже не тот самый.
Другой.
Совершенно другой!
Потому что от этого шипа бандита вдруг снесло с ног, будто ему в грудь крепостным тараном заехали. Автомат полетел в одну сторону, сам он – в другую, в полете сбив с ног дружка с обрезом…
Который от неожиданности нажал на спусковой крючок.
Выстрел грохнул глухо – и грудь главаря шайки развернулась цветком, выбросив наружу фонтан крови и осколки ребер. Видать, обрез был заряжен крупной картечью, которая разворотила грудную клетку бандита.
При виде такого дела третий ловец удачи трясущимися руками поднял пистолет, целясь шипящему «очкарику» между глаз…
Но и ему не суждено было выстрелить.
Резкая боль рванула горло, и на вдохе в легкие хлынула кровь. Бандит захрипел, выронил оружие и даже успел удивиться. Вроде только что черноволосая девица стояла метрах в пяти от него, и вдруг – вот она, рядом, задумчиво смотрит на свои длинные ногти, с одного из которых свешивается окровавленный кусочек кожи.
Его кожи…
Бандит схватился за горло, но горячий поток, хлещущий из разорванной шеи, было не остановить. Ноги подкосились, он упал на колени, и ночь, пахнущая гнилой листвой, накрыла его, словно плотным, непроницаемым одеялом…
– Надо же, – задумчиво произнес Рудик, подходя к девушке, которая брезгливо вытирала пальцы карманом толстовки, оторванной от одежды убитого. – Я всегда мечтал, чтобы мой боевой шип стал по-настоящему боевым. И вот, поди ж ты, сбылось.
– А я хотела стать такой же, как Снар, – сказала Рут, отбрасывая в сторону грязную тряпку. – Быстрой, умеющей убивать хладнокровно и не раздумывая. Кстати, я тут ни при чем. Этот урод прицелился, а потом я будто со стороны увидела себя, несущуюся к нему с нереальной скоростью…
– Эффект ускорения личного времени, – кивнул Рудик. – Снайпер и правда такое умел. То-то я смотрю, ты тут стояла и вдруг раз – уже там…
– Есть хочу, – перебила его Рут. – И пить. Прям вот сдохну сейчас, если не попью.
– Понимаю, – кивнул спир, снимая флягу с пояса одного из убитых и протягивая девушке. – Но тут на донышке.
Рут жадно выпила оставшиеся два глотка, отбросила флягу и сказала:
– Теперь еще больше пить охота.
Рудик внимательно посмотрел на нее.
– Знаешь, мой народ хоть и слаб, но тоже умеет охотиться. И однажды в нашу ловчую яму попал хомо. Скажу тебе по секрету, ничто так не утоляет жажду, как свежая кровь.
– Ты на что намекаешь? – нахмурилась девушка.
– На то, что вон тот идиот с обрезом, который, упав, свернул себе шею, это по идее бурдюк с еще не свернувшейся кровью. А еще я хочу сказать, что свежее мясо гораздо вкуснее тушенки.
– Фу, что ты несешь? – скривилась Рут. Но ее слова прозвучали как-то неуверенно. Сейчас она, замерев на месте, словно прислушивалась к себе…
– Ты же наша, я чувствую, – сказал Рудик. – Может, с виду ты и стопроцентная хомо, но раньше ты была другой, верно?
– Верно, – потерянно произнесла девушка.
– Смотри, как это делается, – сказал Рудик, подходя к мертвецу, голова которого была неестественно повернута влево.
Спир встал на колени, наклонился, рванул зубами кожу на грязной шее, зубами почувствовав, как лопнула от укуса сонная артерия. Сердце мертвеца уже успело остановиться, но бандит был довольно упитан, поэтому из него хлынуло, словно из переполненного бурдюка.
Но Рудик отпил лишь пару глотков, после чего отлип от жуткой поилки, зажал артерию пальцем ниже разрыва и повернул голову к девушке:
– Ты, кажется, хотела пить. Давай быстрее, пока не свернулась.
Рут, будто загипнотизированная, сделала шаг, другой, третий… Растерянность сползала с ее лица, словно некачественный, раскисший грим актера, расплавившийся от жара софитов. Рудик даже удивился тому, как быстро изменилось лицо девушки. Только что рядом стояла неуверенная, нерешительная хомо – и вот уже к нему идет голодная хищница, зверь, на морду которого зачем-то натянули нежную кожу бесхвостой самки.
– Подвинься, – сказала Рут – и жадно приникла ртом к рваной ране на шее мертвого бандита.
– Что-то я себя неважно чувствую, – сказала Настя, приложив руку к животу. – Тошнит – сил нет.
– Милая, что с тобой? – забеспокоился Фыф.
– Не знаю. Тянет все вниз. Будто вот-вот рожу.
– Так рано ж еще, – обалдело уставился на нее шам. – Времени-то прошло всего ничего… Хотя – какая разница. Ты приляг, приляг, отдохни.
Настя шагнула к дереву, изуродованному радиацией, и тяжело села на серую траву, прислонившись спиной к кривому стволу.
А Фыф стоял и смотрел на свою кио. Так их называли в мире Кремля, военных мутантов-киборгов, сохранившихся со времен Последней войны. Много они с Настей вместе пережили, и сейчас она под сердцем носила его дитя.
Которое шам видел!
Раньше он не умел такого – смотреть сквозь плоть.
Сейчас же все изменилось.
Теперь Фыф мог видеть на много километров, и никакие препятствия не были помехой его новому зрению, для которого не было преград. И сейчас шам наблюдал за тем, как во чреве его любимой ворочается крохотное существо, от вида которого Фыф непременно скривился бы, если б было чем.
Потому что оно было ужасно…
Но это был его ребенок. Его и Насти, которую шам любил больше жизни. И сейчас он успокаивал себя мыслью, что он сам далеко не красавец и что смерть Насти и ее последующее возрождение не могли не повлиять на плод. И как знать, к добру или к худу. Фыф на своем веку повидал немало разных существ. Уродов, совершенных с виду, и чудовищ, которые на деле оказывались самыми верными и преданными друзьями, на которых можно положиться во всем. Так что внешность – это далеко не главное…
Настя вдруг словно что-то почувствовала.
– Ты чего свой глаз от меня воротишь? Знаешь чего?
– Нет-нет, дорогая, – поспешно отозвался Фыф. – Может, тебе что-то надо?
– Странное ощущение, – покачала головой кио. – И тошнота вроде к горлу подкатывает, и в то же время голодно как-то. Будто не я есть хочу, а он.
Девушка погладила себя по животу, который округлился едва заметно.
– Понял, сейчас все будет! – воскликнул Фыф, мысленно охватывая своим новым зрением все в радиусе километра.
…Это было непередаваемое ощущение – видеть, как медленно струится внутри деревьев сок отравленной земли, как между их корней копошатся в земле жирные черви, как в густом буреломе, надежно скрытая от посторонних взглядов переплетением сухих ветвей, спит юная самка ктулху, обнимая лапами немного располневший живот.
Она тоже была беременна. Фыф видел, как в ее чреве медленно шевелятся три живых комочка, похожие на эмбрионы человеческих детей. Это на поздних стадиях беременности у них появятся крохотные щупальца и кривые коготки, которые через пару месяцев после рождения превратятся в мощные когти…
Шам поморщился. Зачем ему эти мысли? Его Насте нужна пища, и много, поэтому жирные черви Чернобыльской Зоны ей не подойдут.
А значит, остается только одно.
Фыф мысленно напрягся, совсем немного. Но этого оказалось достаточно, чтобы в полукилометре от того места, где он стоял, разлетелись в стороны тяжелые стволы мертвых деревьев, скрывающие заботливо выкопанное и надежно замаскированное логово ктулху.
А потом случилось страшное.
От костей самочки ктулху стремительно отделилась вся ее плоть, разбрызгивая в стороны кровь, взлетела вверх, над кривыми деревьями, с невероятной скоростью пронеслась по воздуху и мягко шлепнулась на траву возле Насти.
– Что это? – с удивлением спросила кио, глядя на гору дымящегося мяса.
– Твоя еда, – сказал Фыф.
Он был горд собой, как гордился бы любой будущий отец, сумевший быстро и эффективно раздобыть пищу для матери своего ребенка. Правда, где-то подспудно досаждала ему неприятная и назойливая мыслишка насчет того, что он только что убил беспомощную беременную самку. Но Фыф успокаивал себя тем, что та не почувствовала ни малейшей боли, даже не успев проснуться. В Зоне быстрая и безболезненная смерть – это дар, а не казнь. Многим в этом плане везет гораздо меньше. К тому же Настя была голодна, а чтобы накормить свою любимую, Фыф был готов отнять еще сто жизней у кого угодно.
– Спасибо, – слабо улыбнулась кио.
И начала есть.
Правда, съела она немного.
Внезапно ее вырвало только что проглоченным мясом, а потом она, схватившись за живот, скорчилась на черной траве. Фыф увидел, как стремительно намокают кровью между ног ее камуфлированные штаны.
– Что с тобой? – обалдело спросил он.
– Рожжжаю яааа!!! – жутко закричала Настя.
…И тут внезапно Фыфа охватило спокойствие, которое случалось с ним очень редко, только во время серьезных битв, когда он был в стельку пьяным. До сегодняшнего дня шам считал, что без алкоголя ему этого состояния никогда не достичь. А тут вот оно как, накрыло сразу, захватило полностью. Просто он откуда-то знал, что нужно делать, и все тут.
Мысленно он облек Настю в мягкий прозрачный кокон, в котором боль, рвущая ее изнутри, растворилась полностью. Легким движением мысли Фыф освободил девушку от одежды, одновременно мягко, но быстро усыпив любимую. Теперь она покачивалась в метре над землей, словно на невидимых волнах, и смотрела приятный сон о том, как они с любимым шамом идут по лугу с высокой зеленой травой навстречу восходящему солнцу. Не было этого у них в жизни и вряд ли будет когда, так пусть хоть во сне увидит такую вот идиллическую картину.
Потом шам осторожно запустил нежные невидимые руки в ее чрево, обнял ими плод, потянул его наружу…
И вздрогнул от неожиданной боли.
Существу, которое должно было появиться на свет, не понравилось чужое вторжение в его теплое, надежное жилище.
И оно ударило.
Ментально.
Настолько сильно, что Фыф покачнулся и едва не уронил спящую Настю.
– Это невозможно, – прошептал он, судорожно дернув шеей, которая едва не сломалась от страшного удара. – Он же еще не родился…
Но, тем не менее, шам видел, что маленький монстр в животе Насти сейчас готовится ко второй атаке. Он еще не умел правильно рассчитывать силы, поэтому первый удар получился слабым. Зато второй обещал быть намного сильнее. Фыф кожей почувствовал, как сжимается пространство вокруг него, словно притянутое невероятной силой, идущей из чрева Насти.
Такой мощи шам не видел никогда.
И понял, что сейчас произойдет…
Зародыш ударит, живот Насти не выдержит силы этой ментальной атаки, лопнув, словно воздушный шар, от избыточного давления – и вместе с ним разлетится на части мозг Фыфа, в который будет направлен ужасный по своей силе удар, мощь которого можно было бы сравнить лишь с мощью выброса, периодически бьющего из чрева разрушенного Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС…
У Фыфа была секунда, может, две для того, чтобы принять решение.
И он решился.
Мягкие невидимые руки, что пытались извлечь ребенка из чрева Насти, в мгновение ока превратились в жесткую петлю, которая захлестнула тонкую шейку и сдавила ее с ужасающей силой. Фыф всем телом почувствовал, как хрустнули крохотные позвонки…
И внезапно все пропало.
Исчезло ощущение невообразимой силы, готовой обрушиться на него, и шам услышал звук, похожий на облегченный вздох, – то деформированное пространство вернулось в свои обычные границы.
Но дело нужно было доделать, и Фыф, не ослабевая ментальную петлю, потянул снова… На этот раз гораздо сильнее, чем в первый раз.
С омерзительным звуком на серую траву Зоны шлепнулся черный, покрытый слизью бесформенный комок плоти. Фыф лишь мельком взглянул на него – и отвернулся, чтобы ненароком не разглядеть как следует и не запомнить увиденное. Единственное, что он успел рассмотреть, – это торчащий из омерзительного комка отросток, немного похожий на длинную, тонкую, но мускулистую человеческую руку.
Настя не должна была это видеть, поэтому шам брезгливо взял этот комок невидимой рукой и зашвырнул подальше. После чего он усилием мысли нежно вычистил чрево любимой от сгустков, а ноги от крови, небрежным ментальным движением оттер от багровых пятен ее камуфляж, одел девушку, после чего, немного поколебавшись, вскрыл ее память и стер из нее все воспоминания о беременности.
– Так будет лучше, – прошептал он, аккуратно кладя Настю на траву. – Так однозначно будет лучше.
И нежно коснулся ее мозга.
Длинные ресницы кио вздрогнули. Девушка открыла глаза, увидела Фыфа и улыбнулась.
– Кажется, я долго спала, – сказала она. – Видела чудесный сон про нас с тобой.
– Я знаю, – широко улыбнулся Фыф своей шейной щелью. – Надеюсь, ты хорошо отдохнула?
– Почему-то все тело ломит, – пожаловалась Настя.
– Это пройдет, – убежденно произнес Фыф. – Пойдем отсюда.
– Куда?
– Домой, – сказал шам.
Он помог Насте подняться и, нежно обняв ее за талию, повел по тропинке на север, к порталу, соединяющему мир Чернобыльской Зоны и вселенную, в которой после Последней войны прошло более двухсот лет. Фыф был слишком сильно поглощен своей любимой и при этом отчаянно старался забыть о том, что несколько минут назад произошло на поляне, оставшейся за их спинами. Чужие воспоминания стирать просто, это со своими всегда проблема.
Сейчас шам не мог думать ни о чем другом, иначе бы он, скорее всего, заметил незначительное колебание энергии метрах в трехстах позади него – и, обратив свой мысленный взор назад, увидел черный комок омерзительной плоти, длинная и тонкая рука которого дернулась и начала шарить по земле в поисках предмета, за который можно было бы уцепиться.
В баре было шумно и накурено. Сизый дым от дешевых папирос висел под потолком плотным слоем, хоть топор на него вешай. Перегаром – вчерашним и сегодняшним – тащило так, что похмеляться не надо. Вдохнул – считай, как пятьдесят грамм опрокинул.
Но для посетителей бара такая обстановка была нормой. Сегодня с утра во двор к хозяину заведения аккуратно зарулил армейский ГАЗ-66 – судя по номерам, машина снабжения с кордона. После чего у бармена в меню, написанном мелом прямо на дощатой стене за барной стойкой, появились дефицитные в Зоне продукты. А именно: непаленая водка с Большой земли, пиво – как в банках, так и в бутылках, киевская полукопченая колбаса и свежий хлеб. Не серый, местной выпечки, а самый настоящий белый! Хоть и черствый, но сталкеры, соскучившиеся по нормальной жратве, и такому были рады.
Так что сегодня в баре был аншлаг. Свободными местами даже не пахло, но это никого не смущало. Если что, сталкерской братии не в падлу было и в очереди подождать возле дверей заведения. Главное, чтоб коллеги по сталкерскому ремеслу все не сожрали и не выпили, остальное ерунда. Ноги ловцов удачи были приучены отмеривать немалые километры по пересеченной местности, так что немного постоять – вообще не проблема.
Тем более что очередь заметно двигалась. То и дело из дверей вываливались перекормленные, хорошо поддатые и довольные счастливчики, чтобы уступить место страждущим, которых по одному запускал в бар плечистый охранник, предварительно разоружая клиентов. При этом сталкеры абсолютно добровольно сдавали стволы перед входом. Нормальная практика во всех барах Зоны – чисто чтоб упившиеся до беспямятства посетители не перестреляли друг друга по пьяной лавочке. Хочешь разобраться – расплачивайся, выходи на свежий воздух, забирай оружие и разбирайся с обидчиком сколько влезет. А в самом баре не смей! Нефиг портить репутацию порядочному заведению.
Все эти неписаные барные законы каждый уважающий себя сталкер знал назубок, потому в этих популярных заведениях конфликтов практически не возникало. Ну, разве что за стойкой кто-то кому-то кулаком харю расквасит. Так это ж разве конфликт? Так, непременное условие хорошего и качественного отдыха порядочных жителей Зоны.
Однако то, что произошло в этот вечер, не вписывалось ни в какие рамки.
Очередь понемногу редела. Ближе к вечеру сталкерская братия норовит найти себе приличный ночлег, и если не вышло попасть в бар до наступления темноты – что ж, значит, не повезло. Значит, с утра будем первыми, а до восхода лучше перекантоваться в безопасном месте.
Но трое самых упорных сталкеров твердо решили дождаться своей очереди, и сейчас, тихонько матерясь и переминаясь с ноги на ногу, следили за дверями бара, чтоб, как только те откроются, тут же ринуться к вожделенной стойке. Они и оружие охраннику сдали заранее, чтоб пройти не задерживаясь сразу, как появится такая возможность.
В другое время они б, может, и обернулись на тяжелые шаги, раздавшиеся за их спинами, но уж больно момент был ответственный. Прозеваешь – и более ушлый сосед проскочит перед тобой, и потом хрен докажешь, что первый в очереди стоял.
Охранник тоже не сразу разглядел в сгущающихся сумерках, кто это подвалил к бару на ночь глядя. Судя по габаритам, какой-то здоровенный кабан, и, похоже в экзоскелете.
– Слышь, братан, сегодня в экзо нельзя, – крикнул охранник. – Там народу тьма, ноги людям отдавишь нахрен в своей броне.
– Это хорошо, что тьма, – прогудел, приближаясь, темный силуэт. Масляный фонарь, висящий над входом в заведение, давал мало света, поэтому, когда охранник разглядел, кто перед ним, было уже поздно.
Кулак величиной с человеческую голову врезался в лоб незадачливого секьюрити, и тот, не успев вскинуть автомат, сполз вниз по стене, словно брошенная в нее большая мокрая тряпка.
– Куда без очереди? – заорал один из сталкеров, не разобравшись в ситуации – и, приняв на выдохе страшный удар в грудь, рухнул на землю.
Двое других сталкеров, услышав треск ломаемых ребер, быстрее товарища смекнули что к чему – и, не сговариваясь, одновременно рванули в разные стороны, здраво рассудив, что когда выяснение отношений со стопроцентной вероятностью закончится свернутой шеей, то и фиг с ними, с этими отношениями. Пусть остаются невыясненными.
Громила же, освободив себе путь, открыл теперь уже никем не охраняемую дверь и перешагнул порог бара.
Народу в помещении и правда было много – не протолкнуться. Сидячие места заняты все. Стоячие, за высокими столами без стульев, – тоже. И у стойки толпа. Все чавкают, жуют, глотают, рыгают. В углу вон вообще блюет кто-то, пережрав водки. А народу хоть бы хны. Лишь охранник, брезгливо морщась, крепко держит блюющего за ворот, чтоб фонтан в стену бил, а не на клиентов.
Харон тоже поморщился – и от увиденного, и от услышанного, и от вонищи, пропитавшей бар насквозь. Давно известно: человеку не много надо, чтобы превратиться в свинью, – лишь раз-другой позволить себе лишнего. А потом очень быстро придет и третий, и четвертый. И не успеешь оглянуться, а ты уже алкаш, для которого бутылка – предел мечтаний, заслонивший собою все остальное.
Правда, от этой беды есть лекарство. Мгновенное. И имя ему – Смерть. Для опустившегося человека она часто благо, которое тот просто боится себе позволить. Радикальное средство, разом избавляющее от опостылевшей жизни.
Но не единственное.
Потому что есть еще одно.
Вера…
Та, что заставляет душу и разум очиститься, отмыться от грязи до совершенной пустоты, которую останется лишь заполнить пламенем цвета чистого весеннего неба…
– Братва, а это что за урод?
Голос задавшего вопрос был зычным. Таким только по радио читать об успехах правительства в деле зачистки Зоны от уголовных элементов, которые чихать хотели на любые законы Большой земли – чтоб народ, проникшись впечатляющим оперным тембром, верил каждому слову.
В баре разом стало тихо, если не считать хриплые стоны наконец-то проблевавшегося страдальца. Все, кто был в состоянии это сделать, повернули головы в сторону Харона.
– Мутант, мать его, – растерянно проговорил кто-то.
Но обладатель оперного голоса, который в плечах был косая сажень, разом пресек панические настроения, что всегда возникают, когда люди, привыкшие постоянно носить с собой оружие, осознают: опасность – вот она. А ствол, блин, остался снаружи, за дверями бара.
Однако когда крупный собрат по сталкерскому ремеслу хватает со стола бутылку, привычным движением руки разбивает ее об стену в «розочку» и делает шаг в сторону мутанта, окружающие начинают понимать – не все потеряно. Тварь одна, а нас – много. Значит, справимся! Тем более что вон охранник, который постоянно находится в зале, отпустив блевуна, уже перехватил свой автомат в боевое положение и вот-вот откроет огонь.
– Бей мута! – заорал нерешительный сталкер, который только что от ужаса готов был под стол залезть при виде эдакого страшилища в ржавом экзоскелете, приросшем к уродливому телу. Вопли вообще штука полезная. Храбрости добавляет, куражу и осознания собственной крутости, которая особенно хорошо ощущается в толпе, орущей то же самое, что и ты…
Бармен смотрел из-за стойки на происходящее, и оно ему очень не нравилось. За свой век он много мутантов повидал, однако такое чудище видел впервые. Но, что самое неприятное, бармен слышал о нем. Будто сдохло оно, сгинуло вместе со своей проклятой группировкой. Оказалось, брехня те слухи. Вон, стоит, паскуда, посреди его бара, и даже обороняться не пытается от пьяной толпы, что вот-вот разорвет его на части. Живые существа, боящиеся смерти, так себя не ведут. Подобное поведение характерно для тех, кто на сто процентов уверен в своих силах.
И эта кошмарная, горелая, бугристая биомасса даже не думала бояться. Внезапно ее гляделки загорелись пронзительно-синим огнем – и тут же этой мертвящей синевой заблестели глаза тех, кто стоял ближе всех к мутанту. Те, кто пытался замахнуться на него, вдруг замерли на месте, словно осознав весь ужас того, что они собирались сделать. Следом стали медленнее движения тех, кто стоял за ними, ибо в их глазах тоже начал разгораться огонь цвета ясного весеннего неба…
Бармен вздрогнул от резкого стука, прозвучавшего во внезапно нависшей тишине словно удар грома. Это выпал автомат из рук охранника, с металлическим лязгом грохнувшись на пол…
И тут до бармена дошло: еще пара мгновений, и эта невидимая волна, что расходилась от мутанта словно круги по воде от брошенного камня, достигнет его тоже, после чего он перестанет быть самим собой…
Однако у каждого правильного бармена под стойкой есть не только заряженный помповый «Ремингтон», удобно лежащий на специальной полке, чтоб всегда быть под рукой. Если бармен действительно правильный, много повидавший всякого в Зоне, у него также имеется в полу люк, мгновенно открывающийся, если нажать ногой скрытую кнопку.
Что бармен и сделал.
Кусок пола площадью около квадратного метра рухнул вниз и повис на скрытых петлях. В образовавшуюся дыру бармен и прыгнул, мягко приземлившись на стопку ватных матрацев, положенных внизу специально для такого случая. Над его головой глухо щелкнул закрывшийся люк – специальный механизм после активации кнопки держал его открытым ровно три секунды, после чего намертво запечатывал секретный подвал.
Стены, пол и потолок этого небольшого помещения были заботливо обиты танковыми бронелистами толщиной тридцать миллиметров. Стоил такой подвал немереных денег, но если жить захочешь – потратишься. Помимо матрацев находились здесь четыре длинных зеленых ящика, в которых лежали пара пистолетов, два автомата, пулемет, серьезный запас патронов и тридцать гранат.
Были тут и другие ящики – с провизией и консервированной водой, на которых можно было прожить две недели, не выходя из подвала. Как только люк захлопнулся, за одной из бронированных стен послышалось приглушенное гудение – это заработала приточная вентиляция.
Бармен обнял себя за плечи и присел на закрытую крышку биотуалета. Его била мелкая дрожь. За свою долгую жизнь он не раз был на волосок от смерти. Но такого лютого ужаса, как сегодня, он никогда не испытывал. Бармен знал: эти сверкающие мертвой синевой глаза, пронизывающие насквозь, выворачивающие душу наизнанку, он не забудет теперь до самого последнего своего мгновения, отпущенного ему Зоной.
…Харон усмехнулся. Он прекрасно видел через пол трясущегося бармена, скорчившегося от страха в своем маленьком бункере. Харону ничего не стоило обратить в свою веру и его, после чего этот жалкий человечек сам бы вылез из своего убежища, чтобы, на этот раз дрожа от невыразимого, нереального счастья, пойти следом за своим повелителем.
Но в то же время Харон понимал: Зоне нужны и бары, и бармены. Потому что они необходимы сталкерам – чисто чтобы тем было где расслабиться, дабы не свихнуться от кошмаров и безысходности зараженных земель. А сталкеры нужны группировке «Монумент», новые члены которой сейчас выходили из бара и деловито разбирали свое оружие. Из сталкеров же получаются отличные солдаты, которых не надо учить обращаться с автоматом и выживать в невыносимых условиях. Дай им веру, и они пойдут за тобой куда угодно, неся в своих сердцах огонь, щедро подаренный им Монументом – самой знаменитой аномалией Зоны.
Я шел по Зоне.
Куда шел? Зачем?
Ответов на эти вопросы у меня не было.
Научный комплекс академика Захарова остался за моей спиной. Серое, унылое здание. Бетонная крепость, где я снова для чего-то был возвращен к жизни в теле уродливого киба, которое лучше не показывать никому, чтоб случайного зрителя ненароком не стошнило.
С одной стороны, спасибо, конечно, Захарову за бронекостюм, благодаря которому не видно, в кого я превратился. И за оружие, и за припасы…
Да только за каким хреном мне все это нужно?
Экипировался я чисто по привычке, а сейчас в голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна-единственная мысль: и почему я не попросил академика усыпить меня? Быстро и безболезненно, как безнадежно больное животное. Моих друзей, которые вынудили ученого вернуть меня к жизни, к моменту моего воскрешения в комплексе уже не было, и, соответственно, никто не мог бы помешать академику выполнить мою последнюю просьбу. Так, может, лучше вернуться обратно, пока недалеко ушел? Вряд ли Захаров откажется вернуть себе дорогую снарягу, которой он меня снабдил, а заодно избавиться навсегда от головной боли в лице моей персоны…
Внезапно мои невеселые размышления прервал жуткий, нечеловеческий вой, от которого у меня мороз прошел по тому, что раньше было кожей. Так страшно даже самые жуткие мутанты не воют – по крайней мере, я не слышал ничего подобного ни в одном из миров, которые исходил вдоль и поперек.
Однако это все-таки оказался мутант.
Он вышел из густого леса, сплошной корявой стеной окружающего озеро Куписта и, спотыкаясь, пошел прямо ни меня, уставившись прямо перед собой красными, немигающими глазами.
Это был ктулху.
Крупный самец, тело которого состояло из переплетения тугих мышц, которым мог бы позавидовать любой профессиональный спортсмен. Они все такие, эти человекоподобные чудовища, способные в несколько больших глотков выпить из человека всю кровь. Оплетет ротовыми щупальцами лицо и шею – и приехали. Был сталкер, а через пять минут одна высохшая мумия от него осталась.
Так умирать мне точно не хотелось, поэтому я вскинул свой АШ-12…
И не выстрелил.
Откровенно говоря, из такого автомата короткой очередью вполне реально было снести мутанту голову. Но я ясно видел – с ктулху что-то не так. Не ходят эти ловкие и быстрые твари, словно пьяные, пошатываясь из стороны в сторону. Видимых ран на теле мутанта не было, тогда что с ним?
А мут тем временем продолжал идти прямо на меня. Медленно, но при этом растопырив во все стороны свои щупальца, как делают это охотники его племени, когда собираются атаковать…
И тут до меня дошло.
Ктулху искал смерти.
Быстрой.
Мгновенной.
Чтоб раз и навсегда избавиться от того, что исторгло из его груди тот ужасный вопль, который я слышал только что. Может, болезнь его какая изнутри жрет, причиняя невыносимую боль? Тогда и правда надо помочь живому существу, избавив его от страданий…
Но тут мой взгляд упал на когтистые лапищи мутанта, протянутые ко мне, с напряженными полусогнутыми пальцами, словно сведенными судорогой…
И я опустил автомат.
Потому что на одном из этих пальцев было кольцо с большим черным камнем, которое я узнал бы из тысячи.
– Ну, здравствуй, Хащщ, – сказал я. – Что случилось?
Между мной и мутантом было шагов восемь, не больше. Захоти сейчас ктулху прыгнуть, сбить меня с ног, сорвать с головы бронированный шлем и впиться щупальцами в мою шею – у него бы это сто процентов получилось. Бронешлемы хороши против пуль и осколков, а от неимоверной силы удара когтистой лапой снизу вверх никогда не спасают.
Но ктулху не прыгнул.
Вместо этого он замер на месте, и в его налитых кровью глазах промелькнуло нечто вроде недоумения.
– Кто ты? – хрипло произнес он. – И откуда знаешь мое имя?
– Когда-то меня звали Снайпером, – отозвался я. – А сейчас я и сам не знаю, что я такое.
И, подняв руку вверх, отбросил назад забрало шлема.
– Твою ж маму… – пораженно произнес Хащщ, делая шаг назад. – Ты кто, нах?!
– Тот, с кем ты впервые встретился в баре твоей родной вселенной, – сказал я. – Со мной был мой друг, Виктор Савельев.
– А… как назывался тот бар?
– «Смертельная доза».
– И что я там делал?
– Кровь пил из бокала через трубочку.
– И правда Снайпер, – выдохнул Хащщ. – Хоть голос тот же остался, и то хорошо. Круто же тебя жизнь потрепала.
Первый шок от неожиданной встречи у него, похоже, прошел – и следом с новой силой нахлынуло свое… Растопыренные щупальца ктулху опали вниз и безвольно повисли, плечи опустились.
– Когда-то ты был моим другом, хомо, – глухо проговорил мутант. – Потому по старой памяти прошу тебя об одной услуге. Застрели меня. Просто подними автомат и выстрели так, как ты умеешь. Я знаю, ты не промахнешься.
– Чтобы искать смерть, нужен повод, – сказал я. – И если он весомый, я помогу тебе ее найти. Но сначала расскажи, что случилось.
– А просто выстрелить не можешь?
– Нет, – покачал я головой. – Тогда это будет убийство старого друга, а не исцеление его от жизни.
– Тогда слушай, – еле слышно проговорил Хащщ. – У меня была семья. Помнишь ту девочку… ну, самку ктулху, которую я спас от смерти? То есть мы с тобой спасли. Так вот, у нас с ней все получилось так, как можно лишь мечтать. Это были лучшие дни моей жизни. Мы наслаждались каждой секундой, проведенной вместе. Я даже предположить не мог, что такое бывает. Я построил нам логово в лесу и замаскировал его на совесть. В двух шагах стоять будешь и не догадаешься о том, что в нем живут два самых счастливых существа на свете. А пару недель назад я узнал, что моя девочка носит под сердцем наших детей. Я мог стать отцом, хомо, понимаешь? Что может быть лучше – держать на руках крохотное существо, которое подарила тебе любимая?
Я никогда не думал, что ктулху умеют плакать. В голову не приходило, что эти кошмарные существа способны на такое. Но сейчас по щекам и ротовым щупальцам Хащща катились крупные слезы. Его трясло, словно в ознобе, но он продолжал говорить. Это ему нужно было сейчас – выговориться, выпустить из себя боль, что пожирала его изнутри. Что ж, говори, старый друг, не останавливайся. В подобных ситуациях слова и слезы – это единственная панацея, способная вымыть из головы мысли о самоубийстве.
– Сегодня я ушел на охоту, – продолжал Хащщ, с трудом выталкивая из себя слова. – Наши самки быстро вынашивают детей, и моя девочка уже скоро должна была родить. Я уже неделю не разрешал ей выходить из логова, чтобы не растрясти живот. А когда вернулся… Понимаешь, Снар, я нашел в нашем уютном гнездышке только немного крови и голые, совершенно чистые белые кости. Ее большой скелет словно обнимал три крошечных, совсем маленьких…
Хащщ закрыл лицо лапами и застонал.
– Как мне теперь жить с этим, когда я закрываю глаза и сразу вижу эту картину? Да и с открытыми она не идет у меня из головы…
– Держись, воин, – жестко сказал я. – Терять любимых – это очень больно, уж я-то знаю. Но могло быть и хуже. По крайней мере, они не мучились.
– С чего ты это решил? – хрипло спросил Хащщ.
– Ты говорил, что кости были чистыми. Долго ты был на охоте?
– Нет, – слегка недоуменно произнес мутант. – Полчаса от силы – кабан попался недалеко от логова…
– То есть их мясо не сгрызли, а сняли со скелета, словно перчатку с руки, – подытожил я. – Такое мог сделать только очень сильный псионик. Невероятно сильный. К тому же ты говоришь, что логово было хорошо замаскировано. Но псионики ищут добычу не глазами и не по запаху, а ментально, улавливая энергию мыслительных процессов в голове жертвы.
– Псионик? – переспросил Хащщ.
Пока он говорил со мной, его глаза понемногу приняли свой естественный белый цвет. Но сейчас они вновь начали стремительно наливаться кровью. Видимо, смерть любимой настолько прибила мутанта, что он даже и не подумал о причине случившегося. А сейчас – дошло.
И до меня дошло тоже, кто мог это сделать…
Псионики Зоны могут приманить жертву силой мысли, парализовать мозг, отключить боль и есть добычу заживо. Они способны ментально кидать во врагов не очень тяжелые камни, сильный мутант этой породы даже способен поднять противника в воздух и разорвать надвое. Но вот так запросто очистить скелет от мяса может только шам из мира Кремля.
Очень сильный шам.
Мегасильный.
Единственный в своем роде…
– Я найду его и убью! – прохрипел Хащщ, захлебываясь ненавистью. – Разорву голыми руками!
Знакомое явление. Горечь потери всегда очень быстро сменяется жаждой мести, которая, будучи свершенной, все равно не принесет облегчения. Боль утраты лечит лишь время – но как это объяснишь тому, кто потерял семью? Сейчас для него существует лишь два выхода – самоубийство или месть… Хотя нет. Глядя на красные, налитые кровью глаза Хащща, я понял, что выход у него теперь только один.
– Понимаю, – кивнул я. – Но брызгать слюнями, растопырив щупальца, словно морская звезда, не лучший способ утолить жажду отмщения. Месть – это блюдо, которое подают холодным.
– Чего? – уставился на меня мутант.
– Блин… Короче, если сейчас ты вот такой весь в благородном порыве ринешься на того мута, он легко и непринужденно сделает с тобой то же самое, что сотворил с твоей семьей, и спокойно пойдет дальше.
– И что же делать? – немного подостыл Хащщ.
– Для начала неплохо бы раздобыть тебе штаны и оружие, – заметил я. – Вид у тебя, конечно, впечатляющий, но здесь, в Зоне, принято при виде ктулху сразу стрелять. А в одежде ты издалека вполне сойдешь за сталкера.
– Маскировка, – кивнул мутант. – Понимаю. Здесь неподалеку есть сталкерская стоянка. Когда я шел мимо, там как раз какая-то хомо и глазастый мут с обезьяньей башкой жрали тех сталкеров. Думаю, сейчас они уже покушали, и вряд ли им понадобятся чужие шмотки – они и сами нормально экипированы.
– Жрали людей? – переспросил я, не веря своим ушам. – И девушка – тоже?
Кто такой «глазастый мут с обезьяньей башкой», я понял сразу, описание было на редкость точным. А вот девушка, питающаяся человечиной, в картину не вписывалась.
– Еще как, – кивнул Хащщ. – Будто неделю не ела. Аж урчала от удовольствия.
– А волосы у нее какого цвета?
– Черные, – отозвался ктулху.
Пазлы со скрипом встали на свое место. Академик Захаров был прав – воскрешение изменило моих друзей.
Страшно изменило.
И не только внешне…
Фыф, которого я знал, мог быть жестоким по отношению к врагам, но он никогда не убил бы беспомощную беременную самку.
Рудик вряд ли стал бы есть человечину, однако это я еще мог с натяжкой допустить.
Но чтобы Рут, нежная и романтичная Рут, урча, пожирала труп… Такого быть просто не могло, она скорее умерла бы от голода.
Но для того, чтобы удостовериться, мне нужно было посмотреть на все своими глазами.
– Где та стоянка? – спросил я. – Пойдем, покажешь.
– Нереально вкусно!
Рут вытерла свои полные, красивые губы тыльной стороной ладони. На нежной коже остались две темно-красные полоски.
– Ты прав, – добавила она. – Когда-то у меня была другая жизнь, которую я совсем не помню. Но вот этот вкус – да, остался в памяти.
Рудик прищурился.
– Если бы ты не была так похожа на самку хомо, я бы сказал, что ты из племени нео. Повадки, голос, движение… Все неуловимое, но если эти следы собрать в кучу, то можно сделать вывод…
– Хватит! – решительно прервала его Рут. – Мне нравится быть человеком. И мне кажется, что и тебе тоже. Голова у тебя, конечно, своя осталась, но телом ты вполне сойдешь за излишне волосатого хомо. Уши прикрыть, и с трех шагов не отличить от сталкера.
– Думаешь? – усомнился Рудик. – Надо попробовать.
Он размотал бандану с головы одного из недоеденных мертвецов, и неумело начал наматывать ее себе на голову.
– Дай помогу, – усмехнулась девушка.
Она аккуратно загнула уши спира, прижала их и, ловко намотав ткань на голову мутанта, завязала концы на затылке. Пока Рут занималась этим, мутант аж замер и прищурился от удовольствия.
– Готово, – произнесла она, завершив работу.
– Спасибо, – поблагодарил Рудик. И неожиданно для себя добавил: – Знаешь, а ведь у меня никого нет на этом свете. Совсем никого…
– У меня тоже, – отозвалась Рут. – Но это не повод, чтобы броситься к тебе на мохнатую грудь и забиться в рыданиях. Ты, конечно, мутант обаятельный и клинья подбиваешь интеллигентно, что подкупает. Но на ближайшее время у меня нет планов заводить новые отношения.
– А какие у тебя планы? – поинтересовался Рудик.
Рут хищно улыбнулась, сверкнув идеальными зубами, между которыми чернели полоски свежей крови.
– Знаешь, мне надоело, что меня всю мою жизнь пытаются либо убить, либо унизить. Даже не знаю, что страшнее.
– В этом наши с тобой судьбы очень похожи, – вставил спир.
– Так вот, – продолжила Рут, поднимая с земли автомат убитого ею бандита. – Теперь, когда я не пойми откуда получила силу, я хочу убивать и унижать этих напыщенных хомо, которые так гордятся своей породой.
– Уважаю и понимаю твое желание, – кивнул Рудик. – Но убийство ради убийства скоро наскучит. А вот убивать ради того, чтобы разбогатеть, гораздо логичнее. Сделать себе состояние, а после уйти из Зоны в мир людей, которых интересуют только деньги. Имея солидный капитал, там можно отлично устроиться даже с моей неформатной физиономией.
– Хммм, неплохая идея, – кивнула Рут. – И я знаю, как это сделать быстро.
– Так чего мы ждем? – спросил спир, проверяя трофейный автомат на предмет, заряжен ли он. – Зона дала нам новую жизнь, которую пора изменить к лучшему.
– У меня странное чувство, – пожаловалась Настя. – В голове словно образовалась пустота. И здесь тоже.
Она положила ладонь на живот.
– Это бывает, – деревянным голосом проговорил Фыф, отведя взгляд в сторону. Теперь, когда его голова стала одним большим глазом, это получилось сделать, только отвернувшись. – Нас оживили, вернули из мертвых. Скорее всего, это какой-то побочный эффект…
Кио остановилась.
– Ты никогда не умел врать, шам. Особенно мне. Скажи, что случилось?
Фыф вздохнул. Ему тоже было, мягко говоря, не по себе от произошедшего. На сердце словно наковальню положили, которая давила, давила, давила…
– Ты была беременна, – выдавил он из себя. – Но ребенок родился мертвым. И… Он был ужасен, Настя. Ты умерла, потом возродилась. И он воскрес вместе с тобой. Видимо, произошли какие-то фатальные изменения…
– Ты его похоронил? – перебила шама девушка.
Фыф покачал головой.
– Нет. Я, как только это увидел, просто выбросил подальше…
– «Это» было твоим ребенком! Нашим ребенком!!! Как ты мог?!
Отливающее металлом лицо Насти перекосилось от ярости.
Она шагнула к шаму, из ее ладоней показались острые кончики танталовых штыков. В такой ярости Фыф не видел ее никогда. Он даже невольно попятился, борясь с желанием выстроить между собой и кио непроницаемую ментальную стену.
Однако Настя быстро справилась с собой. Остановилась и сказала:
– Я хочу его увидеть.
– Не надо тебе на него смотреть, – мрачно проговорил Фыф. – Оно даже мертвое внушает ужас.
– Я хочу увидеть своего ребенка, – упрямо повторила кио. – И если ты еще раз попробуешь очистить мне память, я тебя просто убью. Поверь, шам, я тебя люблю, но свое дитя мне дороже всего на свете.
Фыф тоже любил Настю. Вот такую – упрямую, дерзкую, отчаянную и безумно красивую. Сейчас даже больше, чем раньше. Кожа металлического цвета шла ей, она казалась похожей на серебряную статую. Богиню, сошедшую с пьедестала и каким-то чудом ответившую взаимностью на его чувства…
– Хорошо, – сказал Фыф. – Ты его увидишь. Мы вернемся, похороним его, а после уйдем домой, в мир Кремля.
– Я согласна, – кивнула Настя.
А шам уже смотрел своим ментальным взглядом на то место, куда вышвырнул комок чего-то мертвого, странным, необъяснимым образом внушающего мерзкий, липкий страх, который начинал ворочаться внутри при одном лишь взгляде на него. Такого Фыф не испытывал никогда, потому и зашвырнул его подальше.
Но сейчас этого куска мертворожденной плоти уже не было там, где ему следовало находиться. Шам недоумевал. Жрать эту пакость не станет даже самый примитивный мутант, сходящий с ума от голода. Так куда ж она подевалась?
…А она никуда и не делась. Просто этой мертвой субстанции не нравилось, что кто-то пытается ее найти, вот она и заблокировала ментальные волны шама, показав тому, что на серой траве Зоны ничего нет.
Хотя это было не так.
Через несколько минут после ее падения на землю к ней, трясясь от ужаса, подошел лысый чернобыльский еж, которого она просто всосала в себя, отчего немного увеличилась в размерах.
И ей это понравилось. Поэтому, немного подкрепившись, она продолжила.
Живые существа боялись, но беспрекословно подчинялись, идя на ее зов, – и исчезали в бугристой черной субстанции, питая ее и становясь ее частью.
Мертвое ненасытно. За четверть часа ее жертвами стали еще один еж, лесная крыса-мутант и два десятка червей.
Но этого было мало.
Она хотела есть. И расти. В ее случае это было одним и тем же. Но поблизости больше не было ничего съедобного. А значит, нужно было учиться двигаться.
Кривое подобие конечности, данное ей при рождении, немного подросло, став похожим на изломанное щупальце. Но этого хватило, чтобы передвинуться на несколько метров вглубь леса, где с пищей было получше.
Намного лучше!
Молодого кабана-мутанта привлекло шуршание в кустах, и он решил проверить, насколько съедобно то, что там возится. Сунул морду под куст – и ее немедленно облепило нечто скользкое и вонючее настолько, что мут заревел от омерзения и замотал башкой, пытаясь стряхнуть мерзкую субстанцию.
Но она прилипла намертво.
Более того, за несколько секунд она успела выесть глаза мутанта и проникнуть к нему в череп, где еды было просто навалом.
Кабан заревел, чувствуя, как нечто невыразимо ужасное пожирает его изнутри, но рев быстро перешел в предсмертный хрип. Мутант рухнул на землю и забился в конвульсиях. Но его мучения продолжались недолго. Кабан вздрогнул всем телом – и умер. А внутри него уже стремительно разрасталось нечто, получившее наконец вдосталь пищи для строительства собственного тела.
Растерзанные тела бандитов выглядели жутко. Их убили, обобрали, выпили кровь и съели плоть, выгрызая из мертвых тел самое вкусное – а именно сердце, печень и глаза. Я не разбираюсь в гастрономических изысках каннибалов, это мне Хащщ пояснил.
– Гурманы кушали, – сказал он. – Мясом побрезговали, сожрали самое изысканное. Как я понимаю, ты знал ту самку хомо?
Я не ответил. Свыкался с мыслью, что Рут теперь вроде и не Рут, которую я знал, а нечто совсем иное. Оставляющее следы своих зубов на куске недоеденной человеческой печени, валяющейся возле потухшего костра.
Между тем Хащщ, поморщившись, раздел третий труп, у которого были только глаза вырваны. Видимо, Рудик и Рут наелись первыми двумя.
– Все остальное в кровище, – пожаловался ктулху, натягивая на себя широкие спортивные штаны, изрядно потертые на коленях, и толстовку с криво зашитыми прорехами. – Разве это одежда? Я теперь не на сталкера, а на бомжа похож.
– Так лучше, чем было раньше, с болтающимися причиндалами, – заметил я. – Теперь капюшон накинь, и нормально. Твои унылые щупла за бороду сойдут, а ласты свои когтистые особо не свети.
– Да знаю я, – поморщился Хащщ. – Блин, на мои лыжи только сорок шестой размер налезает. Чуть меньше ботинки натянешь, сразу когти кожу рвут и наружу лезут.
– Грустная история, – заметил я. – Сочувствую, но ничем помочь не могу. Босиком походишь, тебе не привыкать. Ты лучше посмотри, не осталось ли чего из оружия.
– Похоже, все забрали, – сказал ктулху, который лучше меня видел в темноте. – Хотя вон там подальше в траве что-то виднеется.
Мутант сходил в темноту, где кривые деревья отбрасывали глубокие тени, и принес оттуда на редкость неухоженный наган с четырьмя патронами в барабане.
– Сойдет на первое время, – сказал я. – Револьвер вообще оружие надежное, не должен подвести.
Хащщ выразительно покосился на мой арсенал, но ничего не сказал. Личной артиллерией, подобранной под себя, что в Зоне, что на войне делятся только в особо крайних случаях. Не таких, как сейчас. Ктулху знал, что с оружием я обращаюсь лучше него, поэтому возникать не стал, а лишь сунул наган в дырявый карман толстовки так, что ствол через прореху наружу высунулся, и воззрился на меня своими немигающими глазами.
А я стоял и думал, глядя на мертвых бандитов, которые все-таки были существами моей породы. Думал про то, что хищники, однажды попробовав человечину, никогда не откажутся при случае полакомиться ею снова. И эти хищники – существа, ради которых я когда-то был готов не задумываясь пожертвовать жизнью.
Когда-то.
Но не сейчас.
Потому что сейчас это были уже не они.
Не Рудик, Рут, Фыф, Настя, Харон, а нечто совсем другое. Горько было признать, но мои друзья погибли. Прав был Болотник: оживлять мертвых – не самое благодарное занятие. Если бы я столь фанатично не пытался вернуть своих друзей к жизни, семья Хащща не погибла бы, а я не стоял сейчас столбом, оцепенев от осознания того, что я натворил.
Но, с другой стороны, сделанного не воротишь. И, надо признать, Хащщ имел полное право на месть. А я со своей стороны не имел морального права отпускать его мстить в одиночку. Потому что Фыф со своей колоссальной ментальной силой убьет его, не пошевелив и пальцем, и еще одна смерть будет на моей совести. Да, я совершил ошибку, вернув к жизни своих друзей, которые превратились в чудовищ.
И теперь мой долг – исправить эту ошибку.
– Думаю, я знаю, куда пошел тот, кто лишил тебя семьи, – сказал я.
– Ну так чего же мы ждем? – с нетерпением отозвался Хащщ.
Хотелось мне рассказать ему все – о том, что я натворил, и что ни старый наган, ни моя внушительная ручная артиллерия не помогут против шама, который, похоже, достиг пика своей силы.
Но я не мог. Язык не поворачивался. Порой это нереально трудно – признаться, что на самом деле во всем произошедшем по большому счету виноват ты…
Поэтому я сказал другое.
– Ну, пойдем.
– Далеко? – осведомился Хащщ.
– Нет, – покачал я головой. – Следы на земле свежие, ведут на юг. Думаю, если поторопимся, не доходя до Новоселок, мы их догоним.
Мутант нахмурился.
– С юга чем-то нехорошим сильно тащит. Такое ощущение, что мозги нагреваются.
– Это ЗГРЛС шарашит, аж сюда доносится, – сказал я. И, поймав вопросительный взгляд Хащща, пояснил: – Загоризонтная радиолокационная станция генерирует аномальное излучение нереальной силы. Поэтому придется ее обойти.
Они возвращались.
Фыф знал, куда идти. Он чувствовал своего ребенка… и от этого чувства ему становилось страшно.
Мертвое шевелилось. Жило своей странной жизнью, непонятной для тех, у кого бьется сердце, гоняя по жилам кровь. Оно могло существовать, лишь поглощая живое – в отличие от живых, которые преимущественно едят уже убитую пищу. И то, что оно делало с этой пищей, внушало Фыфу ужас. Сейчас оно ело кабана-мутанта, и это пожирание изнутри напоминало стремительно разрастающуюся раковую опухоль, вследствие которой животное погибало в невыразимых муках…
– Что с тобой? – спросила Настя.
– Я боюсь того, что мы породили, – деревянным голосом произнес Фыф. Он уже освоился с новым речевым аппаратом – говорить шеей оказалось не сложнее, чем раньше ртом.
– Не бойся, – успокоила его кио. – Ребенок всегда узнает свою мать и не причинит ей вреда.
Фыф промолчал.
В голосе Насти было столько нерастраченной нежности, что он не рискнул ей что-то возразить. Когда женщина говорит хорошее о своем ребенке, мужчине лучше не пытаться говорить обратное. Не поймет, не услышит. А в случае с боевым киборгом в девичьем обличье это еще и опасно для жизни.
Они недалеко ушли, потому и возвращаться пришлось недолго. Вот он, лес, состоящий из кривых, уродливых деревьев, и кусты, куда Фыф зашвырнул то, что родила Настя…
И оттуда, из густых, колючих зарослей мутировавшего кустарника, пошатываясь, вышел человек. Судя по одежде, сталкер-одиночка. Дешевый, изрядно поношенный комбинезон с капюшоном, потертые джинсы, кирзовые сапоги, за спиной ружье-двустволка. Сразу видать, небогатый и не особо везучий ловец удачи.
Который вел себя очень странно. Дергающаяся походка, покрасневшие глаза, пальцы рук скрючены…
– Зомби, что ли? – скривилась кио.
– Нет, – покачал головой Фыф. – Не зомби.
Сталкер сделал еще два шага, с трудом поднял голову. Его воспаленные, налитые кровью глаза остановились на Насте. Он захрипел, протянул к ней руки со сведенными судорогой пальцами…
– Ма… ма… – вырвалось из горла несчастного.
– Что? – не поняла девушка.
– Оно у него внутри, – тихо сказал Фыф. – Твой ребенок не может жить самостоятельно. Ему нужно питаться жизненной силой других существ. Оно либо поглощает их, если они меньше его, либо внедряется в более крупных. И пьет их жизнь до тех пор, пока они не умрут. Тогда оно ищет следующего…
– Это нормально, – сказала кио, делая шаг к сталкеру, лицо которого уже посинело, как у покойника. – Все в этом мире убивают для того, чтобы жить. И мой ребенок не исключение.
– Ма… ма… ма… – хрипел сталкер, с видимым усилием переставляя ноги.
– Не напрягайся, милый, – улыбнулась Настя, направляясь навстречу. – Твоя мамочка идет к тебе.
– Не делай этого! – закричал Фыф.
– Только посмей мне помешать! – прошипела кио, повернув к шаму разъяренное лицо. – Ты и так уже чуть не убил моего ребенка!
Фыф взглянул в полные ярости глаза Насти, и из его огромного глаза выкатилась слеза. Он слишком сильно любил свою кио для того, чтобы поступить правильно. Сейчас Фыф был готов убить себя за то, что поддался минутной слабости, рассказав ей все.
И не только за это…
Шам догадывался о том, что сейчас произойдет, но у него не хватило духа во второй раз убить чудовище и очистить память Насти.
Потому что невозможно убить неживое.
Как и насовсем вытравить из головы матери память о ее ребенке…
Настя подошла к сталкеру, смотревшему на нее неживыми рыбьими глазами, и обняла его, как мать могла бы обнять свое дитя, которое встретила после долгой разлуки.
И немедленно изо рта, глаз, ушей несчастного, уже умершего человека, извиваясь, полезла чернота.
Это было похоже на множество щупалец чудовища, спешащего покинуть тесное жилище, в котором уже не осталось пищи. Оно торопилось, ему не хватало проломленных глазниц и разорванного до ушей рта. Поэтому монстр надавил изнутри стеснявшего его черепа – и тот треснул, освободив поток осклизлой субстанции, моментально облепившей голову Насти.
Фыф застонал и закрыл лапами свой единственный глаз. Он мог бы остановить этот кошмар одним движением мысли, отбросив любимую подальше от пакости, порожденной ею. Но он чувствовал, что сейчас, именно сейчас его Настя по-настоящему счастлива. Так, как никогда не была счастлива ни с ним, ни когда-либо еще. И шам не мог лишить единственное дорогое ему существо этого счастья, потому что знал – Настя никогда ему этого не простит. И сейчас единственное, что он мог сделать, – это не смотреть на происходящее.
Но и это ему не удалось.
Благодаря пыли Монумента Фыф при воскрешении достиг слишком высокого уровня, какой не снился даже Великим шамам, о которых среди его племени ходили легенды. И, пока что до конца не научившись управлять собственной силой, Фыф невольно видел внутренним зрением, как жуткая пакость быстро втягивается внутрь кио. Серебристое лицо Насти стремительно покрывалось неровной черной сеткой, похожей то ли на несимметричную паутину, то ли на трещины в неуязвимой танталовой коже.
Отключать свое внутреннее зрение шам пока не умел, поэтому он сделал единственное, что было возможно в подобной ситуации, – развернулся и бросился бежать. В мутировавший лес, под эфемерную защиту деревьев, подальше от жуткого места, где он потерял свою любимую, пожертвовавшую собой ради слепой материнской любви.
Он бежал, а внутри него ужас пережитого быстро сменялся ненавистью – не лучшим лекарством от горечи утраты, но единственно возможным для очень многих. Клин вышибают клином, одно сильное чувство гасится другим.
И сейчас Фыф ненавидел!
Себя за слабость, за то, что не смог скрыть от любимой страшную правду.
Захарова за то, что вернул к жизни его и Настю.
Но больше всего Фыф ненавидел человека, который не дал им умереть окончательно, из-за которого он и его любимая кио превратились в чудовищ.
Сталкера по имени Снайпер.
Оно вышло из леса прямо на нас. Существо, похожее на человека лишь общими очертаниями и способностью ходить на двух ногах. Его трясло, словно в лихорадке, и из огромного глаза, заменявшего собой голову, на серую траву Зоны катились слезы.
Я узнал его. Видел запись в научном комплексе Захарова, правда, не очень четкую, похожую на монтаж кадров из фильма ужасов. Впрочем, я не особенно доверял академику, который и приврать мог запросто. Может, и моих друзей он не оживлял, кто его знает, а лишь налепил типа видеодоказательство из нарезанных фрагментов фильмов ужасов…
Хотя настолько новый камуфляж жутковатое с виду существо могло получить лишь в одном месте: на складе Захарова. Тем более что там такие точно имелись…
В общем, были у меня поводы для сомнений. Поэтому я остановился и довольно громко поинтересовался: