Когда Приска была маленькой, она ни за что не хотела учиться плавать под водой, как ни уговаривали ее папа с дедушкой. Она думала, что морская вода через уши просочится к ней прямо в мозг. А кому нужны размокшие мозги? Вот и дедушка, когда сердился, что она не поняла его с полуслова, кричал: «У тебя что, разжижение мозгов?»
По той же причине Приска никогда не прыгала с лодки или с мола, как ее брат Габриеле и другие дети. Но даже когда она мирно плавала, задрав подбородок, обязательно находился какой-нибудь противный мальчишка, который незаметно подплывал сзади, клал ей руку на голову и топил.
Сколько слез было пролито! От страха, а еще больше от бессильной злобы. А мама, когда Приска, бывало, прибежит к ней жаловаться, вместо того чтобы заступиться за нее или утешить, кричала:
— Ты что, шуток не понимаешь? Подумаешь, какая обидчивая! Ну что такого тебе сделали? Хочешь, чтоб весь пляж над тобой смеялся?
Потом Приска подросла и поняла, что вода ну никак не может залиться в мозг. Ни через уши, ни через любые другие дырки на голове. Это ей объяснил доктор Маффеи, дядя ее подруги Элизы, и подкрепил свои слова картинкой из умной медицинской книжки:
— Через рот и через нос вода может проникнуть разве только в легкие или в желудок, — показал он ей, — никак не в мозг.
Это ее успокоило.
И теперь в свои девять Приска ныряла, стиснув зубы и зажав нос двумя пальцами, а еще плавала, опустив подбородок в воду. А еще — на спине, так что наружу только ноздри торчали. И совсем не боялась, что вода затекает ей в уши и в открытые глаза. Глаза, правда, немного пощипывало.
Так дышать она научилась у своей черепахи. Динозавра была сухопутной (по-научному Testudo graeca), и вместо жабр у нее были легкие, вот и приходилось ей волей-неволей дышать воздухом. Сухопутная Динозавра очень любила море. Когда Приска брала ее с собой на пляж и сажала под зонтик, она уползала за ней к воде и плавала у берега, едва заметно шевеля лапами и погрузив свой желто-каштановый панцирь в воду, так что только ноздри торчали. Но, разумеется, плавала она не на спине. Всем известно, что черепахи ненавидят лежать кверху пузом, а если вам когда-нибудь доведется встретить черепаху в таком положении, сделайте доброе дело и переверните ее, пусть ползет.
Однажды, когда Динозавра купалась, ее унесло течением, и вот она уже скрылась за горизонтом. Приска все глаза выплакала, решив, что потеряла ее навеки.
На следующее утро, ровно в семь часов, в дверь Пунтони постучал полицейский из береговой охраны. Он принес Динозавру, и Инес, которая открыла ему дверь, рассказывала потом, что парень не знал, смеяться ему или плакать, потому что черепаха от страха загадила ему всю форму бело-зелеными какашками. С черепахами так всегда, стоит им только разволноваться: Приска и Элиза не раз испытали это на собственной шкуре.
Адрес Динозавры полицейский прочел на ее номерном знаке — только благодаря этому черепаху вытащили из воды и она не уплыла в Испанию.
Около пяти утра катер береговой охраны выслеживал контрабандистов довольно далеко от берега, как вдруг за бортом показалась черепаха. Она отчаянно гребла к суше, а течение отбрасывало ее в открытое море. Полицейские сразу поняли, что это не простая черепаха — у простых черепах номерных знаков не бывает, — и, схватив рыболовную сеть, бросились ее ловить.
Гениальная идея с этим номером принадлежала Инес, самой юной служанке в доме Пунтони. Инес заметила, что летом, когда Пунтони снимают домик в приморской деревне, Динозавра все время норовит уползти на улицу, а там ее могут принять за дикую — того и гляди кто-нибудь утащит.
Тогда Инес взяла красную клейкую ленту — самую прочную! — отрезала от нее кусочек и приклеила сзади на панцирь. На ленте, нажимая изо всех сил, написала чернильным карандашом: «Динозавра Пунтони. Набережная Христофора Колумба, 29, справа от бара „Джино“».
— Ну вот, такую надпись даже водой не смоет, — сказала Инес.
Приска пришла в восторг от ее практичности.
А мама с Габриеле, наоборот, подняли их на смех.
— Где это видано: черепаха с номером, как у машины?! Что за идиотская затея?!
А вот теперь именно благодаря этой идиотской затее полицейский понял, что черепаха принадлежит семье Пунтони, и отнес ее домой. Ему, кстати, очень приглянулась Инес, но она отвергла его ухаживания — ей мужчины в форме никогда не нравились.
— Когда рядом парень в форме, мне все время кажется, что меня вот-вот арестуют, — призналась она как-то Приске.
Инес родилась в глухой горной деревушке. Тамошние жители полицейских называли «Правосудием» и, даром что не делали ничего плохого, предпочитали держаться от них подальше.
Сейчас Динозавра жила в городе, и, хотя у нее был прекрасный террариум, построенный специально для нее Приской и Элизой под присмотром Габриеле, она при всяком удобном случае пробиралась в дом, заползала в комнату своей маленькой хозяйки и пряталась под кровать. Там она ждала, когда Антония, самая старая служанка в доме Пунтони, придет убирать. Завидев ее стоптанные шлепанцы, Динозавра с неожиданной для черепахи скоростью выбиралась из своего укрытия и впивалась Антонии в пятку. И не разжимала челюстей пока Антония с визгом не стряхивала ее с ноги. Динозавра отлетала к стене, отскакивала рикошетом, как бильярдный шар, стукалась о противоположную стену и уползала восвояси готовить следующую засаду. Они люто друг друга ненавидели, и Приска никак не могла взять в толк почему.
Двадцать третьего сентября[1], за день до начала учебного года, Приска отправилась на море.
В семье Пунтони была традиция: в этот день папа брал отгул в своей адвокатской конторе и отвозил всех на море закрывать купальный сезон. Обычно они ездили на тихий и укрытый от ветра Можжевеловый пляж.
И вот теперь Приска плыла на спине, еле-еле перебирая ногами, чтобы не пойти ко дну. С берега до нее доносились радостные визги Филиппо, которого подбрасывала Инес, и глухие удары мяча, в который играл Габриеле. Приска смотрела в небо, на мелкие рваные облака, налетающих чаек. Щурилась от солнца и думала обо всем на свете.
Больше всего о своем возлюбленном, само собой. Теперь она так уверенно чувствует себя в воде, что во время кораблекрушения, когда ОН будет тонуть, она вцепится ему в бороду и тут же вытащит на берег, и ОН будет ей благодарен по гроб жизни. Правда, Элиза считает, что это дурацкая идея, ведь ОН все равно плавает гораздо лучше Приски и спасать его совершенно ни к чему.
— А вдруг он потеряет сознание, вдруг грот-мачта корабля ка-ак свалится ему прямо на голову?
В фильмах и комиксах всегда именно так и происходит!
Еще она думала о школе и немного беспокоилась, ведь в этом году у них будет новая учительница завтра они увидят ее в первый раз. Мало ли, что она за птица.
Приска уже много дней только об этом и говорила. Габриеле над ней смеялся:
— Подумаешь, у всех в четвертом классе новый учитель.
Сам-то он переходил в среднюю школу[2], и вместо одного учителя у него теперь будет по учителю на каждый предмет.
— А если бы ты была на моем месте? — насмешливо спрашивал он Приску. — Ты что, обделалась бы от страха, как твоя черепаха?
Габриеле нарочно выбрал такое грубое слово, чтобы потом наивная Приска повторила его при взрослых, например за праздничным столом, и получила подзатыльник, не говоря уж о репутации дерзкой и невоспитанной девчонки. Сам-то он внимательно следил, чтоб у него не проскочило какое-нибудь словечко, когда поблизости был хоть один взрослый, так что все считали его очень воспитанным и спокойным мальчиком.
«Пусть Габриеле говорит что угодно! — думала Приска. — А я все равно волнуюсь. Эту новую училку не только я не знаю. Ее же никто не знает. Даже с виду». И правда, это была не просто учительница, которая всегда работала в школе «Сант-Эуфемия» и теперь брала их класс. Нет. Эта пришла из другой школы.
Среди мам ходило много слухов о новой учительнице. Было известно, что раньше она преподавала в школе «Благоговение», единственной частной женской школе города, которую держали утонченные французские монахини. В «Благоговении», конечно, учились дочери только самых богатых и высокомерных родителей.
Рассказывали, эта учительница очень требовательна в том, что касается учебы, не брезгует современными методиками (на музыке они даже слушали проигрыватель!), но очень строга по части дисциплины.
— На вступительных экзаменах в среднюю школу ее ученицы всегда получают высокие оценки, — сказала Элизина бабушка по маме, — как бы ей не показалось, что наша бедняжка недотягивает до этого уровня!
— За Элизу можно не беспокоиться, да и за подруг ее тоже, — возразила бабушка по папе, — они все очень развиты для своего возраста.
Но Приска беспокоилась, да еще как! Хотя бы потому, что новая учительница с самого начала повела себя немного странно. Через школьную канцелярию она известила семьи всех своих учениц, что обычный синий бант придется заменить.
Одевались ученики «Сант-Эуфемии» очень просто: черная форма и бант на шее, синий — для девочек, красный — для мальчиков. Но ученицы Арджии Сфорцы — так звали учительницу — должны были носить особенные ленты: розовые в голубой горошек, которые можно было найти только (по крайней мере, так сказала синьора Сфорца) в галантерее на бульваре Гориция.
Приска вздрогнула, и в нос попала вода: она вспомнила, что у нее-то банта нет, потому что мама дотянула с этим до последнего, и им придется покупать его сегодня.
«Надеюсь, что когда мы вернемся в город, галантерея будет открыта», — подумала Приска.
Галантерея оказалась открыта, но, к сожалению, розовая лента в голубой горошек закончилась.
— Чего же вы хотите, синьора Пунтони? Больно много желающих на нее объявилось. У меня в жизни таких запасов не было. Еще третьего дня не осталось ни сантиметра. Я уже заказал новую партию, но она придет только дней через десять, не раньше.
— Ну вот! Почему ты не купила на прошлой неделе, как Элизина бабушка?! Послала бы Инес или Антонию, если у тебя самой времени не было, — разрыдалась Приска. — Я без банта в школу не пойду.
— Еще не хватало! — прикрикнула на нее синьора Пунтони, и так раздосадованная тем, что Приска ревет на людях.
— Мне влетит от учительницы. Она напишет мне замечание в дневник в первый учебный день. Я без банта не пойду.
— Не делай из мухи слона! Я напишу тебе объяснительную записку.
— Не пойду, не пойду, не пойду!
Синьора Пунтони вздохнула: ей так и хотелось отвесить Приске оплеуху, но при галантерейщике было неловко.
— Ну хорошо! Значит, я встану рано утром и сама отведу тебя в школу. Скажу этой твоей учительнице, что я во всем виновата.
— Ну что, теперь все в порядке? — спросил папа, которому до ужина еще нужно было заглянуть в свою контору, а он уже порядком проголодался.
— Да, — ответила Приска. Но дулась весь оставшийся вечер.
Хотя Элизе бабушка Мариучча заранее купила розовую ленту в голубой горошек, ее тоже беспокоила предстоящая встреча. Она так волновалась, что за ужином не могла проглотить ни кусочка.
— Будешь тощая, как спичка, и тебя унесет ветром, — вздохнула няня Изолина, глядя на ее полную тарелку.
— Подумай о бедных голодных африканских детях… — с упреком добавил дядя Казимиро.
— Зачем далеко ходить? Просто представь себе, что эта прекрасная котлета окажется в консервной банке у Доменико, — подхватила няня.
Доменико был «придворным нищим» дома Маффеи и притаскивался каждый божий день за остатками обеда, которые он складывал в старую жестяную банку с проволочной ручкой. Элиза до смерти боялась Доменико — такой он был старый и грязный. Зимой и летом нищий носил длинное, негнущееся от грязи пальто, сшитое из солдатского одеяла. При каждом шаге оно хлопало его по голым, покрытым струпьями ногам. Ходил он сгорбившись, опираясь на палку. С няней, которая выносила ему объедки на лестничную клетку, он был очень вежлив.
Но когда другой нищий осмелился подняться по лестнице дома Маффеи, Доменико отдубасил его палкой и потом долго еще кричал ему вслед проклятия.
От одной только мысли о Доменико с его консервной банкой и месивом из объедков Элизу замутило.
— Ну давай, смелее! Хоть кусочек. Ложку за дядю! — настаивала няня.
— Как же! Это скорее ложка за няню! — вмешался дядя Леопольдо. — Да оставьте же ее в покое! Иногда диета лучше, чем котлета.
Он взглянул на Элизу в надежде рассмешить ее своим стишком. Но Элиза уставилась в тарелку и кусала губы.
— Средневековые рыцари тоже проводили в посте и молитвах канун посвящения, — разглагольствовал дядя Казимиро. — Это называлось «бдение над оружием». Ночь напролет они стояли на коленях на голом полу, без еды и питья…
— Еще ты тут со своими средневековыми рыцарями! — возмутилась бабушка Мариучча. — Из-за вас она вообще сон потеряет. Золотце, тебе не о чем беспокоиться. Вот увидишь, новая учительница тебе очень понравится. А теперь иди спать. Няня принесет тебе стакан теплого молока с медом.
— Хочешь, я почитаю тебе главу из «Тайн черных джунглей»[3]? — примирительно предложил дядя Казимиро.
— Она отлично умеет читать сама. Не маленькая, — отрезал дядя Леопольдо.
У Элизы на ночном столике действительно лежала красивая книжка с картинками «Маленькая принцесса»[4] — Розальба дала почитать, — и каждый вечер она прочитывала из нее несколько страниц. Она как раз дошла до того, как Сара Крю обеднела и коварная директриса пансиона отправила ее жить на чердак. Элизе не терпелось узнать, что же дальше.
И она так зачиталась, что забыла о своих тревогах.
— Ты волнуешься? — спросила бабушка Мариучча, когда они проходили через ворота в переполненный школьный двор. — Вот увидишь, все будет хорошо.
— По-моему, тебе уже пора! — сказала Элиза, которая стеснялась приходить в школу с бабушкой, как первоклашка. — Смотри! Вон Приска! Пойду ее догоню.
— Я с тобой, хочу поздороваться с синьорой Пунтони.
Вид у Приски был жалкий — банта не было, темные локоны растрепались, белый воротничок съехал, форма помялась, на носу красовалась клякса.
Ее мама, наоборот, была как всегда элегантна: прическа — волосок к волоску, безупречная помада, перчатки, туфли, сумочка и соломенная шляпка в тон к льняному розовому костюму.
Она поздоровалась с бабушкой Мариуччей.
— Не поверите, синьора Маффеи, с утра все было в порядке, но за несколько минут моя дочь умудрилась превратиться в совершеннейшую оборванку. Прямо не знаю, что с ней делать. На улицу стыдно выходить.
— Ты можешь идти на два шага впереди и делать вид, что со мной не знакома, — предложила Приска.
— Посмотрите на нее! Она еще шутит. Надеюсь, новая учительница — не такая тряпка, как синьорина Соле, и сможет тебя приструнить!
«Надеюсь, нет», — подумала Элиза. Приска нравилась ей ровно такой, как есть. Лучшей подругой, которую она ни на кого не променяет. Даже на Розальбу: такую милую, добрую и верную, что дядя Казимиро прозвал ее «верный Каммамури».
Приска, конечно, была Сандоканом, а Элиза долго колебалась между Янесом и Тремаль-Найком. В конце концов победил Тремаль — потому что у него была тигрица Дарма[5]. То есть в данном случае — старый, жирный и очень трусливый нянин кот Чиччо, который боялся даже мух. Случись ему оказаться в настоящих черных джунглях, он бы вскарабкался к Элизе на руки и ни за что бы оттуда не слез.
Толпа детей и родителей теснила их вверх по мраморной лестнице к главному входу.
— Ну, бабушка, уходи уже! — нетерпеливо умоляла Элиза.
— Иду-иду, — обиженно сказала бабушка Мариучча, — но за обедом расскажешь, какая она, эта новая учительница. И, пожалуйста, после уроков сразу домой, не застревай нигде по дороге.
Синьора Пунтони проводила обеих девочек в вестибюль, еле продравшись сквозь толпу. Школьники носились по коридорам в поисках своих классов, толкались, смеялись и громко окликали друг друга.
— Смотри! Там Марчелла! А вот Вивиана и Фернанда! Привет, Джулиа! — вопила Приска, замечая одноклассниц.
Здорово снова увидеть одноклассниц после каникул. Даже таких противных как Звева и Алессандра. Казалось, что лето все стерло — ссоры, обиды, соперничество. И они уже не были «врагами».
Да, «врагами», потому что с первого класса между средним и правым рядом велась война. В среднем сидели Приска, Элиза, Розальба и их подружки. Они все хорошо учились, но были среди них довольно резвые и шумные, так что учительница Соле нежно звала их «мои Сорванцы». В конце концов так стали называть весь ряд. Правый ряд делили между собой те, кого Приска и Розальба окрестили Подлизы и Притворщицы: они вечно строили козни всем подряд, притворялись, разбалтывали чужие секреты и шпионили. Все, кроме ужасной Звевы Лопез дель Рио, которая была слишком надменна для подобных интриг. Зато она была такой жестокой и властной, что ее соседка по первой парте Эмилия Дамиани постоянно ходила вся в синяках от ее щипков и тычков.
Левый ряд, не такой сплоченный и без признанных лидеров, обычно сохранял нейтралитет, за что и был прозван Крольчатником. Но в самых горячих схватках он примыкал к среднему. Не думайте, впрочем, что эта поддержка давала большое преимущество среднему ряду, потому что правый мог рассчитывать в случае надобности на более могущественного союзника в лице учительницы, обманутой коварным поведением Подлиз и Притворщиц.
Учительница — синьорина Соле, а не новая — не принимала всерьез стычки между своими ученицами. Она считала, что это нормально, и, со своей стороны, старалась быть справедливой, потому что была привязана к ним ко всем.
— Мне повезло, — говорила она коллегам. — У меня хороший класс. Все девочки порядочные, воспитанные, присмотренные. У меня с ними никаких проблем.
Хотя некоторые девочки были из очень небогатых семей, как дочка портнихи Луизелла или дочь сторожа Анна, в полдень все ходили есть домой, и никто не оставался на завтрак, который предоставлял самым бедным ученикам попечительский совет школы. Это тоже очень нравилось учительнице, которой не приходилось дежурить в шумной и вонючей столовой.
Неудивительно, что 4 «Г» славился как лучший женский класс школы, и поговаривали, что новая учительница согласилась перейти из школы «Благоговение» только при условии, что ей достанется именно этот 4-й класс, и никакой другой.
Сегодня в толпе ученицы 4 «Г» отличались от всех остальных школьников розовым бантом в голубой горошек. Правда, некоторые, как и Приска, не успели купить ленту.
Многие девочки пришли с мамами и с букетами в руках. «А вот и Подлизы готовятся заискивать перед новой училкой», — подумала Приска и поняла, что ничего не изменилось. Никакого перемирия не будет. Вражда вот-вот вспыхнет с новой силой. И она первой объявит войну.
— Подлизы! — крикнула Приска.
Одна из мам услышала ее и сказала дочери:
— Какая невоспитанная девочка. Кто это?
Синьора Пунтони побагровела.
— С ума сошла! Ты хоть знаешь, кто это? Жена судьи Панаро! От него зависит решение в процессе, который ведет твой отец!
Поиска стерпела подзатыльник, даже не пикнув, потому что поняла, что на нее смотрят. Незачем всяким Подлизам знать, что она чувствует.
Вообще-то она очень волновалась. Чем ближе они подходили к классу, тем быстрее колотилось сердце. Она взяла Элизу за руку и приложила к своей груди. Бум-бум-бум…
— Перестань! Ты нарочно так делаешь, чтоб меня пугать, — возмутилась Элиза.
— М-да, для племянницы кардиолога ты ужасная невежда, — ответила подруга, — ты что, не помнишь, как синьорина Соле объясняла нам, что работа сердца, легких и желудка непроизвольна? Невозможно так делать нарочно.
В этот момент прибежала Розальба, за ней — старик в серой рубашке с ее портфелем в руках (вовсе не ее дедушка, как многие думали, а заведующий складом ее отца по имени синьор Пирас).
— Видали, я пришла вовремя?! Все, синьор Пирас, идите в магазин, — запыхавшись сказала Розальба, которая, как и Элиза, стеснялась, что ее провожают. Синьора Пираса не пришлось просить дважды. Он поставил портфель на землю и побежал подметать магазин опилками[6], ему надо было успеть к открытию.
Подруги так радостно обнялись, будто не виделись целое столетие, хотя два дня назад все втроем играли у Элизы. Они повернули за угол и наконец увидели ее, свою новую учительницу, которая поджидала их в глубине коридора в дверях старого класса.
Учительница Арджиа Сфорца оказалась невысокой и полной. И старше, чем они ожидали. А может, так только казалось из-за того, что она была вся серая. У нее были серые волнистые волосы и очки в металлической оправе. А еще серая юбка и серая вязаная кофта. И лицо, подумала Элиза, тоже какое-то серое, несмотря на яркое пятно пунцовой помады.
Но тут лицо учительницы озарилось широкой пунцовой улыбкой: она увидела Эстер Панаро, которая подходила за руку с мамой, сжимая букетик цветов («Первая Подлиза нанесла удар!» — навострила уши Приска).
Не переставая улыбаться, синьора Сфорца любезно приветствовала родителей и выслушивала извинения тех, чьи дочки, как Приска, пришли без правильных розовых бантов в голубой горошек.
— Ничего страшного, синьора. Да, понимаю. Разумеется, во всем виноват галантерейщик… Не волнуйтесь. Пока я закрою на это глаза. Но, пожалуйста, как только будет возможность… Я очень рада, что ваша дочь оказалась у меня в классе. До свидания! Идите спокойно. Ничего страшного.
— Видишь, какая она милая? — прошептала синьора Пунтони дочке. — Стоило поднимать меня с постели в такую рань! Вечно ты делаешь из мухи слона.
Учительница горячо пожимала руки родителям, гладила по головкам девочек, поправляя им прически. Элиза вздохнула с облегчением.
Но когда они сели за парту, Приска шепнула ей:
— Мне не нравятся ее руки. Даже не знаю, как объяснить… Ты как следует их разглядела? Они белые и мягкие, будто без костей. Погладила — как змея проползла.
Элизе нечего было на это сказать, потому что ее учительница не погладила. Ее она, нагнувшись, поцеловала в лоб, оставив на нем яркий пунцовый след. Элиза решила, что поцелуем удостоили только ее за то, что она сирота. Наверное, учительница узнала это из табеля или классного журнала. Наверное, там написано: Маффеи Элиза Лукреция Мария, отец — покойный Джованни, мать — покойная Гардениго Изабелла.
Родители Элизы погибли во время бомбардировки, когда их первой и единственной дочери было два года. Сама Элиза спаслась, потому что была не с ними, а в эвакуации в деревне вместе со своей тетей и бабушкой Мариуччей. Но она не осталась на свете одна-одинешенька, как героини слезливых романов, которые так нравятся Розальбе. Наоборот, у нее была куча родственников, которые перессорились из-за того, кто возьмет ее к себе. Ожесточеннее всех спорили две бабушки.
Бабушка по материнской линии, Лукреция Гардениго, настаивала, что у нее девочке будет лучше, потому что она живет на вилле с садом, тремя горничными и шофером. Бабушка по отцу, Мариучча Маффеи, говорила, что раз «ребята» доверили ей малышку на время эвакуации, значит, они считали, что она лучше всех справится с ее воспитанием.
В конце концов они так и не смогли договориться и решили довериться судьбе: дядя Леопольдо предложил дедушке Анастазио срезаться в кости. Победивший забирал Элизу. Как мы видели, судьба решила спор в пользу семьи бабушки Мариуччи, и Элиза осталась жить с ней, старой няней Изолиной и тремя дядями: Казимиро, Леопольдо и Бальдассаре, братьями ее отца. Когда на дядю Леопольдо находило настроение телячьих нежностей, он сажал Элизу на колени, целовал ее за ушком и говорил:
— Ты моя, и только моя. Это я выиграл тебя в кости, и пусть только кто-нибудь попробует отыграться!
Все родители ушли. Девочки расселись по партам, заняв свои обычные места.
И тут, за несколько секунд до звонка, в класс робко зашли две новые ученицы. Все сразу поняли, что они из тех бедных девочек, что живут в старом квартале у рынка или на окраине, где город сливается с деревней. И не только по синим выцветшим бантам на шее вместо розовых в голубой горошек, как требовала синьора Сфорца.
Месяц назад бабушка Мариучча вызвала портниху сшить Элизе пару новых школьных платьев — за лето она вытянулась на четыре сантиметра! — и, как обычно, принялась причитать:
— Почему обязательно черная форма? У меня сердце сжимается, когда она выходит на улицу вся в черном, как сиротка из приюта.
Элиза не раз видела этих сироток в их черных накидках — они часто сопровождали похоронные процессии. Сиротки пели на латыни и казались очень грустными. Но стоило опекавшей их монахине отвернуться, как они начинали хихикать, строить рожи, пихаться и толкаться, а если замечали, что Элиза на них смотрит, показывали ей язык. Элиза частенько задумывалась о том, как так получилось, что никто из родственников не добился чести взять их к себе. Может, они играли в кости с приютом, и монахини всегда выигрывали.
А дядя Бальдассаре, когда бабушка сетовала на цвет фартука, всегда заступался за спартанскую школьную форму:
— В ней все мальчики и девочки выглядят одинаково. И не видна разница между богатыми в красивой и модной одежде и бедными в лохмотьях. Форма скрывает все различия и не может породить зависть и соперничество. Мы же столько боролись за бесплатное и обязательное образование; и вот, начальная школа — единая, одинаковая для всех… Школьная форма — это символ равенства, и мы должны им гордиться!
И ничего этот дядя Бальдассаре не понимает, подумала в тот день Элиза, глядя на двух новеньких. И она, и ее подруги способны с ходу распознать бедную девочку по тысяче других деталей.
Не говоря уже о том, что форменные платья могут быть очень даже разными. В таких, например, как у Звевы Лопез и Эстер Панаро, хоть на бал отправляйся: блестящие, со сборчатым подолом, складками и воланами, с накрахмаленным кружевным воротничком и чистым платком в кармашке. А бывают потертые, заштопанные с оторванными карманами и твердым холодным целлулоидным воротничком, который можно не стирать, а просто почистить ластиком. К тому же бедные девочки всегда носят одно-единственное платье, а у остальных по два, а то и по три на смену, да еще разного фасона.
А прическа: сразу видно, что их волос никогда не касалась рука парикмахера. Чистые волосы для них вообще большая редкость, обычно они замусоленные, спутанные, покрытые коркой грязи. А под фартуком сползающие штопаные чулки и ботинки из пожертвований школьного попечительского совета — из твердой, как картон, искусственной кожи, прибитой к подошвам уродскими металлическими гвоздями.
Еще они неприятно пахли, много и заразительно ругались и лучше всех прыгали через скакалку и играли в вышибалы. А еще обычно бедные девочки и мальчики остаются на второй год. Вот Аннина Демуро училась с ними в первом классе, но потом ее два раза оставляли на второй год, и в этом году она должна была снова идти во второй класс: такая худая и высокая среди всех этих девчушек, которые только-только научились писать.
Две новенькие тоже были второгодницами. В прошлом году их видели в коридоре с 4 «В». Видимо, теперь их определили к ним в класс «Г», потому что он самый маленький из четвертых и у них всегда есть пустые парты.
Несколько Кроликов приветливо улыбнулись. Но девочки не смогли войти в класс, потому что учительница остановила их на пороге:
— А вы что тут делаете?
— Нам в канцелярии сказали идти в 4 «Г».
— Глупости. Вы перепутали класс.
Девочка повыше робко повторила:
— Но в канцелярии сказали «Г»!
Тут синьора Сфорца совсем взбесилась:
— Не смей мне перечить, грубиянка! Если я сказала, что вы перепутали, значит, так и есть!
— Но…
— Никаких «но»! Ты, что, слов не понимаешь? Сразу видно, второгодница!
Остальные девочки внимательно слушали, а Приска уже вся извертелась за партой. Учительница позвала служителя, который заглянул в свои бумажки и сказал:
— Все правильно. Эти две девочки записаны в 4 «Г».
— Но это невозможно! — кричала учительница, — пойдите уточните в канцелярии. Мне обещали…
— Извините! — вскочила Марчелла Озио, которая сидела на первой парте в ряду Кроликов, ближе всего к двери. — Простите, синьора Сфорца, может, вы спросите, как их зовут, и проверите, записаны ли они в журнале?
Девочек звали Гудзон Аделаиде и Реповик Иоланда. И их имена были в журнале. Учительница побледнела.
— Так. А почему же у вас тогда нету розовых бантов в голубой горошек? — злобно спросила она.
— В галантерее их не осталось… — пробормотала Гудзон Аделаиде.
— Надо было раньше думать, — отрезала учительница.
Девочки пожали плечами.
— Отлично. Сделайте мне одолжение: отправляйтесь домой, и чтоб духу вашего здесь не было, пока не достанете форменный бант! Вон!
Иоланда и Аделаиде понуро пошли к лестнице. Приска вертелась за партой, как угорь на сковородке.
— Послушай, как бьется мое сердце! — прошептала она, схватив Элизу за руку и прижав ее к груди. — Оно вот-вот разорвется.
БУМ-БУМ-БУМ.
— Не пугай меня! — взмолилась Элиза. Она прекрасно знала, что добром это не кончится — Приска не выносила несправедливости.
И действительно, Приска уже встала и решительно направилась к двери.
— Ты куда, Пунтони? В туалет еще рано выходить. К тому же, надо спросить разрешения.
— Я иду не в туалет, я иду домой, — еле сдерживаясь, проговорила Приска. — Вернусь, когда достану розовый бант.
— Что тебе в голову взбрело? Остановись! Ты что, не слышала, что я сказала твоей маме?
Белые полные руки оказались неожиданно сильными. Они схватили Приску за плечи и водрузили за парту. Учительница велела Марчелле закрыть дверь.
— А теперь начнем урок! — сказала учительница, как ни в чем не бывало сияя пунцовой улыбкой.
— Возьмите ваши тетрадки, — сказала синьора Сфорца после переклички (фамилии Гудзон и Реповик она просто пропустила). — Для начала возьмем тему, которая поможет мне поближе с вами познакомиться.
«Возьмем? — пронеслось в голове у Элизы. — Ты тоже собираешься писать?», и она еле заметно улыбнулась, что не скрылось от орлиного взора учительницы.
— Что тут смешного, Маффеи? Ты хочешь первый день учебы начать с замечания?
Элиза покраснела и уткнулась в тетрадку. Приска нахмурилась.
Учительница подошла к доске.
— Тема сочинения такая, — сказала она и застучала мелом, выводя каждую букву, — «Кем работает мой папа».
Элиза проглотила комок, который застрял у нее в горле. На глаза навернулись слезы. Синьорина Соле старалась не давать сочинения на такие темы. Но синьора Сфорца ведь тоже знает, что у нее нет ни папы, ни мамы. Разве она не поцеловала ее единственную из всех за то, что она сирота. И что ей теперь писать? А что писать Луизелле, у которой тоже нет папы? Кстати, почему это ее не поцеловали. Может, потому что она потеряла только папу, а мама у нее была?
Элиза чувствовала, как слезы давят ей на веки и щекочет в носу, но не хотела доставлять учительнице удовольствие видеть, как она плачет. Она отогнала слезы, хлюпнув носом.
— Маффеи! Если ты простудилась, возьми носовой платок! — прикрикнула синьора Сфорца, от которой, видимо, не утаить ни вздоха.
— Не валяй дурака! Придумай что-нибудь! — прошептала Приска, пихнув ее локтем. — Напиши, например, что твой отец — английский король, или знаменитый убийца, или сумасшедший изобретатель, или киноактер, все, что взбредет в голову.
Элиза покачала головой. Она так не умеет. К тому же она так расстроилась, что не сможет сосредоточиться.
— Тогда делай вид, что пишешь! Я за тебя напишу сочинение. Про дядю Леопольдо, — прошептала Приска.
— Пунтони, тихо! Что за разговорчики? Еще одно слово, и я тебя отсажу, — гаркнула учительница.
Но Приска ее не слушала. Она уже увлеченно писала — больше всего на свете Приска любила писать. Постепенно к ней вернулось хорошее настроение, она заулыбалась.
Приска передала листок Элизе, чтобы та его перекатала. Вот что там было написано:
Папы у меня нет, поэтому я расскажу о его брате-близнеце, дяде Леопольдо. Мой дядя Леопольдо по профессии кардиолог. Кардиолог — это врач, который лечит людям больное сердце, и если сердце случаем сломалось, он его чинит. Но мой дядя сердца не чинит: он, наоборот, их ломает, точнее разбивает. Но он не нарочно. К тому же не всем. Только красивым молодым женщинам. Они все в него влюбляются. Они притворяются больными, мол, у них сильное сердцебиение, только чтобы попасть в его клинику и лечиться у него. Тогда они заболевают по-настоящему и остаются с разбитым сердцем, потому что он не отвечает им взаимностью. Но дядя такой очаровательный, что эти дурочки все равно не могут его не любить.
Мой дядя очень красивый. У него голубые глаза, он лысый, и у него блестящая загорелая голова. Лица почти не видно, потому что у него длинная каштановая борода и усы. Он высокий и крепкий, как боксер. Он очень сильный, и когда кто-нибудь из больных теряет сознание, может сам отнести его в больницу. Дядя живет с моей бабушкой, со мной и двумя своими братьями. Мы были бы счастливой семьей, но эти красивые женщины, которые за ним увиваются, никогда не оставляют нас в покое. Они заваливают наш дом письмами, цветами и шоколадными конфетами «Поцелуй». Они грозятся покончить с собой на нашей лестничной клетке, и бабушку это беспокоит, потому что она не любит смотреть на кровь, а уж тем более вытирать ее тряпкой. Но я ее успокаиваю: «Может, они не будут резать вены. Может, просто отравятся, и все будет чистенько».
Эти поклонницы шпионят за моим дядей через подзорную трубу из домов напротив и посылают ему любовные записочки с помощью духового ружья или почтовых голубей. Они пишут «ДОРОГОЙ ЛЕОПОЛЬДО то… ДОРОГОЙ ЛЕОПОЛЬДО сё. ЛЮБОВЬ МОЯ, Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ, Я ЖИВУ ТОЛЬКО РАДИ ЛЮБВИ К ТЕБЕ». Как можно быть такими идиотками?
Моему дяде плевать на них всех. Он влюблен в мою лучшую подругу, знаменитую писательницу, которой всего девять лет, поэтому они не могут пожениться. Но он поклялся, что подождет ее. Когда ей исполнится пятнадцать, они поженятся, я буду подружкой невесты, которая держит шлейф, и все мы будем жить долго и счастливо. Вот такая работа у моего дяди.
Элиза Маффеи, 4 «Г»
— Ты с ума сошла? — вполголоса сказала Элиза, прочитав черновик. — Я не могу сдать такое сочинение.
— Почему? Прекрасное сочинение, — обрелась Приска.
— Маффеи! Пунтони! О чем вы там болтаете? Тихо! — прогремел голос учительницы.
Элиза писала, зачеркивала и писала снова и, когда время вышло, вот что получила синьора Сфорца:
«Мой отец умер, так что никем не работает. Он лежит на кладбище вместе с мамой. Бабушка Мариучча каждый день приходит на их могилу. Иногда она берет меня с собой».
Учительница собрала тетрадки и унесла проверять домой. Не то чтобы она ожидала каких-то сюрпризов. Она заранее все разузнала о семьях своих учениц. Ей было известно, что среди пап есть префект, судья, нотариус, два адвоката, два крупных землевладельца, дантист, хирург, журналист, два богатых торговца — все они задавали тон классу и делали его похожим на классы школы «Благоговение».
Еще там есть — и синьора Сфорца не могла взять в толк, как директор мог такое допустить, — столяр, зеленщик, слесарь, крестьянин, сторож и портниха. Портнихой работает мама Луизеллы, а папа у нее умер, хотя учительница и не стала целовать ее в лоб.
Как бы то ни было, даже дочки таких скромных родителей — девочки воспитанные, прилежные и смышленые.
Элиза Маффеи — вообще особый случай: ее дедушка с бабушкой по материнской линии очень знатные, богатые и влиятельные, хотя семья отца, с которой она живет, и поскромнее. Зато дяди, как на подбор, — архитектор, кардиолог и инженер.
«Прекрасный класс!» — думала синьора Сфорца по дороге домой. Почти идеальный.
Приска и Элиза были подругами всю жизнь. Точнее, они стали подругами еще до своего рождения.
— Ваш случай, — изрекал дядя Казимиро, — типичный образец наследственной дружбы.
Действительно, папа Приски еще в школе подружился с Элизиным папой и его братом-близнецом дядей Леопольдо. И когда Элизин папа погиб, Прискин папа и дядя Леопольдо поклялись, что будут заботиться о сироте. Поэтому дядя Леопольдо сыграл ту знаменитую партию в кости. А синьор Пунтони любил ее, как родную дочь. Так что Приска и Элиза были не просто подруги, но даже в каком-то смысле сестры.
К счастью, в тот день, когда они встретились — одной было две недели, другой — три месяца, они сочли друг друга очень симпатичными и сразу же подружились, что далеко не всегда бывает с сестрами.
— Представь, если бы ты оказалась мерзкой девчонкой и мы бы все время ссорились! Или подлизой и врушкой, — говорила иногда Элиза.
— А если бы ты была заносчивой и вредной, как Звева, — отвечала Приска, — я бы тебя хорошенько отдубасила! Взрослые ни за что не заставили бы меня с тобой дружить.
Подруги проводили вместе чуть ли не каждый день после школы. Иногда Элиза приходила к Приске, иногда наоборот.
У Элизы они могли спокойно поиграть и сделать уроки, а вот в доме Пунтони всегда была страшная суета.
Ну, во-первых, Габриеле со своими друзьями. Мальчишки были всего на два года старше, но смотрели на них свысока и все время дразнили. Вообще-то Приска и Габриеле неплохо ладили, но перед друзьями он стеснялся девчонок и делался таким же противным.
А тут еще Филиппо — прелесть, конечно, как все малыши, — но он только-только научился ходить и все хватал: рвал Прискины книги, ломал ее игрушки и ронял на себя тяжелые предметы.
Теоретически, за ним должна была присматривать Инес. Но когда подруги были дома, она приносила его к ним в комнату.
— Посмотрите за малышом пять минут? Мне надо в туалет.
Она исчезала, и пять минут превращались в час.
— Она заперлась в туалете и читает продолжение фоторомана в журнале «Гранд-Отель»[7] — объясняла Приска. Маме она, конечно, не жаловалась.
А тем временем Филиппо успевал раскидать все их игрушки, описаться, вскарабкаться двадцать раз на кровать и столько же раз упасть.
На крик ребенка, которого Приске и Элизе никак не удавалось унять, прибегала Инес.
— Только бы хозяйка не услышала! — и она прикладывала ему монетку к ушибу. Шишки, правда, все равно никуда не девались.
В доме Маффеи, наоборот, у Элизы была прекрасная комната, куда взрослые всегда стучались и спрашивали: «Можно?»
А если Элиза отвечала: «Секундочку», они ждали в коридоре, пока она не скажет «Входите». Это производило огромное впечатление на ее подруг.
Каждый раз, разделавшись с уроками, Приска предлагала Элизе зайти в комнату дяди Леопольдо (естественно, когда его не было дома). Она входила туда на цыпочках, как в церковь. Трогала одним пальцем подушку на кровати.
— Сюда он кладет голову, когда спит.
Она страшно ревновала к трем мужчинам, портрет которых висел над кроватью доктора Маффеи. Их профили были нарисованы в ряд, на головах у всех были странные капюшоны, а сверху лавровые венцы.
Элиза, которая была с ними знакома с детства и сто раз о них спрашивала, объясняла:
— Их зовут Данте, Петрарка и Боккаччо. Это очень древние люди. Все они были писателями.
— Подумаешь, я тоже писательница, — с завистью говорила Приска. И думала: «Но мой портрет дядя Леопольдо почему-то не вешает в своей комнате».
Любовь к дяде Леопольдо и решение стать писательницей родились в сердце Приски одновременно. Вот как было дело. Каждый год в конце декабря фармацевтические фирмы посылали доктору Маффеи кучу роскошных ежедневников: в кожаных и матерчатых переплетах с золотыми буквами на обложках и корешках. Так они поздравляли его с Рождеством и заодно рекламировали свои лекарства.
Естественно, дяде Леопольдо нужен был только один из них. Остальные он раздавал родственникам и друзьям, но ему и в голову не приходило, что такой подарок может понравиться маленькой девочке, по крайней мере Элиза никогда не проявляла к ним никакого интереса. Но однажды Приска с папой пришли в клинику дяди Леопольдо, чтобы поздравить его с Новым годом.
Приска, которая тогда ходила во второй класс, только что сделала удивительное открытие. Она заметила, что если записать одну за другой в несколько длинных предложений, например про маму или про весну, ну, все эти глупые мыслишки, которые все равно толкутся у нее в голове, то получится рассказ. Так просто, что Приска подумала: «Так вот как пишут книги! Может, и я могу стать писательницей?»
Но пока из этого ничего не вышло, наверное, потому что у нее были только тетрадки в линеечку с черной обложкой, ни капельки не похожие на книги. И вообще, она твердо решила быть тореадором… когда вырастет, разумеется. Она смотрела с Инес кино про тореадора, и он сразил ее наповал. Какой у него костюм! А как он размахивает красной тряпкой перед самым носом у быка! Она даже выяснила, что его костюм по-испански называется traje de luz, а красная тряпка — muleta.
— Ты совсем сдурела! — сказал ей Габриеле. — Ты только что записалась в Клуб защиты животных, а теперь хочешь быть мясником на арене.
— Тореадором!
— А тореадор, по-твоему, кто? Настоящий мясник, только в блестящем костюме!
«Ну, я-то не буду убивать быков, — думала Приска, — я буду их другом. Мы с ними будем просто играть и бегать, и все зрители будут нам аплодировать и бросать цветы».
— Все равно женщин-тореадоров не бывает, — презрительно добавлял Габриеле.
«Придется поменять пол», — решила Приска. Элиза ей как-то показала медицинский журнал дяди Леопольдо, и в нем была фотография шофера грузовика из Швеции, который сделал себе операцию и превратился в красивую девушку. «А еще если бы я была мальчиком, я бы могла стать юнгой и путешествовать по миру, — думала Приска, — но что же тогда будет с моими семнадцатью детьми?»
Дело в том, что мама вечно жаловалась, сколько хлопот с маленькими детьми (она, конечно, не говорила «с вами», но кого еще она могла иметь в виду?). Приске это страшно надоело, и она назло решила родить семнадцать детей: восемь мальчиков и девять девочек. Она уже выбрала для них имена — самые странные, какие удалось найти в святцах, и была уверена, что они вырастут очень хорошими и воспитать их будет легче легкого.
«Ну хорошо! Значит, я сначала выйду замуж и рожу своих семнадцать детей и только потом поменяю пол и стану тореадором». Вот что значит научный прогресс.
Но вернемся к тому Новому году и клинике доктора Маффеи.
Когда Приска увидела стопку ежедневников (не меньше десятка!), ее как током ударило. Ей почудилось, что эти цветные блокноты зовут ее, как сирены, чуть не увлекшие Одиссея в глубину моря.
— Заполни меня! Заполни меня! — кричали белые страницы с золотым обрезом. — Возьми перо и закрой меня словами!
Приска уставилась на них как завороженная. Вот они — книжки, которые можно написать! Уже готовенькие, в переплете, как из магазина, только пустые, ждут, пока их заполнят словами и рисунками.
И ровно в эту секунду она решила, что не будет ни тореадором, ни юнгой, а станет писательницей. К тому же это никак не помешает ей иметь семнадцать детей. Она так смотрела на эти ежедневники, что дядя Леопольдо сказал:
— Тебе нравятся? Бери на здоровье! Я все равно ими не пользуюсь.
Как Приска могла отблагодарить дядю Леопольдо за такую щедрость? Только влюбиться в него.
Влюбиться в семь с половиной лет не так-то просто, но Приска справилась: она не раз видела, как это делается в кино и в фотороманах Инес.
Естественно, она никому об этом не сказала. А уж дяде Леопольдо и подавно. Единственная, кому она доверилась, была Элиза.
— Смотри, никому не проболтайся! — велела Приска. — Это тайная любовь.
Элиза сдержала слово, но не прошло и месяца, как Прискину тайну узнали все, по крайней мере в доме Пунтони. Сложно было не заметить, что Приска завесила всю комнату фотографиями доктора Маффеи. Она приклеила их даже на дневник и школьные тетрадки.
Весной, когда в траве под городскими деревьями пробивались крошечные белые ромашки, Приска собирала их и тайком клала на лобовое стекло Его машины. Она засовывала их под дворники, чтобы ветром не унесло. Она мечтала совершить подвиг и заслужить восхищение своего возлюбленного.
Однажды утром Приска проснулась с криком:
— Мама, мама! У меня болит сердце! Я скорее всего умираю.
— Не говори глупости! Ты отлично выглядишь. Кровь с молоком, — сказала мама. — Когда у человека болит сердце, он бледнеет и губы у него становятся синими.
— Но у меня сильно болит вот здесь, в груди. Ай! Ай! Как больно! — кричала Приска.
В конце концов ее прямо в пижаме завернули в одеяло, погрузили в машину и повезли в клинику дяди Леопольдо.
— Что стряслось, малышка? — спросил кардиолог.
— Дядя Леопольдо, послушайте, как бьется мое сердце! Как сильно бьется мое сердце!
Оно действительно сильно билось, но не болело. Сидеть в пижаме и чувствовать, как дядя Леопольдо прикладывает ухо к спине — еще бы оно не билось!
— Ничего страшного… Небольшая нервная тахикардия, — сказал врач, снимая стетоскоп.
— Вечно ты делаешь из мухи слона! Как ты нас напугала! — раздраженно сказала мама.
С тех пор дядя Леопольдо вместо того чтобы раздавать направо и налево ненужные ежедневники, откладывал их для Приски.
Теперь юная писательница могла заполнять страницу за страницей своими рассказами. Иллюстрации к ним она рисовала сама. А когда ей казалось, что у нее не получится, просила Розальбу, которая могла нарисовать что угодно, причем ниоткуда не срисовывая — ни с книжки, ни с натуры. Синьорина Соле ничего об этом всем не знала. Но очень хвалила Прискины сочинения и всегда ставила ей отличные оценки по итальянскому. Последнее сочинение, которое Приска написала в третьем классе, ей настолько понравилось, что она поставила ей десять с плюсом[8].
— Это прекрасное сочинение. Я бы напечатала его в школьной газете, но не буду. И в классе вслух тоже прочитать не смогу, — сказала учительница Приске. — Твоя подруга может обидеться.
В сочинении, длинном как роман, описывалась семья Розальбы. На самом деле оно называлось «Моя семья», но Приске надоело до чертиков писать о папе, маме, Габриеле, Филиппо и Динозавре… Она уже впихнула их в такое количество сочинений, что уже не знала, что про них сказать.
Так что она решила описать семью Кардано, которую знала много лет, потому что они с Розальбой были подругами с детского сада. Вот это сочинение:
Папа Розальбы владеет магазином одежды, который при надлежит его семье уже больше, ста лет. На двери вывеска: КАРДАНО, ЭЛЕГАНТНОСТЬ ПОД РУКОЙ.
Папа Розальбы проводит целый день за прилавком магазина. У него много продавщиц, кассирша и заведующий складом синьор Пирас. Мать Розальбы — художница. Она сидит перед мольбертом у окна и пишет картины маслом. Она никогда не готовит.
Когда приходит пора обеда или ужина, синьор Кардано забирает у бакалейщика пакеты с готовой едой, которую его жена заказала по телефону. Еще синьора Кардано никогда не убирает. Горничной у них нет, и по воскресеньям к ним приходит убирать синьор Пирас, он ведь все равно убирает в магазине. В будни синьора одалживает его у мужа, чтобы он сходил за заказом или отвел куда-нибудь детей. Розальба всегда говорит: «Что бы мы делали без синьора Пираса?»
У Розальбы есть два старших брата. Их зовут Леонардо и Микеланджело, потому что их мама верит не в святых, а в этих древних художников. А имя «Розальба» они позаимствовали у одной венецианской художницы, которая рисовала пастелью портреты накрахмаленных дам и кавалеров и детей с пончиком в руке.
У синьора Кардано нет машины, но Розальбе разрешается брать такси каждый раз, когда она опаздывает. Даже когда у нее нет денег, ведь ее знают все таксисты и если что, заезжают в магазин и просят кассиршу расплатиться.
Еще у Розальбы с братьями есть открытый счет у бакалейщика Сантини и в кондитерской Манна. Открытый счет значит, что они могут заходить и бесплатно завтракать или полдничать. Ну не то чтобы совсем бесплатно. Они говорят: «Запишите на мой счет». И в конце каждого месяца их папа за них расплачивается и говорит: «Сколько же вы едите! Вы мне стоите целое состояние! Вы меня разорите!» Но Розальба говорит, что если навесить на синьора Пираса еще и завтраки с полдниками, это станет последней каплей и он уволится.
Сильвана Бои, портниха, которая шьет для Элизиной бабушки, сказала нам, что синьора Кардано — бесчеловечная мать и что, будь ее муж настоящим мужчиной, он давно бы ее поколотил, чтобы она занималась домом и детьми вместо того, чтобы все время торчать с этими кисточками в руках. Она сказала нам, что синьор Кардано не бьет ее, потому что постыдно в нее влюблен, ведь она такая красивая, и раб ее капризов. Все в городе это знают.
Мне лично синьора Кардано не кажется такой уж красивой. И когда я прихожу в магазин за новым пальто, я смотрю во все глаза на Розальбиного папу, но не могу представить себе его в цепях, как раба.
Сильвана Бои все время поет такую песенку: «Его цепи сотканы из цветов!» Так что я решила, что, может быть, синьора Кардано, когда никто не видит, откладывает свои кисточки и перевязывает мужа, как колбасу, ветками роз, которые она вечно рисует, и он страдает, весь исколотый шипами, по никогда не жалуется, потому что сходит с ума от любви. Розальба говорит, что я дура, раз мне приходят в голову такие мысли и что ее родители никогда ничего подобного не делают.
Я забыла одну очень важную вещь. Каждый год, за две недели до Рождества «КАРДАНО, ЭЛЕГАНТНОСТЬ ПОД РУКОЙ» убирает всю одежду и превращается в единственный в городе магазин игрушек. Старую вывеску завешивают новой из папье-маше. Разноцветные позолоченные буквы гласят: ДЕТСКИЙ РАЙ.
И это правда, потому что мы часами торчим у витрины, а потом несемся домой писать список подарков для Младенца Христа[9] (даже мы, взрослые, которые уже знают, откуда берутся подарки).
Самое прекрасное в Розальбе, что она совершенно не задирает нос, в отличие от некоторых других наших одноклассниц, которым и гордиться-то почти нечем, не буду называть их имена, чтобы не прослыть сплетницей.
В общем, семья Кардано мне очень нравится, и мне хотелось бы иметь такую семью. Или хотя бы таких родственников.
Приска Пунтони, 3 «Г»
Когда мама Приски читала это сочинение, она сначала страшно смеялась.
— Вот язык у тебя без костей, когда о других рассказываешь!
Но потом обиделась:
— Ты бы хотела такую семью, да? Мы для тебя недостаточно оригинальны? Ты просто свинюшка неблагодарная.
Неужели она не понимает, что когда люди пишут, они могут позволить себе поэтические вольности?
Учебный год уже десять дней как начался, а галантерейщик с улицы Гориция все еще не получил новую партию розовой ленты в голубой горошек.
Приска, Флавия, Марина и Фернанда спокойно ходили в школу без бантов, а Реповик Иоланда и Гудзон Аделаиде слова учительницы восприняли всерьез и больше не появлялись.
«Может, они перепугались до смерти и никогда уже не придут», — думала Элиза. В каком-то смысле она им завидовала.
Хотя синьора Сфорца постоянно улыбалась и почти на них не кричала, девочки все чаще вспоминали свою прежнюю учительницу, добрую синьорину Соле.
— Она слишком строгая! Слишком! — жаловалась Элиза бабушке Мариучче. — Мы с ней дохнуть не смеем. За партой пошевелиться нельзя, даже если нога затекла или нос чешется.
Бабушка Мариучча вздыхала:
— Бедные девочки!
— Даже руки нужно держать по правилам! — возмущалась Приска.
Для рук был два положения: «первое» — ладони на парту, пальцы растопырить, и «второе» — руки за спину.
— Спину прямо! Прямо! Представьте, что держите на голове словарь.
Еще синьора Сфорца высмеивала Элизу за то, как она держит перо, а левше Розальбе привязывала левую руку поясом от платья к спинке парты, чтобы она писала правой.
— И почему твои родители и синьорина Соле терпели эту дикость… Из тебя ничего путного не выйдет, если не научишься все делать правой рукой.
— Но Леонардо да Винчи… — возражала Розальба.
— Послушайте только эту дерзкую девчонку! Леонардо да Винчи, еще чего выдумала! За это тебе двойка по рисованию и двойка по поведению, в следующий раз будешь умнее.
Приска тоже впервые в жизни схлопотала двойку, и самое обидное, по ее любимому итальянскому.
На второй день учебы, сразу после переклички и молитвы, учительница вызвала ее к доске и протянула ей тетрадку с тем самым сочинением о папиной профессии. В тетрадке было написано вот что:
Я не знаю, кем работает мой папа. Я сто раз его спрашивала, но он отвечал, что нам, детям, лучше не соваться во взрослые дела. А еще говорил, что если полиция устроит облаву в нашем доме и будет нас допрашивать, нам лучше ничего не знать, чтобы мы, не дай бог, не проболтались.
Обычно папа работает по ночам. Однажды я увидела, как он уходит на работу — на лице у него была черная маска, за спиной пустой мешок, в руке связка фальшивых ключей и отмычка. Еще у него были перчатки.
В другой раз, когда он вернулся с работы, я подождала, чтобы он заснул, и залезла в мешок. Там была куча драгоценностей, пачки банкнот, серебряные канделябры и на самом дне отрубленная кисть, еще истекающая кровью, с дорогими кольцами на каждом пальце, даже на большом.
А через пару дней папа нас всех повез в потрясающее путешествие в Америку. Мне бы очень хотелось узнать, кем работает мой папа, тогда я бы тоже могла выбрать такую работу, когда вырасту.
Приска Пунтони, 4 «Г»
— Что это еще за глупости? — строго спросила учительница.
Поиска растерялась. Ей-то казалось, что сочинение вышло прекрасным, да и написано хорошо: оригинально и без ошибок.
— Разве ты не дочь адвоката Пунтони? — настаивала синьора Сфорца.
— Дочь.
— Тогда зачем ты написала все эти глупости вместо того, чтобы сказать, что твой отец работает адвокатом?
— В сочинениях я всегда фантазирую.
— И фантазии тебе не занимать! Но в этот раз я просила написать реалистическое сочинение. Надо было написать правду.
— Мой папа говорит, что не стоит рассказывать кому ни попадя про частную жизнь нашей семьи.
Учительница вздохнула.
— Не сомневаюсь, что у вас дома никто не следит за тем, что ты читаешь. Наверное, тебе позволяют читать эти английские и американские детективчики…
— Да, моя мама подписана на детективную серию «Мондадори».
— Твоя мама — взрослый человек. А детям не следует читать взрослые книжки.
— А я и не читаю мамины детективы. Мы с Габриеле читаем «Мандрейка» и «Фантомаса».
Учительница вздохнула еще тяжелей.
— Значит так, Пунтони, запомни раз и навсегда. В этом классе все решаю я. И если я захочу получить сочинение, в котором не будет ни слова правды, я так и скажу — «А теперь, девочки, пофантазируем». И тогда ты, Пунтони, сможешь написать все, что тебе в голову взбредет. А если я прошу изложить все как есть, именно это и надо делать. Так что, Пунтони, за этот «шедевр» я поставлю тебе тройку.
«Три» по итальянскому! Ее первой оценкой в четвертом классе будет «три» по итальянскому!
Приска открыла рот, но сказать ей было нечего, и она вернулась за парту. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.
Подлизы, конечно, начали было над ней посмеиваться, но учительница так грозно гаркнула «Тихо!», что все замерли на своих местах.
В первые дни синьора Сфорца только и делала, что спрашивала, спрашивала и спрашивала без конца.
— Прежде чем перейти к программе четвертого класса, я должна определить ваш уровень знаний.
Она не скрывала своего недоверия к методам синьорины Соле и пыталась застать их врасплох сложнейшими вопросами. Но они обычно отвечали все правильно, потому что старая учительница со своими повадками ласковой наседки прекрасно научила их всему, что требовалось по программе. Не случайно 4 «Г» считался лучшим женским классом школы!
Несмотря на то что девочки из рядов Кроликов и Сорванцов отвечали хорошо, лучшие оценки всегда доставались Подлизам и Притворщицам, которые своими гримасами и жеманством, своими поклонами и слепым послушанием быстро добились расположения учительницы. Поразительно, но даже Звева Лопез дель Рио, которая мало того, что была глупа как овца, так еще и держалась надменно и нахально, набрала уже свою коллекцию семерок и восьмерок, полученных «в качестве поощрения».
Что до Приски, то несмотря на историю с сочинением, синьора Сфорца вынуждена была признать, что та умна и знает кучу всего даже сверх программы третьего класса. И все равно она к ней придиралась:
— Ты слишком много читаешь!
— А что в этом плохого? — заметила однажды Розальба.
— А тебя никто не спрашивал, — строго ответила учительница и поставила ей минус по поведению в журнал. (Четыре минуса снижали на балл среднюю оценку по успеваемости и поведению.) Потом она снова обратилась к Приске:
— Ты читаешь книги, неподходящие для твоего возраста, которые внушают тебе странные мысли. Тебе нужно больше заниматься школьными предметами.
Однажды учительница — Приска была уверена, что она сделала это ей назло, — стала объяснять на уроке происхождение ее имени.
— Это слово латинского происхождения, женский род прилагательного priscus, что значит «древний». Уменьшительно-ласкательное от него на латыни звучит как «Присцилла». Странно, что твои родители не назвали тебя Присциллой — это имя куда красивее и больше походит для девочки.
Приска страшно разозлилась. Если есть имя, которое она ненавидит, так это Присцилла. Оно ассоциировалось у нее с глупой воображалой — сплошные кружева, цветочки и капризы, как в американских фильмах. У нее мурашки по коже от одной только мысли, что ее могли так звать.
С тех пор Подлизы, когда хотели ее разозлить, кричали:
— Присцилла! Присцилла!
Но больше всего Сорванцы и Кролики невзлюбили затею синьоры Сфорцы, которую Элизин дядя Казимиро назвал по-военному «большие маневры».
Еще в первый день, собрав сочинения и засунув их в портфель, учительница строго оглядела класс и сказала:
— Примерно через час прозвенит звонок и урок кончится. Предупреждаю вас, что не только в этом классе, но и в коридорах, и на лестнице, и в школьном дворе вы должны соблюдать дисциплину. С момента, когда вы заходите в ворота школы, вы находитесь под моей ответственностью, и я требую, чтобы вы не позорили меня перед другими классами.
Потом она построила их в ряд вдоль стенки и очень придирчиво выровняла по росту.
— Слова «приблизительно» в моем словаре нет. Вам следует всегда об этом помнить.
Ради симметрии многие закадычные подружки были безжалостно разлучены. В том числе Приска и Элиза, которых, правда, поставили друг за другом, так что в случае острой необходимости они могли шепотом переговариваться.
— А теперь идемте в коридор и потренируемся маршировать. Предупреждаю, соблюдайте тишину. Чтоб я не слышала ни звука, понятно?
Когда раздавался звонок, все остальные школьники бросались вон из класса и веселыми беспорядочными рядами проносились по коридорам и лестницам. На последней ступеньке ряды ряды рассеивались, и дети высыпали во двор горланящей толпой.
Четвертый «Г» всегда выходил последним, потому что они целую вечность тратили на то, чтобы построиться. Из-за парт девочки вставали не все одновременно, а одна пара за другой строго по хлопку учительницы (которая записала себе в журнал имена учениц в порядке составленного строя). Потом они пересекали коридор и лестницу в абсолютной тишине, с негнущейся спиной, печатая шаг и не оглядываясь по сторонам.
Спустившись по лестнице, они не бросались врассыпную, а все так же строем шагали дальше, продираясь сквозь толпу, и по команде учительницы «Стой!» останавливались точно посреди двора. В этот момент все без исключения — школьники, учителя, родители — тоже как по команде поворачивались к ним, чтобы посмотреть, что это за странные марширующие девочки с розовыми лентами на шее.
Каждый раз, чувствуя на себе взгляды тысячи глаз, Приска думала, что не переживет этого позора и провалится-таки сквозь землю. А однажды Приска заметила в толпе дядю Леопольдо, и сердце заколотилось так сильно, что она не смогла петь. Да, именно петь, потому что после того, как они вставали, учительница, надувшись от гордости за этот спектакль, отступала на три шага и командовала громовым голосом:
— Равняйсь!
В полной тишине девочки поворачивались на четверть оборота. Учительница поднимала руку с вытянутым указательным пальцем и делала знак головой.
Девочки делали глубокий вдох и запевали:
Эту песню, которую синьора Сфорца «лично сочинила» во времена «Благоговения», все должны были переписать в тетрадки и выучить наизусть.
— Поклон! — командовала учительница, как только пение смолкало. Двадцать восемь голов молча наклонялись. Двадцать восемь розовых бантов в голубой горошек (точнее, в первые дни двадцать четыре) исчезали под двадцатью восемью подбородками, прижимавшимися к двадцати восьми шеям.
Мамы Подлиз созерцали эту сцену с восхищением и умилением. Несомненно, класс, где учатся их девочки, выгодно отличается от всех остальных классов школы!
— Налево — равняйсь! Марш! — командовала учительница. Строй направлялся к воротам и только за воротами рассеивался, вливаясь в толпу других школьников.
Прошло уже двенадцать дней с начала учебного года, когда галантерейщик с улицы Гориция сообщил, что получил наконец новую партию розовой ленты в голубой горошек. Так что на следующий день все без исключения ученицы 4 «Г» могли явиться в школу с шеями, украшенными правильными лентами.
Но радужное настроение учительницы, добившейся полной зрительной гармонии, было безнадежно испорчено возвращением Реповик Иоланды и Гудзон Аделаиде. Синьора Сфорца так искренне удивилась, увидев двух новеньких, что Приска прошептала Элизе:
— Она не ожидала, что они вернутся! Она была уверена, что избавилась от них навсегда!
Но на этот раз прогнать Иоланду и Аделаиде учительнице не удалось. Они не только были украшены розовой лентой, но и явились в сопровождении школьного сторожа, который принес объяснительные от родителей с печатью школьной канцелярии, а также записку от директора, который приказывал учительнице принять девочек в класс.
Как только сторож удалился, начались трудности.
Прежде всего, куда посадить новеньких?
Хотя Аделаиде и Иоланда были второгодницами, то есть по крайней мере на год старше остальных, роста они были очень низкого и по логике должны были сидеть на первых партах. Но…
— Кто рано встает, тому бог подает! — изрекла учительница. — Не могу же я требовать у ваших одноклассниц уступить вам место!
Единственные свободные парты были в самом конце класса. Одна в ряду Кроликов, одна в ряду Сорванцов и две в ряду Подлиз, как было видно из плана, который учительница нарисовала в первые дни и держала между страницами журнала.
Все ждали, что учительница из любви к симметрии посадит новеньких в ряд Подлиз за Эстер и Ренатой, которые уже заранее брезгливо нахмурились.
Но, к большому облегчению Подлиз и удивлению всех остальных, учительница посадила новеньких на последнюю парту в ряду Кроликов. Но это еще не все. Хотя учительница только что заявила, что не хочет никого пересаживать, она отправила Лучану и Маризу в ряд Подлиз, а остальных Кроликов сдвинула на парту вперед, так что между ними и новенькими осталась одна свободная парта.
Конечно, проще было бы освободить предпоследнюю парту, пересадив Анну и Луизеллу, но не могла же она посадить дочь сторожа и дочь портнихи вместе с отпрысками лучших семей в городе!
Тщедушные Аделаиде и Иоланда совсем потерялись за спинами Анны и Луизеллы и конечно не видели доску. Но они не возражали. Казалось, им даже по душе такое уединение.
Дальше возникли сложности с «большими маневрами», где без симметрии не обойтись. Просто поставить их на последнее место было никак нельзя. Ведь тогда вместо того, чтобы остаться незамеченными, они будут привлекать к себе взгляды всех зрителей.
Чтобы не нарушать церемонию выхода, учительнице не оставалось ничего другого, как поставить новеньких по росту, то есть переделать весь строй (и, разумеется, написать в журнал новый список).
Но туг обнаружилось одно очень досадное обстоятельство.
Самой маленькой была Марчелла Озио, дочь знаменитого хирурга, которая была младше всех на год и до сих пор с честью открывала большие маневры в паре со Звевой Лопез дель Рио, принадлежавшей к богатой семье землевладельцев из старинного испанского рода.
Гудзон Аделаиде со своими рахитичными ножками оказалась ниже их обеих. Симметрия требовала, чтобы она, а не Звева, открывала строй вместе с Марчеллой. Она — в своей дырявой заляпанной форме, со своими деревенскими длинными косами!
Разве могут такие разные девочки составлять первую пару класса? И что подумает профессор Озио, если ему случится забирать дочь из школы?
Но учительница слишком долго рассказывала ученицам о симметрии и порядке, так что отступать ей было некуда. К тому же Марчелла Озио уже схватила Гудзон Аделаиде за руку и отпускать не собиралась. Она была счастлива, что нашлась одноклассница ниже нее. Учительнице пришлось смириться, но было понятно, что она при первой же возможности им это припомнит.
К сожалению, Иоланда и Аделаиде, хоть и пропустили репетиции больших маневров, так старались повторять за другими, что не предоставили повода для упрека. Аделаиде к тому же очень помогло, что Марчелла крепко держит ее за руку — так ей было гораздо проще поймать ритм.
Синьора Сфорца злилась на новеньких еще и по другой причине. Аделаиде и Иоланда были очень бедными и после уроков ели бесплатный обед, который, как презрительно говорила Звева, наверное, был для них единственной нищей за день. А это означало, что сеньоре Сфорце теперь приходилось дежурь в школьной столовой. Что может быть ужасней!
На следующий день сразу после переклички и молитвы учительница вдруг заявила:
— Чистота тела — это зеркало души. Опрятная одежда — знак уважения к окружающим. Отныне я буду каждое утро проверять, как вы соблюдаете это важнейшее правило этикета. Встаньте!
Девочки вскочили, стараясь держать спины и головы прямо, как их учила синьора Сфорца.
— Руки на парту, пальца растопырить и выпрямить! — скомандовала учительница, выйдя из-за своего стола с пятидесятисантиметровой линейкой в руках.
— Если она осмелится меня тронуть, клянусь, я вырву линейку у нее из рук и разломаю об ее башку, — прошептала соседке по парте Звева Лопез, которая знала, что у нее неприлично обгрызенные ногти.
— Тихо!
И учительница стала медленно обходить все парты, осматривая учениц одну за другой.
Она проверяла чистоту ногтей, шеи, зубов и ушей. В порядке ли форма, не отрываются ли пуговицы; начищены ли ботинки, не спущены ли чулки, расчесаны ли волосы, точно ли посередине пробор.
Она поднимала линейкой волосы на затылке, чтобы открыть шею и проверить, нет ли черной полоски на воротнике сорочки. Дотрагивалась до губ, приказывая открыть рот и показать зубы. Указывала на съехавший чулок, пятно на платье, прядь выбившихся волос.
— Легкую небрежность, — сказала она, — я буду наказывать двумя или тремя ударами линейки. За небольшие нарушения — ставить отметку в журнале. За серьезные — ставить отметку и выгонять из класса.
Инспекция разных рядов проходила в разном ритме. Ряд Подлиз учительница прошла бодрым шагом с извиняющейся улыбкой. Здесь не было необходимости поднимать линейку и уж тем более опускать ее для ударов. Одного взгляда было достаточно, чтобы поправить розовый бант, сместившийся на миллиметр. Обгрызенные ногти Звевы было видно за версту, но учительница сделала вид, что их не заметила.
С рядом Сорванцов тоже не возникло особых проблем. Подозрительная линейка постоянно поднималась, но ударяла редко, оценок в журнал тоже было мало. Приска заработала три удара по заляпанным чернилами пальцам, но без оценки.
— Пунтони, ты неисправима, — учительница даже засмеялась.
Неприятности начались, когда синьора Сфорца подошла к ряду Кроликов. Она обходила его медленно, очень медленно, наслаждаясь видом затаивших дыхание девочек. Кроме Марчеллы и Розальбы, досталось всем. У линейки была куча хлопот: подниматься, указывать, ударять.
— Чистота тела — это зеркало души, — повторяла учительница. Как вы появитесь в раю с такими неухоженными душами? Вам придется отправиться в ад. Таким грязнулям, как вы, там самое место.
Большинство наказанных девочек не обратили внимания на эти страшные пророчества. Но Анна, дочь сторожа, расплакалась.
— В моем классе я не потерплю плакс! — с досадой сказала синьора Сфорца. — Выйди вон! Умойся и не возвращайся до звонка.
Весь класс замер, когда учительница добралась до последней парты. И слепой бы заметил, что Аделаиде и Иоланда были не очень-то опрятными и давно не мылись. Что с ними сделает учительница? Сколько раз ударит линейкой? Или двух грязнуль снова выгонят из класса?
Но, ко всеобщему удивлению, ни одного удара линейкой не последовало. Она даже не коснулась двух девочек. Примерно в метре от них учительница остановилась, скорчив гримасу.
— Какой аромат фиалок! — воскликнула она с сарказмом. — Какое благоухание роз! Эй, вы две, сколько дней вы не мылись?
Тишина. Девочки уставились на нее в замешательстве.
«Я бы на их месте умерла бы со стыда», — подумала Элиза.
— Ну же! Сколько дней? — напирала учительница. Иоланда, которая была посмелее, пролепетала:
— На Успение[10] крестный возил нас на пляж…
— Ах! Вы ее послушайте только! Морская вода! На Успение синьорина ездила на пляж! А ванна, грязнуля? Ванна? Когда последний раз ты купалась в ванне?
— Синьора учительница, у этих двух нет ванной, — сказала Звева Лопез дель Рио презрительным тоном.
— У них, наверное, есть душ, — вмешалась эта дурочка Эмилия Дамиани.
— Ага! Десять раз! Какая же ты глупая, Эмилия! — отрезала Звева.
— Тихо! — сказала учительница. — Если даже у них нет ни ванны, ни душа, меня это не касается. Я требую, чтобы мои ученицы, все мои ученицы, мылись, а уж как — неважно.
Потом она повернулась к Аделаиде:
— А ты, Рапунцель[11], можно узнать, сколько времени мыло не касалось этих прекрасных белокурых кос? От тебя козой воняет.
Аделаиде тихонько заплакала. Лицо у нее было грязным, под носом — корка от соплей, слезы оставляли на щеках две блестящие полоски, как будто улитка проползла.
— Запомните раз и навсегда, — строго сказала учительница, — отныне все будет по-другому. Сегодня я буду снисходительна. Но завтра, если вы не придете начищенные до блеска, как две новехонькие монетки, я покажу вам где раки зимуют!
Элиза и Розальба ходили в школу одной дорогой. Они выходили из дома без двадцати восемь, хотя идти было совсем недалеко, а первый звонок звонил только в четверть девятого. Им нравилось подходить к школе, когда сторож еще не открыл ворота и можно спокойно поиграть с другими ранними пташками или просто поговорить.
К тому же им еще надо было зайти в кондитерскую Манна, где Розальба завтракала за стойкой чашкой горячего шоколада и трубочкой со сливками.
— Хочешь откусить? — щедро предлагала она. Элизу дважды просить не приходилось. На глоток шоколада она тоже соглашалась. Потом с усами из коричневой пены подруги продолжали свой путь.
Если погода была хорошая, они делали крюк через городские сады, которые в этот час поливали и где в сезон всегда можно было найти божью коровку на живой изгороди или мохнатую желто-коричневую гусеницу, упавшую с веток дуба.
На следующий день после первой проверки чистоты и порядка синьоры Сфорцы Элиза и Розальба как раз шли через городские сады, когда заметили возле пруда с красными рыбками две знакомые фигуры.
— Смотри! Это Аделаиде и Иоланда! — воскликнула Элиза. — Что они делают?
Две девочки поставили на землю портфели и нависли над водой.
— Осторожно, не свалитесь в воду! — крикнула Розальба. — Утонуть можно даже там, где мелко.
— Что вы делаете? — спросила Элиза, подходя ближе.
— Моемся, — робко ответила Иоланда.
— Иначе… иначе учительница… — попыталась объяснить Аделаиде.
Розальба смерила их с ног до головы критическим взглядом.
— Мы вам поможем, — сказала она.
Они намочили носовые платки, выжали их и стали тереть со всей силы шеи, уши, щеки…
Это оказалось почти так же весело, как играть в кукол и вскоре все четверо смеялись, брызгались водой и дурачились, как закадычные подружки.
Когда спустя полчаса весь класс вскочил на ноги для проверки, Элиза бросила удовлетворенный взгляд на последнюю парту слева. Лица Иоланды и Аделаиде блестели и немного раскраснелись от спешки. Уши были вычищены снаружи и изнутри, шеи, руки и колени тоже. Учительница могла быть довольна.
Но синьора Сфорца и на этот раз остановилась в метре от девочек, скривив нос.
— Что за благоухание роз! Что за запах фиалок! — воскликнула она. — Сегодня вы вылизались, как кошки. Вы что, думаете, вам хватит простого умывания?
Тогда только Элиза осознала, что хоть лица и вымыты, но платья, чулки, волосы остались прежними.
— Что я вам вчера обещала, дорогие? Уже забыли? — угрожающе спросила учительница.
— Простите, синьора, но они же не виноваты, если няня… — встряла Эмилия Дамиани, которая терпеть не могла воду, и старая няня каждый вечер насильно погружала ее в ванну.
— Какая же ты глупая, Эмилия! Откуда у них взяться няне! — перебила ее Звева Лопез.
— Как раз поэтому они должны учиться сами нести ответственность за свой внешний вид, — сказала учительница.
Приска изо всех сил сжала Элизину руку, вонзая ногти ей в ладонь. Розальба подняла крышку парты и захлопнула ее. Бам!
— Что происходит? — грозно спросила учительница.
— По-моему, сегодня они достаточно чистые, — с вызовом сказала Розальба.
— Ах так? Правда? Ты думаешь, что разбираешься в этом лучше меня, Кардано? Тогда помоги мне. Иди сюда, я сказала!
Растерянная Розальба встала и подошла ближе.
— К примеру, вот эти прекрасные белокурые косы кажутся тебе достаточно чистыми? — спросила учительница, приподнимая линейкой косу Аделаиде. — По-твоему, они хорошо пахнут? Ну же, понюхай! Понюхай вблизи!
Аделаиде задрожала. Розальба понюхала и сказала:
— Пахнут изысканно.
— Правда? Тогда слушай, раз тебе не противно их трогать, подержи-ка их вот так секунду.
Розальба послушалась, недоумевая. Учительница в мгновение ока положила линейку, достала из кармана ножницы и решительно — чик-чик! — срезала под корень обе косички.
— Спасибо, Кардано. Если хочешь, возьми их себе на память. Уверена, твоя подруга Гудзон не против. Можешь заняться разведением вшей.
Потом она посмотрела на Аделаиде, которая застыла у парты, широко открыв налитые слезами глаза.
— А ты, Запах Фиалок, чего хнычешь? Мне в классе плаксы не нужны. Выйди и умойся. Или лучше иди-ка домой, пусть мама полюбуется твоей новой прической.
На следующий день Аделаиде появилась в школе остриженная почти наголо, как мальчишка или чесоточная, и с синяком под правым глазом.
— Что случилось? — поинтересовалась Розальба на перемене.
— Ее мама побила, — объяснила Иоланда. И добавила со злостью:
— Ты могла бы и помолчать вчера с учительницей! Кто тебя просил совать нос не в свое дело?
— Что? — воскликнула Приска возмущенно. — Вместо того, чтобы жаловаться на несправедливость учительницы, она разозлилась на Розальбу, которая ничего не сделала? Это нечестно.
— Давай расскажем твоему папе, — предложила Розальба, — он привык защищать людей.
Но адвокат Пунтони даже слушать их не захотел.
— Приска, я тебя предупреждал с того дня, как ты начала ходить в детский сад. Никаких жалоб, никаких обвинений, никаких сплетен. Ты должна научиться справляться сама. Школа этому тоже учит.
«Я так и знала, — подумала Приска, — от взрослых ничего хорошего не жди».
Она так злилась, что схватила один из своих ежедневников и стала писать.
Жил однажды один синьор, синьор Марио, жена его умерла оставив его вдовцом с тремя детьми: двумя девочками и мальчиком.
Старшей дочери, которую звали Розетта, пришлось бросить школу и присматривать за братом и сестрой, которым было пять лет и три года. Розетте было одиннадцать и она не очень-то умела убирать дом, готовить, стирать и так далее. Хуже всего ей удавалось содержать в порядке детей, которые ходили непричесанные, в ботинках разного цвета, нижнем белье поверх пальто, с липкими от варенья руками и все в соплях. Зато у них всегда было хорошее настроение, потому чтя Розетта с ними играла, рассказывала им прекрасные сказки, пела им песни и разрешала есть все что угодно.
Но синьор Марио, вернувшись вечером домой с работы, ужасно злился, что они такие грязные, и кричал на бедную Розетту: «Ты вынудишь меня найти вам мачеху!»
Но все оставалось по-прежнему, и тогда папа женился снова. Мачеха была помешана на уборке и чистоте. Едва переступив порог, она закрыла детей в чулане для метел и держала там три дня без еды и питья, а сама в это время перевернула все вверх дном, подметая, натирая полы, полируя мебель, моя окна и преследуя мельчайшую пылинку.
Когда дом был настолько чистым, что смахивал на больницу, мачеха открыла детей и отвела их в ванную, где наполнила ванну кипятком. Она бросила их в обжигающую воду, как они ни кричали, и с такой силой терла их жесткой щеткой, что вместе с грязью содрала с них немного кожи. Потом она одела их в белые стерильные пижамы и постригла наголо, потому что считала, что в волосах скапливается грязь.
Двое младших плакали навзрыд, а у Розетты сжималось сердце оттого, что она не могла защитить их от мачехи.
Когда синьор Марио вернулся с работы, он застал детей уже в кроватях, привязанных ремнями, чтобы они не могли встать и ходить босиком, пачкая ноги.
Розетта, естественно, пожаловалась на мачеху, но отец сказал: «И поделом тебе! Ты сама этого хотела! Я полностью одобряю мачеху. Я много лет не видел вас такими чистыми!»
Для трех маленьких сирот жизнь превратилась в ад. Мачеха не пускала их на улицу, потому что боялась микробов, не давала им играть и нормально есть, чтобы они не испачкали рот и салфетки. Кормила она их отвратительной похлебкой, кастрюлю с которой подвешивала к люстре. В кастрюлю вставлялись три резиновые трубки с кранами. Дети должны были садиться под ними и брать в рот кончик трубки, только тогда мачеха поворачивала кран, чтобы ни капли этой бурды не просочилось наружу.
Двое младших плакали дни и ночи напролет, и Розетта от расстройства, что она не может им помочь, заболела.
Сначала мачеха решила лечить ее методом собственного изобретения. Она запихивала ее в ванну шесть раз в день и не давала ей больше есть, потому что пустой желудок чист, а чистый — значит здоровый.
Но Розетта не выздоравливала, наоборот, она умирала. Тогда синьор Марио прислушался к голосу совести и позвонил доктору.
Пришел доктор по имени Польдо Лео и увидел, что не только Розетта при смерти, но и младшие дети вот-вот заболеют. Тогда он выпроводил мачеху под предлогом того, что надо купить кое-какие лекарства в аптеке, погрузил трех сирот в свою машину, отвез к себе домой и спрятал на чердаке. Потом вернулся обратно за секунду до того, как мачеха вошла в дом.
— Вот беда! — сказал ей доктор. — Я их всех запихнул в ванну, чтобы помыть, ибо чистота — лучшее лекарство а они растворились в воде, как три обмылка.
— Только бы они не засорили мне трубу! — сказала мачеха довольная, что избавилась от этих трех нерях. Она до смерти их ненавидела, потому что знала, что синьор Марио женился на ней, чтобы она присматривала за детьми, а не потому, что влюбился в нее.
Синьор Марио, вернувшись с работы, пришел в отчаяние, начал плакать, кричать и угрожать жене, что, если она не вытащит из трубопровода детей, он выгонит ее из дома. Тогда она подумала: «Вот стану красавицей и сражу его наповал он еще сильнее влюбится, думать перестанет об этих сопляках а скоро их и вовсе забудет».
Она отправилась к доктору Польдо Лео (который тайком вылечил Розетту и по-прежнему прятал у себя детей, разрешая им пачкаться сколько душе угодно) и спросила у него:
— Доктор, нет ли у вас специального шампуня, чтобы стать блондинкой с длинными кудрявыми блестящими, как солнце, волосами?
— Конечно есть, синьора! И я охотно им с вами поделюсь в память о бедных детках, которых вы так любили.
— А у вас нет специального лосьона для тела, чтобы стать высокой, стройной, изящной, пышной, где требуется, а кожа чтобы стала бархатистой, как персик, белой и нежной, как лепесток магнолии?
— Конечно есть, синьора! У меня есть пена для ванны, которая творит чудеса. И я охотно ею с вами поделюсь тоже в память об этих бедных детках.
Розетта, спрятавшись за диваном, довольно хихикала: она-то знала, что на самом деле было в тех пузырьках, которые мачеха жадно запихивала в сумку.
Мачеха вернулась домой и застала синьора Марио плачущим в детской комнате.
— Да ладно тебе, плакса! — сказала она ему, проходя. — Нечего тут сидеть и сокрушаться, это ни к чему не приведет! Завтра мы вызовем сантехника и попросим его обследовать трубы. А пока сходим на ужин в какое-нибудь романтичное местечко, чтобы немного развеяться. Я иду собираться.
Она пошла в ванную, наполнила ванну и вылила туда содержимое флакончика, отчего сразу образовалась пышная пена. Она разделась и погрузилась в воду. Она почувствовала легкое жжение. «Он уже действует! — довольная, подумала она. — Теперь я помою голову чудесным шампунем». Вылив на голову второй пузырек, она принялась тереть и массировать ее. Шампунь тоже сильно пенился, и мачеха почувствовала не очень приятный зуд, но решила, что так и должно быть.
Закончив тереть и массировать, она ополоснула голову под душем. Но каково же было ее удивление, точнее ужас, когда она увидела, что вода смывает не только пену, но и все волосы, прядь за прядью, и она становится абсолютно лысой.
Она открыла рот, чтобы закричать, но взгляд ее упал вниз, и она увидела, что живот у нее раздувается до гигантских размеров и становится бледно-зеленым. С еще большим ужасом она заметила, что все ее тело распухает, да так, что она уже застряла в ванне и не может пошевелиться. Кожа стала грубой и в пупырышках, как у жабы, зеленой с коричневыми пятнами.
Рядом с ванной висело зеркало. Мачеха увидела, что превратилась в огромное лысое чудовище. Она завизжала и упала в обморок.
На ее крик прибежал сеньор Марио, который, увидев, во что превратилась его жена, не придумал ничего лучше, как вылить на нее жидкость для прочистки труб.
Огромное отвратительное тело с урчанием застыло, сжалось и стало уменьшаться: оно становилось все тоньше и бесцветнее, пока, как уж, не скользнуло в сливное отверстие.
— Вот что случается с теми, кто слишком много моется! — вздохнул синьор Марио. И так как он был немного взволнован, то отправился к доктору Польдо Лео, чтобы тот прописал ему успокоительное.
Когда он рассказал, что приключилось с его женой, трое детей счастливые выбрались из-за дивана и бросились ему на шею.
Доктор сказал:
— Синьор Марио, имею честь просить руки вашей дочери Розетты! Едва ей исполнится пятнадцать, мы поженимся.
И жили они долго и счастливо и мылись редко и очень осторожно.
— Спорим, завтра учительница нам задаст сочинение о Дне поминовения усопших[12]? — мрачно сказала Элиза.
Они и так уже несколько дней учили слезливые стихотворения, и надо было видеть, какие грустные и смиренные лица делали Подлизы, когда выходили к доске их рассказывать!
Каждый год в конце октября начиналась одна и та же песенка. Отрывки из хрестоматий, уроки, диктанты так и кишели крестами, сиротами, вдовами, хризантемами, могилами и кипарисами[13].
Элиза не понимала, почему о мертвых нужно думать только раз в году. Вот бабушка Мариучча каждый день ходит на кладбище. Она отправляется туда после обеда, как только поможет няне убрать со стола. Бабушка одевается, надевает черную шляпку на резинке, которая цепляется за пучок, и говорит:
— Ну, я пошла.
И все знают куда.
Кладбище далеко, на холме за городом. Чтобы их мама не устала, Элизины дяди договорились с соседом, что он будет отвозить и привозить ее на мотоцикле. Приобрели что-то вроде абонемента.
Но не думайте только, что бабушка Мариучча в своем черном платье в белый горошек, в перчатках и с большой сумкой с серебряной пряжкой усаживалась на мотоцикл верхом, обхватив за пояс галантного провожатого. Нет. К мотоциклу синьора Владимиро (так звали соседа) была прицеплена сбоку специальная коляска — это, если кто не знает, что-то вроде железной лодочки на колесах с пассажирским сиденьем внутри.
Бабушка до смерти боялась быстрой езды. Она вцеплялась в бортики коляски и всю дорогу верещала:
— Осторожнее на повороте! Сбавь скорость! Тормози! Мамочки, нас хочет обогнать грузовик!
К счастью, нервы у синьора Владимиро (который был женат на продавщице из табачной лавки на углу, но, если верить Сильване Бои, в молодости был влюблен в бабушку Мариуччу) были железные, и он не сердился.
Как только они выезжали на проселочную дорогу, мотоцикл поднимал облако пыли, и бабушка заходилась в кашле. Но это было только начало, потому что дорога начинала петлять, и как ни старался Владимиро вписываться в повороты, бабушку все равно укачивало и рвало. Затем она с большим достоинством протирала руки и лоб смоченным в одеколоне «Пармская фиалка» платочком. И так каждый раз — в одном и том же месте, по пути туда и обратно.
Время от времени бабушка брала с собой Элизу. Когда Элиза была маленькой, бабушка боялась просто сажать ее рядом и крепко зажимала между колен, чтобы она не вылетела на повороте. Ехать в таком положении было страшно неудобно, любоваться дорогой не получалось, но Элиза всегда радовалась этим прогулкам.
Подъехав к кладбищу, синьор Владимиро прощался с бабушкой:
— Увидимся в полседьмого.
И отправлялся по своим делам.
Бабушка Мариучча отряхивалась от пыли, приводила в порядок прическу, поправляла Элизе воротничок и спрашивала:
— Ну, с кем мы сегодня поздороваемся первым?
У нее была куча покойников, которых следовало навестить: ее родители, родители покойного мужа (Элизины прабабушки и прадедушки); бедный дедушка Теренцио, сестры, лучшая подружка школьных времен, учительница музыки, когда бабушка еще была не замужем и пела романсы, старый хозяин их дома, колбасник из лавки на углу, который, бедняжка, умер от инфаркта всего два года назад, несмотря на все рекомендации и лечение дяди Леопольдо.
И, конечно, «ребята»: Джованни и Изабелла, у них бабушка сидела дольше всех.
Элиза считала, что кладбище — волшебное место, очень романтичное и таинственное.
Тут были тенистые аллеи, устланные мхом, старые деревья с толстыми сучковатыми стволами. Сквозь зелень белели скульптуры — красивые женщины с длинными развевающимися волосами, дети в мраморных кружевах и матросках, ангелы с огромными крыльями. А еще — целые мраморные семьи, которые обнимались и плакали у постели кого-то усопшего, не обращая ни малейшего внимания на то, что творится вокруг. Были и скелеты, с головой завернутые в саван, которые грозили прохожим косой.
Элиза их не боялась, она ведь знала, что они не настоящие и не могут двигаться. На плече одного скелета птичка свила гнездо. По косе другого ползали улитки, и Элиза думала, что на следующий карнавал она тоже оденется призраком и напугает няню Изолину.
Пока бабушка присаживалась у той или другой могилы и беседовала со своими мертвыми, Элиза бродила по кладбищу и читала надписи на плитах. Иногда попадались такие смешные, что она их записывала, чтобы показать Приске — может, она вставит их в какой-нибудь роман.
Последней бабушка навещала могилу ребят. Она подзывала Элизу и показывала ее двум фотографиям под стеклом:
— С ней все в порядке, с вашей малышкой. Давненько она не приходила! Посмотрите, как она выросла. Я забочусь о ней. К тому же есть еще дяди и няня. Вам не о чем беспокоиться, — говорила она.
Когда Элиза была маленькой, она думала, что родители действительно смотрят на нее с этих круглых медальонов, похожих на иллюминаторы, и махала им рукой. Они, естественно, не отвечали, и она обижалась. Смешно вспомнить! Но она никогда не напишет про это в сочинении — такое посторонним не рассказывают. Даже Приске — Элизе не хотелось, чтобы это попало в один из ее рассказов.
Приска ходила на кладбище только второго ноября с Габриеле, родителями и дедушкой, все в парадных костюмах. Мама в этот день, даже если осень запаздывала и было тепло, обязательно надевала элегантное черное пальто с воротником из лисы и черную шляпку с вуалью.
В машине взрослые разговаривали и смеялись, но стоило им зайти за железную кладбищенскую ограду, как они принимали подобающий случаю вид: грустный, чинный и полный достоинства.
Им надо было навестить не так уж много усопших. Только бабушку по папиной линии, которую тоже звали Приска Пунтони.
Бабушка Приска умерла больше сорока лет назад, когда папа только родился. Тогда дедушка тут же принялся искать другую жену, которая бы позаботилась о его сынишке, и нашел бабушку Терезу (она с ними на кладбище не ездила, утверждая, что эта покойница — не ее ума дело).
Приска считала, что, видимо, дедушка не так уж сильно любил первую жену, иначе бы он остался верен ее памяти (пусть не навсегда, но хотя бы на несколько лет), а для воспитания новорожденного нанял бы няню.
Дедушка и правда, похоже, забыл эту первую Приску Пунтони. Он никогда не упоминал о ней, и в тот единственный день в году, когда приносил ей букетик цветов, с интересом рассматривал фотографию на могильной плите, как будто говоря: «Неужели я действительно знал это лицо? Неужели я когда-то был на ней женат?»
Зато он заказал для нее очень красивую статую или даже, как хвасталась его невестка перед подругами, «скульптурную группу» у лучшего скульптора города.
Приске ужасно нравилась эта скульптура, и каждый год она подолгу ее рассматривала. Это была мраморная колыбелька с подушкой, одеяльцем, покрывалом и всем остальным, а в ней пухленький голый младенец, который пытался удержать за подол ночной рубашки красивую девушку, улетающую в небо, но без крыльев, будто ее засосало вихрем. На постаменте были выгравированы такие слова:
ПРИСКА ПУНТОНИ
ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ ДЕВОЧКА.
ПРЕДАННАЯ И НЕЖНЕЙШАЯ ЖЕНА,
ОСТАВИЛА ЭТУ ЮДОЛЬ СЛЕЗ,
ЕДВА ВКУСИВ РАДОСТЬ МАТЕРИНСТВА.
ПРОЖИЛА 22 ГОДА
И ТЕПЕРЬ ЖИВЕТ ЛИШЬ В ВОСПОМИНАНИЯХ
БЕЗУТЕШНОЙ СЕМЬИ.
В этом году, как обычно, Приска была поражена видом собственного имени, высеченного на мраморе. Но еще больше ее поразило, что буквы немного выцвели по сравнению с прошлым годом: через сколько лет они сотрутся совсем?
«От меня тоже останется только это? Всего несколько лет, и все, кто меня любил, про меня забудут?»
Она стала в уме составлять список: даже родители, Габриеле, Инес, Элиза, даже дядя Леопольдо, даже ее семнадцать детей? Эта мысль была невыносима. Для чего тогда она родилась, если от ее пребывания здесь не останется и следа?
Потом ей пришла в голову неожиданная мысль. А вот и нет! Кое-кто будет помнить ее во веки веков. Ее читатели! Она же помнит Луизу Мэй Олкотт[14], которая уже сто лет назад умерла, да к тому же в Америке. Писательская слава Приски Пунтони будет длиться вечно. Ей тоже поставят памятник: с тетрадкой и пером в руке, но не на кладбище, а на главной площади города. Монумент как у Виктора Эммануила Второго[15]. В ее честь будут названы школы, больницы, дороги и площади, а на доме, где она родилась, повесят мемориальную доску.
Успокоенная, она погладила щеки мраморного младенца, который странным образом был похож на Филиппо.
Папа и дедушка принялись наводить порядок на могиле. Они вырывали сорняки, выскребали сухой мох, меняли воду в вазах… Мама им не помогала — боялась испачкать пальто — и болтала с синьорой Франки с соседней могилы. Приска увидела, что по аллее шествует синьора Сфорца под руку с каким-то господином, наверно, ее мужем. Вот она рассыпалась в любезностях, здороваясь с семьей Лопез дель Рио в полном составе. Вот остановилась поболтать с папой Вивианы Арто, препротивным синьором, который страшно задирал нос, потому что был профессором в университете. А вот синьора Сфорца наткнулась на группку одетых в черное женщин, с ними шла Аделаиде. Аделаиде потянула за подол платья самую старую из них, и они все вместе поздоровались с учительницей, поклонившись чуть ли не до земли. Но синьора Сфорца прошла мимо с высоко поднятой головой, как будто их там вовсе не было. Даже с такого расстояния Приска увидела что Аделаиде очень расстроилась. Тогда-то ей в голову и пришла блестящая мысль: «А что, если учительница сама подлиза?»
У выхода Приска заметила в толпе Реповик Иоланду.
— Привет! Я пришла навестить бабушку Приску. А ты?
Иоланда начала перечислять, загибая пальцы:
— Моего брата Адриано, сестер Луизу и Винченцину…
— У тебя умер брат и две сестры? — в ужасе спросила Приска. — Сколько им было лет?
— Ну, не знаю… — ответила Иоланда, — три или четыре месяца… Или нет; Луиза уже умела ходить… Может быть, три года…
— И отчего они умерли?
— Не знаю! Мама говорит, что Бог ей помог… — и она стала равнодушно перечислять дальше: — Еще тетя Кармела, дядя Торе… А вот дедушку мы больше не нашли.
— Как это больше не нашли?
— Его вырыли из могилы и положили туда кого-то другого. Мама говорит, что он теперь в братской могиле.
Приска ничего не понимала.
— В братской могиле?
— Хочешь посмотреть? — спросила Иоланда заговорщицким шепотом. — Это совсем близко. Побежали!
И не дожидаясь ответа, она схватила Приску за руку, втащила ее обратно на кладбище и повела в дальний конец главной аллеи, где Приска никогда не была.
Здесь не было ни тенистых аллей, ни статуй. Могилы были просто земляными холмиками с деревянными крестами, как в вестернах. А в центре стояло невысокое беленое строение, смахивающее на большую цистерну, с крестом наверху.
— Иди сюда! — сказала Иоланда. Потом остановилась и пристально посмотрела ей в глаза. — Клянись, что никому не расскажешь!
— Клянусь, — сказала Приска.
— Пусть у меня рука отсохнет.
— Пусть у меня рука отсохнет.
Они огляделись, нет ли кого вокруг, и подошли к строению. На деревянной двери была надпись:
БРАТСКАЯ МОГИЛА
БУДЬТЕ ПОЧТИТЕЛЬНЫ!
МЫ БЫЛИ ТАМ ЖЕ, ГДЕ ВЫ.
ВЫ БУДЕТЕ ТАМ ЖЕ, ГДЕ МЫ.
Высоко в двери было окошечко с железной решеткой. Девочки по очереди приподняли друг друга и заглянули внутрь.
«Мне все равно никто не поверит, если я расскажу, что видела такую кучу человеческих костей, сваленных как попало, — подумала Приска, — решат, что я это выдумала».
— Мой дедушка там, внутри, — с важным видом заявила Иоланда.
— Который из них? — спросила Приска.
— Черт его знает! Не видишь что ли, какой тут бардак? На площади перед кладбищем Приску отчитала мама.
— Где тебя носило? Посмотри! Ты испачкала пальто в чем-то белом!
— Давайте скорее в машину! — позвал дедушка.
Перед самым домом Приска, которая всю дорогу задумчиво молчала, спросила:
— А когда кости бабушки Приски перенесут в братскую могилу?
Дедушка резко затормозил.
— Что за вздор ты несешь? Почему вдруг их куда-то перенесут?
— Дедушку одной моей подруги уже перенесли.
— Твоей подруги? — удивилась мама. — Какой еще подруги?
— Реповик Иоланды.
— А! Ну, она не твоя подруга. Она твоя одноклассница, а дружить с ней не надо.
— Почему?
— Потому что. Не хватало еще, чтоб она заразила тебя вшами или научила ругаться.
— Не бойся, бабушку Приску из могилы не унесут, — примирительно сказал папа, — это наша могила, уже много поколений. Мы заплатили за эту землю и можем в ней оставаться до скончания веков. Дедушка твоей одноклассницы, видимо, был гостем в могиле на участке для бедных. Гостеприимство по закону длится только девять лет, после чего нужно освободить место для другого покойника и перебраться в братскую могилу.
— Все равно, если ты мертв, ты ничего даже не заметишь, — утешал сестру Габриеле.
— Но не так же! Все вперемешку! А если кто-то в день Страшного суда возьмет по ошибке чужую ногу? — возразила Приска, вспомнив беспорядок в этих бедных костях.
— Фу, какая гадость! Прекратите немедленно! — велела мама. — Я больше не хочу слышать ни слова об этих костях. Вы мне весь аппетит испортите.
Действительно, уже подошло время обеда, и Антония по случаю Дня поминовения наверняка приготовила традиционные сласти.
Антония была большим знатоком не только сладостей но и страшных историй о покойниках, призраках и дьявольских кознях.
Когда Габриеле и Приска были маленькими, они обожали эти ее истории. Дни напролет они торчали на кухне и слушали Антонию, которая гладила и рассказывала, лущила горох и рассказывала, мыла посуду и рассказывала, а детям все было мало.
— Еще одну, ну пожалуйста!
Была история о черном коне смерти. Глубокой ночью конь смерти три раза проносится галопом мимо дома того, кому суждено умереть наутро. Так что если в тишине услышишь цокот его копыт и печальное ржание, готовься — тебя или кого-то из домочадцев, никто не знает, кого именно, скоро заберет смерть.
Еще была святая Урсула, стучащая в дверь. Один удар означает, что тебя подстерегает страшная болезнь или несчастный случай. Два удара — что пора исповедаться в грехах, составить завещание и привести все свои дела в порядок. Но если раздастся три удара, спасения нет. Смерть придет еще до рассвета, и остается только доверить свою душу Господу.
А одна старуха каждую ночь приходила на кладбище, обкрадывала только что похороненных мертвецов и продавала потом их вещи. И вот однажды она хотела снять с трупа носок и оторвала всю ногу. Старуха испугалась, что ее застукают, и побежала домой прямо вместе с ногой. На следующую ночь мертвец пришел за тем, что принадлежало ему. В комнату, где спала старуха, вела лестница. В темноте она услышала звон колокольчика, который мертвец носил на шее, и замогильный голос:
Потом было две ступеньки позади, три ступеньки позади, четыре, пять, потом он входил в комнату, а воришка все не могла пошевелиться от ужаса, и труп утащил ее в ад прямо в заштопанной ночной рубашке и с матрасом, в который она вцепилась, но это ей не помогло.
Еще была история о Джованнино Бесстрашном, который на спор с друзьями пошел на кладбище ночью, чтобы отнести похлебку из хлеба и укропа только что погребенному покойнику. Когда мертвец в саване поднялся из могилы и протянул к нему крючковатые руки, Джованнино протянул ему миску и ласково сказал:
— Подуй, а то обожжешься!
На руках и ногах Антонии часто были большие темные синяки, она объясняла детям, что это следы от пальцев мертвецов, которые по ночам бродят вокруг ее кровати и щекочут ее.
Приска и Габриеле наслушаться не могли этих страшилок.
— Еще! Еще одну! — упрашивали они, а по спине бегали мурашки, и сердце очень приятно билось от страха, но на самом деле не так уж они и боялись, ведь был день и все они вместе сидели на теплой кухне.
Но зато ночью они ни за что не хотели тушить свет и прятались друг у друга в кровати, а когда наконец засыпали, им снились кошмары, и они с криком просыпались.
Мама, докопавшись до причины этого страха, строго-настрого запретила Антонии забивать головы детей этими «невежественными и суеверными» глупостями. Обидевшись, старая служанка пообещала:
— Пусть у меня язык отсохнет, если я им еще что-нибудь расскажу!
Но было уже поздно. Эти истории Приска и Габриеле не забудут никогда.
В тот вечер, когда пора было ложиться спать, Приска поняла, что совершенно не хочет оставаться в комнате одна. Она была уверена, что как только выключат свет, все эти разбросанные скелеты, которые она видела утром в братской могиле, придут к ней. А может быть, один из них уже прячется под кроватью и только ждет, чтоб схватить ее за ногу.
Она прекрасно знала, что на самом деле такого не бывает и что все эти страхи — плод ее воображения, но не могла победить их.
Поэтому, надев пижаму и почистив зубы, она вместо того, чтобы пойти в свою комнату, зашла в комнату Габриеле, который собирал портфель на завтра.
— Можно, я посплю у тебя сегодня ночью?
— Еще не хватало! Ты уже слишком большая, мы в кровати не поместимся. И вообще ты пинаешься!
— А если я посплю в кресле?
— К утру у тебя все тело онемеет. Ну как хочешь, дело твое.
Спать в кресле оказалось и правда неудобно. Габриеле уже видел седьмой сон, а Приска все вертелась, стараясь не свешивать ноги, чтобы какая-нибудь ледяная рука не высунулась из-под кресла и не схватила ее. В конце концов она зажгла ночник и встала. Потом села за письменный стол брата и стала рыться в ящиках. Ей нужна была бумага, чтобы срочно записать новый рассказ, но пройти по коридору в свою комнату и взять один из ежедневников дяди Леопольдо было слишком страшно.
Она зажгла еще и настольную лампу. Все равно Габриеле, если уж он заснул, и пушкой не разбудишь. Она взяла перо и стала быстро писать.
Жила-была одна знатная и богатая синьора по имени Гарпия Смерца. Однажды зимней ночью синьора нашла на ступеньках своего дома корзинку, а в корзинке был младенец с запиской, пришпиленной булавкой к слюнявчику: «Ее зовут Анастасия, позаботьтесь о ней!»
Синьора собиралась было отпихнуть корзинку, чтобы она скатилась кувырком по лестнице и упала в сугроб, но вдруг увидела в ногах новорожденной маленький сверток с другой запиской: «На расходы». В свертке лежали драгоценности и драгоценные камни. Тогда синьора Смерца решила взять подкидыша и воспитать. Но она обращалась с Анастасией совсем не как с родной дочерью: как только малютка встала на ноги, она сунула ей метлу в руки и сделала из нее служанку. У синьоры Смерцы было много другой прислуги, но маленькой Анастасии выпадала самая тяжелая и черная работа.
Когда ей исполнилось семь лет, она поняла, что так не может продолжаться всю жизнь, и взбунтовалась. Теперь она на все говорила:
— Нет. Я не буду этого делать.
Хозяйка надавала ей оплеух, потом побила линейкой, потом выпорола, потом оставила ее без еды и отобрала у нее ботинки, заставив ее ходить босиком по снегу. Но на каждый новый приказ Анастасия упрямо отвечала: «Нет. Я не буду этого делать».
Тогда Гарпия Смерца дождалась темноты и отвела ее на кладбище. Она хотела втолкнуть ее туда, но Анастасия с такой силой вцепилась в ее юбку, что втащила за собой. В этот момент ворота захлопнулись сами с сухим щелчком. И они обе оказались пленницами на кладбище.
Анастасия не боялась, потому что хуже, чем есть, уже не могло быть. А синьора Смерча начала стучать зубами.
— Не уходи далеко! — приказала она девочке. — Будь рядом и держи меня за руку.
Но Анастасия вывернулась и побежала к одной могиле, на которой стоял большой мраморный ангел с расправленными крыльями. Завидев ее, ангел сошел с пьедестала и нагнулся, чтобы взять ее на руки.
— Держись крепче, — сказал он ей, — мне придется высоко взлететь, чтобы перелететь через ворота. Куда тебя отнести?
— В дом, где есть симпатичные дети, которым нужна сестра. Но сначала залетим в дом к синьоре Смерце и заберем то, что осталось от моих сокровищ.
Ангел захлопал большими крыльями, подняв сильный ветер, и взлетел ввысь. Гарпия Смерца бросилась за ним с криком:
— Подождите! Возьмите меня с собой! Унесите меня из этого жуткого места!
Но так ангел ее не послушал!
Оставшись одна, синьора Смерца заметила, что могильные холмики начинают шевелиться.
— Спасите! — закричала она и попробовала вскарабкаться на дерево, но ничего из этого не вышло, потому что она была не слишком ловкая, к тому же на ней были туфли на высоком каблуке и узкая юбка.
Тогда она бросилась бежать по аллее, а за ней кто-то шел, ТОП-ТОП-ТОП… Она добежала до строения с братской могилой и, решив, что это домик, в котором можно спрятаться, открыла дверь, бросилась внутрь и упала вниз головой в эту кучу разбросанных костей.
ТОП-ТОП-ТОП… В дверях показалась статуя красивой девушки в ночной рубашке с распущенными волосами и голым младенцем (тоже статуей) на руках.
— Ты не выйдешь отсюда, — сказала она ей, — пока не разберешь эти кости, восстановив полностью каждый скелет. Смотри же, если останется хоть одна микроскопическая косточка, я не выпущу тебя отсюда.
Гарпия Смерца горько заплакала:
— У меня никогда не получится!
— Что ж, так и быть, — сказала на это статуя, — чтобы, скелеты у тебя не разваливались, я тебе дам вот это.
И она бросила ей толстый клубок красной шерсти.
Гарпия Смерца полтора года собирала все эти скелеты. Она почти закончила, но последнему скелету не хватало целой ноги.
— Ты ее потеряла? Какая ты рассеянная! Поищи хорошенько! — говорила статуя бабушки Приски.
Но она просто издевалась над ней, ведь она прекрасно тала, что ноги этой нет. Это был скелет солдата. На войне его ранили в правую ногу, и ее потом пришлось ампутировать. Это произошло где-то в России, и нога была похоронена там. Солдат вернулся домой на костылях и только через много лет умер и был похоронен на этом кладбище с одной ногой.
Гарпия Смерца плакала и повторяла:
— Я искала повсюду, но никак не могу найти.
В конце концов статуя заявила:
— Единственное, что ты можешь сделать, если хочешь выбраться отсюда, — отдать скелету одну из своих ног.
— А как же я?
— А ты будешь ходить па костылях.
Потом она сжалилась:
— Если ты уступишь свою ногу этому бедному скелету, я отдам тебе мою. Они все равно мне не нужны, а под рубашкой их даже не видно.
Так через полтора года Гарпия Смерца все-таки вернулась домой, худая, бледная, с седыми волосами. Она стала хромать и носить длинные юбки до земли. И если кто-нибудь хлопал ее по правой ноге, к примеру, в кино, чтобы привлечь ее внимание, то очень удивлялся, какая она твердая и холодная.
Закончив писать, Приска, очень довольная, но до смерти уставшая, растянулась на коврике перед кроватью Габриеле, накрылась его халатом и заснула крепким сном, хоть пол и был твердым и холодным.
Как обычно, в ночь с 9 на 10 декабря папа Розальбы убрал с витрины одежду и выложил игрушки. В 4 «Г» в этот день никто не мог сосредоточиться на уроках: все ждали полудня, когда — на час раньше, чем положено, — закончатся занятия.
Это был особенный день для всех детей в городе. Их не только отпускали из школы на час раньше, но и разрешали дома опоздать на обед.
Все дело в том, что нужно было во что бы то ни стало раньше других добраться до витрины «Детского рая». И не только из любопытства. Лучших — и самых дорогих — игрушек в магазине синьора Кардано было по несколько штук. Некоторых вообще по одной.
Розальба уже сто раз объясняла подругам почему.
— Все полки на складе до самого потолка набиты одеждой, которая должна вернуться в магазин после рождественских каникул. Папа не может заказывать десять или двадцать экземпляров громоздких игрушек. Синьору Пирасу просто некуда будет их складывать.
Поэтому, если тебе позарез нужна была именно эта, сияющая с витрины игрушка, мешкать было нельзя, иначе она достанется кому-нибудь более проворному. Зато если тебе удавалось убедить маму или папу немедленно отправиться в «Детский рай» и оставить залог за конструктор или велосипед, можно было не сомневаться, что синьор Кардано никому их не отдаст. Чтобы никого зря не обнадеживать, отец Розальбы вешал на «забронированные» игрушки табличку «Продано». И если ты не знал наверняка, что ее забронировали твои родители, про игрушку можно было забыть.
Некоторые взрослые понимали, насколько это важно. Элиза, к примеру, была уверена, что как только она расскажет дома о своем выборе, бабушка Мариучча или один из дядей при первой возможности отправится в «Детский рай» и внесет залог за ее рождественский подарок. Если кто и мешкал, то только она сама, потому что никогда не могла решиться. С одной стороны, ей хотелось всего, с другой — она очень боялась, что дядям придется потратить на нее слишком много денег.
Розальбе, конечно, повезло больше всех. Она получала каталог с игрушками в сентябре — еще до того, как их заказывали в разных фирмах. Впрочем, выбирать только по каталогу она бы уже не рискнула. Однажды она заказала кукольный домик, который показался ей очень красивым и прочным, а привезли блеклую картонную ерунду, которая развалилась через неделю. А в другой раз набор «Маленького химика» оказался коробкой с дурацкими пустыми бутылочками.
И он все равно стал ее рождественским подарком. Синьор Кардано строго сказал:
— Ну уж нет, синьорина! Передумывать уже поздно.
Так она научилась ждать, пока с материка[16] доставят большие посылки с игрушками. Она помогала синьору Пирасу их распаковывать, а значит, могла выбрать подарок на три дня раньше, чем все остальные дети в городе.
Зная это, одноклассницы начинали преследовать ее с первых чисел декабря. Эстер Панаро даже готова была отдать ей свою коллекцию наклеек с актрисами, лишь бы она провела ее на склад до того, как будут оформлены витрины. Но Розальба отказалась наотрез. Это нечестно. И вообще, будет она всяких подлиз на склад водить! И только Звева Лопез дель Рио не участвовала в этой гонке:
— Мне нравятся только очень, очень дорогие вещи, — усмехалась она, — а их в этом городе оборванцев никто не может себе позволить, кроме моих родителей. Так что куда мне торопиться?
И как ни злились Приска и Розальба, так и происходило. И не потому даже, что Лопез дель Рио и правда были самыми богатыми в городе. А потому, что только они так баловали свою дочь.
Элизу Звевины штучки не очень-то волновали. Вкусы у них были абсолютно разные, так что у нее из-под носа игрушку никогда не уводили.
— У нас очень скромная девочка, — каждый год говорила бабушка Мариучча, заворачивая подарок, который — она точно знала — порадует Элизу больше всего. Это был бесплатный каталог фирмы «Фретте», в котором в разделе нижнего белья красовались мужчины, женщины и дети в трусах и майках. Элиза раскрашивала их пастелью, наклеивала на лист картона, а потом аккуратно вырезала. Кусочек белого картона внизу сгибался и служил подставкой. Потом она рисовала и вырезала им одежду, которая крепилась с помощью двух «крылышек» на плечах.
Элиза набила уже четыре или пять обувных коробок этими «семейками» и их гардеробом, но каждый год с трепетом ждала нового каталога.
Больше всего ей нравились страницы с одежкой для новорожденных, там были очаровательные младенцы всех видов — спящие и бодрствующие, веселые и плачущие; некоторые, завернутые в полотенце, сосали голую ножку или сладко зевали. Элиза их обожала и Приску заразила.
— Вот чудачки! — говорила синьора Пунтони, — это же надо: играть с картонными куклами, когда есть настоящие!
Но в этом году, увы, самая дорогая кукла с витрины была такой прекрасной, что даже они, как и все остальные ученицы 4 «Г» и, пожалуй, всех школ города, не могли не влюбиться в это фарфоровое чудо. Это была девочка размером с настоящего годовалого младенца. Она была очень красивая, но, главное, у нее внутри был механизм: если повернуть ключик на животе, она двигала ножками и ручками, крутила головой и говорила жалобным голосом: «Мама, я хочу спать! Уложи меня».
Розальбе, которая увидела ее первый раз еще в коробке, папа сказал:
— Мы пока еще не стали миллионерами!
Кукла действительно стоила добрых десять тысяч лир. Поэтому, чтобы избежать недоразумений, синьор Кардано выставил ее с приколотым к платью ценником, чего раньше никогда не делал. И все девочки города сразу поняли, что их любви к Притти Долл[17], а именно так называлась эта кукла, не суждено стать взаимной.
Все, кроме Звевы Лопез, которая дразнила одноклассниц, рассказывая, что она будет делать, когда у нее появится чудесная кукла, а в этом она не сомневалась. Она уже даже ею приторговывала.
— Дашь списать задачу — сможешь подержать ее на руках полчаса. Подаришь мне свою заколку в виде кошки — я дам тебе повернуть ключик.
А потом добавляла с важным видом:
— Придется немного прибрать в моем шкафу для игрушек, чтобы освободить для нее место. Хорошо, учительница велела нам подготовить эти коробки для бедных детей. Жалко выбрасывать старые куклы, хоть они мне и надоели до смерти.
Эта коробка для бедных была новым веянием в школе «Сант-Эуфемия». Учительница Сфорца принесла этот обычай из «Благоговения».
Первого декабря она обратилась к ученицам с необычным для нее выражением лица, нежным и немного грустным, и сказала:
— Девочки, скоро Рождество[18]. Я знаю, что многие из вас уже приготовили список подарков. Всех вас ждут новые платья, игрушки, сласти и чудесный рождественский ужин. Но не забывайте, что Рождество — это праздник великодушия и щедрости. Нужно подумать о подарках для бедных детей, и чем скорее, тем лучше. Начните прямо сегодня: поищите в своих шкафах, кладовках, на чердаках игрушки, в которые вы больше не играете. Попросите своих мам дать вам поношенные платья, свитера, шапки, старые ботинки и принесите все это в школу. Мы поставим здесь две большие картонные коробки: одну — для одежды, вторую для игрушек, и попробуем набить их до краев. Это будет вашим приношением младенцу Христу, как дары пастухов в Вифлееме.
Эта речь глубоко тронула большую часть учениц. У некоторых, особенно в ряду Подлиз, глаза заблестели.
И на следующий же день начали появляться подарки для бедных детей. Ученицы, не сговариваясь, стали состязаться в великодушии: кто принесет больше. Учительница записывала в специальную тетрадку каждый предмет и благосклонно говорила дарительницам:
— Молодец! Твоя маленькая жертва будет вознаграждена. Ты пополняешь райские сокровища!
В раю довольно странное представление о сокровищах, думала Приска. Ей-то казалось, что большая часть этих подарков внушает омерзение. Содержимое двух коробок, которое росло с каждым днем, напоминало ей кучу мусора, которую, переезжая, оставили в старом доме.
Самыми отвратительными были подарки Звевы, которых к тому же было больше всего.
— Эта противная девчонка всерьез решила освободить свои шкафы от всякого хлама! — возмущалась Розальба.
В коробках громоздились не только куклы без ног и волос, с мятыми ободранными лицами, но и пластмассовые ноги и руки без кукол. Облезлые плюшевые мишки, слепые и обмякшие, потому что из них высыпались все опилки. Порванные настольные игры без фишек, шашечные доски без шашек, сломанные коляски, трехколесные велосипеды без колес и руля, юлы с заклинившей пружиной…
А одежда! Рваная, грязная и такая заношенная, что, казалось, она вся состоит из дырок. Были там и ботинки без пары, и кофты, которые так сели от стирки, что годились разве что двухлетнему ребенку.
— Главное, что вы о них подумали! — с вызовом говорила учительница, встретившись с презрительным взглядом Приски.
— Если бы пастухи принесли такое барахло к вифлеемской пещере, младенец Иисус надавал бы им подзатыльников, — заметила шепотом Розальба.
Сама она скрепя сердце рассталась с прекрасной лошадкой из папье-маше на колесиках из своего детства. А так как от многочисленных поцелуев лошадка немного облезла, мама покрасила ее масляными красками, и она стала как новенькая.
А Приска принесла пару черных лакированных туфелек, совсем новых.
— Ты уверена, что хочешь положить это в коробку с одеждой? — спросила синьора Сфорца, увидев их.
— Ну раз я их принесла…
— Тебе их мама дала?
— Конечно!
Но это была неправда. На самом деле она сама так решила, не спрашивая ни у кого. «Они мои, значит, я могу делать с ними, что хочу», — подумала Приска.
Это было нелегкое решение. Туфли ей ужасно нравились. Бабушка Тереза подарила ей эти туфли к темно-красному бархатному платью, чтобы она пошла с дедушкой в городской театр на оперу. Еще они очень нравились Инес. Увидев их первый раз, она всплеснула руками и воскликнула:
— Ах, если бы у меня были такие туфли, когда я была маленькой, я бы сошла с ума от счастья.
Дома в деревне маленькая Инес бегала босиком. И пять лет назад наниматься няней в дом Пунтони тоже пришла босиком. Приска отлично помнила этот день, хотя была тогда совсем маленькой и не ходила в школу.
Только что закончилась война, и в деревнях, где жили семьи пастухов и крестьян, ушедших на фронт и еще не вернувшихся, была такая нищета, что матери привозили своих совсем юных дочерей в город не ради заработка (это были совсем гроши), а просто потому, что в состоятельных семьях они смогут есть каждый день.
Инес было тринадцать, и ее привезла мама. Вся в черном, в юбке до пола и шали на голове, она была похожа на колдунью из «Белоснежки», которую Приска и Габриеле только что видели в мультфильме Уолта Диснея в кино (их с Элизой туда водил дядя Леопольдо).
Инес, наоборот, была в белом. В единственном за всю ее жизнь хорошем платье, том самом, в котором она была на конфирмации за три года до этого. Платье было ей коротко и жало под мышками, потому что у нее уже начала расти грудь.
Из деревни они приехали на автобусе, и обе были босиком. Но мама несла за шнурки пару белых кожаных детских ботинок, у которых были аккуратно отрезаны носы. Это был весь их багаж.
Габриеле и Приска, которые наблюдали за их приездом с лестничной клетки, прижавшись лбами к перилам, видели, как они зашли во двор. Там, перед тем как ступить на лестницу и предстать перед «хозяевами», мама встала на колени и втиснула ноги дочери в белые ботиночки, которые, несмотря на отрезанный носок, были ей так узки, что она хромала. Дети помчались в дом и спрятались в прихожей под диваном, чтобы незримо присутствовать при встрече мамы с новой няней. Из-под дивана им было прекрасно видно, что под белым газовым накрахмаленным платьицем у Инес совсем ничего не было, даже трусов.
— Она сильная. Может справиться с любой домашней работой. Но если уж она будет плохо себя вести — врежьте ей как следует! — сказала мама Инес синьору Пунтони. — Задайте ей трепку, а если она мне нажалуется, я ей еще добавлю.
Но Инес с самого начала вела себя так хорошо, что ни хозяйке, ни Антонии ни разу не пришлось поднять на нее руку.
Как только мать Инес ушла, Антония посадила девочку в ванну с горячей водой и дезинфицирующим средством. Потом она долго расчесывала ее частым гребнем в поисках вшей, но не нашла. Волосы у Инес были очень красивыми: черные, как вороново крыло, блестящие, длинные.
Был вызван доктор Маффеи.
— Отличная девчушка, здоровая как бык, хотя несколько истощенная, — изрек он.
Тогда синьора Пунтони поручила Антонии купить вместе с Инес пару ботинок и нижнее белье. Заказала ей у портнихи рубашки: две розовые и две голубые, две серые юбки и четыре белых фартука. Научила ее надевать перчатки, чтобы накрывать на стол, и попросила никогда не говорить на диалекте, ни с Антонией, ни, боже упаси, с детьми.
Так Инес вошла в семью Пунтони, которую она с годами привыкла считать своей, тем более что ее собственная мать умерла, когда Инес было четырнадцать, а отец так и не вернулся с войны.
Она выросла настоящей надменной красавицей, за которой так и вились ухажеры. Когда они выходили гулять с Филиппо, Приска и Габриеле должны были их отслеживать и предупреждать Инес. Хозяйка дарила ей свои поношенные платья, которые ей невероятно шли.
Но страсть к обуви у нее осталась.
Именно из-за Инес Приске выбрала такой рождественский подарок для бедных. Конечно, ей жалко было расставаться со своими изящными туфельками, но она считала, что подарок должен «сводить с ума от радости» того, кто его получает, а иначе грош ему цена.
Но ее мама была другого мнения. Когда через пару дней она увидела Приску, собравшуюся в театр с дедушкой, в бархатном платье и в желтых кожаных сапожках со шнурками, доставшихся ей от Габриеле, она сказала:
— Что это взбрело тебе в голову? Сбегай-ка надень красивые лакированные туфли!
— У меня их больше нет, — сказала Приска.
— Как нет?
— Я их подарила.
— Подарила? Кому?
— Бедным детям.
— Каким бедным детям?
— Не знаю. Тем, из коробки.
— Ты меня с ума сведешь! Что это еще за коробка такая?
Приска объяснила, в чем дело, и мама с облегчением вздохнула.
— Завтра скажешь учительнице, что ты все перепутала, и попросишь ее вернуть тебе туфли.
— Ну уж нет! — возмутилась Приска. — Подарок — это подарок, его нельзя попросить обратно.
— А ты попросишь как миленькая! Совсем с ума сошла! Пара новехоньких туфель, которые будут тебе как раз всю зиму. Да и сдались бедным детям твои элегантные туфли! Можешь отнести им те старые ботинки Габриеле, которые тебе не годятся.
— Но у них дырявые подошвы!
— Ну и что? Тот, кому они достанутся, поставит на них новые подметки.
Приска подумала, что маленькой Инес эти старые ботинки совсем бы не понравились.
— Я не могу попросить обратно вещь, которую подарила, — упрямо повторила она. Что подумают Подлизы? Нет, лучше умереть.
— Хочешь, чтоб я тебя ударила? — спросила мама и, не дожидаясь ответа, отвесила ей пощечину. — Когда ты уже научишься слушаться?
Приска рыдала так отчаянно, что у нее распухло лицо, и дедушка не взял ее в театр, а ведь давали «Трубадура», где цыганку сжигают на костре, а перед этим ее сын, который на самом деле ей не сын, поет арию, которая Приске так нравится, что мурашки по коже.
Но на следующей день унижаться и просить у учительницы туфли обратно пришлось все-таки маме.
— Не волнуйтесь, синьора Пунтони, я их держала в шкафу, даже не развернула. Я была уверена, что тут какая-то ошибка, ждала, что ваша дочь передумает, и не спешила класть их в коробку.
— Не знаю, как вас отблагодарить. Вы уже, наверное, убедились, что Приска такая выдумщица, за ней не уследишь.
— Ничего страшного. Главное, что она вовремя передумала.
Приска была вне себя от злости. «И ничего я не передумала!» С тех пор каждый раз, как они попадались ей на глаза, у нее портилось настроение, и при любой возможности она волочила их по гравию или терла одну туфлю об другую, чтобы испортить лак.
А Элиза так и не принесла никакого подарка: ни старого, ни нового.
— Чего ты ждешь, Маффеи? — спрашивала каждый день учительница. — Ты хочешь прослыть жадиной? Ты, внучка синьоры Лукреции Гардениго?
Но Элиза твердо решила, что, пусть даже это бросит тень на бабушку Лукрецию, она ничегошеньки не принесет, потому что она догадалась, хоть и с опозданием, кое о чем, что даже в голову не приходило Сорванцам и Кроликам, а Подлизы и Притворщицы отлично поняли с самого первого дня.
Содержимое двух коробок, весь этот хлам, который подло дарить и обидно получать, предназначался не как обычно негритятам в Африке или еще каким-то абстрактным и незнакомым детям, а двум конкретным людям: Иоланде и Аделаиде.
— …и их братьям и сестрам: этой шайке грязных и сопливых обезьянок, потому что для них двоих многовато будет, — нашептывала Звева Эмилии Дамиани, злобно хихикая за крышкой парты. — Думаешь Аромат Фиалок и Благоухание Роз заслужили все это добро?
Элиза, подслушав этот разговор, подтвердивший ее подозрения, вспыхнула, руки у нее так и чесались отвесить Звеве подзатыльник. Но, в отличие от Приски, драк она боялась, поэтому вернулась на свое место, вся трясясь от возмущения.
Она решила, что, если подарки на самом деле предназначены Иоланде и Аделаиде, она не собирается кое-как швырять для них в коробки всякое старье, а лучше возьмет две красивые игрушки поновей, завернет их в красивую подарочную бумагу, обвяжет золотой лентой, украсит сосновой веточкой и лично подарит их Девочкам за дверями школы. Она надеялась, что так им не будет обидно.
Даже Иоланда и Аделаиде на своей одинокой парте в глубине Крольчатника не поняли, что все это затевается против них. К коробкам они никакого интереса не проявляли. Ясное дело, никто не ожидал, что они тоже что-нибудь принесут, так что им все это было до лампочки. Они не смотрели, что приносили каждый день одноклассницы и что учительница аккуратно записывала в блокнот.
Как все девочки в городе, они часами торчали перед витриной синьора Кардано, не сводя глаз с волшебной куклы. Они не строили никаких иллюзий. Не дурочки же они, и отлично понимают, что об этом чуде, как и обо всех остальных выставленных в витрине игрушках, они могут только мечтать. Но мечтать так мечтать: куда лучше о кукле, чем о сваленном в коробки хламе.
И вот 12 декабря случилось нечто неожиданное.
Пришел черед приношения даров, и синьора Сфорца стояла возле двух больших коробок с блокнотом в руке, записывая новые поступления.
— Марчелла Озио, дождевик красный. Флавия Ланди, Пиноккио на шарнирах, в тряпичной одежде. Аделаиде Гудзон… АДЕЛАИДЕ ГУДЗОН??!
Да-да, Аделаиде тоже подошла к ящику с игрушками и осторожно положила туда пару роликовых коньков, подержанных, но в хорошем состоянии.
— Что ты делаешь, Гудзон? — в ужасе спросила учительница.
— Безумие! — поддакнула Звева с первой парты Подлиз.
Аделаиде остановилась, немного удивившись такой реакции, но ожидая, что учительница тоже запишет ее дар в блокнот.
— Кто тебе дал эти ролики? Где ты их взяла? — рявкнула учительница.
— Одна синьора… — пробормотала Аделаиде.
— Какая синьора? Ага, значит, они не твои! У кого ты их… взяла?
(Она удержалась от слова «украла», чтобы не портить рождественскую атмосферу.)
— Одна синьора, — упрямо твердила Аделаиде, — я их не брала. Она сама мне их дала. Я ходила с мамой убирать у нее на чердаке, а коньки стояли в углу, потому что ее дети уже выросли. Она увидела, что я на них смотрю и спросила: «Хочешь?» Она мне их подарила.
— А можно узнать, раз это подарок, почему же ты не оставила его у себя? У тебя что, так много игрушек, что ты не знаешь, куда их девать? Зачем ты притащила их в школу?
Аделаиде пожала плечами. Что за странный вопрос! Вот уже две недели все ее одноклассницы приносят вещи для бедных… Почему бы и ей не принести?
— От тебя мы не можем ничего принять, — сказала учительница, выудив из кучи ролики и сунув их в руки Аделаиде.
Тогда Розальба вскочила из-за парты, как чертик из табакерки:
— Почему?
— Почему? — наступала Приска.
— Почему? — спросила Марчелла Озио.
— О-ля-ля! Народное восстание! — съязвила учительница. — По кочану. И не будь вы безмозглыми курицами, которые не видят дальше своего носа, вы бы сами поняли почему. Неужели вам все нужно объяснять, даже то, что ясно как день? А ты, Рапунцель, унеси их домой, эти ролики, и береги как зеницу ока или отдай кому угодно.
Подавленная Аделаиде села за парту.
— Я же тебе говорила! — набросилась на нее Иоланда. — Вот видишь! Они не захотели их брать. Не надо было даже нести их в школу. А все почему? Ты хочешь быть как все. Как дочки богачей. Хочешь, чтобы учительница тебя похвалила. Она никогда этого не сделает. Ты просто фантазерка и дурочка.
Под градом упреков Аделаиде молча заплакала, шмыгая носом.
— Вон! Плакс я не потерплю! — скомандовала учительница, показывая пальцем на дверь.
Приска со своей парты метала на нее такие исполненные ненависти взгляды, что будь это пули, они бы ее продырявили. Но учительнице было плевать, и это бесило Приску. Неужели ребенок никогда не может победить взрослого?
Дальше больше: ровно в этот момент сложенная в восемь раз записка, переходя из рук в руки, добралась до ее парты. Приска развернула ее дрожащими руками и прочла:
«Эй ты, адвокат безнадежных дел! Не теряй свое время, защищая эти две груды мусора и уверяя нас, что они такие же, как мы. ОНИ НЕ ТАКИЕ! И они недостойны учиться в этом классе, они должны целовать песок, по которому мы ходим, и спасибо еще сказать за то, что мы не плюем в них каждый раз, как проходим мимо. А сама-то: тоже мне нашелся защитник слабых и угнетеных, на себя-то посмотри. Твой дед по матери был пастухом, а ты забрала обратно лакированные туфли и ничего не принесла взамен. Позор!»
Это был почерк Звевы.
— Какая безграмотная! «Угнетенных» пишется с двумя «н»! — спокойно сказала Элиза. Потом она увидела, что Приска вся побагровела. Она положила ей руку на грудь и услышала «Бум-бум-бум!» Боевые барабаны!
— Успокойся. Дыши глубже и выйди попить воды, — сказала она ей. — Звеве это так не пройдет. Я уже придумала красивую месть.
Идею мести Элизе подал дядя Казимиро с его привычкой пересказывать ей сюжеты самых интересных, по его мнению, книг. Элиза уже знала «Илиаду», «Божественную комедию», «Неистового Роланда», «Дон Кихота», «Робинзона Крузо»… Конечно, она не все в них понимала и дала себе слово прочесть их когда-нибудь сама, но только когда вырастет: пока она боялась таких толстых книжек.
Десятого декабря, когда Элиза с дядей Казимиро поехали за город, чтобы набрать мха для рождественского вертепа, дядя по дороге пересказал ей «Отверженных» Гюго.
Элизу поразила в самое сердце история Козетты. Перед смертью мать попросила заботиться о ней пару трактирщиков, которых считала порядочными добрыми людьми, а они оказались настоящими мучителями. Еще коварнее были две их дочери со странными именами Эпонина и Азельма: они запрещали бедной Козетте, у которой не было игрушек и которой приходилось делать самую тяжелую и черную работу, не только играть с их куклой, но даже прикасаться к ней.
Но доблестный каторжник Жан Вальжан, сбежавший из тюрьмы и разбогатевший, явился спасти сироту. Первым делом он подарил ей куклу, такую необыкновенную, что злые дочки трактирщиков лопнули от зависти.
— А что если мы тоже так сделаем? — сказала Элиза Приске в тот день, когда они возвращались с ежедневной прогулки к «Детскому раю». — Что если мы подарим Иоланде и Аделаиде такие игрушки, которым все Звевины и в подметки не годятся. Красивее всего, что когда-либо видела учительница.
— По-моему, лучше не искать какие-то особенные игрушки, — предложила Розальба, — а просто подарить им те, которые нравятся Звеве и которые она не сомневается получить.
— А ты знаешь какие?
— Я видела ее список в магазине. Она, конечно, потребовала Притти Долл и черную плюшевую пантеру, самую большую. А еще, представьте себе, шотландское платьице из тафты с юбкой-воланом и пальто из верблюжьей шерсти с коричневыми бархатными пуговицами.
Девочки всегда удивлялись, когда кто-то заказывал в подарок одежду. Ее ведь и так родители все время покупают. Какой же это тогда подарок?
Приска скандалила из-за каждой новой покупки, потому что очень привязывалась к старой одежде и не хотела с ней расставаться. Из «новых» вещей она охотно принимала только пальто и куртки, которые становились малы Габриеле, потому что они застегивались на мужскую сторону, и ей казалось, что в них она уже очень похожа на юнгу или первооткрывателя.
— Синьор Лопез уже принес список в магазин, — продолжала Розальба, — но не оставил никакого залога, и папа не считает себя обязанным «бронировать» эти подарки.
— Значит, тот, кто придет первым с деньгами в кармане, может их унести! — торжествующе подхватила Элиза.
Идея, конечно, замечательная, но как ее осуществить? Розальба знала, сколько стоит каждая из этих вещей, и вместе выходило тридцать пять тысяч лир. Даже если разбить копилки и собрать все их сбережения, такой огромной суммы им никак не набрать.
— Спокойно. Значит, мы просто украдем эти подарки. Розальба будет отвлекать синьора Пираса, а мы проберемся в магазин ночью, — предложила Приска.
— Ничего не выйдет. У меня даже ключей от магазина нет, — сказала Розальба.
— А мы откроем его отмычкой и постараемся не оставлять отпечатков пальцев…
— Прекрасно! Папа заявит в полицию, и когда игрушки и одежду найдут у Аделаиде и Иоланды, их арестуют за воровство, и Звева будет счастлива.
— Нужно придумать что-нибудь другое, — сказала Элиза.
— Давайте посоветуемся с дядей Леопольдо, — предложила Розальба. Она уже удостоверилась раньше, что доктор Маффеи был единственным из знакомых ей взрослых, на которого можно положиться.
Итак, они отправились к нему в клинику и попросили аудиенции.
— Да вы настоящие маленькие стервы! — заметил доктор Маффеи, когда девочки изложили ему свой план. — Чем ваша бедная одноклассница это заслужила? Что она вам сделала?
— Бедная! — взорвалась Приска. И, не говоря ни слова, достала измятую записку и сунула ее под нос дяде Леопольдо.
— Хм, ну да! Вы правы. Это она стерва. Она заслуживает и большего, эта зазнайка. Но я не понимаю, при чем здесь я. Что вы от меня хотите?
— Совета, — сказала Розальба.
— Мне кажется, он вам не требуется. Вы и так уже все продумали. Здесь нужен не совет, а деньги в долг.
— Точно, — сказала Приска.
— Но вы отдаете себе отчет, что для ребенка вашего возраста это огромная сумма. Какие гарантии погашения долга вы можете предоставить?
Розальба сникла. Она была дочерью торговца и к тому же хорошо считала, так что понимала отчаянность их финансового положения.
Но Приска умоляюще сложила руки:
— Не мог бы ты одолжить нам эти деньги? Мы вернем тебе, когда вырастем. Мне достанется в наследство жемчужное ожерелье бабушки Приски и ее бриллиантовые сережки.
Элиза лягнула ее под столом ногой. Она ненавидела просить денег у дядей, даже чтобы купить такие необходимые вещи, как новые тетрадки или перья. Но дядя Леопольдо как будто не расслышал.
— Как ты думаешь, твой папа может предоставить вам кредит? — спросил он Розальбу. Розальба помотала головой. В магазине прямо над кассой висело объявление:
ИЗБАВЬТЕ НАС, ПОЖАЛУЙСТА,
ОТ НЕОБХОДИМОСТИ ОТКАЗЫВАТЬ.
В ЭТОМ МАГАЗИНЕ НИКОМУ
НЕ ПРОДАЮТ В КРЕДИТ.
— Тогда ничего другого не остается, — заключил дядя Леопольдо. — Эти деньги вам придется заработать.
— Но как? И потом, мы потратим на это целую вечность, а Рождество уже через две недели, — возразила Элиза.
— Я заплачу вам вперед. Скажем так, это будет не долг, а рабочий контракт, — сказал дядя Леопольдо. — Ты, Розальба, посчитай-ка, сколько должна заработать каждая из вас, чтобы получилась нужная сумма.
Розальба покорябала на листочке и сказала:
— 11 667 лир…
— Отлично. На такую зарплату вы нанимаетесь с сегодняшнего дня до конца пасхальных каникул.
— А что нам надо будет делать?
— Значит так. Элиза каждые выходные будет мыть мне машину. Снаружи и внутри. Будет вытряхивать коврики, чистить щеткой кресла и выводить на них пятна, стирать пыль с приборной доски, вытряхивать пепельницы, полировать руль. И шины: тщательно мыть теплой водой и вытирать насухо. Хорошо?
— Хорошо, — со вздохом ответила Элиза. Она ненавидела запах в салоне автомобиля, ее от него просто тошнило. А еще больше запах гаража, в котором ей придется работать. Но она понимала, что это очень великодушное предложение и отказываться нельзя.
— Розальба, — продолжал доктор Маффеи, — раз в неделю будет приходить к нам домой, брать стремянку и выбивать пыль из всех книжек в моей библиотеке, полка за полкой. Это тонкая работа. Каждым томом нужно три раза хлопнуть по подоконнику. И, разумеется, ставить их на место нужно не как попало, а ровно так, как они стояли.
— Эту работу могу делать я… — вызвалась Приска. На самом деле из трех подружек она была главной по книгам. И возможность провести столько времени в кабинете своего тайного возлюбленного казалась ей очень соблазнительной.
— Нет, — сказал дядя Леопольдо, — раз ты так любишь рассказывать небылицы, будешь раз в неделю навещать мою бывшую медсестру, Олимпию, помнишь ее? Она живет здесь неподалеку, и ноги у нее так распухли от плохого кровообращения, что она не может выходить из дома и страшно скучает, к тому же она почти слепая, а сестра, которая за ней ухаживает, не умеет читать. Я уверен, что твои визиты будут для нее настоящим праздником.
— Ох, — сказала Приска, потому что не очень-то жаловала Олимпию. Она чересчур много болтала о дяде Леопольдо, да так, будто он ее собственность. «Мой доктор» то, «мой доктор» сё. «Я провела с ним бок о бок двадцать лет и умею читать его мысли, нам слова не нужны…»
Но приказ есть приказ, так что она, конечно, будет ходить как миленькая и читать лучшие страницы из своих записных книжек.
— А я пока окажу вам одну ценную услугу, — добавил дядя Леопольдо, — и совершенно бесплатно. Я пойду и лично куплю эти подарки и попрошу синьора Кардано не рассказывать ни одной живой душе, кому он их продал. Устроим этой маленькой ведьме Лопез настоящий сюрприз.
— Так странно! — сказал на следующий день за столом отец Розальбы. — Я не думал, что доктор Маффеи так дружит с Лопезами дель Рио.
— С чего ты это взял? — спросила его жена.
— Сегодня утром он заявился в магазин и скупил все, что синьор Лопез указал в своем списке. Он не ограничился залогом, чтобы их забронировать. Оплатил до последнего цента, наличными.
— Но с чего ты взял, что он сделал это для Лопезов? Это, наверное, для Элизы, — заметила жена. — Розальба, ты ничего об этом не знаешь?
Розальба энергично замотала головой. Она не могла ответить, потому что ее всегда учили не говорить с набитым ртом. А еще потому, что ей не хотелось врать. Но она чуть не задохнулась от радости при мысли, как она расскажет подружкам, что их верный союзник уже начал действовать.
— Нет. Для Элизы синьор Казимиро Маффеи уже забронировал велосипед, конструктор и плюшевого мишку, — сказал синьор Кардано. — И потом, ты же знаешь, Маффеи никогда не дарят племяннице одежду на Рождество. А Лопезы кроме игрушек выбрали еще пальто и элегантное платьице, и их доктор Маффеи уже велел прислать к нему в клинику.
— Наверное, он хочет отблагодарить Лопезов за какую-нибудь услугу, — сказала синьора Кардано.
— Кто знает? Он еще попросил меня не вешать табличку «Продано» на игрушки, выставленные в витрине. Видимо, хочет сделать им сюрприз…
— А если кто-нибудь другой захочет их купить?
— Да кто их купит? За такие деньги только Лопезы могут их себе позволить. Но вот что действительно странно. Доктор Маффеи попросил меня еще кое о чем…
— О чем? — спросила заинтригованная Розальба.
Но в этот момент Леонардо, у которого была дурацкая привычка качаться на стуле за едой, с грохотом упал навзничь, ударившись головой об пол. Он всего лишь набил себе шишку, но так рыдал, что началась страшная суета, и родители так и не вспомнили о докторе Маффеи и его странной покупке, а Розальба так и не узнала, о чем же еще попросил дядя Леопольдо ее отца.
Рождество приближалось, и каждая ученица 4 «Г» уже принесла свой дар бедным детям. Обе коробки были набиты до краев.
— Не хватает только Пунтони и Маффеи, — каждое утро говорила синьора Сфорца, сверяясь со списком в своем блокноте. — Чего вы ждете? Помните, что каникулы начинаются 22-го, а значит, торжественное вручение подарков мы должны устроить 21-го.
Элиза и Приска сделали вид, что не слышат.
— Вы, как всегда, все делаете в последний момент! — упрекала их учительница.
А Звева ругалась:
— Жадины-говядины, турецкий барабан! Я-то знаю, что вы ничего не принесете.
Она натравила на них весь ряд Подлиз.
— Как вы смеете называть себя христианками! — обвиняла их Эстер Панаро. — Сестра Джованна на катехизации сто раз говорила нам, что излишки надо отдавать бедным. Кто не делает пожертвования, попадает ад…
— А ты, Приска, совсем обнаглела: это же надо — послать маму забирать обратно эти старые туфли… — вторила ей Алессандра.
— Ну то, что Элиза ничего не приносит, еще можно понять. Она же сирота, выращенная на подаяния родственников, — говорила с сочувствием Эмилия Дамиани, которая всегда пыталась всех примирить, но только все портила.
И на этот раз ее реплика натолкнула Звеву на коварную мысль. Звева была вне себя от злости из-за того, что «враги» не реагировали на издевательства ее шайки. Она никак не могла взять в толк, почему Приска, которая обычно поддавалась на любую провокацию и тут же лезла в драку, сейчас только улыбается с видом превосходства.
— Скоро Рождество! Не ссорьтесь! Нужно любить друг друга! — увещевала Эмилия.
Звева больно щипала ее и шипела:
— Может, ты заткнешься, дура несчастная?
Двадцатого декабря учительница спросила:
— Кто из вас хочет прийти в школу после обеда помогать мне заворачивать подарки для бедных?
Поднялось много рук, в том числе рука Аделаиде.
Учительница выбрала трех Подлиз: Эстер, Алессандру и Звеву, которая вызвалась помогать, чтобы осуществить свой план. Они были заняты до самого вечера, так что Звева пропустила ежедневный визит в «Детский рай» и не заметила, что кукла и пантера исчезли из витрины. Это выглядело странно. Обычно все игрушки, проданы они или нет, красовались в витрине до полудня 24-го, чтобы она не пустела, пока последние запоздавшие покупатели не сделают свой выбор.
У синьора Лопеза была привычка покупать подарки поздно вечером 24-го, поэтому он тоже не заметил, что в городе появился кто-то, способный увести такие дорогие игрушки прямо у него из-под носа.
И вот настало утро 21-го. Ученицы 4 «Г» заходили в класс группками и бросали исподтишка любопытные взгляды на два стула рядом с учительским столом, на которых до вчерашнего дня стояли две коробки. Никто не заметил, что Приска и Элиза кроме портфелей тащили две большие сумки.
Коробок уже не было. Вместо них лежали два свертка, завернутые в грубую желтую бумагу, как в лавке мясника, и перевязанные бечевкой. Никакой цветной ленты, еловой шишки или стеклянного шарика.
— Они не слишком перетрудились… — заметила вполголоса Марчелла Озио.
А Эмилия Дамиани спросила у Алессандры:
— Вы потратили весь день на то, чтобы состряпать два таких уродских свертка?
— Ты, как всегда, ничего не понимаешь! — ответила Алессандра. — Главное было не сделать свертки, а разделить подарки поровну, чтобы все куклы не оказались в одном свертке, а лошадки в другом. И одежду надо было разделить. Пара чулок — направо, пара — налево… Знаешь, нехорошо выбирать себе любимчиков из бедных. Это немилосердно!
— А еще учительница велела нам выкинуть совсем старье, — добавила Эстер, — хотя, по-моему, и оно бы отлично сошло.
— Тихо! Что за разговорчики? Все по местам, — это вошла в класс синьора Сфорца. В мгновение ока наступила тишина.
Учительница провела урок как ни в чем ни бывало, не обращая внимания на прикованные к сверткам взгляды девочек. Потом дала задание на каникулы, в том числе сочинение «Мои размышления перед вертепом».
Наконец где-то за полчаса до звонка она торжественно объявила:
— Вот и настала пора даров! Реповик! Гудзон! Встаньте и поблагодарите своих одноклассниц. Эти прекрасные подарки — для вас.
Девочки встали, удивленная Аделаиде с улыбкой до ушей и насупленная Иоланда.
— Ну же, вперед! Подойдите сюда! — скомандовала учительница.
Они послушались и подошли к сверткам.
— Еще минуточку внимания! — сказала синьора Сфорца. — Ваша одноклассница Рената Голинелли прочтет для вас стихотворение, которое я лично сочинила специально по этому случаю.
Рената вышла к доске, встала по стойке смирно, уставилась в точку над головой учительницы и стала вдохновенно декламировать:
Произнося последнюю строчку, она показала пальцем на Аделаиде и Иоланду. Когда она закончила, учительница сказала:
— Ну вот, а теперь можете взять подарки, каждой — по свертку. Но сделайте одолжение, не разворачивайте их, пока не дойдете до дома, а то нести будет неудобно.
Но не успели девочки взять свертки, подняла руку Приска:
— Я тоже хочу рассказать стихотворение про Рождество.
(Это не входило в их план; идея пришла ей в голову, пока она слушала Ренатины глупости.)
— У нас не осталось времени, — сказала учительница, — вот-вот прозвенит звонок. И вообще, при чем тут ты, ты же не принесла ни одного подарка?
— Я принесла, — сказала Приска, вытаскивая из-под парты огромный сверток, завернутый в красную бумагу с золотым узором, и, не дожидаясь разрешения, скороговоркой прочитала:
Она сделала знак Элизе и Розальбе, которые подтащили к учительскому столу другой сверток, сверкающий серебряными нитями.
— Для Иоланды… и для Аделаиде! — сказала Элиза. С пожеланиями счастливого Рождества от нас! — она обняла и поцеловала девочек, Приска и Розальба повторили за ней.
От удивления все так и сидели с раскрытыми ртами. Кто-то из Кроликов робко зааплодировал, но учительница остановила их свирепым взглядом. Подлизы и Притворщицы были совсем сбиты с толку. С одной стороны, им было страшно любопытно. С другой — всем их щедрым подаркам из коробок для бедных грош цена по сравнению с этими красивыми свертками «трех царей».
— Подумаешь, красивая бумага. Посмотрим еще, что там внутри, — язвительно заметила Эстер Панаро.
— Да, вы двое, разверните-ка эти свертки и покажите нам, что там за чудеса, — скомандовала Звева.
Аделаиде набросилась на ленту и тянула изо всех сил, пытаясь развязать ее, а Иоланда так и стояла столбом, скрестив на груди руки.
Лента развязалась, бумага была сорвана… и все хором вздохнули, когда из свертка показалось прелестное шотландское платьице из тафты с юбкой-воланом.
— Ровно то, что тебе нужно, Аромат Фиалок! — саркастически заметила учительница, бросив красноречивый взгляд на тощие и грязные ноги Аделаиде и старые истоптанные башмаки. — Оно будет чудесно на тебе смотреться, когда ты будешь танцевать с принцем.
«Надо сказать папочке, чтобы купил мне бархатное, — подумала Звева. — Не можем же мы ходить в одинаковых платьях с этой оборванкой. И что это взбрело в голову этой идиотке Пунтони?»
Но когда Аделаиде вытащила из упаковки черную пантеру и, взвизгнув от радости, что есть силы прижала ее к себе, до Звевы начало доходить, что это не просто случайное совпадение. Со злости она побелела как мел.
В этот момент Иоланде надоело дуться, и она тоже принялась разворачивать свой сверток, красный с золотым узором. Увидев Притти Долл — а это была именно она, второй такой днем с огнем не сыскать, — весь класс просто остолбенел, даже учительница. Звева не выдержала:
— Это моя кукла! И пантера тоже, и платье, и пальто. Все мое! Мой папа их забронировал!
— Нет, — уверенно сказала Розальба, — он их не забронировал. В задаток он не оставил ни лиры. А то бы папа не продал их нам.
Но Звева ее не слушала. Она набросилась на Иоланду и попыталась вырвать куклу у нее из рук.
— Ах ты, гадкая оборванка, отдай! Это моя! Ты не имеешь права к ней прикасаться своими грязными лапами.
Но Иоланда и не думала уступать:
— Нет, моя! Мне ее подарили! — завопила она и вцепилась зубами в Звевину руку. Звева завизжала, но куклу не отпустила и осыпала противницу градом ударов.
— Осторожнее! Вы сломаете куклу, — взмолилась обеспокоенная Эмилия Дамиани.
Учительница, застигнутая врасплох, не знала, что предпринять.
В школе «Благоговение» такого безобразия случиться не могло. Чтобы маленькая оборванка осмелилась поднять руку на барышню из хорошей семьи! Правда, в той школе оборванок не было.
— Реповик, немедленно прекрати! — скомандовала она.
Но Реповик не могла прекратить, даже если бы захотела (да она и не хотела), потому что Звева обхватила ее так крепко, что не отцепишься. Учительница схватила линейку, чтобы ударить Аделаиде, но поняла, что в этой мешанине из ног и рук невозможно различить, где чье, и она рискует попасть по Звеве, которую как раз хочет защитить.
— Озио! Сбегай за сторожем! — скомандовала она. — А ты, Реповик, не думай, что это сойдет тебе с рук! Я выгоню тебя из школы, я упеку тебя за решетку!
Тем временем в ряду Сорванцов разворачивалась другая драма.
Пока Элиза с ужасом наблюдала за дракой между Звевой и Иоландой, к ней подошла Алессандра и с ехидным видом протянула сверток поменьше в такой же желтой бумаге из мясной лавки.
— Раз ты такая бедная сиротка, что не могла принести даже самую завалящую игрушку, мы решили, что ты тоже заслужила подарка из коробок для бедных. От имени всего класса — счастливого Рождества!
Изумленная Элиза развернула сверток, и на колени ей посыпался весь тот пыльный хлам, который учительница забраковала, а Звева старательно отложила в сторонку с одной только целью ее унизить. У нее на глаза навернулись слезы, но она не успела разрыдаться, потому что тут Приска угрожающе схватила Алессандру за ворот и так двинула кулаком по носу, что хлынула кровь.
— Скажи, кто тебя подбил на эту подлость! Скажи мне. Ты ведь не сама это придумала!
И — раз — дала ей такую затрещину, что в ушах зазвенело.
— Пунтони! Ты сошла с ума? — закричала учительница.
— Это все Звева, — пробормотала Алессандра, в ужасе глядя, как кровь заливает ей воротничок, розовую ленту в голубой горошек, форму.
Приска раздраженно оттолкнула ее подальше и направилась к дерущимся девочкам: Звеве уже удалось вырвать куклу из рук Иоланды и уложить противницу на пол.
— Ах ты, подлюка! Что тебе сделала Элиза? — разъяренно спросила она ее.
— Чего ты так злишься? Когда дарят подарок, нужно благодарить, — насмехалась Звева, все еще прижимая бедную Иоланду коленкой к полу.
— Вот тебе моя благодарность, получай! — закричала Приска, вцепившись ей в волосы и поднимая на ноги.
Иоланда схватила куклу и ретировалась за свою парту в глубине класса.
Приска как следует встряхнула Звеву, а потом, прижав к стенке, начала дубасить руками и ногами. Звева в ответ кусалась и царапалась вне себя от бешенства и унижения: ее поколотили перед всем к�
© 1991, Arnoldo Mondadori Editore SpA, Milano
Illustrations Copyright © by Quentin Blake
This edition is published by arrangement with Synopsis Literary Agency
© Тименчик К. М., перевод, 2011
© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022
Сентябрь
Глава первая, в которой мы знакомимся с Приской, одной из трех героинь этой книги. И с ее черепахой
Когда Приска была маленькой, она ни за что не хотела учиться плавать под водой, как ни уговаривали ее папа с дедушкой. Она думала, что морская вода через уши просочится к ней прямо в мозг. А кому нужны размокшие мозги? Вот и дедушка, когда сердился, что она не поняла его с полуслова, кричал: «У тебя что, разжижение мозгов?»
По той же причине Приска никогда не прыгала с лодки или с мола, как ее брат Габриеле и другие дети. Но даже когда она мирно плавала, задрав подбородок, обязательно находился какой-нибудь противный мальчишка, который незаметно подплывал сзади, клал ей руку на голову и топил.
Сколько слез было пролито! От страха, а еще больше от бессильной злобы. А мама, когда Приска, бывало, прибежит к ней жаловаться, вместо того чтобы заступиться за нее или утешить, кричала:
– Ты что, шуток не понимаешь? Подумаешь, какая обидчивая! Ну что такого тебе сделали? Хочешь, чтоб весь пляж над тобой смеялся?
Потом Приска подросла и поняла, что вода ну никак не может залиться в мозг. Ни через уши, ни через любые другие дырки на голове. Это ей объяснил доктор Маффеи, дядя ее подруги Элизы, и подкрепил свои слова картинкой из умной медицинской книжки:
– Через рот и через нос вода может проникнуть разве только в легкие или в желудок, – показал он ей, – но никак не в мозг.
Это ее успокоило.
И теперь в свои девять Приска ныряла, стиснув зубы и зажав нос двумя пальцами, а еще плавала, опустив подбородок в воду. А еще – на спине, так что наружу только ноздри торчали. И совсем не боялась, что вода затекает ей в уши и в открытые глаза. Глаза, правда, немного пощипывало.
Так дышать она научилась у своей черепахи. Динозавра была сухопутной (по-научному Testudo graeca), и вместо жабр у нее были легкие, вот и приходилось ей волей-неволей дышать воздухом. Сухопутная Динозавра очень любила море. Когда Приска брала ее с собой на пляж и сажала под зонтик, она уползала за ней к воде и плавала у берега, едва заметно шевеля лапами и погрузив свой желто-каштановый панцирь в воду, так что только ноздри торчали. Но, разумеется, плавала она не на спине. Всем известно, что черепахи ненавидят лежать кверху пузом, и если вам когда-нибудь доведется встретить черепаху в таком положении, сделайте доброе дело и переверните ее, пусть ползет.
Однажды, когда Динозавра купалась, ее унесло течением, и вот она уже скрылась за горизонтом. Приска все глаза выплакала, решив, что потеряла ее навеки.
На следующее утро, ровно в семь часов, в дверь Пунтони постучал полицейский из береговой охраны. Он принес Динозавру, и Инес, которая открыла ему дверь, рассказывала потом, что парень не знал, смеяться ему или плакать, потому что черепаха от страха загадила ему всю форму бело-зелеными какашками. С черепахами так всегда, стоит им только разволноваться: Приска и Элиза не раз испытали это на собственной шкуре.
Адрес Динозавры полицейский прочел на ее номерном знаке – только благодаря этому черепаху вытащили из воды и она не уплыла в Испанию.
Около пяти утра катер береговой охраны выслеживал контрабандистов довольно далеко от берега, как вдруг за бортом показалась черепаха. Она отчаянно гребла к суше, а течение отбрасывало ее в открытое море. Полицейские сразу поняли, что это не простая черепаха – у простых черепах номерных знаков не бывает, – и, схватив рыболовную сеть, бросились ее ловить.
Гениальная идея с этим номером принадлежала Инес, младшей служанке в доме Пунтони. Инес заметила, что летом, когда Пунтони снимают домик в приморской деревне, Динозавра все время норовит уползти на улицу, а там ее могут принять за дикую – того и гляди кто-нибудь утащит.
Тогда Инес взяла красную клейкую ленту – самую прочную! – отрезала от нее кусочек и приклеила сзади на панцирь. На ленте, нажимая изо всех сил, написала чернильным карандашом: «Динозавра Пунтони. Набережная Христофора Колумба, 29, справа от бара “Джино”».
– Ну вот, такую надпись даже водой не смоет, – сказала Инес.
Приска пришла в восторг от ее практичности.
А мама с Габриеле, наоборот, подняли их на смех.
– Где это видано: черепаха с номером, как у машины?! Что за идиотская затея?!
А вот теперь именно благодаря этой идиотской затее полицейский понял, что черепаха принадлежит семье Пунтони, и отнес ее домой. Ему, кстати, очень приглянулась Инес, но она отвергла его ухаживания – ей мужчины в форме никогда не нравились.
– Когда рядом парень в форме, мне все время кажется, что меня вот-вот арестуют, – призналась она как-то Приске.
Инес родилась в глухой горной деревушке. Тамошние жители полицейских называли «Правосудием» и, даром что не делали ничего плохого, предпочитали держаться от них подальше.
Сейчас Динозавра жила в городе, и, хотя у нее был прекрасный террариум, построенный специально для нее Приской и Элизой под присмотром Габриеле, она при всяком удобном случае пробиралась в дом, заползала в комнату своей маленькой хозяйки и пряталась под кровать. Там она ждала, когда Антония, старшая служанка в доме Пунтони, придет убирать. Завидев ее стоптанные шлепанцы, Динозавра с неожиданной для черепахи скоростью выбиралась из своего укрытия и впивалась Антонии в пятку. И не разжимала челюстей, пока Антония с визгом не стряхивала ее с ноги. Динозавра отлетала к стене, отскакивала рикошетом, как бильярдный шар, стукалась о противоположную стену и уползала восвояси готовить следующую засаду. Они люто друг друга ненавидели, и Приска никак не могла взять в толк почему.
Глава вторая, в которой Приска волнуется из-за предстоящего знакомства с новой учительницей
Двадцать третьего сентября[1], за день до начала учебного года, Приска отправилась на море.
В семье Пунтони была традиция: в этот день папа брал отгул в своей адвокатской конторе и отвозил всех на море закрывать купальный сезон. Обычно они ездили на тихий и укрытый от ветра Можжевеловый пляж.
И вот теперь Приска плыла на спине, еле-еле перебирая ногами, чтобы не пойти ко дну. С берега до нее доносились радостные визги Филиппо, которого подбрасывала Инес, и глухие удары мяча, в который играл Габриеле. Приска смотрела в небо, на мелкие рваные облака, на летающих чаек. Щурилась от солнца и думала обо всем на свете.
Больше всего о своем возлюбленном, само собой. Теперь она так уверенно чувствует себя в воде, что во время кораблекрушения, когда ОН будет тонуть, она вцепится ему в бороду и тут же вытащит на берег, и ОН будет ей благодарен по гроб жизни. Правда, Элиза считает, что это дурацкая идея, ведь ОН все равно плавает гораздо лучше Приски и спасать его совершенно ни к чему.
– А вдруг он потеряет сознание, вдруг грот-мачта корабля ка-ак свалится ему прямо на голову?
В фильмах и комиксах всегда именно так и происходит!
Еще она думала о школе и немного беспокоилась, ведь в этом году у них будет новая учительница, завтра они увидят ее в первый раз. Мало ли, что она за птица.
Приска уже много дней только об этом и говорила. Габриеле над ней смеялся:
– Подумаешь, у всех в четвертом классе новый учитель.
Сам-то он переходил в среднюю школу[2], и вместо одного учителя у него теперь будет по учителю на каждый предмет.
– А если бы ты была на моем месте? – насмешливо спрашивал он Приску. – Ты что, обделалась бы от страха, как твоя черепаха?
Габриеле нарочно выбрал такое грубое слово, чтобы потом наивная Приска повторила его при взрослых, например за праздничным столом, и получила подзатыльник, не говоря уж о репутации дерзкой и невоспитанной девчонки. Сам-то он внимательно следил, чтоб у него не проскочило какое-нибудь словечко, когда поблизости был хоть один взрослый, так что все считали его очень воспитанным и спокойным мальчиком.
«Пусть Габриеле говорит что угодно!» – думала Приска. – А я все равно волнуюсь. Эту новую училку не только я не знаю. Ее же никто не знает. Даже в глаза не видел». И правда, это была не просто учительница, которая всегда работала в школе «Сант-Эуфемия» и теперь брала их класс. Нет. Эта пришла из другой школы.
Среди мам ходило много слухов о новой учительнице. Было известно, что раньше она преподавала в школе «Благоговение», единственной частной женской школе города, которую держали утонченные французские монахини. В «Благоговении», конечно, учились дочери только самых богатых и знатных родителей.
Рассказывали, эта учительница очень требовательна в том, что касается учебы, не брезгует современными методиками (на музыке они даже слушали проигрыватель!), но очень строга по части дисциплины.
– На вступительных экзаменах в среднюю школу ее ученицы всегда получают высокие оценки, – сказала Элизина бабушка по маме, – как бы ей не показалось, что наша бедняжка недотягивает до этого уровня!
– За Элизу можно не беспокоиться, да и за подруг ее тоже, – возразила бабушка по папе, – они все очень развиты для своего возраста.
Но Приска беспокоилась, да еще как! Хотя бы потому, что новая учительница с самого начала повела себя немного странно. Через школьную канцелярию она известила семьи всех своих учениц, что обычный синий бант придется заменить.
Одевались ученики «Сант-Эуфемии» очень просто: черная форма и бант на шее, синий – для девочек, красный – для мальчиков. Но ученицы Арджии Сфорцы – так звали учительницу – должны были носить особенные ленты: розовые в голубой горошек, которые можно было найти только (по крайней мере, так сказала синьора Сфорца) в галантерее на бульваре Гориция.
Приска вздрогнула, и в нос попала вода: она вспомнила, что у нее-то банта нет, потому что мама дотянула с этим до последнего, и им придется покупать его сегодня.
«Надеюсь, что, когда мы вернемся в город, галантерея будет открыта», – подумала Приска.
Галантерея оказалась открыта, но, к сожалению, розовая лента в голубой горошек закончилась.
– Чего же вы хотите, синьора Пунтони? Больно много желающих на нее объявилось. У меня в жизни таких запасов не было. Еще третьего дня не осталось ни сантиметра. Я уже заказал новую партию, но она придет только дней через десять, не раньше.
– Ну вот! Почему ты не купила на прошлой неделе, как Элизина бабушка?! Послала бы Инес или Антонию, если у тебя самой времени не было, – разрыдалась Приска. – Я без банта в школу не пойду.
– Еще не хватало! – прикрикнула на нее синьора Пунтони, и так раздосадованная тем, что Приска ревет на людях.
– Мне влетит от учительницы. Она напишет мне замечание в дневник в первый учебный день. Я без банта не пойду.
– Не делай из мухи слона! Я напишу тебе объяснительную записку.
– Не пойду, не пойду, не пойду!
Синьора Пунтони вздохнула: ей так и хотелось отвесить Приске оплеуху, но при галантерейщике было неловко.
– Ну хорошо! Значит, я встану рано утром и сама отведу тебя в школу. Скажу этой твоей учительнице, что я во всем виновата.
– Ну что, так годится? – спросил папа, которому до ужина еще нужно было заглянуть в свою контору, а он уже порядком проголодался.
– Да, – ответила Приска. Но дулась весь оставшийся вечер.
Глава третья, в которой мы знакомимся со второй героиней этой повести, которая волнуется не меньше
Хотя Элизе бабушка Мариучча заранее купила розовую ленту в голубой горошек, ее тоже беспокоила предстоящая встреча. Она так волновалась, что за ужином не могла проглотить ни кусочка.
– Будешь тощая, как спичка, и тебя унесет ветром, – вздохнула няня Изолина, глядя на ее полную тарелку.
– Подумай о бедных голодных африканских детях… – с упреком добавил дядя Казимиро.
– Зачем далеко ходить? Просто представь себе, что эта прекрасная котлета окажется в консервной банке у Доменико, – подхватила няня.
Доменико был «придворным нищим» дома Маффеи и притаскивался каждый божий день за остатками обеда, которые он складывал в старую жестяную банку с проволочной ручкой. Элиза до смерти боялась Доменико – такой он был старый и грязный. Зимой и летом нищий носил длинное, негнущееся от грязи пальто, сшитое из солдатского одеяла. При каждом шаге оно хлопало его по голым, покрытым струпьями ногам. Ходил он сгорбившись, опираясь на палку. С няней, которая выносила ему объедки на лестничную клетку, он был очень вежлив. Но когда другой нищий осмелился подняться по лестнице дома Маффеи, Доменико отдубасил его палкой и потом долго еще кричал ему вслед проклятия.
От одной только мысли о Доменико с его консервной банкой и месивом из объедков Элизу замутило.
– Ну давай, смелее! Хоть кусочек. Ложку за дядю! – настаивала няня.
– Как же! Это скорее ложка за няню! – вмешался дядя Леопольдо. – Да оставьте же ее в покое! Иногда диета лучше, чем котлета.
Он взглянул на Элизу в надежде рассмешить ее своим стишком. Но Элиза уставилась в тарелку и кусала губы.
– Средневековые рыцари тоже проводили в посте и молитвах канун посвящения, – разглагольствовал дядя Казимиро. – Это называлось «бдение над оружием». Ночь напролет они стояли на коленях на голом полу, без еды и питья…
– Еще ты тут со своими средневековыми рыцарями! – возмутилась бабушка Мариучча. – Из-за вас она вообще сон потеряет. Золотце, тебе не о чем беспокоиться. Вот увидишь, новая учительница тебе очень понравится. А теперь иди спать. Няня принесет тебе стакан теплого молока с медом.
– Хочешь, я почитаю тебе главу из «Тайн черных джунглей»[3]? – примирительно предложил дядя Казимиро.
– Она отлично умеет читать сама. Не маленькая, – отрезал дядя Леопольдо.
У Элизы на ночном столике действительно лежала красивая книжка с картинками «Маленькая принцесса»[4] – Розальба дала почитать, – и каждый вечер она прочитывала из нее несколько страниц. Она как раз дошла до того, как Сара Крю обеднела и коварная директриса пансиона отправила ее жить на чердак. Элизе не терпелось узнать, что же дальше.
И она так зачиталась, что забыла о своих тревогах.
Глава четвертая, в которой две наши героини отважно встречают первый день учебы
– Ты волнуешься? – спросила бабушка Мариучча, когда они проходили через ворота в переполненный школьный двор. – Вот увидишь, все будет хорошо.
– По-моему, тебе уже пора! – сказала Элиза, которая стеснялась приходить в школу с бабушкой, как первоклашка. – Смотри! Вон Приска! Пойду ее догоню.
– Я с тобой, хочу поздороваться с синьорой Пунтони.
Вид у Приски был жалкий – банта не было, темные локоны растрепались, белый воротничок съехал, форма помялась, на носу красовалась клякса.
Ее мама, наоборот, была как всегда элегантна: прическа – волосок к волоску, безупречная помада, перчатки, туфли, сумочка и соломенная шляпка в тон к льняному розовому костюму.
Она поздоровалась с бабушкой Мариуччей.
– Не поверите, синьора Маффеи, с утра все было в порядке, но за несколько минут моя дочь умудрилась превратиться в совершеннейшую оборванку. Прямо не знаю, что с ней делать. На улицу стыдно выходить.
– Ты можешь идти на два шага впереди и делать вид, что со мной не знакома, – предложила Приска.
– Посмотрите на нее! Она еще шутит. Надеюсь, новая учительница – не такая тряпка, как синьорина Соле, и сможет тебя приструнить!
«Надеюсь, нет», – подумала Элиза. Приска нравилась ей ровно такой, как есть. Лучшей подругой, которую она ни на кого не променяет. Даже на Розальбу: такую милую, добрую и верную, что дядя Казимиро прозвал ее «верный Каммамури».
Приска, конечно, была Сандоканом, а Элиза долго колебалась между Янесом и Тремаль-Найком. В конце концов победил Тремаль – потому что у него была тигрица Дарма[5]. То есть в данном случае – старый, жирный и очень трусливый нянин кот Чиччо, который боялся даже мух. Случись ему оказаться в настоящих черных джунглях, он бы вскарабкался к Элизе на руки и ни за что бы оттуда не слез.
Толпа детей и родителей теснила их вверх по мраморной лестнице к главному входу.
– Ну, бабушка, уходи уже! – нетерпеливо умоляла Элиза.
– Иду-иду, – обиженно сказала бабушка Мариучча, – но за обедом расскажешь, какая она, эта новая учительница. И, пожалуйста, после уроков сразу домой, не застревай нигде по дороге.
Синьора Пунтони проводила обеих девочек в вестибюль, еле продравшись сквозь толпу. Школьники носились по коридорам в поисках своих классов, толкались, смеялись и громко окликали друг друга.
– Смотри! Там Марчелла! А вот Вивиана и Фернанда! Привет, Джулиа! – вопила Приска, замечая одноклассниц.
Здорово снова увидеть одноклассниц после каникул. Даже таких противных, как Звева и Алессандра. Казалось, что лето все стерло – ссоры, обиды, соперничество. И они уже не были «врагами».
Да, «врагами», потому что с первого класса между средним и правым рядом велась война. В среднем сидели Приска, Элиза, Розальба и их подружки. Они все хорошо учились, но были среди них довольно резвые и шумные, так что учительница Соле нежно звала их «мои Сорванцы». В конце концов так стали называть весь ряд. Правый ряд делили между собой те, кого Приска и Розальба окрестили Подлизы и Притворщицы: они вечно строили козни всем подряд, притворялись, разбалтывали чужие секреты и шпионили. Все, кроме ужасной Звевы Лопез Дель Рио, которая была слишком надменна для подобных интриг. Зато она была такой жестокой и властной, что ее соседка по первой парте Эмилия Дамиани постоянно ходила вся в синяках от ее щипков и тычков.
Левый ряд, не такой сплоченный и без признанных лидеров, обычно сохранял нейтралитет, за что и был прозван Крольчатником. Но в самых горячих схватках он примыкал к среднему. Не думайте, впрочем, что эта поддержка давала большое преимущество среднему ряду, потому что правый мог рассчитывать в случае надобности на более могущественного союзника в лице учительницы, обманутой коварным поведением Подлиз и Притворщиц.
Учительница – синьорина Соле, а не новая – не принимала всерьез стычки между своими ученицами. Она считала, что это нормально, и, со своей стороны, старалась быть справедливой, потому что была привязана к ним ко всем.
– Мне повезло, – говорила она коллегам. – У меня хороший класс. Все девочки порядочные, воспитанные, присмотренные. У меня с ними никаких проблем.
Хотя некоторые девочки были из очень небогатых семей, как дочка портнихи Луизелла или дочь сторожа Анна, в полдень все ходили есть домой, и никто не оставался на завтрак, который предоставлял самым бедным ученикам попечительский совет школы. Это тоже очень нравилось учительнице, которой не приходилось дежурить в шумной и вонючей столовой.
Неудивительно, что 4 «Г» славился как лучший женский класс школы, и поговаривали, что новая учительница согласилась перейти из школы «Благоговение» только при условии, что ей достанется именно этот 4-й класс, и никакой другой.
Сегодня в толпе ученицы 4 «Г» отличались от всех остальных школьников розовым бантом в голубой горошек. Правда, некоторые, как и Приска, не успели купить ленту.
Многие девочки пришли с мамами и с букетами в руках. «А вот и Подлизы готовятся заискивать перед новой училкой», – подумала Приска и поняла, что ничего не изменилось. Никакого перемирия не будет. Вражда вот-вот вспыхнет с новой силой. И она первой объявит войну.
– Подлизы! – крикнула Приска.
Одна из мам услышала ее и сказала дочери:
– Какая невоспитанная девочка. Кто это?
Синьора Пунтони побагровела.
– С ума сошла! Ты хоть знаешь, кто это? Жена судьи Панаро! От него зависит решение в процессе, который ведет твой отец!
Приска стерпела подзатыльник, даже не пикнув, потому что поняла, что на нее смотрят. Незачем всяким Подлизам знать, что она чувствует.
Вообще-то она очень волновалась. Чем ближе они подходили к классу, тем быстрее колотилось сердце. Она взяла Элизу за руку и приложила к своей груди. Бум-бум-бум…
– Перестань! Ты нарочно так делаешь, чтоб меня напугать, – возмутилась Элиза.
– М-да, для племянницы кардиолога ты ужасная невежда, – ответила подруга, – ты что, не помнишь, как синьорина Соле объясняла нам, что работа сердца, легких и желудка непроизвольна? Невозможно так делать нарочно.
В этот момент прибежала Розальба, за ней – старик в серой рубашке с ее портфелем в руках (вовсе не ее дедушка, как многие думали, а заведующий складом ее отца по имени синьор Пирас).
– Видали, я пришла вовремя?! Все, синьор Пирас, идите в магазин, – запыхавшись сказала Розальба, которая, как и Элиза, стеснялась, что ее провожают. Синьора Пираса не пришлось просить дважды. Он поставил портфель на землю и побежал подметать магазин опилками[6], ему надо было успеть к открытию.
Подруги так радостно обнялись, будто не виделись целое столетие, хотя два дня назад все втроем играли у Элизы. Они повернули за угол и наконец увидели ее, свою новую учительницу, которая поджидала их в глубине коридора в дверях старого класса.
Глава пятая, в которой мы знакомимся с новой учительницей
Учительница Арджиа Сфорца оказалась невысокой и полной. И старше, чем они ожидали. А может, так только казалось из-за того, что она была вся серая. У нее были серые волнистые волосы и очки в металлической оправе. А еще серая юбка и серая вязаная кофта. И лицо, подумала Элиза, тоже какое-то серое, несмотря на яркое пятно пунцовой помады.
Но тут лицо учительницы озарилось широкой пунцовой улыбкой: она увидела Эстер Панаро, которая подходила за руку с мамой, сжимая букетик цветов («первая Подлиза нанесла удар!» – навострила уши Приска).
Не переставая улыбаться, синьора Сфорца любезно приветствовала родителей и выслушивала извинения тех, чьи дочки, как Приска, пришли без правильных розовых бантов в голубой горошек.
– Ничего страшного, синьора. Да, понимаю. Разумеется, во всем виноват галантерейщик… Не волнуйтесь. Пока я закрою на это глаза. Но, пожалуйста, как только будет возможность… Я очень рада, что ваша дочь оказалась у меня в классе. До свидания! Идите спокойно. Ничего страшного.
– Видишь, какая она милая? – прошептала синьора Пунтони дочке. – Стоило поднимать меня с постели в такую рань! Вечно ты делаешь из мухи слона.
Учительница горячо пожимала руки родителям, гладила по головкам девочек, поправляя им прически. Элиза вздохнула с облегчением.
Но когда они сели за парту, Приска шепнула ей:
– Мне не нравятся ее руки. Даже не знаю, как объяснить… Ты как следует их разглядела? Они белые и мягкие, будто без костей. Погладила – как змея проползла.
Элизе нечего было на это сказать, потому что ее учительница не погладила. Ее она, нагнувшись, поцеловала в лоб, оставив на нем яркий пунцовый след. Элиза решила, что поцелуем удостоили только ее за то, что она сирота. Наверное, учительница узнала это из табеля или классного журнала. Наверное, там написано: Маффеи Элиза Лукреция Мария, отец – покойный Джованни, мать – покойная Гардениго Изабелла.
Родители Элизы погибли во время бомбардировки, когда их первой и единственной дочери было два года. Сама Элиза спаслась, потому что была не с ними, а в эвакуации в деревне вместе со своей няней и бабушкой Мариуччей. Но она не осталась на свете одна-одинешенька, как героини слезливых романов, которые так нравятся Розальбе. Наоборот, у нее была куча родственников, которые перессорились из-за того, кто возьмет ее к себе. Ожесточеннее всех спорили две бабушки.
Бабушка по материнской линии, Лукреция Гардениго, настаивала, что у нее девочке будет лучше, потому что она живет на вилле с садом, тремя горничными и шофером. Бабушка по отцу, Мариучча Маффеи, говорила, что раз «ребята» доверили ей малышку на время эвакуации, значит, они считали, что она лучше всех справится с ее воспитанием.
В конце концов они так и не смогли договориться и решили довериться судьбе: дядя Леопольдо предложил дедушке Анастазио срезаться в кости. Победивший забирал Элизу. Как мы видели, судьба решила спор в пользу семьи бабушки Мариуччи, и Элиза осталась жить с ней, старой няней Изолиной и тремя дядями: Казимиро, Леопольдо и Бальдассаре, братьями ее отца. Когда на дядю Леопольдо находило настроение телячьих нежностей, он сажал Элизу на колени, целовал ее за ушком и говорил:
– Ты моя, и только моя. Это я выиграл тебя в кости, и пусть только кто-нибудь попробует отыграться!
Глава шестая, в которой на сцену выходят две новые ученицы
Все родители ушли. Девочки расселись по партам, заняв свои обычные места.
И тут, за несколько секунд до звонка, в класс робко зашли две новые ученицы. Все сразу поняли, что они из тех бедных девочек, что живут в старом квартале у рынка или на окраине, где город сливается с деревней. И не только по синим выцветшим бантам на шее вместо розовых в голубой горошек, как требовала синьора Сфорца.
Месяц назад бабушка Мариучча вызвала портниху сшить Элизе пару новых школьных платьев – за лето она вытянулась на четыре сантиметра! – и, как обычно, принялась причитать:
– Почему обязательно черная форма? У меня сердце сжимается, когда она выходит на улицу вся в черном, как сиротка из приюта.
Элиза не раз видела этих сироток в их черных накидках – они часто сопровождали похоронные процессии. Сиротки пели на латыни и казались очень грустными. Но стоило опекавшей их монахине отвернуться, как они начинали хихикать, строить рожи, пихаться и толкаться, а если замечали, что Элиза на них смотрит, показывали ей язык. Элиза частенько задумывалась о том, как так получилось, что никто из родственников не добился чести взять их к себе. Может, они играли в кости с приютом, и монахини всегда выигрывали.
А дядя Бальдассаре, когда бабушка сетовала на цвет фартука, всегда заступался за эту спартанскую школьную форму:
– В ней все мальчики и девочки выглядят одинаково. И не видна разница между богатыми в красивой и модной одежде и бедными в лохмотьях. Форма скрывает все различия и не может породить зависть и соперничество. Мы же столько боролись за бесплатное и обязательное образование; и вот, начальная школа – единая, одинаковая для всех… Школьная форма – это символ равенства, и мы должны им гордиться!
И ничего этот дядя Бальдассаре не понимает, подумала в тот день Элиза, глядя на двух новеньких. И она, и ее подруги способны с ходу распознать бедную девочку по тысяче других деталей.
Не говоря уже о том, что форменные платья могут быть очень даже разными. В таких, например, как у Звевы Лопез и Эстер Панаро, хоть на бал отправляйся: блестящие, со сборчатым подолом, складками и воланами, с накрахмаленным кружевным воротничком и чистым платком в кармашке. А бывают потертые, заштопанные с оторванными карманами и твердым холодным целлулоидным воротничком, который можно не стирать, а просто почистить ластиком. К тому же бедные девочки всегда носят одно-единственное платье, а у остальных по два, а то и по три на смену, да еще разного фасона.
А прическа: сразу видно, что их волос никогда не касалась рука парикмахера. Чистые волосы для них вообще большая редкость, обычно они замусоленные, спутанные, покрытые коркой грязи. А под фартуком сползающие штопаные чулки и ботинки из пожертвований школьного попечительского совета – из твердой, как картон, искусственной кожи, прибитой к подошвам уродскими металлическими гвоздями.
Еще они неприятно пахли, много и заразительно ругались и лучше всех прыгали через скакалку и играли в вышибалы. А еще обычно бедные девочки и мальчики остаются на второй год. Вот Аннина Демуро училась с ними в первом классе, но потом ее два раза оставляли на второй год, и в этом году она должна была снова идти во второй класс: такая худая и высокая среди всех этих девчушек, которые только-только научились писать.
Глава седьмая, в которой учительница ведет себя странно
Две новенькие тоже были второгодницами. В прошлом году их видели в коридоре с 4 «В». Видимо, теперь их определили к ним в класс «Г», потому что он самый маленький из четвертых и у них всегда есть пустые парты.
Несколько Кроликов приветливо улыбнулись. Но девочки не смогли войти в класс, потому что учительница остановила их на пороге:
– А вы что тут делаете?
– Нам в канцелярии сказали идти в 4 «Г».
– Глупости. Вы перепутали класс.
Девочка повыше робко повторила:
– Но в канцелярии сказали «Г»!
Тут синьора Сфорца совсем взбесилась:
– Не смей мне перечить, грубиянка! Если я сказала, что вы перепутали, значит, так и есть!
– Но…
– Никаких «но»! Ты, что, слов не понимаешь? Сразу видно, второгодница!
Остальные девочки внимательно слушали, а Приска уже вся извертелась за партой. Учительница позвала служителя, который заглянул в свои бумажки и сказал:
– Все правильно. Эти две девочки записаны в 4 «Г».
– Но это невозможно! – кричала учительница, – пойдите уточните в канцелярии. Мне обещали…
– Извините! – вскочила Марчелла Озио, которая сидела на первой парте в ряду Кроликов, ближе всего к двери. – Простите, синьора Сфорца, может, вы спросите, как их зовут, и проверите, записаны ли они в журнале?
Девочек звали Гудзон Аделаиде и Реповик Иоланда. И их имена были в журнале. Учительница побледнела.
– Так. А почему же у вас тогда нету розовых бантов в голубой горошек? – злобно спросила она.
– В галантерее их не осталось… – пробормотала Гудзон Аделаиде.
– Надо было раньше думать, – отрезала учительница.
Девочки пожали плечами.
– Отлично. Сделайте мне одолжение: отправляйтесь домой, и чтоб духу вашего здесь не было, пока не достанете форменный бант! Вон!
Иоланда и Аделаиде понуро пошли к лестнице.
Приска вертелась за партой, как угорь на сковородке.
– Послушай, как бьется мое сердце! – прошептала она, схватив Элизу за руку и прижав ее к груди. – Оно вот-вот разорвется.
БУМ-БУМ-БУМ.
– Не пугай меня! – взмолилась Элиза. Она прекрасно знала, что добром это не кончится – Приска не выносила несправедливости.
И действительно, Приска уже встала и решительно направилась к двери.
– Ты куда, Пунтони? В туалет еще рано выходить. К тому же, надо спросить разрешения.
– Я иду не в туалет, я иду домой, – еле сдерживаясь, проговорила Приска. – Вернусь, когда достану розовый бант.
– Что тебе в голову взбрело? Остановись! Ты что, не слышала, что я сказала твоей маме?
Белые полные руки оказались неожиданно сильными. Они схватили Приску за плечи и водрузили за парту. Учительница велела Марчелле закрыть дверь.
– А теперь начнем урок! – сказала учительница, как ни в чем не бывало сияя пунцовой улыбкой.
Глава восьмая, в которой учительница выбирает неудачную тему сочинения
– Возьмите ваши тетрадки, – сказала синьора Сфорца после переклички (фамилии Гудзон и Реповик она просто пропустила). – Для начала возьмем тему, которая поможет мне поближе с вами познакомиться.
«Возьмем? – пронеслось в голове у Элизы. – Ты тоже собираешься писать?», и она еле заметно улыбнулась, что не скрылось от орлиного взора учительницы.
– Что тут смешного, Маффеи? Ты хочешь первый день учебы начать с замечания?
Элиза покраснела и уткнулась в тетрадку. Приска нахмурилась.
Учительница подошла к доске.
– Тема сочинения такая, – сказала она и застучала мелом, выводя каждую букву, – «Кем работает мой папа».
Элиза проглотила комок, который застрял у нее в горле. На глаза навернулись слезы. Синьорина Соле старалась не давать сочинения на такие темы. Но синьора Сфорца ведь тоже знает, что у нее нет ни папы, ни мамы. Разве она не поцеловала ее единственную из всех за то, что она сирота? И что ей теперь писать? А что писать Луизелле, у которой тоже нет папы? Кстати, почему это ее не поцеловали? Может, потому что она потеряла только папу, а мама у нее была?
Элиза чувствовала, как слезы давят ей на веки и щекочет в носу, но не хотела доставлять учительнице удовольствие видеть, как она плачет. Она отогнала слезы, хлюпнув носом.
– Маффеи! Если ты простудилась, возьми носовой платок! – прикрикнула синьора Сфорца, от которой, видимо, не утаить ни вздоха.
– Не валяй дурака! Придумай что-нибудь! – прошептала Приска, пихнув ее локтем. – Напиши, например, что твой отец – английский король, или знаменитый убийца, или сумасшедший изобретатель, или киноактер, все, что взбредет в голову.
Элиза покачала головой. Она так не умеет. К тому же она так расстроилась, что не сможет сосредоточиться.
– Тогда делай вид, что пишешь! Я за тебя напишу сочинение. Про дядю Леопольдо, – прошептала Приска.
– Пунтони, тихо! Что за разговорчики? Еще одно слово, и я тебя отсажу, – гаркнула учительница.
Но Приска ее не слушала. Она уже увлеченно писала – больше всего на свете Приска любила писать. Постепенно к ней вернулось хорошее настроение, она заулыбалась.
Приска передала листок Элизе, чтобы та его перекатала. Вот что там было написано:
Папы у меня нет, поэтому я расскажу о его брате-близнеце, дяде Леопольдо. Мой дядя Леопольдо по профессии кардиолог. Кардиолог – это врач, который лечит людям больное сердце, и если сердце случаем сломалось, он его чинит. Но мой дядя сердца не чинит: он, наоборот, их ломает, точнее разбивает. Но он не нарочно. К тому же не всем. Только красивым молодым женщинам. Они все в него влюбляются. Они притворяются больными, мол, у них сильное сердцебиение, только чтобы попасть в его клинику и лечиться у него. Тогда они заболевают по-настоящему и остаются с разбитым сердцем, потому что он не отвечает им взаимностью. Но дядя такой очаровательный, что эти дурочки все равно не могут его не любить.
Мой дядя очень красивый. У него голубые глаза, он лысый, и у него блестящая загорелая голова. Лица почти не видно, потому что у него длинная каштановая борода и усы. Он высокий и крепкий, как боксер. Он очень сильный, и когда кто-нибудь из больных теряет сознание, может сам отнести его в больницу.
Дядя живет с моей бабушкой, со мной и двумя своими братьями. Мы были бы счастливой семьей, но эти красивые женщины, которые за ним увиваются, никогда не оставляют нас в покое. Они заваливают наш дом письмами, цветами и шоколадными конфетами «Поцелуй». Они грозятся покончить с собой на нашей лестничной клетке, и бабушку это беспокоит, потому что она не любит смотреть на кровь, а уж тем более вытирать ее тряпкой. Но я ее успокаиваю: «Может, они не будут резать вены. Может, просто отравятся, и все будет чистенько».
Эти поклонницы шпионят за моим дядей через подзорную трубу из домов напротив и посылают ему любовные записочки с помощью духового ружья или почтовых голубей. Они пишут «ДОРОГОЙ ЛЕОПОЛЬДО то… ДОРОГОЙ ЛЕОПОЛЬДО сё. ЛЮБОВЬ МОЯ, Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ, Я ЖИВУ ТОЛЬКО РАДИ ЛЮБВИ К ТЕБЕ». Как можно быть такими идиотками?
Моему дяде плевать на них всех. Он влюблен в мою лучшую подругу, знаменитую писательницу, которой всего девять лет, поэтому они не могут пожениться. Но он поклялся, что подождет ее. Когда ей исполнится пятнадцать, они поженятся, я буду подружкой невесты, которая держит шлейф, и все мы будем жить долго и счастливо. Вот такая работа у моего дяди.
Элиза Маффеи, 4 «Г»
– Ты с ума сошла? – вполголоса сказала Элиза, прочитав черновик. – Я не могу сдать такое сочинение.
– Почему? Прекрасное сочинение, – обиделась Приска.
– Маффеи! Пунтони! О чем вы там болтаете? Тихо! – прогремел голос учительницы.
Элиза писала, зачеркивала и писала снова и, когда время вышло, вот что получила синьора Сфорца:
«Мой отец умер, так что никем не работает. Он лежит на кладбище вместе с мамой. Бабушка Мариучча каждый день приходит на их могилу. Иногда она берет меня с собой».
Учительница собрала тетрадки и унесла проверять домой. Не то чтобы она ожидала каких-то сюрпризов. Она заранее все разузнала о семьях своих учениц. Ей было известно, что среди пап есть префект, судья, нотариус, два адвоката, два крупных землевладельца, дантист, хирург, журналист, два богатых торговца – все они задавали тон классу и делали его похожим на классы школы «Благоговение».
Еще там есть – и синьора Сфорца не могла взять в толк, как директор мог такое допустить, – столяр, зеленщик, слесарь, крестьянин, сторож и портниха. Портнихой работает мама Луизеллы, а папа у нее умер, хотя учительница и не стала целовать ее в лоб.
Как бы то ни было, даже дочки таких скромных родителей – девочки воспитанные, прилежные и смышленые.
Элиза Маффеи – вообще особый случай: ее дедушка с бабушкой по материнской линии очень знатные, богатые и влиятельные, хотя семья отца, с которой она живет, и поскромнее. Зато дяди, как на подбор, – архитектор, кардиолог и инженер.
«Прекрасный класс!» – думала синьора Сфорца по дороге домой. Почти идеальный.
Глава девятая, в которой мы делаем шаг назад и узнаем, как подружились две наши героини
Приска и Элиза были подругами всю жизнь. Точнее, они стали подругами еще до своего рождения.
– Ваш случай, – изрекал дядя Казимиро, – типичный образец наследственной дружбы.
Действительно, папа Приски еще в школе подружился с Элизиным папой и его братом-близнецом дядей Леопольдо. И когда Элизин папа погиб, Прискин папа и дядя Леопольдо поклялись, что будут заботиться о сироте. Поэтому дядя Леопольдо сыграл ту знаменитую партию в кости. А синьор Пунтони любил ее, как родную дочь. Так что Приска и Элиза были не просто подруги, но даже в каком-то смысле сестры.
К счастью, в тот день, когда они встретились – одной было две недели, другой – три месяца, они сочли друг друга очень симпатичными и сразу же подружились, что далеко не всегда бывает с сестрами.
– Представь, если бы ты оказалась мерзкой девчонкой и мы бы все время ссорились! Или подлизой и врушкой, – говорила иногда Элиза.
– А если бы ты была заносчивой и вредной, как Звева, – отвечала Приска, – я бы тебя хорошенько отдубасила! Взрослые ни за что не заставили бы меня с тобой дружить.
Подруги проводили вместе чуть не каждый день после школы. Иногда Элиза приходила к Приске, иногда наоборот.
У Элизы они могли спокойно поиграть и сделать уроки, а вот в доме Пунтони всегда была страшная суета. Ну, во-первых, Габриеле со своими друзьями. Мальчишки были всего на два года старше, но смотрели на них свысока и все время дразнили. Вообще-то Приска и Габриеле неплохо ладили, но перед друзьями он стеснялся девчонок и делался таким же противным.
А тут еще Филиппо – прелесть, конечно, как все малыши, – но он только-только научился ходить и все хватал: рвал Прискины книги, ломал ее игрушки и ронял на себя тяжелые предметы.
Теоретически, за ним должна была присматривать Инес. Но когда подруги были дома, она приносила его к ним в комнату.
– Посмотрите за малышом пять минут? Мне надо в туалет.
Она исчезала, и пять минут превращались в час.
– Она заперлась в туалете и читает продолжение фоторомана в журнале «Гранд-Отель»[7] – объясняла Приска. Маме она, конечно, не жаловалась.
А тем временем Филиппо успевал раскидать все их игрушки, описаться, вскарабкаться двадцать раз на кровать и столько же раз упасть.
На крик ребенка, которого Приске и Элизе никак не удавалось унять, прибегала Инес.
– Только бы хозяйка не услышала! – и она прикладывала ему монетку к ушибу. Шишки, правда, все равно никуда не девались.
В доме Маффеи, наоборот, у Элизы была прекрасная комната, куда взрослые всегда стучались и спрашивали: «Можно?»
А если Элиза отвечала: «Секундочку», они ждали в коридоре, пока она не скажет «Входите». Это производило огромное впечатление на ее подруг.
Каждый раз, разделавшись с уроками, Приска предлагала Элизе зайти в комнату дяди Леопольдо (естественно, когда его не было дома). Она входила туда на цыпочках, как в церковь. Трогала одним пальцем подушку на кровати.
– Сюда он кладет голову, когда спит.
Она страшно ревновала к трем мужчинам, портрет которых висел над кроватью доктора Маффеи. Их профили были нарисованы в ряд, на головах у всех были странные капюшоны, а сверху лавровые венцы.
Элиза, которая была с ними знакома с детства и сто раз о них спрашивала, объясняла:
– Их зовут Данте, Петрарка и Боккаччо. Это очень древние люди. Все они были писателями.
– Подумаешь, я тоже писательница, – с завистью говорила Приска. И думала: «Но мой портрет дядя Леопольдо почему-то не вешает в своей комнате».
Глава десятая, в которой Приска открывает свое истинное призвание
Любовь к дяде Леопольдо и решение стать писательницей родились в сердце Приски одновременно. Вот как было дело. Каждый год в конце декабря фармацевтические фирмы посылали доктору Маффеи кучу роскошных ежедневников: в кожаных и матерчатых переплетах с золотыми буквами на обложках и корешках. Так они поздравляли его с Рождеством и заодно рекламировали свои лекарства.
Естественно, дяде Леопольдо нужен был только один из них. Остальные он раздавал родственникам и друзьям, но ему и в голову не приходило, что такой подарок может понравиться маленькой девочке, по крайней мере, Элиза никогда не проявляла к ним никакого интереса. Но однажды Приска с папой пришли в клинику дяди Леопольдо, чтобы поздравить его с Новым годом.
Приска, которая тогда ходила во второй класс, только что сделала удивительное открытие. Она заметила, что если записать одну за другой в несколько длинных предложений, например про маму или про весну, ну, все эти глупые мыслишки, которые все равно толкутся у нее в голове, то получится рассказ. Так просто, что Приска подумала: «Так вот как пишут книги! Может, и я могу стать писательницей?»
Но пока из этого ничего не вышло, наверное, потому что у нее были только тетрадки в линеечку с черной обложкой, ни капельки не похожие на книги. И вообще, она твердо решила быть тореадором… когда вырастет, разумеется. Она смотрела с Инес кино про тореадора, и он сразил ее наповал. Какой у него костюм! А как он размахивает красной тряпкой перед самым носом у быка! Она даже выяснила, что его костюм по-испански называется traje de luz, а красная тряпка – muleta.
– Ты совсем сдурела! – сказал ей Габриеле. – Ты только что записалась в Клуб защиты животных, а теперь хочешь быть мясником на арене!
– Тореадором!
– А тореадор, по-твоему, кто? Настоящий мясник, только в блестящем костюме!
«Ну, я-то не буду убивать быков, – думала Приска, – я буду их другом. Мы с ними будем просто играть и бегать, и все зрители будут нам аплодировать и бросать цветы».
– Все равно женщин-тореадоров не бывает, – презрительно добавлял Габриеле.
«Придется поменять пол», – решила Приска. Элиза ей как-то показала медицинский журнал дяди Леопольдо, и в нем была фотография шофера грузовика из Швеции, который сделал себе операцию и превратился в красивую девушку. «А еще если бы я была мальчиком, я бы могла стать юнгой и путешествовать по миру, – думала Приска, – но что же тогда будет с моими семнадцатью детьми?»
Дело в том, что мама вечно жаловалась, сколько хлопот с маленькими детьми (она, конечно, не говорила «с вами», но кого еще она могла иметь в виду?). Приске это страшно надоело, и она назло решила родить семнадцать детей: восемь мальчиков и девять девочек. Она уже выбрала для них имена – самые странные, какие удалось найти в святцах, и была уверена, что они вырастут очень хорошими и воспитать их будет легче легкого.
«Ну хорошо! Значит, я сначала выйду замуж и рожу своих семнадцать детей и только потом поменяю пол и стану тореадором». Вот что значит научный прогресс.
Но вернемся к тому Новому году и клинике доктора Маффеи.
Когда Приска увидела стопку ежедневников (не меньше десятка!), ее как током ударило. Ей почудилось, что эти цветные блокноты зовут ее, как сирены, чуть не увлекшие Одиссея в глубину моря.
– Заполни меня! Заполни меня! – кричали белые страницы с золотым обрезом. – Возьми перо и покрой меня словами!
Приска уставилась на них как завороженная. Вот они – книжки, которые можно написать! Уже готовенькие, в переплете, как из магазина, только пустые, ждут, пока их заполнят словами и рисунками.
И ровно в эту секунду она решила, что не будет ни тореадором, ни юнгой, а станет писательницей. К тому же это никак не помешает ей иметь семнадцать детей. Она так смотрела на эти ежедневники, что дядя Леопольдо сказал: