Поэта и прозаика Сергея Жадана (р. 1974) называют лицом и голосом новой украинской литературы. Его книги удостоены престижных премий, с успехом издаются в России и за рубежом, становятся бестселлерами. Сам Жадан живет и работает в Харькове, переводит поэзию Пауля Целана и Чарльза Буковски, выступает со своими произведениями совместно с музыкальными группами.
В романе «Ворошиловград» главный герой, Герман, однажды утром узнает, что его старший брат пропал, и отправляется на Донбасс, в город своего детства, окруженный бескрайними кукурузными полями и заселенный газовщиками, цыганами и контрабандистами.
Волей-неволей он оказывается втянутым в мафиозные разборки, запутанные отношения, а также фантастические странствия по округе — то ли реальные, то ли сновидческие.
Свадьбы, похороны и проповеди штундов, абсурд прошлого и настоящего, приправленный мифами и байками, близость материального и мистического миров — все это «Ворошиловград»: у каждого свой.
Жадан, на мой взгляд, скорее рано, чем поздно, станет нобелевским лауреатом по литературе. По меньшей мере изо всех литераторов, пишущих на просторах бывшего СССР, шансы у него наивысшие.
Виктор Топоров
Разница между чудом и обыденностью не так уж и велика. Поэтому-то футбольный матч с мертвецами подается как самая обыкновенная история, а огонь, полыхнувший изо рта благодаря заранее заготовленному керосину, — как чудо. Весь вопрос в том, как посмотреть.
Мария Ремизова, «Октябрь»
Телефоны существуют, чтобы сообщать о разных неприятностях. Телефонные голоса звучат холодно и официально, официальным голосом проще передавать плохие новости. Я знаю, о чем говорю. Всю жизнь я боролся с телефонными аппаратами, хотя и без особого успеха. Телефонисты всего мира продолжают отслеживать разговоры, выписывая себе на карточки самые важные слова и выражения, а в гостиничных номерах лежат Библии и телефонные справочники — всё, что нужно, чтобы не потерять веру.
Я спал в одежде. В джинсах и растянутой футболке. Проснувшись, ходил по комнате, переворачивал пустые бутылки из-под лимонада, стаканы, банки и пепельницы, залитые соусом тарелки, обувь, злобно давил босыми ногами яблоки, фисташки и жирные финики, похожие на тараканов. Когда снимаешь квартиру и живешь среди чужой мебели, учишься относиться к вещам бережно. Я держал дома разный хлам, как перекупщик, прятал под диваном граммофонные пластинки и хоккейные клюшки, кем-то оставленную женскую одежду и где-то найденные большие железные дорожные знаки. Я не мог ничего выбросить, поскольку не знал, что из этого всего принадлежит мне, а что — чужая собственность. Но с первого дня, с того момента, как я сюда попал, телефонный аппарат стоял прямо на полу посреди комнаты, вызывая ненависть своим голосом и своим молчанием. Ложась спать, я накрывал его большой картонной коробкой. Утром выносил коробку на балкон. Дьявольский аппарат стоял посреди комнаты и навязчивым треском сообщал, что я кому-то нужен.
Вот и теперь кто-то звонил. Четверг, пять утра. Я вылез из-под одеяла, сбросил картонную коробку, взял телефон, вышел на балкон. Во дворе было тихо и пусто. Через боковую дверь банка вышел охранник, устроив себе утренний перекур. Когда тебе звонят в пять утра, ничего хорошего из этого не выйдет. Сдерживая раздражение, снял трубку. Так всё и началось.
— Дружище, — я сразу узнал Кочу. У него был прокуренный голос, словно вместо легких ему вмонтировали старые прожженные динамики. — Гера, друг, не спишь? — Динамики хрипели и выплевывали согласные. Пять утра, четверг. — Алло, Гера!
— Алло, — сказал я.
— Друг, — добавил низких частот Коча, — Гера.
— Коча, пять утра, чего ты хочешь?
— Гер, послушай, — Коча перешел на доверительный свист, — не хотел тебя будить. Тут такая шняга. Я ночь не спал, понял? Вчера твой брат звонил.
— Ну?
— Короче, он уехал, Герман, — тревожно зависло с той стороны Кочино дыхание.
— Далеко? — сложно было привыкнуть к этим его голосовым перепадам.
— Далеко, Герман, — включился Коча. Когда он начинал новую фразу, голос его фонил. — То ли в Берлин, то ли в Амстердам, я так и не понял.
— Может, через Берлин в Амстердам?
— Может, и так, Гер, может, и так, — захрипел Коча.
— А когда вернется? — я успел расслабиться. Подумал, что это просто рабочий момент, что он просто сообщает мне семейные новости.
— По ходу, никогда, — трубка снова зафонила.
— Когда?
— Никогда, Гер, никогда. Он навсегда уехал. Вчера звонил, просил тебе сказать.
— Как навсегда? — не понял я. — У вас там всё нормально?
— Да, нормально, друг, — Коча сорвался на высокие ноты, — всё нормально. Вот только брат твой бросил тут всё на меня, ты понял?! А я, Гер, уже старый, сам я не потяну.
— Как бросил? — я не мог понять. — Что он сказал?
— Сказал, что в Амстердаме, просил позвонить тебе. Сказал, что не вернется.
— А заправка?
— А заправка, Гер, по ходу, на мне. Только я, — Коча снова добавил доверительности, — не потяну. Проблемы у меня со сном. Видишь, пять утра, а я не сплю.
— А давно он уехал? — перебил я.
— Да уже неделя, — сообщил Коча. — Я думал, ты знаешь. А тут вот такая шняга выходит.
— А чего он мне ничего не сказал?
— Я не знаю, Гер, не знаю, дружище. Он никому ничего не сказал, просто взял и свалил. Может, хотел, чтобы никто не знал.
— О чем не знал?
— О том, что он сваливает, — объяснил Коча.
— А кому какое дело до него?
— Ну, не знаю, Гер, — закрутил Коча, — не знаю.
— Коча, что там у вас случилось?
— Гер, ты ж меня знаешь, — зашипел Коча, — я в его бизнес не лез. Он мне не объяснял. Просто взял и свалил. А я, дружище, сам не потяну. Ты бы приехал сюда, на месте разобрался, а?
— В чем разобрался?
— Ну, я не знаю, может, он тебе что-то говорил.
— Коча, я не видел его полгода.
— Ну, я не знаю, — совсем растерялся Коча. — Гер, дружище, ты приезжай, потому что я сам ну никак, ты правильно меня пойми.
— Коча, что ты крутишь? — спросил я наконец. — Скажи нормально, что у вас там случилось.
— Да всё нормально, Гер, — Коча закашлялся, — всё нормалёк. Короче, я тебе сказал, а ты уже смотри. А я пошел, у меня клиенты. Давай, дружище, давай. — Коча бросил трубку.
Клиенты у него, — подумал я. — В пять утра.
Мы снимали две комнаты в старой выселенной коммуналке, в самом центре, в тихом дворе, засаженном липами. Лелик занимал проходную, ближе к коридору, я жил в дальней, из которой был выход на балкон. Другие были наглухо закрыты. Что скрывалось за дверями — никто не знал. Комнаты нам сдавал старый матерый пенсионер, бывший инкассатор Федор Михайлович. Я его называл Достоевским. В девяностых они с женой решили уехать в эмиграцию, и Федор Михайлович выправил себе документы. Но, получив на руки новый паспорт, вдруг ехать передумал, решив, что именно теперь время начинать жизнь с чистого листа. Так что в эмиграцию жена отправилась одна, а он остался в Харькове якобы сторожить квартиру. Почуяв свободу, Федор Михайлович сдал комнаты нам, а сам прятался где-то на конспиративных квартирах. Кухня, коридоры и даже ванная этого полуразрушенного жилья были забиты довоенной мебелью, потрепанными книгами и кипами журнала огонек. На столах, стульях и прямо на полу была свалена посуда и цветное тряпье, к которому Федор Михайлович относился нежно и выбрасывать не позволял. Мы и не выбрасывали, так что к чужому хламу добавился еще и наш. Шкафчики, полки и ящики стола на кухне были заставлены темными бутылками и банками, где мерцали масло и мед, уксус и красное вино, в котором мы тушили окурки. По столу катались грецкие орехи и медные монеты, пивные пробки и пуговицы от армейских шинелей, с люстры свисали старые галстуки Федора Михайловича. Мы с пониманием относились к нашему хозяину и его пиратским сокровищам, к фарфоровым фигуркам Ленина, тяжелым вилкам из фальшивого серебра, запыленным шторам, сквозь которые пробивалось, разгоняя по комнате пыль и сквозняки, желтое, словно сливочное масло, солнце. По вечерам, сидя на кухне, мы читали надписи на стенах, сделанные Федором Михайловичем, какие-то номера телефонов, адреса, схемы автобусных маршрутов, нарисованные химическим карандашом прямо на обоях, рассматривали вырезки из календарей и фотопортреты неизвестных родственников, пришпиленные им к стене кнопками. Родственники выглядели строго и торжественно, в отличие от самого Федора Михайловича, который время от времени тоже забредал в свое теплое гнездо, в скрипучих босоножках и пижонском кепаре, собирал за нами пустые бутылки и, получив бабки за очередной месяц, исчезал во дворе между лип. Был май, держалась теплая погода, двор зарастал травой. Иногда ночью с улицы заходили настороженные пары и занимались любовью на скамейке, застеленной старыми ковриками. Иногда под утро на скамейку приходили охранники из банка, сидели и забивали долгие, как майские рассветы, косяки. Днем забегали уличные псы, обнюхивали все эти следы любви и озабоченно выбегали назад — на центральные улицы города. Солнце поднималось как раз над нашим домом.
Когда я вышел на кухню, Лелик уже терся возле холодильника в своем костюме — темном пиджаке, сером галстуке и безразмерных брюках, которые висели на нем, как флаг в тихую погоду. Я открыл холодильник, тщательно осмотрел пустые полки.
— Привет, — я упал на стул, Лелик недовольно сел напротив, не выпуская из рук пакета с молоком. — Тут такое дело, давай к брату моему съездим.
— Зачем? — не понял он.
— Просто так. Посмотреть хочу.
— А что с твоим братом, проблемы какие-то?
— Да нет, всё с ним нормально. Он в Амстердаме.
— Так ты в Амстердам хочешь к нему съездить?
— Не в Амстердам. Домой к нему. Давай на выходных?
— Не знаю, — заколебался Лелик, — я на выходных собирался машину на станцию отогнать.
— Так мой брат и работает на станции. Поехали.
— Ну, не знаю, — неуверенно ответил Лелик — Лучше поговори с ним по телефону. — И, допив всё, что у него было, добавил: — Собирайся, мы уже опаздываем.
Днем я несколько раз звонил брату. Слушал длинные гудки. Никто не отвечал. После обеда позвонил Коче. Точно так же без результата. Странно, — подумал, — брат может просто не брать трубку, у него роуминг. Но Коча должен быть на рабочем месте. Вечером позвонил родителям. Трубку взяла мама. Привет, — сказал я, — брат не звонил? — Нет, — ответила она, — а что? — Да так, просто, — ответил я и заговорил о чем-то другом.
На следующее утро в офисе снова подошел к Лелику.
— Лелик, — сказал, — ну как, едем?
— Да ну, — заныл тот, — ну ты что, машина старая, еще сломается по дороге.
— Лелик, — начал давить я, — брат сделает твоей машине капитальный ремонт. Давай выручай. Не ехать же мне электричками.
— Ну, не знаю. А работа?
— Завтра выходной, не выебывайся.
— Не знаю, — снова сказал Лелик, — нужно поговорить с Борей. Если он ничем не подпряжет…
— Пошли поговорим, — сказал я и потянул его в соседний кабинет.
Боря и Леша — Болик и Лелик — были двоюродными братьями. Я знал их с университета, мы вместе заканчивали историческое отделение. Между собой они были не похожи. Боря выглядел мажористо, был худ и подстрижен, носил контактные линзы и даже, кажется, делал маникюр. А Леша был крепко сбит и слегка приторможен, носил недорогую офисную одежду, стригся редко, денег на контактные линзы ему было жалко, поэтому носил очки в металлической оправе. Боря выглядел более ухоженно, Леша — более надежно. Боря был старше на полгода и чувствовал ответственность за брата, определенный братский комплекс. Был он из приличной семьи, его папа работал в комсомоле, потом делал карьеру в какой-то партии, был главой районной администрации, ходил в оппозицию. Последние годы занимал должность при губернаторе. Леша же был из простой семьи — его мама работала учительницей, а папа шабашил где-то в России, еще с восьмидесятых. Жили они под Харьковом, в небольшом городке, так что Лелик был бедным родственником, и все его за это любили, как ему казалось. После университета Боря сразу же вписался в отцовский бизнес, а мы с Леликом пытались самостоятельно встать на ноги. Работали в рекламном агентстве, в газете бесплатных объявлений, в пресс-секретариате Конгресса националистов и даже в собственной букмекерской конторе, которая накрылась на второй месяц своего существования. Несколько лет назад, переживая о нашем прозябании и помня о беззаботной студенческой юности, Боря пригласил нас работать с ним, в администрации. Папа зарегистрировал под него несколько молодежных организаций, через которые переводились разные фанты и отмывались небольшие, но регулярные суммы. Так что мы трудились вместе. Работа у нас была странная и непредсказуемая. Мы редактировали чьи-то речи, вели семинары для молодых лидеров, проводили тренинги для наблюдателей на выборах, составляли политические программы для новых партий, рубили дрова на даче у папы Болика, ходили на телевизионные шоу защищать демократический выбор и отмывали, отмывали, отмывали бабло, которое проходило через наши счета. На моей визитке было написано «независимый эксперт». За год такой работы я купил себе навороченный компьютер, а Лелик — битый фольксваген. Квартиру мы снимали с Леликом вместе. Боря часто приходил к нам, садился в моей комнате на пол, брал в руки телефон и звонил проституткам. Нормальный корпоративный дух, одним словом. Лелик брата не любил. Да и меня, кажется, тоже. Но мы с ним уже несколько лет жили в соседних комнатах, так что отношения наши были ровными и даже доверительными. Я постоянно одалживал у него одежду, он у меня — деньги. Разница была в том, что одежду я всегда возвращал. Последние месяцы они с братом что-то мутили, какой-то новый семейный бизнес, в который я не лез, поскольку деньги были партийные, и чем это должно было закончиться — никто не знал. Я держал подальше от них сбережения, пачку баксов, пряча ее на книжной полке между страницами Гегеля. В целом я им доверял, хотя и понимал, что пора искать себе нормальную работу.
Боря сидел у себя и работал с документами. На столе перед ним лежали папки с результатами каких-то социологических опросов. Увидев нас, открыл на мониторе сайт обладминистрации.
— Ага, вы, — сказал бодро, как и положено руководителю. — Ну, что? — спросил. — Как дела?
— Боря, — начал я, — мы к брату моему хотим съездить. Ты его знаешь, да?
— Знаю, — ответил Болик и стал внимательно осматривать свои ногти.
— У нас завтра ничего нет?
Болик подумал, снова посмотрел на ногти, рывком убрал руки за спину.
— Завтра выходной, — ответил.
— Значит, поехали, — сказал я Леше и повернулся к двери.
— Погодите, — вдруг остановил меня Болик — Я тоже с вами поеду.
— Думаешь? — недоверчиво переспросил я.
Везти его с собой не хотелось. Лелик тоже, насколько можно было заметить, напрягся.
— Да, — подтвердил Болик, — поедем вместе. Вы же не против?
Лелик недовольно молчал.
— Боря, — спросил я его, — а тебе зачем ехать?
— Просто так, — ответил Болик. — Я не буду мешать.
Лелика, похоже, напрягала необходимость ехать куда-то с братом, который его плотно контролировал и не хотел отпускать от себя ни на шаг.
— Только мы рано выезжаем, — попытался отбиться я, — где-то часов в пять.
— В пять? — переспросил Лелик.
— В пять! — воскликнул Болик.
— В пять, — повторил я и пошел к дверям.
В общем, подумал, пусть сами между собой разбираются.
Днем я снова звонил Коче. Никто не отвечал. Может, он умер, — подумал я. Причем подумал с надеждой.
Вечером мы сидели с Леликом у себя дома, на кухне. Слушай, — вдруг начал он, — может, не поедем? Может, позвонишь им еще раз? — Леша, — ответил я, — мы едем всего на день. В воскресенье будем дома. Не парься. — Ты сам не парься, — сказал на это Лелик — Хорошо, — ответил я.
Хотя что хорошего? Мне тридцать три года. Я давно и счастливо жил один, с родителями виделся редко, с братом поддерживал нормальные отношения. У меня было никому не нужное образование. Работал непонятно кем. Денег мне хватало как раз на то, к чему я привык. Новым привычкам появляться было поздно. Меня всё устраивало. Тем, что меня не устраивало, я не пользовался. Неделю назад пропал мой брат. Исчез и даже не предупредил. По-моему, жизнь удалась.
Парковка была пустой, и выглядели мы на ней подозрительно. Боря опаздывал. Я предлагал ехать, но Лелик сопротивлялся, ходил в супермаркет за кофе из автомата, успел познакомиться с охранниками, которые здесь и жили — под большим освещенным супермаркетом. В утреннем воздухе желтели подсвеченные витрины. Супермаркет был похож на лайнер, севший на мель. Время от времени по парковке пробегали собачьи стаи, недоверчиво принюхиваясь к мокрому асфальту и задирая головы к утреннему солнцу. Лелик разлегся на водительском кресле, курил одну за одной и хватался за мобилу, вызванивая брата. Они последнее время вообще часто созванивались, нервно что-то выговаривая и часто ссорясь. Будто не доверяли друг другу. Лелик еще раз сбегал к автомату с кофе, вернувшись, вылил его себе на костюм, старательно вытирал пятна влажными салфетками и проклинал брата за непунктуальность. С Леликом всегда так — летом он потел, зимой — мерз, за рулем ему было неудобно, и в костюме он чувствовал себя неуверенно. Брат его напрягал и втягивал в сомнительную ситуацию. Я советовал ему не вкладываться, но Лелик не слушался, возможность легко заработать вгоняла его в какой-то ступор. Мне оставалось снисходительно наблюдать за этими его попытками финансовых махинаций, радуясь, что не позволил братьям и себя втянуть в подозрительную затею. Я тоже сходил за кофе, поговорил с охранниками, покормил собак чипсами. Нужно было ехать. Но без брата Лелик ехать не мог.
Он выбежал из-за угла, растерянно озираясь и отгоняя от себя собак. Лелик засигналил, Боря заметил нас и рванул к машине. Собаки — следом, поджав рваные хвосты. Открыл заднюю дверь, запрыгнул внутрь. Был в своем костюме и зеленой, довольно помятой рубашке.
— Боря, — сказал Лелик, — шо за хуй?
— Блядь, Леша, — ответил на это Болик, — ничего мне не говори.
Поздоровавшись и со мной тоже, Болик достал из кармана пиджака несколько дисков.
— Что это? — спросил я.
— Я музыки нам записал, — объяснил Болик — Чтобы в дороге слушать.
— Да у меня свой плеер есть, — ответил я.
— Ничего, мы с Лешей послушаем.
Леша в ответ скривился.
— Лелик, — засмеялся я. — За тебя что, брат решает, какую музыку слушать?
— Ничего он не решает, — обиженно ответил Лелик.
— Что хоть за музыка? — поинтересовался я.
— Паркер.
— И всё?
— Да. Десять дисков Паркера. Больше ничего интересного я не нашел, — пояснил Болик.
— Мудак, — сказал на это Лелик, и мы поехали.
От музыки фольксваген содрогался, как консервная банка, по которой били деревянной палкой. Боря, сидя сзади, ослабил узел галстука и напряженно рассматривал спальные районы. Миновав тракторный и проехав базарчик, мы наконец вырвались за окружную. Выехав за город, двинулись в юго-восточном направлении. На КПП стояли гаишники. Один из них лениво посмотрел в нашу сторону и, не увидев ничего интересного, отвернулся к своим. Я попытался посмотреть на нас его глазами: черный фольксваген, перекупленный у партнеров, костюмы из стока, туфли из прошлогодней коллекции, часы с распродажи, зажигалки, подаренные коллегами на праздники, солнцезащитные очки, купленные в супермаркетах, — надежные, недорогие вещи, не слишком поношенные, не слишком яркие, ничего лишнего, ничего особенного. Даже штрафовать не хочется.
Зеленые холмы тянулись по обеим сторонам трассы, май был теплый и ветреный, птицы перелетали с одного поля на другое, ныряя шумными стаями в воздушные потоки. Впереди, на горизонте, сияли белые многоэтажки, над которыми пылало красное солнце, похожее на горячий баскетбольный мяч.
— Заправиться нужно, — сказал Лелик.
— Скоро будет заправка, — ответил я.
— И выпить чего-нибудь, — подал голос Болик.
— Антифриза, — предложил ему брат.
На заправке мы с Борей пошли в магазин взять кофе. Пока Лелик заправлялся, вышли на улицу, где стояло несколько пластмассовых столиков. За металлической сеткой начиналось кукурузное поле.
Майская зелень, липкая и яркая, бросалась в глаза, разъедая сетчатку. На стоянке теснилось несколько фур, водители, очевидно, отсыпались. Боря подошел к крайнему столику, взял пластмассовый стул, протер его салфеткой, осторожно сел. Я тоже сел. Вскоре подошел Лелик.
— Нормально, — сказал, — можем ехать. Сколько нам еще?
— Километров двести, — ответил я. — За пару часов доедем.
— Что слушаешь? — спросил Лелик, показывая на плеер, который я положил на стол.
— Всё подряд, — ответил я ему. — Почему себе такой не купишь?
— У меня в машине проигрыватель.
— Вот и слушаешь, что тебе брат запишет.
— Я ему нормальную музыку пишу, — обиделся Болик.
— Я радио слушаю, — добавил от себя Леша.
— Я бы на твоем месте не доверял его вкусам, — сказал я Лелику. — Нужно слушать музыку, которую любишь.
— Да ладно, Герман, — не согласился Болик — Нужно доверять друг другу. Правда, Леша?
— Угу, — неуверенно ответил Лелик.
— Хорошо, — сказал я, — мне всё равно. Слушайте что хотите.
— Ты, Герман, слишком недоверчивый, — прибавил Болик — Не доверяешь партнерам. Так нельзя. Но на нас ты всегда можешь положиться. Куда мы хоть едем?
— Домой, — ответил я. — Доверься мне.
Лучше добраться туда раньше, — подумал. — Тем более, никто не знает, как надолго мы там застрянем.
Боря подсовывал мне диски Паркера. Я послушно ставил их один за другим. Паркер рвал воздух своим альтом. Его саксофон взрывался, словно химическое оружие, уничтожая вражеские войска. Паркер дышал через мундштук, выдувая золотое пламя праведного гнева, его черные пальцы влезали в растравленные раны воздуха, вытаскивая оттуда медные монеты и сушеные плоды. Прослушанные диски я бросал в свой потрепанный кожаный рюкзак. Через час мы въехали в ближайший городок. Миновали центр, выскочили на мост и попали в автотранспортное происшествие.
Посреди моста стоял грузовик, намертво перекрывая движение в обоих направлениях. Машины въезжали на мост и попадали в умело устроенную западню — вперед проехать было невозможно, назад — тоже, водители клаксонили, те, кто были ближе, выходили из машин и шли смотреть, что там случилось. Был это старый птицевоз, облепленный перьями и листьями и доверху загруженный клетками с курами. Их было сотни, этих клеток, в которых толклись, били крыльями и клювами большие неповоротливые птицы. Похоже, водитель въехал в железное ограждение, отделявшее пешеходные дорожки, птицевоз развернуло, и он забаррикадировал проезд. Верхние клетки рассыпались по асфальту, и теперь удивленные куры тусовались вокруг, запрыгивали на капоты машин, стояли на поручнях моста и высиживали яйца под колесами фур. Водитель птицевоза с места происшествия сразу сбежал. К тому же с ключами. Возле грузовика крутились два сержанта, не зная, что им делать. Они с ненавистью разгоняли кур, выспрашивали у свидетелей хоть что-то о водителе. Показания были противоречивыми. Кто-то утверждал, что он спрыгнул с моста в воду, кто-то видел, будто подсел к кому-то в фуру, а кто-то шепотом уверял, что грузовик двигался вообще без водителя. Сержанты в отчаяньи разводили руками и пытались связаться по рации со штабом.
— Ну, это надолго, — сказал Леша, переговорив с сержантами и вернувшись к машине. — Они хотят где-то тягач найти. Только сегодня выходной, хуй там они найдут.
За нами уже образовалась очередь, машин становилось всё больше.
— Может, объедем? — предложил я.
— Как? — недовольно ответил Леша. — Теперь не выедешь. Надо было дома сидеть.
Вдруг к нам на капот свалилась тяжелая откормленная курица. Настороженно сделала несколько шагов, замерла.
— Вестник смерти, — сказал про птицу Болик. — Интересно, тут где-нибудь есть магазин с холодильниками?
— Хочешь купить холодильник? — спросил его брат.
— Хочу холодной воды, — объяснил Болик.
Леша засигналил, птица перепуганно захлопала крыльями и, перелетев через поручни, унеслась неведомо куда. Возможно, так и нужно учить их летать.
— Ладно, — не выдержал я, — вы возвращайтесь, а я пойду.
— Куда ты пойдешь? — не понял Лелик. — Сиди. Сейчас тягач оттащит эту штуку, развернемся и поедем домой.
— Вы поезжайте. Я пройду пешком, а там на чем-нибудь доеду.
— Погоди, — забеспокоился Лелик, — ни на чем ты не доедешь.
— Доеду, — сказал я. — Завтра вернусь. Осторожно на трассе.
Сержанты нервничали. Один из них подхватил курицу и, держа ее за лапу, поддал правой с носка. Курица взлетела в воздух, точно футбольный мяч, перелетела через несколько автомашин и исчезла под колесами. Его напарник тоже рассерженно схватил птицу, подбросил вверх и, приняв на правую рабочую, засадил ею в майское небо. Я перепрыгнул через ограждение, обошел птицевоз, проскользнул между водителями, перешел мост и двинулся по утренней трассе.
Потом долго стоял под теплым небом возле пустой трассы, похожей на ночное метро, — точно так же безнадежно было вокруг, столь же долгими казались минуты, проведенные здесь. За перекрестком, на выезде из города, была автобусная остановка, старательно изуродованная неизвестными путешественниками: стены изрисованы черными и красными узорами, земляной пол густо и тщательно усеян толченым стеклом, а из-под кирпичной кладки росла темная трава, в которой прятались ящерицы и пауки. Я не решился зайти внутрь, встал в тень, падавшую от стены, и ждал. Ждать пришлось долго. Случайные фуры гнали на север, оставляя за собой пыль и безнадежность, а в обратном направлении никто вообще не ехал. Тень постепенно уходила у меня из-под ног. Я уже думал возвращаться, прикидывал, сколько это займет времени и где теперь могут быть мои друзья, как вдруг откуда-то сбоку, из прибрежных камышей и пойм, отчаянно трубя, на трассу вывалился кровавого цвета икарус. Перекошенно встал на все колеса, словно пес, отряхивающийся после купания, тяжело перевел дыхание, переключил скорость и ползком двинулся на меня. Я замер от неожиданности, настолько внезапно это произошло, стоял и смотрел на это громоздкое транспортное средство, припорошенное пылью, обмазанное кровью и мазутом. Автобус медленно подкатился к остановке и, заскрипев всеми своими частями, остановился. Открылись двери. Из автобусного нутра повеяло смертью и никотином. Водитель, голый по пояс и мокрый от духоты, вытер пот со лба и крикнул:
— Ну шо, сынок, едешь?
— Еду, — ответил я и вошел в салон.
Свободных мест не было. Автобус был заселен сонной, малоподвижной публикой. Были тут женщины в бюстгальтерах и спортивных штанах, с ярким макияжем и длинными накладными ногтями, были мужчины с барсетками и в наколках, тоже в спортивных штанах и китайских кроссовках, были дети в бейсболках и спортивных костюмах, с битами и кастетами в руках. И все они спали или пытались заснуть, так что внимания на меня никто не обратил. Над всем этим разрывалась индийская музыка, трескотливая, словно стая колибри, порхавшая по салону, стремясь вырваться из сладкой душегубки. Но музыка никому не мешала. Я прошелся в поисках свободного места, не нашел, вернулся к водителю. Лобовое стекло перед ним было густо оклеено православными иконками и увешано разноцветными сакральными штуками, которые, очевидно, не давали этой машине окончательно рассыпаться. Висели тут плюшевые медведи и глиняные скелеты с поломанными ребрами, ожерелья из петушиных голов и вымпелы Манчестер юнайтед, скотчем к стеклу прилеплены были порнокартинки, портреты Сталина и отксеренные изображения святого Франциска. А на панели перед водителем покрывались пылью дорожные карты, несколько хаслеров, которыми он бил в салоне мух, фонарики, ножи со следами крови, яблоки, из которых вылезали червяки, и маленькие деревянные иконки с ликами великомучеников. Сам водитель переводил дух, вцепившись одной рукой в руль и держа другой большую бутылку с водою.
— Шо, сынок, — спросил, — всё занято?
— Ага.
— Постой со мной, а то я тоже засну. Им хорошо — попадали и спят. А мне отвечать.
— За что отвечать?
— За товар, сынок, за товар, — объяснил он мне как родному.
И поведал нечто печальное. Были это коммерсанты из Донбасса, целые семьи мелких коммерсантов. Два дня тому назад они загрузились в Харькове товаром — спортивными костюмами, китайскими кроссовками и прочим говном. И отправились домой. Но не успели отъехать, как автобус безнадежно сломался, с ходовой, сынок, с ходовой беда, его же последний раз ремонтировали перед московской Олимпиадой! Первую ночь ночевали на трассе. Водитель ползал, как уж, меж колесами, а мелкие коммерсанты выставили посты, жгли до утра костер и пели под гитару. Им это даже понравилось. Утром водитель пошел в ближайшее село и привел оттуда фермеров на тракторе. Фермеры оттащили их на железнодорожную станцию в депо. Там они провели следующий день и еще одну ночь. Коммерсанты упорно не спали, охраняя товар и распевая под гитару, только раз сбегали на вокзал купить бухла и новые струны. Водитель всё же наладил ходовую, загрузил, как мог, коммерсантов и продолжил горький путь к родным терриконам. Наткнувшись на пробку возле моста, не растерялся и, сделав немалый крюк, какими-то обходными тропами, через старые мостки перебрался на левый берег. И теперь уже ничто не могло его остановить. Так он и сказал.
Автобус выехал на взгорье и тяжело закашлялся. Впереди лежала широкая солнечная долина с салатными кукурузными полями и золотыми ложбинами. Водитель решительно двинулся вперед. Выключил двигатель и расслабился. Автобус сползал вниз, словно снежная лавина от неосторожных криков японских туристов. Ветер свистел, чиркая по теплым бокам, жуки бились о лобовое стекло, будто капли майского дождя, мы летели вниз, набирая скорость, а вокруг, над нами, разносились голоса индийских певцов, предвещая долгую радость и безболезненную смерть. Скатившись на дно долины, автобус по инерции выскочил на первый холмик, и тут водитель попробовал включить двигатель. Икарус тряхнуло, послышался резкий скрежет железа о железо, и машина остановилась. Водитель растерянно молчал. О чем-то его спрашивать мне было неудобно. Наконец он опустил голову на руль и как-то затих, только время от времени вздрагивали его плечи. Сначала я подумал, что он плачет — по-своему это было трогательно. Однако, прислушавшись, понял, что вздрагивает он уже во сне. Все остальные пассажиры икаруса-призрака тоже спали. И никто даже не думал охранять товар. Я снова прошел по салону и выглянул в окно. Ветер легко касался молодой кукурузы, тишина стояла вокруг, и солнце въедалось в долину, словно пятно жира в ткань. Неожиданно кто-то тронул мою руку. Я оглянулся. В конце салона были какие-то занавески, темно-коричневые и давно не стиранные. Мне казалось, что там, за занавесками, ничего нет, что там стенка, ну или окно, или что-то такое. Но оттуда высунулась рука и, легко схватив, потащила меня внутрь. Я шагнул вперед и, проскользнув через невидимый ход, очутился в небольшой комнатке. Было это нечто вроде чил-аута, место для медитаций и любви, келья, заселенная духами и тенями. Стены комнатки были увешаны китайскими синтетическими коврами, со странными орнаментами и рисунками, на которых изображались сцены охоты на оленей, чаепития и встречи пионерами Пекина товарища Мао. У стен стояли два небольших диванчика. И на этих диванчиках сидели трое арапов и одна арапка. И на арапах было какое-то белое исподнее, а на арапке — серое спортивное белье. Тяжелые ожерелья с черепами болтались вокруг ее шеи, а в волосах вместо гребня торчал нож для разрезания бумаги. А на коленях у нее лежал термос. Глаза арапов хищно вспыхивали, желтоватые белки угасали словно янтарь. А арапка смотрела мне прямо в глаза и, не отпуская руки, спросила:
— Ты кто?
— А ты? — спросил я тоже, ощущая тепло ее ладони и тяжесть серебряных перстней на ее пальцах.
— Я Каролина, — сказала она и неожиданно убрала руку. Один арап, оглядываясь на меня, прошептал что-то на ухо своему соседу, и тот коротко засмеялся. — Куда ты едешь? — снова спросила Каролина, рассматривая меня в полутьме.
— Домой, — ответил я.
— А кто тебя там ждет? — она вытащила нож из своей прически, и густые волосы рассыпались, пряча ее глаза.
— Никто не ждет.
Каролина тоже засмеялась.
— Зачем ехать туда, где тебя никто не ждет? — спросила она, достав откуда-то гранат и разрезая его пополам.
— Какая разница? — не понял я. — Просто давно там не был.
— Держи, — она протянула мне половину граната. — Что ты будешь делать там, где тебя никто не ждет?
— Я ненадолго. Завтра поеду назад.
— Ты так боишься туда возвращаться? — Каролина снова засмеялась, присасываясь к своей половине граната.
— С чего ты взяла?
— Ты еще не успел приехать, а уже собираешься назад. Ты боишься.
— У меня дела, — объяснил я ей. — Не могу оставаться там дольше.
— Можешь, — сказала она. — Если захочешь.
— Нет, — недовольно повторил я, — не могу.
— Думаю, ты так быстро убегаешь, потому что забыл всё, что с тобой было. Когда вспомнишь, тебе будет не так просто оттуда уехать. Держи.
И протянула мне чашку, налив туда что-то из термоса. Напиток пах корицей и валерьянкой. Я попробовал. Вкус был терпкий и острый. Я выпил всё. Меня тотчас вырубило.
Вокруг аэродрома лежали пшеничные поля. Ближе к взлетной полосе росли ярко-ядовитые цветы, над которыми, словно над трупами, тягуче зависали осы. С утра солнце прогревало асфальт и сушило траву, что пробивалась сквозь бетонные плиты. Сбоку, над будкой диспетчера, рвались на ветру полотнища флагов, дальше, за зданием администрации, цепочкой рассыпались деревья, оплетенные паутиной и зажженные острым утренним светом. В пшеничных полях прятались странные сквозняки, словно животные, которые каждую ночь выходили из мрака на зеленые огни диспетчерской, а утром снова забредали в гущу стеблей и скрывались от жгучего июньского солнца. Прогреваясь, асфальт отражал солнечный свет, ослепляя птиц, пролетавших над взлетной полосой. Возле ограждения стояли бензовозы, пара тягачей и темнели пустые гаражи, из которых сладко тянуло застоявшейся водой и мазутом. Через какое-то время появлялись механики, переодевались в черные дырявые комбинезоны и начинали копаться в своих машинах. Над аэродромом нависало небо раннего июня, разворачивалось под ветром, как только что выстиранные простыни, звонко поднималось и опадало вниз, касаясь асфальта. В одно и то же время, около восьми, в воздухе появлялось, постепенно накатывая и вываливаясь из атмосферных глубин, натруженное тарахтение двигателя. Самолета за солнцем еще не было видно, но тень его уже мчала по пшеничным полям, распугивая птиц и лисиц. Небесная поверхность раскалывалась, как фарфор, и, уверенно идя на посадку, вверху, над стриженными головами механиков, гордо пролетал старый добрый Ан-2, кукурузник-убийца, гордость советской авиации. Оглушая утро своим допотопным двигателем, он разворачивался над сонным городком, пробуждая его от легкого и призрачного летнего сна. Пилоты разглядывали сельскохозяйственные угодья, поля, густо политые солнечным медом, свежую зелень балок и железнодорожных насыпей, золото речного песка и столовое серебро меловых побережий. Город оставался позади, с заводскими трубами и железной дорогой, самолет шел на посадку, свет заливал кабину и холодно сиял на металле. Машина прокатывалась по взлетной полосе, подпрыгивая тугими колесами на потрескавшемся асфальте. Пилоты соскакивали на землю и помогали грузчикам вытаскивать большие брезентовые мешки с областной и республиканской прессой, письмами и бандеролями, а выгрузив их, шли к зданиям, оставив самолет нагреваться на солнце.
Мы с друзьями жили с другой стороны пшеничных полей, в пригороде, в белых панельных домах, около которых росли высокие сосны. Под вечер мы выбирались из своего района, брели по пшенице, прячась от случайных автомобилей, пробирались перебежками вдоль забора, залегали в запыленной траве и рассматривали летательные аппараты. Ан-2, с его цельнометаллическим фюзеляжем и полотняной обшивкой крыльев, казался нам потусторонней машиной, на которой прилетели демоны, чтобы прожечь небо над нами бензином и свинцом. Вестники богов сидели в его нутре, а мощный винт разбивал небесный лед и гнал в потусторонний мир тополиный пух. Мы возвращались домой уже затемно, брели сквозь плотную горячую пшеницу, думая об авиации. Все мы хотели стать пилотами. Большинство из нас стало лузерами.
Время от времени мне снятся авиаторы. Каждый раз они совершают вынужденную посадку где-то посреди поля, их самолеты тяжело врезаются в густую пшеницу, полотняная обшивка звонко трещит в июньском предвечерье, стебли пшеницы наматываются на шасси, и летательные аппараты намертво влипают в черный пересохший грунт. Пилоты вываливаются из жарких салонов, падают в пшеницу, которая тут же оплетает им ноги, встают и пытаются что-то разглядеть на горизонте. Но на горизонте нет ничего, кроме полей, — они тянутся бесконечно, и вырваться из них — дело безнадежное. Авиаторы бросают свои аппараты, которые постепенно охлаждаются в вечерних сумерках, и движутся на запад, за солнцем, что быстро угасает. Стебли высокие и непролазные, пилоты с трудом пробивают себе путь, продавливают невидимую стену перед собой, безо всяких шансов куда-либо выйти. На них кожаные шлемы с очками, на руках тяжелые рукавицы, а за спиной тянутся раскрытые парашюты, которые они почему-то не желают отцепить и тащат за собой, словно длинные крокодильи хвосты.
Проснулся я от мерной работы двигателя. На диванах рядом со мной спали трое арапов, Каролины не было. Я выглянул в салон. Было уже довольно поздно, справа за окном красными сполохами разливалось вечернее солнце. Который час, интересно? Я подошел к одному из коммерсантов, который мирно спал, взял его за руку, посмотрел на часы. Полдесятого. Черт, — подумал я, — неужели проспал? И пошел к водителю. Тот поздоровался со мной, как со старым другом, не отрывая глаз от трассы. Я посмотрел за окно. Где-то сейчас должен был быть поворот, но если не поворачивать, а двигаться прямо, то через пару километров будет именно то место, куда мне нужно. Однако на повороте водитель притормозил.
— Батя, ну что, — сказал я ему, — давай, подбрось меня до заправки. Тут пару километров.
— Это на горе? — переспросил водитель.
— Ага.
— Возле вышки?
— Ну.
— Нет, — сказал он. — Мы поворачиваем.
— Погоди, — начал я торговаться. — У тебя там с ходовой что-то. А у моего брата мастерская. Он тебе капитальный ремонт сделает.
— Сынок, — сказал на это водитель твердо и убедительно. — Там город. А нам в город нельзя. У нас товар.
Я вышел из автобуса. Солнце закатилось, сразу стало прохладно. Натянул куртку и двинулся по трассе. Минут за двадцать дошел до заправки. Рядом темнели окна станции техобслуживания. Свет нигде не горел. Интересно, где Коча? — подумал я. Подошел к заправке. Везде было темно и пусто. На дверях станции висел замок. Решил подождать. Зашел за здание, там среди травы и кустов стоял вагончик, в котором жил Коча, за ним виднелось несколько старых разбитых автомобилей. Вагончик тоже был закрыт. В сумерках я подошел к оторванной кабине камаза. Влез внутрь, сбросил кроссовки. Вверху висела луна. Рядом охлаждалась трасса. Прямо передо мной, в долине, лежал город, в котором я родился и вырос. Я взял рюкзак, положил под голову и заснул.
Опасливый и настороженный, болотно-черного цвета пес крался в высокой траве. Пригибал хребет, пытался остаться незамеченным. Тихо приближался, раздвигая стебли боевыми лапами и заслоняя собой утреннее солнце. Рассветные лучи золотили ему череп со стеклянными глазами, в которых уже отражалась моя фигура. Сделал пружинистый шаг, потом еще один, замер на миг и медленно потянулся ко мне своей мордой. Глаза его вспыхнули голодным блеском, и трава за его спиной сомкнулась изумрудной волною, скрывая в себе кровавый солнечный сгусток. Я инстинктивно выбросил руку вперед, сквозь сон реагируя на его движение.
— Гера, дружище!
Колотя ногами по мятому железу, я подорвался.
— Гера! Друг! Приехал! — Коча пытался достать меня, размахивал худыми длинными руками, крутил лысым черепом. Однако не мог протиснутся сквозь выбитое бортовое стекло кабины, поэтому только блестел на расстоянии большими очками, стоя против солнца, которое уже успело взойти и теперь легко поднималось на необходимую ему высоту. — Ну, что ты тут лежишь! — похрипывал он, протягивая ко мне свои лапы. — Дружище!
Я попытался подняться. Тело после сна на жестком сиденье слушалось плохо. Я подтянул ноги, перегнулся и выпал прямо Коче в объятья.
— Друг! — похоже, он был мне рад.
— Привет, Коча, — ответил я, и мы долго жали друг другу руки, хлопали по плечам и спинам кулаками, всячески показывая, как все-таки здорово, что я провел эту ночь в пустой кабине, а он меня после этого разбудил в шесть утра.
— Давно приехал? — спросил Коча, когда первая волна радости спала. Спросил, впрочем, не отпуская моей руки.
— Вчера ночью, — ответил я, пытаясь вырваться и наконец обуться.
— Что ж ты не позвонил? — Коча отпускать руку не собирался.
— Коча, сука ты, — я наконец-то освободился и не знал теперь, куда деть свою руку. — Я тебе два дня звонил. Ты чего трубку не берешь?
— Ты когда звонил? — переспросил Коча.
— Днем, — я все-таки достал кроссовки из кабины.
— Так я спал, — сказал он на это. — У меня со сном последние дни проблемы. Я днем сплю, а ночью прихожу на работу. Но ночью клиентов нет. — Он затоптался на месте и потащил меня за собой. — А главное, у нас телефон не работает — отключили за неуплату. Я вчера в город ездил, вот вернулся. Пошли, я тебе всё покажу.
И пошел вперед. Я двинулся следом. Обошел разбитый москвич с сожженными колесами, какую-то гору железа, части самолетов, холодильных камер и газовых плит и вышел вслед за Кочей к бензоколонкам. Заправка находилась метрах в ста от трассы, устремленной на север. Внизу, километра за два отсюда, в теплой долине лежал городок, через который, собственно, трасса и проходила. На юг от последних городских кварталов, за территорией заводов, начинались поля, обрываясь по ту сторону долины, а с севера город охватывала река, протекая с российской территории в сторону Донбасса. Левый берег ее был пологим, а вдоль правого тянулись высокие меловые горы, верхушки которых были покрыты полынью и терном. На самой высокой горе, висевшей над городом, торчала телевизионная вышка, заметная с любого места в долине. А уже рядом с вышкой, на соседнем холме, стояла автозаправка. Построили ее где-то в семидесятых. Тогда в городе появилась нефтебаза, и при ней возникли две заправки — одна на северном выезде из города, другая — на южном. В девяностых нефтебаза прогорела, одна из заправок — тоже, а вот эта, на харьковской трассе, осталась. Мой брат успел вписаться сюда еще в начале девяностых, когда нефтебаза доживала свой век, и перевел этот бизнес на себя. Сама заправка выглядела не лучшим образом — четыре старые бензоколонки, будка с кассовым аппаратом, высокая мачта, на которой при желании можно было кого-нибудь повесить. Еще дальше находилось холодное складское помещение, нафаршированное железом, — брат вкладывал деньги не в развитие инфраструктуры, а в повышение уровня сервиса, стаскивая отовсюду различные устройства и механизмы, с помощью которых мог отремонтировать что угодно. Сам он жил в городе, приезжал сюда каждое утро и спускался в долину уже затемно. Вместе с ним работала озверевшая команда — Коча и Шура Травмированный — инженеры-самородки, которые спасли на своем веку жизнь не одной фуре, чем и гордились. Шура Травмированный жил тоже где-то в городе, а вот Коча собственного жилья был лишен, поэтому постоянно тусил на заправке, ночуя в строительном вагончике, обустроенном по всем требованиям фен-шуя. Возле заправки оборудована была асфальтовая площадка с ремонтной ямой, поодаль, под липами, стояло несколько вкопанных в землю железных столов. За станцией начинались балки и яблоневые сады, тянущиеся вдоль меловых гор, а на север открывалась степь, откуда время от времени выезжала шумная сельскохозяйственная техника. За вагончиком образовалась свалка изуродованной техники, стояли остатки разобранных на куски машин, громоздились колеса. Сбоку, в малиннике, пряталась кабина от камаза, из которой открывалась панорама на залитую солнцем долину и беззащитный город. Но дело было не в инфраструктуре и не в старых бензоколонках. Дело было в расположении. В свое время брат это хорошо понял, выбрав именно эту заправку. Ведь следующее место, где был бензин, находилось километрах в семидесяти отсюда на север, а сама трасса пролегала через подозрительные места с отсутствующими органами власти и населением как таковым. Даже зоны покрытия отсюда на север, кажется, не было. Водители это знали, поэтому старались заправиться бензином у моего брата. Кроме того, здесь работал Шура Травмированный — лучший механик в этих краях, бог карданных валов и ручных приводов. Одним словом, жила была золотая.
Возле кирпичной будки, рядом с бензоколонками, стояли два автомобильных кресла, принесенные сюда для отдыха. Кресла были застелены черными шкурами неизвестных мне животных, из них в разные стороны выпирали пружины, а к одному креслу приделан был какой-то странный рычаг, вполне возможно — катапульта. Коча устало упал в кресло с катапультой, достал свои папиросы и, закурив, показал мне рукой — садись рядом, дружбан. Я так и сделал. Солнце нагревалось, словно береговой камень, и небо парусиной вздымалось на ветру. Воскресенье, конец мая — лучшее время для того, чтобы отсюда уехать.
— Надолго? — с присвистом спросил Коча.
— Вечером назад, — ответил я.
— Что так быстро? Оставайся на пару дней. Будем рыбу ловить.
— Коча, где брат?
— Я ж тебе говорил. В Амстердаме.
— Почему он не сказал, что уезжает?
— Гер, я не знаю. Он и не собирался ехать. А вот взял всё бросил. Сказал, назад не приедет.
— У него что — какие-то проблемы с бизнесом были?
— Да какие проблемы, Герман? — не выдержал Коча. — Тут нет ни проблем, ни бизнеса, так — слезы. Ты ж видишь.
— Ну и что теперь делать?
— Не знаю. Делай что хочешь.
Коча погасил окурок и бросил в ведро с надписью «Курить запрещено». Подставил лицо солнцу и затих. Черт, — подумал я, — интересно, что у него сейчас в голове происходит, что там у него за мутки? Он же наверняка что-то скрывает, сидит тут и что-то мутит.
Коче было под пятьдесят. Он был бодрый, лысый, социально неустроенный. Вокруг лысины во все стороны торчали остатки некогда роскошной шевелюры, я ее хорошо помнил с детства. Кочу я вообще помнил с детства, после родителей, соседей и родственников это было первое живое существо, которое я зафиксировал в своем сознании. Потом я рос, а Коча старел. Жили мы в соседних домах, в новом районе, который всё время достраивался, так что рос я словно на стройплощадке. В домах жили в основном рабочие небольших окрестных заводов — больших предприятий в городе не было — железнодорожники, разная интеллигентская шлоебень: учителя, конторщики, а также военнослужащие (мой папа, например), ну и комсомольские кадры, перспективная молодежь, так сказать. Коча, насколько я помню, подселился к нам позже, но в этом районе жил, кажется, всегда. Он относился как раз к перспективной молодежи, рос без родителей, уже в школе имел проблемы с правоохранительными органами, постепенно становясь грозой микрорайона. Микрорайон в семидесятые только строился, поэтому бурная молодость Кочи пришлась на интенсивное развитие всей этой коммунальной инфраструктуры — Коча грабил новые гастрономы, выносил едва открывшиеся киоски с прессой, залезал ночью в недостроенный загс, вообще шел в ногу со временем. Правоохранительные органы, обнаружив полное бессилие, сдали Кочу комсомолу на поруки. Комсомол почему-то решил, что Коча не совсем потерянный для коммунистической молодежи кадр, и взялся его перековывать. Для начала устроили его в ПТУ. Оттуда Коча на второй неделе учебы вынес токарный станок, и его вынуждены были отчислить. Потусовавшись на районе год или полтора, загремел в вооруженные силы. Служил в стройбате под Житомиром, однако домой вернулся с наколками ВДВ. Это было его звездное время. По району Коча ходил в погонах и бил всех, кого не узнавал. Мы, пацаны, Кочей восхищались, он был для нас плохим примером. Комсомол сделал последнюю жалкую попытку побороться за Кочину душу и подарил ему двухкомнатную квартиру в соседнем с нами доме. Коча въехал и сразу же устроил у себя дома гнездо разврата. Через его квартиру в начале восьмидесятых прошла вся прогрессивная молодежь района — мальчики тут обретали мужество, девочки — опыт. Сам Коча всё больше пил, и развал страны прошел мимо его внимания. В конце восьмидесятых, когда в городе появился серийный убийца, власть и правоохранительные органы подозревали Кочу. Однако арестовать его не отважились, потому что просто боялись. Соседи тоже были уверены, что это Коча насилует звездными душистыми ночами работниц молокозавода, протыкая их после этого острым металлическим предметом. Мужчины его за это уважали, женщинам он нравился. В начале девяностых, поскольку комсомола уже не было, дело в свои руки снова должны были взять правоохранительные органы. Однажды, находясь в длительном веселом загуле, Коча поджег рекламный щит только что образованного акционерного общества, что и стало последней каплей народного терпения. Взяли его в собственной квартире. Когда выводили на улицу, собралась небольшая демонстрация. Мы, уже взрослые чуваки, были за Кочу. Но нас никто не слушал. Дали ему год. Отсидел он где-то на Донбассе и сошелся на зоне с какими-то мормонами. Те передавали Коче свою литературу, а также, по его просьбе, одеколон и папиросы. Через год он откинулся и вернулся домой героем. Через какое-то время мормоны приехали по его душу. Были это три молодых активиста в дешевых, но аккуратных костюмах. Коча пустил их к себе, выслушал, достал из-под дивана дробовик и загнал в ванную. Держал их там два дня. На третий неосмотрительно решил помыться, и мормоны вырвались на свободу. Прибежав в милицию, попробовали подать заявление, но милиционеры подумали и решили, что проще будет изолировать как раз их и закрыли в камере для выяснения личностей. Следующие два года Коча тщетно пытался взяться за ум, трижды разводился, причем с одной и той же женщиной. Но личная жизнь у него откровенно не складывалась, и Коча продолжал прощаться с молодостью. Простился где-то в конце девяностых, попав в больницу с откушенным пальцем и пробитым животом. Палец ему во время ссоры откусила супруга, а вот кто при этом пробил живот, Коча не признавался. Примерно тогда ему начал помогать мой брат, он время от времени подбрасывал Коче работу, давал деньги, вообще поддерживал. Что-то там у них с Кочей было, еще в прошлой жизни, какая-то история, брат пару раз о ней намеками вспоминал, но рассказывать не хотел, просто говорил, что Коче можно доверять, он не подведет в случае чего. Несколько лет назад Кочу из его квартиры выгнали цыгане, и он переехал сюда, на заправку. Обитал в вагончике, вел спокойную размеренную жизнь, прошлое вспоминал с ностальгией, но возвращаться в свою квартиру не хотел. Выглядел пестро, у лысины его был нежно-розовый оттенок, а очки делали похожим на безумного химика, который только что изобрел альтернативный, экологически чистый кокаин и тут же стал проверять его на себе. Ходил в оранжевом комбинезоне и разбитых войсковых ботинках, у него вообще было много тряпья из армейских секонд-хендов, были даже армейские импортные носки — на правом было написано «R», на левом — «L», чтобы не путать. Запястья у него были обмотаны платками и кровавыми бинтами, лицо и руки то ли поцарапаны, то ли порезаны, и вообще вид такой, будто он ел пиццу руками.
И вот теперь он грелся на солнце, говоря что-то неубедительное.
— Ясно, — сказал я ему, — не хочешь говорить — не говори. А кто у вас бухгалтерией занимался?
— Бухгалтерией? — Коча открыл глаза. — Зачем тебе бухгалтерия?
— Хочу узнать, сколько у вас бабла.
— Ага, Гера, бабла у нас до хуя, — нервно засмеялся Коча. И добавил: — Тебе с Ольгой поговорить нужно. Юра, брат твой, с ней работал. У нее фирма в городе.
— Это что — телка его?
— Какая телка?! — обиделся Коча. — Я ж говорю — Юра с ней имел дело.
— А где у нее офис?
— Ты что — прямо сейчас хочешь к ней пойти?
— Ну, не сидеть же мне здесь с тобой.
— Сегодня воскресенье, Гер, дружище, выходной.
— А завтра?
— Что завтра?
— Завтра она работает?
— Не знаю, наверное.
— Ладно, Коча, ты занимайся клиентами, — сказал я, оглядывая пустую трассу. — А я спать хочу.
— Иди в вагончик, — сказал на это Коча. — И спи.
Свет пробивался сквозь штору, наполняя помещение пятнами и солнечной пылью. Горячие полосы тянулись по полу, словно рассыпанная мука. Над дверью прикреплена была какая-то самодельная ширма, сделанная из бобинной пленки. Видно, Коча долго над ней работал. Я зашел, не закрывая за собой дверь, и осмотрелся. Сквозняки касались пленки, и та легонько шуршала, словно кукурузные листья. У стен стояли два продавленных дивана, справа была оборудована кухня с плитой, древним холодильником и разной посудой на стенах, а слева, в углу, стоял письменный стол, заваленный подозрительным мусором, копаться в котором мне не хотелось. И над всем этим стоял странный запах. Я был уверен, что в помещении, где живет друг Коча, должно было смердеть. Чем? Да чем угодно — кровью, спермой, бензином, в конце концов. Однако в вагончике пахло хорошо устроенным мужским бытом — это такой странный запах, он всегда стоит там, где живут вдовцы, но как бы это правильно сказать — довольные собой, вдовцы, у которых всё нормально с самооценкой. Вот у Кочи с самооценкой было, очевидно, всё хорошо, — подумал я, падая на диван, который показался мне менее продавленным и более убранным. Упал, стащил с ног кроссовки и вдруг ощутил безумие всего этого путешествия, с переездами, остановками, попутчиками, вспомнил про Каролину и ее сладкий напиток, про черное небо над малиновыми зарослями и ощущение железа, на котором спишь. Утро все тянулось и тянулось, словно что-то разладилось в механизмах, которые мной управляли. Что-то не складывалось. Я будто стоял в просторном помещении, в которое запустили каких-то неизвестных мне людей, а после этого выключили свет. И хотя помещение было мне знакомо, присутствие этих чужих людей, которые стояли рядом и молчали, что-то от меня скрывая, настораживало. Ладно, — подумал я, уже засыпая, — в случае чего всегда можно поехать домой.
Стена над диваном была залеплена фотокарточками, вырезками из журналов и цветными картинками. Коча, словно маньяк, густо наклеил тут фрагменты лиц, контуры тел, порезанные на куски толпы, откуда вырывались чьи-то глаза и рты, — были это радостные коллажи, будто он долго клеил один к другому отрывки разных историй, вырезки из случайных изданий, просто бумажный мусор, среди которого можно было различить этикетки из-под алкоголя и политические листовки, фото из журналов мод и черно-белые порнооткрытки, футбольные календарики и чье-то водительское удостоверение. Издалека из этого всего образовывался причудливый узор, словно кто-то долго издевался над фотообоями. Вблизи различалось множество деталей — пожелтевшая бумага газетных вырезок, выколотые глаза манекенщиц, свежеразлитый клей и темно-багряные капли клубничного джема, похожие на загустевший лак для ногтей. И всё это объединял какой-то общий фон, глиняно-салатное наполнение, мелко испещренное буквами и знаками, ломанными линиями и цветными перепадами. Я долго присматривался, но не мог понять, в чем тут дело. Наконец подцепил пальцем дембельский портрет Кочи и, потянув на себя, оторвал. Под фото находилась большая буква «С». Это была карта. Скорее всего, Советского Союза, и скорее всего, географическая: суглинок — это Карпаты, Кавказ и Монголия, салат — тайга и Прикаспийская низменность, там, где суглинок затвердевал, берясь меловой сухостью, должны были быть пустыни. Тихий океан был темно-синим, Северный — голубовато-слюдяным. На месте Северного полюса висела голая баба с отрезанной головой. Кружок юных краеведов. Я провалился в тишину.
Проснулся я от чьих-то голосов, и голоса мне сразу не понравились. Быстро спрыгнул с дивана, вышел на улицу. От заправки доносились крики сразу нескольких человек, я узнал только перепуганный голос Кочи.
Возле будки на креслах сидели, раскинувшись, два чувака, в пиджаках и джинсах. Один был в галстуке, другой — похоже, главный — с расстегнутым воротником, один в кроссовках, другой, главный, — в кожаных туфлях. Третий чувак, в джинсах и адидасовской куртке, держал Кочу за шкирку и время от времени сильно его тряс. Коча что-то вскрикивал, возражая, чуваки на креслах начинали смеяться. Ага, — подумал я, и шагнул вперед.
— Эй, — позвал, — шо за дела?
Въебу первого, — подумал, — а там в случае чего убегу. Только с Кочей что делать?
Чувак от неожиданности выпустил Кочу, тот упал на асфальт. Двое на креслах недовольно посмотрели в мою сторону.
— Шо за хуйня? — сказал я, тщательно подбирая слова.
— А ты кто такой? — быковато спросил тот, что тряс Кочу.
— А ты? — спросил я его.
— Эй, доходяга, — чувак пнул Кочу, который сидел возле него на асфальте и растирал шею. — Кто это?
— Это Герман, — сказал ему Коча, — Юрика брат. Владелец.
— Владелец? — переспросил старший и медленно поднялся. Второй, в галстуке, поднялся вслед за ним.
— Владелец, — подтвердил Коча.
— Как это владелец? — не понял главный. — А Юрик?
— А Юрика нет, — объяснил Коча.
— Ну, и где он? — недовольно спросил главный.
— На курсах, — сказал я, — повышения квалификации.
Боковым зрением я заметил, что от трассы поворачивает легковушка, вся надежда была на нее.
— И когда он вернется? — главный тоже увидел легковушку и говорил всё менее уверенно.
— А вот повысит квалификацию, — сказал я ему, — и вернется. А шо за дела?
Легковушка выскочила на площадку перед заправкой и, протяжно заскрипев, затормозила. Пыль спала, и из машины вылез Травмированный. Окинул недобрым взглядом компанию и двинулся к нам. Подойдя к будке, остановился, ничего не говоря, но внимательно за всем наблюдая.
— Так шо за дела? — переспросил я на всякий случай.
— Бензин бодяжите, — со злостью в голосе ответил главный.
— Разберемся, — пообещал я ему.
— Разбирайтесь, — недовольно согласился главный и пошел к джипу, стоявшему поодаль. Двое других двинулись следом. Тот, что держал Кочу, замахнулся, чтобы еще раз его пнуть, но наткнулся взглядом на Травмированного и отошел.
За джипом по асфальту тянулся след. Наверное, приехав, они резко затормозили. К бензоколонкам след не вел. Похоже, никто и не думал тут заправляться. Чуваки сели, дали по газам и помчались в сторону трассы. Коча поднялся и начал отряхиваться.
— Кто это? — спросил я его.
— Шпана, — нервно ответил Коча. — Кукурузные короли.
— Чего хотели?
— Ничего не хотели, — Коча надел очки и, проскользнув мимо меня, исчез за углом здания.
— Привет, Герман, — подошел Травмированный и пожал руку.
— Привет. Что тут у вас?
— Сам видишь, — он кивнул головой в сторону трассы. — Еще и брат твой уехал.
— А почему уехал?
— А откуда я знаю, — резко ответил Травмированный. — Думаю, заебался от всего, вот и уехал. Я тоже уеду. Вот доделаю карбюратор одному хую из Краматорска и уеду. А как же, — Травмированный угрюмо осмотрелся вокруг, но, не увидев никого, кого бы это касалось, повернулся и пошел в гараж.
Настроение Травмированного меня не удивило. Он постоянно был всем недоволен. Всегда будто искал, от чего завестись. Хотя, скорее, он так защищался. Травмированный старше меня лет на десять. Он был живой легендой, лучшим бомбардиром за всю историю физкультурного движения в нашем городе. В начале девяностых мы с ним еще успели поиграть в одной команде. Уход из большого спорта стал для него тяжелой психологической травмой — Травмированный озлобился и растолстел. Был небольшого роста и с пижонскими усиками и солидным пузом походил не столько на бомбардира, сколько на какого-нибудь клубного массажиста. Или на футбольного комментатора. Начав новую жизнь, Травмированный быстро обрел славу лучшего механика, но идти на кого-то работать не хотел, вот только брату удалось с ним договориться — он взял его партнером, не влезая в дела и мало интересуясь его проблемами. Травмированного это устраивало. Он приезжал когда хотел, уезжал когда хотел и делал то, что ему нравилось. Но была у него еще одна страсть, проявлявшаяся в свободное от работы время. Еще с поры его звездной бомбардирской карьеры у Травмированного была чрезмерная тяга к женщинам. Из-за чего и не женился, ведь на ком ему было жениться, если спал он одновременно с шестью женщинами? И что интересно, после завершения футбольной карьеры количество их не уменьшилось. Скорее наоборот — с возрастом Травмированный обрел некий шарм, старательно лелея и поддерживая вокруг себя эту странную ауру — сорокалетнего пузатого женолюба. Женщины Травмированного обожали, и он, сука, об этом знал. В нагрудном кармане своей белоснежной рубашки всегда носил металлическую расческу, которой время от времени поправлял усики. При нем всегда был одеколон и кассеты с романтическими мелодиями, или, как он сам это называл, музыкой любви. Иногда Травмированный огребал за аморалку от обиженных мужей. Тогда он закрывался в гараже и сидел там целыми днями, крутя какие-то гайки. Был он добрый, но немного скованный, возможно, поэтому всем постоянно хамил. Я к этому привык.
Ну, в общем, что получалось? Получалось, что какие-то хуи прессовали тут Кочу, и если б не Травмированный, то вполне возможно, что начали бы прессовать и меня, владельца заправки. Поскольку именно я считался ее официальным владельцем. Брат, чего-то опасаясь, еще лет пять назад предусмотрительно оформил всю документацию на меня. Отношения у нас с ним были доверительные. Он знал, что даже если я захочу сделать с его бизнесом что-то плохое, то всё равно не сумею, поэтому просто попросил не волноваться и расписаться в нужных местах. Потом он научился подделывать мою подпись, так что я даже не знал, как там у него дела, какие налоги он платит и какую имеет прибыль. У него были свои проблемы, а у меня до последнего времени проблем вообще не было. И вот вдруг оказалось, что их, проблем, у меня на самом деле целая куча. И нужно их как-то решать. Можно было, правда, на всё забить. И тоже свалить в Амстердам. Хуже всего, что брат ничего не сказал. И как теперь быть, я даже не догадывался. Еще несколько дней назад я считался свободным и независимым экспертом, который боролся непонятно с кем за демократию, а теперь вот на мне висел бизнес, с которым нужно было что-то делать, потому что брата рядом не было и подделывать за меня подпись некому.
Так или иначе нужно было идти к этой их Ольге и хоть что-то узнать. Домой я сегодня не попадал никак. Лучше позвонить Лелику и предупредить. Я зашел в будку. На стене висел телефонный аппарат. Снял трубку.
— Не работает, — Коча стоял на пороге и смотрел на трубку в моей руке. — Я же тебе говорил.
— А мобила у тебя есть?
— Есть. Но тоже не работает, — ответил Коча.
— А у Травмированного?
— У Травмированного есть. Но он не даст.
— Хуй там не даст, — не поверил я и, отпихнув Кочу, пошел в гараж.
Травмированный успел переодеться в синюю спецовку и натянуть на голову черный берет. Перед ним покачивалось, подвешенное на лебедке, какое-то железо, которое Травмированный ощупывал, как скотобоец коровью тушу.
— Шур, — сказал я, — дай мобилу. Я тут у вас до завтра остаюсь, нужно своих предупредить.
— Остаешься? — посмотрел на меня Травмированный. — Давай. Только у меня денег на счету нет, так что болт.
— А откуда можно позвонить?
— Сходи на телевышку, тут недалеко. И не мешай мне, блядь! — крикнул он вслед.
Я обошел будку, миновал вагончик и по тропинке двинулся вперед. Спустился в балку, поднялся наверх и, продравшись сквозь заросли малины, вышел на асфальтовую дорогу, ведущую от трассы. Подошел к ограде, которая тянулась вокруг телевышки. На воротах было написано «Вход запрещен». Однако сами ворота были открыты. Прошел во двор. Дорожка вела к одноэтажному зданию, в котором, очевидно, и находился пульт управления или что там бывает на телевышках. Сама вышка стояла поодаль, обсаженная цветами и оплетенная колючей проволокой. Из-за угла выбежала старая овчарка, подошла, лениво обнюхала мою обувь и пошла своей дорогой. Из людей никого. Даже если допустить, что за телевизионные трансляции тут отвечала овчарка, обязанностями своими она откровенно пренебрегала. Я постоял, подождал, пока кто-нибудь выйдет, и, не дождавшись, подошел к дому. Дверь была закрыта. Я постучал. Никто, ясное дело, не ответил. Подошел к окну, заглянул. Было темно и пусто. Вдруг изнутри вынырнуло лицо. Я испуганно отступил назад. Лицо тут же исчезло, послышались шаги, дверь открылась, на пороге стояла девочка лет шестнадцати. С коротко подстриженными черными волосами, большими серыми глазами и пластмассовыми сережками в ушах. В светлой короткой майке и джинсовой юбке. На ногах — легкие сандалии.
— Привет, — сказала.
— Привет, — ответил я. — Я Герман. С бензозаправки.
— Герман? — переспросила она. — Ты брат Юры?
— Ты его знаешь?
— Тут все всех знают, — объяснила она.
— У вас телефон есть? Мне позвонить нужно, а у нас отключили. Коча говорит, за неуплату.
— Снова этот Коча, — сказала девочка и отступила в сторону, пропуская меня.
Я прошел по коридору, попал в комнату с кроватью у одной стены и столом у другой. На столе стоял телефон. Девочка зашла следом, стала на пороге, внимательно наблюдая за мной.
— Можно? — спросил я.
— Давай, — ответила она. Но из комнаты не вышла.
Я взял трубку, набрал свой домашний.
— Да, — недовольным голосом сказал Лелик.
— Привет, это я.
— Ты где? — спросил Лелик.
— Я у брата, всё нормально. Вы как доехали?
— Хуево доехали. Борю укачало, едва довез.
— Ну, теперь всё хорошо?
— Да, нормально. Ты когда будешь?
— Слушай, брателло, тут такая штука — я еще на день останусь. Нужно завтра с бухгалтером встретиться. — Девочка за спиной хмыкнула. — Так что буду во вторник. Скажешь Боре, ладно?
— Ну, не знаю. Может, ты сам ему скажешь?
— Да ладно, давай, подстрахуй. Договорились?
— Ты б поговорил с Борей, а? Чтоб проблем не было.
— Да какие проблемы, Лелик. Не выебывайся. Друзьям нужно доверять.
— Ну ладно.
— А я тебе бабу привезу. Резиновую.
— Лучше кардан мне привези.
— Ты будешь делать это с карданом?
— Мудак, — сказал Лелик и положил трубку.
Девочка провела меня на улицу.
— Спасибо, — сказал я ей.
— Не за что. Передавай привет брату.
— Он куда-то уехал.
— А ты тоже куда-то уедешь?
— А ты хочешь, чтобы я остался?
— Нужен ты мне, — девочка говорила спокойно и рассудительно.
— Тебе тут одной не страшно?
— Не страшно, — сказала она. — Иди. А то собаку на тебя спущу.
Я дошел до ворот, остановился. Выглядывая в окно, она внимательно смотрела мне вслед. Я помахал ей рукою. Поняв, что ее обнаружили, девочка засмеялась и помахала в ответ. Потом быстрым неожиданным движением задрала на груди майку, показав всё, что у нее там было. Но уже в следующее мгновенье исчезла. Я не поверил своим глазам, постоял, ожидая, не появится ли она снова. Но ее не было. Какая странная, — подумал я и пошел назад.
Трудовые будни были в разгаре. Коча полулежал в кресле с катапультой и сладко спал, зажав правую ладонь худыми ногами. Я зашел в гараж Травмированный, голый по пояс, мокрый и недовольный всем на свете, крутился вокруг подвешенного железа, время от времени толкая его своим животом. Увидев меня, махнул рукой, вытер пот со лба и решил устроить перекур.
— Дозвонился?
— Ага. Завтра уеду.
— Ну-ну, — Травмированный смотрел на меня сурово.
— Шур, — перевел я разговор. — Что это за старшеклассница там на вышке?
— Катя? — глаза Травмированного подернулись теплой мечтательной пленкой, а на полноватых губах заиграла отеческая улыбка. — Что она говорила?
— Ничего не говорила. Хорошая девушка. Скромная.
— Держись от нее подальше, — миролюбиво сказал Травмированный. — А то знаю я вас.
— Она работает там?
— Ее папа работает. А она ему обеды носит.
— Красная Шапочка прямо.
— Что?
— Ничего.
— Герман, — вдруг спросил Травмированный. — Ты кем работаешь?
— Независимым экспертом, — ответил я.
— И что ты делаешь?
— Как тебе сказать? Ничего.
— Знаешь, Герман, — посмотрел на меня Травмированный. — Я тебе не верю. Ты уж прости, но я тебе скажу, как думаю.
— Валяй.
— Не верю я тебе, одним словом. Бросишь ты нас. Потому что тебе всё это на хуй не нужно. И Коче тоже на хуй не нужно. Ты даже не знаешь, чем ты занимаешься. Вот брат твой, он совсем другой.
— Ну так чего ж он уехал?
— Какая разница?
— Большая разница. Кто это приезжал на джипе?
— Боишься?
— Чего мне бояться?
— Боишься-боишься, я ж вижу. И Коча их боится. И все боятся. А вот брат твой не боялся.
— Да что ты завелся — брат-брат!
— Ладно, не злись, — Травмированный накинул куртку и вернулся к работе. Запустил какую-то машину. Сразу же заложило уши.
— Шура, — крикнул я ему. Он остановился и посмотрел в мою сторону, машину, однако, не выключая. — Я не боюсь. Чего мне бояться? Просто у вас своя жизнь, а у меня — своя.
Травмированный в знак согласия кивнул головой. Возможно, он меня не услышал.
Вечером Шура молча со всеми попрощался и поехал домой. Коча так и сидел на катапульте, покрытый оранжево-синей вечерней пылью, находясь в каком-то странном полусонном состоянии, из которого его не вывел ни отъезд Травмированного, ни регулярные требования водителей фур их заправить. Травмированный показал мне, как работает колонка, и я, как мог, закачал бензин в три грузовика нечеловеческих размеров, похожих на тяжелых, усталых ящериц. Солнце закатывалось где-то с той стороны трассы, и сумерки раскрывались в воздухе, словно подсолнухи. Вместе с сумерками оживал Коча. Где-то около девяти он поднялся, закрыл будку на замок и измученно побрел на задворки. Тяжко вздыхая и сетуя, покрутился возле кабины, в которой я спал прошлой ночью, и, протиснувшись внутрь, разлегся на кресле водителя, выпростав ноги сквозь разбитое стекло. Я залез за ним, сел рядом. Долина внизу погружалась во мрак. На востоке небеса уже брались тусклой мглой, а с запада, прямо над нашими головами по всей долине разливались красные огни, оповещая о быстром приближении ночи. От реки поднимался туман, пряча в себе маленькие фигурки рыбаков и ближайшие домики, вытекая на дорогу и заползая в пригород. За городом в балках тоже стоял белый туман, и вся долина мягко расплывалась перед глазами, словно речное дно, погружаясь в темноту, хотя здесь, на холмах, было еще совсем светло. Коча смотрел на всё это круглыми от удивления глазами, не моргая и не отводя взгляда от надвигающейся ночи.
— Держи, — я протянул Коче свой плеер.
Он надел наушники на свою лысину, пощелкал, регулируя громкость.
— А что тут? — спросил.
— Паркер, — ответил я. — Десять альбомов.
Коча какое-то время слушал, потом отложил наушники в сторону.
— Знаешь, что по-настоящему хорошо? — сказал я ему. — Над вами тут совсем не летают самолеты.
Он посмотрел вверх. Самолетов действительно не было. По небу летали какие-то отблески, зажигались зеленые искры, прокатывались золотистые шары, и тучи резко подсвечивались, отползая на север.
— Спутники летают, — ответил наконец. — Их ночью хорошо видно. Я когда не сплю, всегда их вижу.
— А чего ты ночью не спишь, старик?
— Да ты понимаешь, — начал Коча, поскрипывая согласными, — какая беда. У меня проблемы со сном. Еще с армии, Гер. Ну, ты знаешь — десант, парашюты, адреналин — это на всю жизнь.
— Угу.
— Ну и купил я снотворное. Попросил что-нибудь, чтобы с ног валило. Взял какой-то химии. Начал пить. И ты понимаешь — не берет. Я специально дозу увеличил, а всё равно не могу уснуть. Зато, заметь, начал спать днем. Парадокс…
— А что ты пьешь? Покажи.
Коча покопался в карманах комбинезона, достал флакон с ядовитого цвета этикеткой. Я взял флакон в руки, попробовал прочитать. Какой-то неизвестный язык.
— Может, это что-то от тараканов? Кто это вообще производит?
— Мне сказали, Франция.
— По-твоему, это французский? Эти вот иероглифы? Ладно, давай я тоже попробую.
Открутил крышечку, достал сиреневую таблетку, бросил в рот.
— Да нет, Гер, дружище, — Коча забрал флакон, — ты что, с одной не вставит. Я меньше пяти и не пью.
И, словно подтверждая свои слова, Коча высыпал в горло прямо из флакона несколько таблеток.
— Дай сюда, — я забрал флакон назад, высыпал себе на ладонь несколько таблеток, быстрым движением забросил в рот.
Сидел и прислушивался к своим ощущениям.
— Коч, по ходу, не действует.
— Я тебе говорил.
— Может, нужно запивать?
— Я пробовал. Вином.
— И что?
— Ничего. Моча потом красная.
Сумерки становились всё плотнее, затекая между ветвей на деревьях и загустевая в теплой запыленной траве, которая нас обступала. В долине горели апельсиновые огни, прожигая туман вокруг себя. Небо делалось черным и высоким, созвездия проступали на нем, словно лица на фотопленке. Главное, что совсем не хотелось спать. Коча снова надел наушники и начал легко раскачиваться в такт неслышной музыке.
Неожиданно я заметил внизу, на склоне, какое-то движение. Кто-то поднимался от реки, тащился вверх по крутому подъему, утопая в тумане. Трудно было понять, кто именно там шел, но слышно было эти шаги, словно кто-то гнал от воды испуганных животных.
— Ты это видишь? — настороженно спросил я Кочу.
— Да-да, — Коча довольно болтал головой.
— Кто это?
— Да-да, — продолжал мотать головой Коча, разглядывая ночь, которая неожиданно на нас опустилась.
Я замер, прислушиваясь к голосам, которые раздавались всё четче, надвигаясь в терпкой влажной мгле. Туман, подсвеченный снизу, из долины, казался наполненным движением и тенями. Поверх тумана воздух был прозрачен, в нем время от времени пролетали летучие мыши, описывая круги над нашими головами и резко ныряя назад, в мокрое месиво. Голоса усилились, шаги стали совсем отчетливыми, и тут, прямо перед нами, из тумана начали вываливаться фигуры, быстро приближаясь по горячей густой траве. Они легко двигались, поднимаясь вверх, и становилось их больше и больше. Я уже видел лица передних, а из тумана слышались всё новые и новые голоса, и звучали они сладко и пронзительно, уносясь в небо, словно дымы из труб. Когда первые из них подошли, я хотел их позвать, сказать что-то такое, что могло бы их остановить, но не нашелся со словами и лишь молча наблюдал, как они подходят совсем близко и, не замечая нас, движутся дальше, вперед, не останавливаясь и исчезая в ночном мареве. Было непонятно, кто это, какие-то странные существа, почти бестелесные, мужчины, прячущие в легких сгустки тумана. Были они высокого роста, с длинными нечесаными волосами, завязанными в хвосты или собранными в ирокезы, с темными лицами, покрытыми шрамами, кое у кого на лбу были нарисованы странные знаки и буквы, у кого-то сережки в ушах и носах, у некоторых лица закрыты платками. На шеях болтались медальоны и бинокли, за плечами удочки и ружья, кто-то держал флаг, кто-то — длинную сухую палку с песьей головой на конце, кто-то нес крест, кто-то — мешки с зерном, у многих были барабаны, в которые они, однако, не били, закинув их за спины. Одеты были небрежно и цветасто, одни — в офицерские френчи, другие натянули на плечи кожухи, многие в простых длинных белых одеждах, густо помеченных куриной кровью. Кто-то шел без рубашки, и пышные татуировки сине поблескивали под ночными звездами. Кое у кого на ногах были армейские ботинки, а у кого-то — веревочные сандалии, но большинство шло босиком, давя ногами жуков и полевых мышей, наступая на колючки и совсем не выказывая боли. За мужчинами шли женщины, тихо переговариваясь в темноте и время от времени брызгая коротким смехом. С высокими прическами, дредами, хотя попадались и совсем лысые, правда, с раскрашенными в красное и синее черепами. На шеях несли иконки и пентаграммы, на спинах сидели дети, голодные, с большими пустыми глазами, впитывающими в себя окружающую тьму. Платья у женщин были длинные и яркие, будто они были закутаны во флаги каких-то республик. На ногах браслеты и фенечки, а у кого-то на пальцах ног небольшие серебряные перстни. Когда и они прошли, из тумана начали выныривать темные фигуры, вообще ни на что не похожие. У одних на голове были бараньи рога, обмотанные лентами и золотой фольгой, у других тело покрывала густая шерсть, еще у кого-то за спиной шуршали индюшачьи крылья, а у последних, самых темных и молчаливых, были уродливые тела, они словно срослись между собой, так и двигаясь — с двумя головами на плечах, с двумя сердцами в груди и с двумя смертями про запас. А за ними из тумана тянулись разморенные коровьи головы, неизвестно, как их сюда загнали, как затащили на эти высокие склоны. Коровы шли, волоча за собой бороны, на которых лежали змеи и мертвые бойцовские псы. И боронами этими заметались следы неимоверной колонны, которая только что прошла мимо нас. Коров подгоняли пастухи, одетые в черные пальто и серые шинели, они гнали животных сквозь ночь, внимательно следя, чтобы не оставить за собою следов, по которым их можно было бы найти. Лица некоторых пастухов показались мне знакомыми, вот только я не мог вспомнить, кто они. И они тоже заметили меня и смотрели мне прямо в глаза, отчего я совсем потерял разум и покой. Они двинулись дальше, оставляя раскаленный запах железа и горелой кожи. А там, за ним, уже белело небо, и как только они исчезли, воздух наполнился ровным серым светом. Небо рассекла красная трещина, и утро начало заливать собой долину.
Коча сидел рядом и, казалось, спал. Но спал с открытыми глазами. Я резко втянул ноздрями воздух. Утро горчило и оставляло привкус голосов, которые только что здесь раздавались. Такое впечатление, будто мимо меня прошла смерть. Или проехал товарный состав.
С утра мы выпили заваренного Кочей чаю, он объяснил мне, как найти Ольгу, и посадил в фуру, которую перед этим заправил.
— Дай мне свою отраву, — сказал я. — Спрошу хоть, что ты пьешь. Где ты это покупал?
— На площади, — ответил Коча. — В аптеке.
Внизу, сразу за мостом, начиналась липовая аллея, деревья тянулись вдоль трассы, солнце пробивалось сквозь листву и ослепляло. Водитель надел солнцезащитные очки, я закрыл глаза. Слева от дороги отходила дамба, построенная на случай половодья. Весной, когда река разливалась, вокруг образовывались большие озера, иногда они прорывали дамбу и заливали городские дворы. Мы вкатились в город, миновали первые дома и остановились на пустом перекрестке.
— Ну всё, друг, мне направо, — сказал водитель.
— Давай, — ответил я и спрыгнул на песок.
На улицах было пусто. Солнце медленно относило на запад. Оно двигалось над кварталами, отчего воздух становился густым и теплым, и свет оседал на нем, как речной ил. Здесь, в старой части города, дома стояли одно- или двухэтажные, из красного потрескавшегося кирпича. Тротуары были сплошь засыпаны песком, во дворах пробивалась зелень, словно город опустел и зарастал теперь травой и деревьями. Зелень забивала собою все щели и тянулась в воздух легко и настойчиво. Я прошел несколько мелких магазинов с открытыми дверями. Изнутри пахло хлебом и мылом. Непонятно только, где покупатели. Возле одного магазина, прислонившись к двери, стояла разморенная солнцем продавщица в красном коротком платье: тяжелые смоляные волосы, большая грудь и загорелая кожа, и на этой теплой коже выступал пот, похожий на капли свежего меда. На шее у нее висели ожерелья и цепочки с несколькими золотыми крестиками. На обеих запястьях золотые часы, впрочем, это мне могло показаться. Проходя, я поздоровался. Она кивнула в ответ, глядя на меня изучающе, однако не узнавая. Какая она внимательная, — подумал я. — Будто ждет кого-то. Миновав пару кварталов, зашел в телефонную контору. Внутри было влажно, словно в аквариуме, из посетителей возле окошечка кассы стояли два местных ковбоя, в майках, которые открывали плечи, густо покрытые татуировками. Дождавшись, когда ковбои отвалят, заплатил за телефон и вышел на улицу. Повернул за угол, прошел по улочке с закрытыми киосками и очутился на площади. Площадь напоминала бассейн, из которого спустили воду. Сквозь выщербленные дождями каменные плиты прорастала трава, всё это становилось похожим на футбольное поле. На той стороне площади находилось здание администрации. Я зашел в аптеку. За прилавком стояла светлоокрашенная девочка в белом халате на голое тело. Увидев меня, незаметно обула сандалии, что стояли рядом с ней на каменном прохладном полу.
— Привет, — сказал я. — Тут мой дедушка у вас лекарство купил. Можешь сказать, от чего оно?
— А что с вашим дедушкой? — недоверчиво спросила девочка.
— Проблемы.
— С чем?
— С головой.
Она взяла у меня из рук флакончик, придирчиво посмотрела.
— Это не от головы.
— Серьезно?
— Это от желудка.
— Крепит или слабит? — спросил я на всякий случай.
— Крепит, — сказала она. — А потом слабит. Но они просроченные. Как он себя чувствует?
— Крепится, — ответил я. — Дай каких-нибудь витаминов.
Офис находился рядом, в тихом тенистом переулке. Возле двери росла раскидистая шелковица, под ней стоял битый скутер. Раньше, в моем детстве, здесь был книжный магазин. Дверь, тяжелая, обитая железом и покрашенная в оранжевое, осталась с тех времен. Я открыл ее и зашел.
Ольга сидела возле окна, на бумагах, сложенных кучей. Была где-то одного возраста с моим братом, но выглядела довольно хорошо: у нее были кудрявые рыжие волосы и меловая, словно подсвеченная изнутри лампами дневного света, кожа. Почти не пользовалась косметикой, возможно, это и делало ее моложе. Длинное тканое платье и фирменные белые кроссовки дополняли картину. Сидела на документах и курила.
— Привет, — поздоровался я.
— Добрый день, — она разогнала рукой дым и оглядела меня с головы до ног. — Герман?
— Ты меня знаешь?
— Мне Шура сказал, что ты зайдешь.
— Травмированный?
— Да. Садись, — она встала с бумаг, показывая на стул возле стола.
Бумаги тут же завалились. Я было наклонился собрать, но Ольга остановила:
— Брось, — сказала, — пусть лежат. Их давно выкинуть надо.
Она села в старое кресло, обтянутое дерматином, и положила ноги на стол, как копы в кинофильмах, придавив кроссовками какие-то отчеты и формуляры. Платье на миг задралось. У нее были красивые ноги — длинные, худые икры и высокие бедра.
— Куда ты смотришь? — спросила она.
— На формуляры, — ответил я и сел напротив. — Оль, я хотел поговорить. У тебя есть несколько минут?
— Есть час, — ответила она. — Хочешь поговорить о своем брате?
— Точно.
— Ясно. Знаешь что? — она резко убрала ноги, икры снова промелькнули перед моими глазами. — Пошли в парк. Тут нечем дышать. Ты на машине?
— На попутке, — ответил я.
— Не страшно. У меня скутер.
Мы вышли, она замкнула за собой дверь на навесной замок, села на скутер, тот с третьей попытки завелся. Кивнула мне, я сел, легко взяв ее за плечи.
— Герман, — повернулась она, перекрикивая скутер, — ты когда-нибудь ездил на скутере?
— Ездил, — крикнул я в ответ.
— Знаешь, как руки держать нужно?
Я, смешавшись, убрал руки с ее плеч и положил на талию, чувствуя под платьем ее белье.
— Не увлекайся, — посоветовала она, и мы поехали.
Парк был напротив, всего лишь перейти дорогу. Но Ольга промчала по улице, выехала на тротуар и пронырнула сквозь густые кусты на территорию парка. Вскоре мы выскочили на асфальтовую аллею. За деревьями виднелись аттракционы, качели, сквозь которые пробивались молодые деревья, детская площадка, из песочниц которой рвалась вверх трава, будки, в которых раньше продавались билеты и в которых тепло ворковали сонные голуби и прятались уличные псы. Ольга обогнула фонтан, свернула на боковую аллею, проскочила мимо двух девочек, которые выгуливали такс, и остановилась возле бара, стоявшего над речкой. Бар был старый, в конце восьмидесятых, помню, в одном из его помещений открыли студию звукозаписи, перегоняли винил на бобины и кассеты. Пионером, я записывал там хеви-метал. Бар, как оказалось, до сих пор работал. Мы зашли внутрь. Довольно просторное помещение насквозь пропахло никотином. Стены обшиты деревом, окна завешены тяжелыми шторами, во многих местах прожженными окурками и запачканными губной помадой. За барной стойкой стоял какой-то чувак, лет шестидесяти, цыганской внешности, я имею в виду — в белой сорочке и с золотыми зубами. Ольга поздоровалась с ним, тот кивнул в ответ.
— Не знал, что этот бар еще работает, — сказал я.
— Я сама тут сто лет не была, — пояснила Ольга. — Не хотела говорить с тобой в офисе. Здесь спокойнее.
Подошел цыган.
— У вас есть джин-тоник? — спросила Ольга.
— Нет, — уверенно ответил тот.
— Ну, а что у вас есть? — растерялась она. — Герман, что ты будешь? — обратилась ко мне. — Джин-тоника у них нет.
— А портвейн у вас есть? — спросил я цыгана.
— Белый, — сказал цыган.
— Давай, — согласился я. — Оль?
— Ну, хорошо, — уступила она, — будем пить портвейн. Давно виделся с братом?
— Полгода назад. Знаешь, где он?
— Нет, не знаю. А ты?
— И я не знаю. У вас с ним были какие-то отношения?
— Да. Я его бухгалтер, — сказала Ольга, достала сигарету и закурила. — Можно назвать это отношениями.
— Не обижайся.
— Да ничего.
Пришел цыган с портвейном. Портвейн разлит был в стаканы, в каких на железной дороге приносят чай. Только подстаканников не было.
— И что собираешься делать дальше? — спросила Ольга, сделав осторожный глоток.
— Не знаю, — ответил я. — Всего на пару дней приехал.
— Ясно. Чем занимаешься?
— Да так, ничем. Держи, — достал из джинсов визитку, протянул ей.
— Эксперт?
— Точно, — сказал я и выпил свой портвейн. — Оль, ты знаешь, что всё это хозяйство записано на меня?
— Знаю.
— И что мне делать?
— Не знаю.
— Ну не могу же я оставить всё просто так?
— Наверное, не можешь.
— У меня же будут проблемы?
— Могут быть.
— Так что мне делать?
— Ты не пытался связаться с братом? — спросила Ольга, помолчав.
— Пытался. Но трубку он не берет. Где он, я не знаю. Коча говорит, что в Амстердаме.
— Снова этот Коча, — сказала Ольга и помахала цыгану, чтобы тот принес еще.
Цыган недовольно вывалился из-за стойки, поставил перед нами недопитую бутылку портвейна и вышел на улицу, очевидно, чтобы его больше не беспокоили.
— Эта заправка, она вообще прибыльная?
— Как тебе сказать, — ответила Ольга. Я разлил и мы снова выпили. — Денег, которые зарабатывал твой брат, хватало, чтобы работать дальше. Но не хватало, чтобы открыть еще одну заправку.
— Ага. Брат не хотел ее продать?
— Не хотел.
— А ему предлагали?
— Предлагали, — сказала Ольга.
— Кто?
— Да есть тут одна команда.
— И кто это?
— Пастушок, Марлен Владленович. Он кукурузой занимается.
— А наверное, я знаю, о ком ты.
— А еще он депутат от компартии.
— Коммунист?
— Точно. У него сеть заправок на Донбассе. Вот теперь тут всё скупает. Где он живет, я даже не знаю. Он предлагал Юре пятьдесят тысяч, если я не ошибаюсь.
— Пятьдесят тысяч? За что?
— За место, — пояснила Ольга.
— И почему он не согласился?
— А ты бы согласился?
— Ну, не знаю, — признался я.
— Я знаю. Согласился бы.
— Почему ты так решила?
— Потому что ты, Герман, слабак. И перестань пялиться на мои сиськи.
Я действительно уже некоторое время рассматривал ее платье, вырез был довольно глубокий, бюстгальтера Ольга не носила. Под глазами у нее пробивались морщинки, это делало ее лицо симпатичным. Сорока ей никак не дашь.
— Просто это не мое, Оль, понимаешь? — я пытался говорить примирительно. — Я в его дела никогда не лез.
— Теперь это и твои дела.
— А ты, Оль, продала бы ее, если б это была твоя заправка?
— Пастушку? — Ольга задумалась. — Я б ее лучше сожгла. Вместе со всем металлоломом.
— Чего так?
— Герман, — сказала она, допивая, — есть две категории людей, которых я ненавижу. Первая, это слабаки.
— А вторая?
— Вторая — это железнодорожники. Ну, это так, личное, — объяснила она, — просто вспомнила.
— И при чем тут Пастушок?
— Да не при чем. Просто я бы не стала прогибаться под него. А ты делай, как хочешь. В конце концов, это твой бизнес.
— У меня, кажется, нет выбора?
— Кажется, ты просто не знаешь, есть он у тебя или нет.
Я не нашелся с ответом. Разлил остатки. Молча чокнулись.
— Знаешь, — сказала Ольга, когда молчание затянулось, — тут рядом есть дискотека.
— Знаю, — ответил я. — Я там когда-то первый раз занимался сексом.
— О? — растерялась она.
— Кстати, в этом баре я тоже когда-то занимался сексом. На Новый год.
— Наверное, зря я тебя сюда привезла, — подумав, сказала Ольга.
— Да нет, всё нормально. Я люблю этот парк. Мы, когда в футбол играли, всегда приходили сюда после игры. Перелезали через стену стадиона и шли сюда. Пить за победу.
— Представляю себе.
— Оль, — сказал я, — а если б я вдруг надумал остаться? Ты бы работала на меня? Сколько тебе платил брат?
— Тебе, — ответила Ольга, — в любом случае пришлось бы платить больше. — Она достала телефон. — О, — сказала, — двенадцать. Мне пора идти.
За портвейн заплатила она. Все мои попытки рассчитаться проигнорировала, сказала, что хорошо зарабатывает и что не нужно этого жлобства.
Мы вышли на улицу. Я не совсем понял, как быть дальше, но и спрашивать ее о чем-то еще желания не было. Вдруг телефон ее запищал.
— Да, — ответила Ольга. — А, да, — голос ее зазвучал как-то отстраненно. — Да, со мной. Дать ему трубку? Как знаете. Возле фонтана. Ну вот, — сказала, пряча трубку. — Сам с ними и поговоришь.
— С кем?
— С кукурузниками.
— Как они меня нашли?
— Герман, тут вообще мало людей живет. Так что найти кого-нибудь совсем не сложно. Они просили подождать их возле фонтана. Всё, счастливо.
Села на скутер, напустила густого дыма и исчезла в аллеях парка культуры и отдыха.
А как я их узнаю, — подумалось мне. Я уже десять минут сидел на кирпичном бортике высохшего бассейна, на дне которого тоже росла трава. Она тут, похоже, росла везде. С другой стороны, кроме меня, двух старшеклассниц с таксами и цыгана с портвейном, в парке никого и не было. Неожиданно из-за угла, разгоняя голубей и трубя клаксоном в голубое поднебесье, выкатился черный джип, который я вчера видел. Узнаю, — подумал я.
Машина сделала круг почета вокруг бассейна и остановилась прямо напротив меня. Задняя дверца открылась, ко мне высунулся лысый человечек в легкой тенниске и белых брюках. Вчера его не было. Улыбнулся мне всей своей металлокерамикой. Из машины, впрочем, не вышел.
— Герман Сергеевич?
— Добрый день! — ответил я, тоже не вставая.
— Давно ждете? — лысый полулежал на кожаном сиденье, вытянувшись в мою сторону и выказывая таким образом свою расположенность.
— Не очень, — ответил я.
— Прошу прощения, — человечку лежалось, наверное, неудобно, но вставать он упорно не хотел. Очевидно, это было такое мерянье статусами, кто первый поднимется. — Мы еле сюда заехали.
— Да ничего, — ответил я, усаживаясь удобнее.
— А я смотрю, не вы ли это! — засмеялся лысый, заерзал и, не удержавшись на скользкой коже, вдруг съехал вниз, под сиденье.
Я бросился к нему. Но он ловко выполз наверх и, заняв удобную позицию, деловито протянул мне руку. Мне не оставалось ничего иного, как залезть внутрь и поздороваться.
— Николай Николаич, — назвался он, доставая откуда-то из-под себя визитку, — для вас просто Николаич.
Я достал свою. На его было написано «помощник народного депутата».
— Вам куда? — спросил Николаич.
— Не знаю, — ответил я, — наверное, домой.
— Мы вас подвезем, нам по дороге. Коля, поехали.
Водителя тоже звали Коля. Похоже, у них это было обязательное условие получения работы. Если ты, скажем, не Коля, шансы устроиться к ним сильно уменьшались. Рядом с Колей, на соседнем кресле, валялся старый Макаров с какими-то насечками на рукояти. Я еще подумал, что такое легкомысленное отношение к оружию обязательно должно привести к чьей-то смерти.
— Дверь, — недовольно сказал Коля.
— Что? — не понял я.
— Дверь закрой.
Я закрыл за собой дверь, и джип рванул в кусты. Коля ехал напролом, будто шел по компасу, не слишком обращая внимания на дорогу. Прокатился по детской площадке, пропахал колею возле дискотеки, где я первый раз занимался сексом, спрыгнул на бордюр и вывалился на дорогу. Но и тут не искал легких путей, вывернул в какой-то глухой переулок, где вместо дороги лежал битый кирпич, выгреб по какой-то стройке и, перемахнув через яму, выкопанную под фундамент, выехал на трассу. И всё это время Коля слушал какую-то тяжелую гитарную музыку, раммштайнов или что-то такое.
— Прячетесь от кого-то? — спросил я Николаича.
— Нет-нет, просто Коля знает тут все дороги, поэтому всегда срезает.
Сначала ехали молча. Потом Николаич не выдержал.
— Коля! — крикнул водителю, но тот его не услышал. — Коля, блядь! Выключи этих фашистов! — Коля недовольно оглянулся, но музыку выключил. — Герман Сергеевич, — начал Николаич.
— Можно просто Герман, — перебил я его.
— Да-да, конечно, — согласился Николаич. — Я хотел с вами поговорить.
— Давайте поговорим.
— Давайте.
— Я не против.
— Прекрасно. Коля! — крикнул Николаич. Мы как раз выехали на мост. Посреди моста Коля вдруг остановился и выключил двигатель. Воцарилась тишина.
— Ну, как вам тут у нас? — спросил Николаич так, будто мы и не стояли посреди дороги.
— Нормально, — ответил я неуверенно. — Соскучился по родным местам. Мы что, дальше не поедем? — выглянул в окно.
— Нет-нет, мы вас отвезем, куда вам надо. Вы, вообще, надолго приехали?
— Не знаю, — ответил я, начиная нервничать. — Видно будет. Брат уехал, знаете…
— Знаю, — вставил Николаич. — Мы с Юрием Сергеевичем, с Юрой, — посмотрел он на меня, — были в партнерских отношениях.
— Это хорошо, — сказал я неуверенно.
— Это прекрасно, — согласился Николаич. — Что может быть лучше партнерских отношений?
— Не знаю, — честно признался я.
— Не знаете?
— Не знаю.
— И я не знаю, — вдруг признался Николаич. Позади нас остановился молоковоз. Водитель засигналил. За молоковозом, я заметил, подъезжал еще какой-то грузовик. — Коля! — снова крикнул Николаич.
Коля выпрыгнул из машины и лениво пошел в сторону молоковоза. Подошел, поднялся на подножку, просунул к водителю в открытое окно свою большую голову, что-то сказал. Водитель заглушил машину. Коля соскочил на асфальт и пошел к грузовику.
— Вот к чему я веду, Герман, — продолжил Николаич, — вы человек молодой, энергичный. У вас много амбиций. Мне бы лично хотелось, чтобы у нас с вами тоже сложились хорошие партнерские отношения. Как вы думаете?
— Это было бы прекрасно, — согласился я.
— Не знаю, говорила вам Ольга Михайловна или нет, но мы заинтересованы в приобретении вашего бизнеса. Понимаете?
— Понимаю.
— Вот, это хорошо, что вы меня понимаете. С вашим братом, Юрой, мы не успели договориться…
— Почему?
— Ну, понимаете, мы не успели утрясти все нюансы.
— Ну, вот он вернется — утрясете.
— А когда он вернется? — внимательно посмотрел на меня Николаич.
— Не знаю. Надеюсь, скоро.
— А если не вернется?
— Ну, как это не вернется?
— Ну, так. Если так сложится.
— Не говорите глупостей, Николай Николаич, — сказал я. — Это его бизнес, и он обязательно вернется. Я ничего продавать не собираюсь.
За нами выстроилась колонна машин. Те, кто ехал навстречу, останавливались, спрашивая Колю, всё ли в порядке. Коля что-то говорил, и машины быстро отъезжали.
— Не нервничайте, — примирительно сказал Николаич. — Я понимаю, что вы не станете с ходу продавать малознакомому человеку бизнес своего брата. Я всё хорошо понимаю. Вы подумайте, время у вас есть. С братом вашим договориться мы не успели, но с вами, надеюсь, у нас всё сложится как надо. Для вас это единственный выход. Дела у вас идут плохо, я знаю. Брата вашего я тоже понимал — все-таки он поднял этот бизнес с нуля. Но бизнес, Герман, всегда требует развития. Понимаете? Получите деньги, разделите с братом. Если он вернется. Вы подумайте, хорошо?
— Обязательно.
— Обещаете?
— Клянусь, — ответил я, пытаясь хоть как-то закончить этот разговор и возобновить дорожное движение.
— Ну и договорились, — удовлетворенно откинулся на кресло Николаич. — Коля! — крикнул он.
Коля, не торопясь, сел за руль, запустил двигатель, и мы медленно тронулись. За нами тронулась и вся колонна. Проехав мост, легко выскочили на гору, вывернули в сторону заправки. Подъехав, Коля резко притормозил. Я открыл дверь. Возле будки, на креслах, грелись Коча и Травмированный. Завидев меня, удивленно переглянулись.
— Ну, что ж, — прощаясь, сказал Николаич. — Приятно, что мы с вами нашли общий язык.
— Послушайте, — будто что-то вспомнив, спросил я его. — А что если я откажусь?
— А разве у вас есть выбор? — удивился Николаич. И сразу, широко улыбнувшись, добавил. — Ладно, Герман, я заеду через неделю. Всего наилучшего.
Коча сидел в своем оранжевом комбинезоне, расстегнутом на груди, и грел на солнце бледные мощи. На Травмированном была пижонская белоснежная рубашка и старательно выглаженные черные брюки. Обут он был в лаковые остроносые туфли. Был похож на фермера, выдающего замуж единственную дочь. На меня оба смотрели с неприкрытой неприязнью, Травмированный прожигал меня взглядом и поглаживал пальцем полоску усов, Коча поблескивал собачьими очечными стеклышками.
— Что такое, Герман? — на всякий случай спросил Травмированный.
— Они тебя били? — добавил Коча.
— Смеешься? Никто меня не бил. Просто поговорили. Подвезли меня.
— Новые друзья? — мрачно спросил Травмированный.
— Ага, — сказал я, — друзья. Хотят купить эту заправку.
— Мы знаем, Герман, — сказал на это Травмированный.
— Знаете? — переспросил я его. — Прекрасно. А почему вы мне об этом не сказали?
— Ты не спрашивал, — обиженно объяснил Травмированный.
— О чем я должен был спрашивать?
— Ни о чем, — недовольно ответил Травмированный.
— Я так и подумал.
— Ну, и что ты подумал? — спросил Травмированный после паузы.
— Не знаю. Я думаю, пятьдесят штук за весь этот металлолом — нормальная цена.
— Нормальная цена, говоришь? — Травмированный поднялся, расправив свое бомбардирское пузо. — Нормальная цена?
— По-моему, нормальная.
— Угу, — Травмированный о чем-то размышлял, рассматривая носки своих туфель. — Нормальная. Смотри, Герман, — произнес он наконец. — Напорешь косяков, потом не разгребешь. Проще всего — это продать все на хуй, правильно?
— Может, и так, — согласился я.
— Может, и так, может, и так, — повторил Травмированный, развернулся и пошел в гараж.
Я упал на кресло возле Кочи. Тот прятал глаза за стеклышками и смотрел куда-то вверх, на тяжелые тучи, которые вдруг надвинулись и теперь проползали над горой, почти чиркая по одинокой мачте над будкой, словно перегруженные баржи, проплывавшие над мелью.
— Держи, — я отдал Коче витамины. Тот оглядел флакончик, посмотрел на него против солнца.
— Что это? — спросил недоверчиво.
— Витамины.
— От бессонницы?
— От бессонницы.
— А чьи они?
— Голландские, — сказал я. — Видишь эти иероглифы? Это голландские. Они туда грибов добавляют. Белых. Так что спать будешь как убитый.
— Спасибо, Гер, — сказал Коча. — Ты не обращай внимание на Шуру. Ну, продашь ты эту заправку — и хуй с ней. Не конец света.
— Думаешь?
— Я тебе говорю.
Из открытых ворот гаража вылетел кожаный мяч, тяжело ударился о нагревшийся асфальт и покатился по площадке. За ним из черной гаражной проймы вышел Травмированный. На нас даже не посмотрел. Подошел к мячу, легко подцепил его лаковым носком, подбросил в воздух, так же легко поймал левой, снова подбросил вверх. Стал набивать, не давая мячу опуститься. Делал это легко и непринужденно, умело убирал живот, чтобы не мешать полету, иногда поддавал мяч плечом, иногда головой. Мы с Кочей замерли и молча наблюдали за этими чудесами пластики. Травмированный, казалось, совсем не потерял форму, он даже не вспотел, так — слегка воспаленные глаза, резковатое дыхание. И этот живот, которым он крутил во все стороны, чтобы не мешал.
От трассы подъехали три фуры. Водители выпрыгнули, поздоровались с Кочей и тоже стали наблюдать за Травмированным.
— Шура! — наконец не выдержал один из них. — Дай пас!
Травмированный метнул взгляд в его сторону и вдруг легко отпасовал. Водитель наступил на мяч, несколько неловко бросил его перед собой и буцнул изо всей силы назад Травмированному. Шура принял и, обработав, зажал мяч между ногами. Водители не выдержали и с криком кинулись на Травмированного. Началось месиво. Травмированный выкручивался из водительских объятий, не теряя мяча, возил соперников вокруг себя, заставлял их падать и делать друг другу подножки. Водители нападали на Травмированного, как псы на сонного медведя, но сделать ничего не могли, ужасно злились и давали друг другу подзатыльники. Все-таки постепенно Травмированный стал задыхаться и отступать вглубь асфальтовой площадки, получил пару раз по ногам и теперь слегка прихрамывал. Водители почувствовали кровь и бросались на него еще азартнее. Травмированный снова вывернулся, пропустил у себя под животом одного из водителей, тот врезался головой в другого, и они посыпались на асфальт. Третий кинулся их поднимать. Шура перевел дыхание и посмотрел в нашу сторону.
— Герман, — крикнул. — Давай, заходи! А то три на одного выходит!
Я сразу же рванул вперед. Травмированный отпасовал на меня, я подхватил мяч и погнал по площадке. Водители побежали за мной. Сделав пару кругов вокруг площадки, они тоже стали выдыхаться, остановились и, уперев руки в колени, тяжело переводили дыхание, высунув языки, словно покойники, и напоминали издалека трамвайные компостеры. Я остановился и вопросительно посмотрел на Травмированного. Тот махнул рукой в сторону водителей, мол, дай и им немножко поиграть. Я буцнул самому длинному из них, тому, что стоял ближе. Он радостно бросился к мячу, развернулся и со всей силы зафигачил по кожаному шару. Мяч унесся в небо, рассекая воздух и задевая тучи, и исчез в густой траве, растущей за площадкой. Среди водителей прокатилось разочарование. Но, посоветовавшись между собой, они побрели в заросли. Мы с Травмированным пошли за ними. Даже Коча поднялся. Растянувшись цепочкой, мы зашли в пыль и тепло, будто африканские охотники, выгоняющие из травы львов. Мяч лежал где-то в укромном месте, слышно было его настороженное рычание и еле уловимое биение кожаного сердца. Мы аккуратно ступали, пытаясь высмотреть его, время от времени перекрикивались и смотрели в небо, где надвигались всё новые и новые тучи.
Мне это сразу что-то напомнило — эти мужчины, которые осторожно бредут по пояс в траве, разводя руками высокие стебли, пристально всматриваясь в сплетение побегов, прислушиваясь к голосам, что доносятся из чащи, выгоняют из травы напуганных птиц, напряженно пересекая бесконечное поле. Сосредоточенные спины, фигуры, замирающие в сумерках, белые рубашки, светящиеся в темноте.
Когда это было? Год 90-й, кажется. Да, 90-й. Лето. Домашняя победа над Ворошиловградом. Гол Травмированного на последних минутах. Лучшая его игра, наверное. Ресторан «Украина», возле парка, напротив пожарной станции. Какое-то, уже вечернее, празднование победы, рэкетиры и наши игроки, какие-то женщины в праздничных платьях, мужчины в белых рубашках и спортивных костюмах, официанты, кооператоры, мы, молодые, сидим за одним столом с бандитами, горячие волны алкоголя прокатываются сквозь голову, словно ты забегаешь в ночное море, тебя накрывает черной сладко-горькой волной, и на берег ты выбегаешь уже повзрослевшим. Ящики с водкой, бесконечный стол, за которым помещаются все, кого ты знаешь, громкая паршивая музыка, за окнами синие влажные сумерки, мокрые от дождя деревья, голоса, что сливаются и напоминают о дожде, тихие разговоры между мужчинами и женщинами, ощущение пропасти где-то совсем рядом, откуда дуют горячие невыносимые сквозняки, забивая дыхание и расширяя зрачки, подкожное ощущение тех невидимых жил, по которым течет кровь этого мира, и вдруг, среди всего этого золотого мерцания, взрывается стекло, и воздух рассыпается миллионом осколков — кто-то из ворошиловградских выследил наше празднование и запустил кирпичом в ресторанное окно, и оно сразу же разлетелось, и синяя ночь ввалилась в зал, отрезвляя головы и остужая кровь. И сразу, после короткой паузы, общее движение, злость в голосах, отвага, что пробивалась в каждом, шумное вываливание на улицу через дверь и в проем окна, стук туфель на мокром асфальте, белые рубашки, которые прыгают в сиреневую ночь и светятся оттуда, женские фигуры, напряженно всматривающиеся во тьму. Рэкетиры и кооператоры, футболисты и шпана из нового района — все рассыпаются в темноте и начинают прочесывать пустыри, что начинаются за парком, загоняя невидимую жертву в сторону реки, не давая ей выскользнуть, странная погоня, исполненная азарта и радости, никто не хочет отставать, каждый пристально вглядывается в черноту лета, пригибается к земле, стараясь высмотреть врага, за рекой горят далекие электрические огни, словно в траве прячутся желто-зеленые солнца. А тьма загустевает, будто кровь, и прогревается нашим дыханием, как двигателями внутреннего сгорания.
В ту ночь он спал глубоко и спокойно, словно кто-то перегонял сквозь него сны. Они прокатывались через него, как вагоны с мануфактурой через узловую станцию, и он просматривал их, как начальник станции, отчего вид у него был сосредоточенный и ответственный. Спал он на улице, на своей любимой катапульте, где вчера на ночь выпил принесенные мной витамины. Я притащил ему из вагончика старую шинель, накрыл его, однако ночью всё равно пару раз просыпался и приходил проверить, всё ли с ним в порядке. Возле ног его спали уличные псы, забредшие с трассы. По ночной площадке ветер гонял бумажные пакеты. На плечо ему садились птицы, а на открытые ладони заползали муравьи, слизывая с кожи красные витаминные пятна. Ночью в северном направлении отошли последние тучи, на небе высыпали созвездия, и погода снова напомнила о начале июня. Июнь в этих местах проходил быстро и насыщенно — стебли наполнялись горьковатым соком, и листва шелушилась, как кожа на холоде. С каждым днем становилось всё больше пыли и песка, которые попадали в обувь и складки одежды, скрипели на зубах и сыпались с волос. В июне воздух прогревался, словно армейские палатки, и начиналась теплая пора малоподвижных мужчин на улицах и шумных детей в водоемах. Уже утром стало понятно, что готовиться нужно к жаркому лету, которое будет длиться бесконечно и выжжет всё, что попадется под руку, включая кожу и волосы. И даже летние дожди никого не спасут.
Просыпался Коча долго и чувствовал себя с утра грустным, как в детстве, когда приходилось вставать вместе с родителями, которые спешили на работу и заставляли собираться на учебу. Проснувшись, походил вокруг гаража, покормил собак черным хлебом, задумчиво осмотрел долину и наконец пошел будить меня. Сев на соседний диван, долго рассказывал какие-то рваные случайные истории про свою бывшую жену, доставал фотокарточки, нашел где-то под кроватью дембельский альбом, обтянутый шинельным сукном, совал его мне. Я лениво отбивался и пытался снова заснуть, но после дембельского альбома это было не так-то просто. Наконец я поднялся и, завернувшись в колючее больничное одеяло, стал слушать. Коча рассказывал про любовь, про то, как встречался со своей будущей женой, про секс на переднем сиденье старой волги. Почему не на заднем? — спросил я его. — Все же всегда делают это на заднем? — Дружище, — пояснил Коча, — в старых волгах переднее сиденье — сплошное, как и заднее, поэтому нет никакой разницы, где этим заниматься, ясно? — Ясно, — ответил я ему, — нет никакой разницы. И Коча благодарно кивал головой: правильно, дружище, ты всё верно сечешь, — и с этим пошел варить чифирь.
Через какое-то время от заправки засигналила первая машина, Коча раздраженно нацепил очки и поспешил на выход.
— Коча, — сказал я ему, — давай помогу.
— Да ладно, Гер, — отмахнулся он, — с тебя такая помощь.
— Ну, какая есть.
— Ну, давай, — он ждал в дверях, пока я искал свою одежду. — Только надень что-нибудь. Куда ты в своих джинсах? У меня там под диваном есть что-то старое, поищи, ладно? — и ушел.
Под диваном у него были два чемодана, напиханные тряпьем. От них несло табаком и одеколоном. Я брезгливо покопался в первом чемодане, нашел черные армейские штаны, залатанные на коленях, но еще вполне товарного вида, с сильным одеколонным запахом. Открыл другой, вытащил бундесверовскую куртку, мятую, но не рваную. Натянул ее на плечи. Куртка была тесновата, Коча, наверное, поэтому ее и не носил, поскольку был примерно одной со мной комплекции. Но выбирать было особенно не из чего. Я посмотрел в окно. Отражение дробилось солнцем и почти исчезало в лучах. Можно было разглядеть только какие-то контуры, тень. Со стороны я походил на танкиста, чей танк давно сгорел, а желание воевать осталось. С этими мыслями и отправился работать.
В девять приехал Травмированный. Критически осмотрел мою рабочую одежду, хмыкнул и пошел к себе в гараж. Я по большому счету не столько помогал, сколько мешал, пару раз разлил бензин, долго разговаривал с каким-то дальнобойщиком, который гнал в Польшу, постоянно цеплял Кочу, не давая ему исполнять профессиональные обязанности. Наконец старик не выдержал и отправил меня к Травмированному. Тот всё понял, дал мне пропитанную бензином тряпку и приказал отчищать какой-то лом, облепленный илом, ржавчиной и масляной краской. За полчаса такой работы я совсем затосковал, все-таки многолетнее отсутствие физического труда давало о себе знать. Шура, — сказал Травмированному, — давай перекурим. — Тут не курят, — ответил на это Травмированный, — это же бензозаправка. — Ладно, — сказал он через минуту, — иди отдохни, потом вернешься. Я так и сделал.
Около полудня подключили телефон. Я набрал Болика. Голос у него был глухой и раздраженный.
— Герман, — кричал он мне. — Как ты там?
— Нормально, — отвечал я. — Тут курорт. Речка рядом. Щуки ловятся.
— Герман, — пытался докричаться до меня Болик. — Какие, на хуй, щуки? Какие щуки, Герман? У нас отчетно-выборная конференция на неделе, Герман. А ни хуя не готово, брат. И вообще ты нам нужен, по бизнесу. Ты когда будешь?
— Вот, Боря, — кричал я ему, — об этом я и хотел с тобой поговорить. По ходу, я задержусь.
— Что? Что ты сказал?
— Задержусь, я сказал, задержусь!
— Как это задержишься? Надолго?
— Неделя максимум. Не больше.
— Герман, — внезапно серьезным голосом спросил Болик. — У тебя там всё в порядке? Может, чем-то помочь нужно?
— Да нет, — я говорил легко и убедительно, — расслабься. Через неделю буду.
— Ты же там не останешься, правда? — голос Болика действительно отдавал какой-то не то озабоченностью, не то недоверием, не то даже надеждой.
— Да нет, ну что ты.
— Герман, я тебя давно знаю.
— Тем более.
— Ты же не сделаешь этого?
— Не волнуйся, я ж сказал.
— Герман, просто прежде чем сделать глупость, подумай, ладно?
— Ладно.
— Подумай о нас, твоих друзьях.
— Я думаю о вас.
— Прежде чем сделать глупость.
— Ну, ясно.
— Подумай, ладно, Герман?
— Ну а как же.
— Давай, брат, давай. Мы любим тебя.
— И я вас, Боря, я вас тоже люблю. Обоих. Тебя больше.
— Не пизди, — Болик наконец положил трубку.
— Да-да, — кричал я, слушая с той стороны короткие гудки, — и я по тебе тоже! Очень-очень!
После этого я несколько раз набирал брата. Тот упорно не отвечал. Солнце заливало комнату, пыль стояла, будто взболтанная рыбой речная вода. Я смотрел за окно и чувствовал, как опускается теплое нутро июня, касаясь всего живого на этой трассе. Что делать дальше? Можно было еще раз сойти в долину, попытаться найти друзей и знакомых, которых я не видел сто лет, поговорить, расспросить о делах, жизни. Можно было еще сегодня уехать отсюда какими-нибудь попутками, выбраться подальше от всего этого пекла, с тысячью лучей и воспоминаний, которые забивали легкие и слепили глаза. Проще всего, конечно, было бы это всё продать. А бабки разделить с компаньонами. Брат, скорее всего, обижаться бы не стал. Даже если б стал, что бы это изменило? Особых вариантов он мне не оставил. Можно какое-то время тусовать здесь с Кочей, пока тепло и щуки ловятся, делать вид, что хочу помочь, заливать бензин в фуры. Но рано или поздно придется иметь дело с документами, налогами, всем этим хламом, которого я сторонился всю свою жизнь. Теперь история с регистрацией фирмы на мое имя казалась странной и неразумной: брат должен был это всё предвидеть, он, в отличие от меня, всё всегда просчитывал, зачем ему было подставлять меня, я так и не понял. А главное — почему он теперь исчез, ничего не объяснив, не оставив никаких распоряжений: мол, делай что хочешь, хочешь — продай всё, не морочь себе голову, хочешь — отдай бедным, перепиши контору на детский приют, пусть сами заправляют бензином весь этот ковбойский автотранспорт, а хочешь — просто подожги эту будку вместе со свидетельством о регистрации и езжай домой, где тебя ждут верные друзья и интересная работа. Но он никаких распоряжений не оставил. Просто исчез, как турист из гостиницы, вытащив меня на просмоленные солнцем холмы, на которых я всегда чувствовал себя неуверенно, еще с детства, от первых воспоминаний и вплоть до последних лет, проведенных тут, вплоть до того прекрасного осеннего дня, когда мы с родителями выбрались отсюда, когда наш папа, отставной военный никому не нужной армии, получил жилье недалеко от Харькова, и мы уехали. Брат тогда остался, не захотел уезжать, даже говорить об этом не хотел, с самого начала сказал, что останется, и, похоже, так до конца и не простил нам того бегства. Открыто он об этом никогда не говорил, но я всегда чувствовал отчужденность с его стороны, особенно по отношению к родителям, которые сдались и покинули эту долину, со всем ее солнцем, песком и шелковицей. Он остался, вкопался в холмы и отстреливался во все стороны, не желая поступаться своей территорией. Ничем не оправданное упрямство, которого я никогда не понимал, — это нас и отличало, он способен был до последнего цепляться за пустую землю, я легко жертвовал пустотой, пытаясь от нее избавиться. В конечном итоге жизнь всё расставила по-своему — он сидел в Амстердаме, я застрял на этом холме, с которого, казалось, виден был конец света, и он мне откровенно не нравился.
Коча совсем обессилел, сидел на катапульте и лениво отбивался от водителя, какого-то своего давнего приятеля, который так же лениво пытался подбить Кочу работать дальше, то есть заправить его перед дальней дорогой. Я вышел на улицу и заменил старика на его боевом посту. Солнце, пахнущее бензином, и висело над нашими головами, как бензиновая груша.
Работа внесла в мое смятение определенную размеренность и упорядоченность. Когда тебе есть чем заняться, меньше думаешь о коридорах будущего, по которым так или иначе придется пройти. Я помогал компаньонам, до вечера крутился под оранжевым июньским небом, а вечером Коча достал консервы, забил пару папирос и надел мои наушники. Мы сидели под яблоневыми ветвями молча и расслабленно, ощущая кожей, как спадает жара и от реки постепенно поднимается свежесть. Когда совсем стемнело, Травмированный начал собираться, мылся под желтым пластмассовым рукомойником, поливался парфюмерией. Надел свою пижонскую белую рубашку и спустился в долину к золотому электричеству и сиреневым теням в переулках, где его ждали любовницы, открыв окна в черную свежую ночь.
Ночной воздух и сладкий драп делали сон глубоким и размеренным, словно вода в старом русле; кожа, разогретая солнцем, к утру охлаждалась, хотя простыня еще долго сохраняла тепло, передавшееся от тела. Утром Коча поднял меня своими байками, приготовил завтрак и выгнал на улицу чистить зубы. Всё это напоминало какое-то детское туристическое путешествие, я совсем выпал из времени и, неожиданно получив отпуск, круиз на бензозаправку, ошалело блуждал теперь между склонов, оплетенных травой, и ржавого железа, в котором прятались полевые птицы. Травмированный смотрел на меня так же недоверчиво, но не слишком сурово; на следующий вечер, уже в среду, снова достал мяч, вынес из гаража две банки из-под краски и, поставив меня на эти импровизированные ворота, долго оттачивал удар левой. Кое-кто из водителей меня узнавал, здоровался, спрашивал, как дела, надолго ли я и где мой брат. Я избегал прямых ответов, говоря, что всё нормально, хотя понимал, что говорю неискренне. Впрочем, никого это не касалось.
В четверг днем появилась Ольга. Приехала на своем скутере, с большой плетеной корзиной на плече. Корзина билась о руль и мешала ехать, Ольга легкомысленно обогнала фуру, соскочила с трассы и, промчавшись к заправке, вырулила перед нами. Мы с Кочей сидели на креслах и отгоняли навязчивых ос, которые крутились вокруг, сбитые с толку запахом табака и одеколона. Ольга спрыгнула со скутера, поздоровалась с Кочей, кивнула мне.
— Ты еще здесь? — спросила.
— Да, — ответил я, — решил взять отпуск. За собственный счет.
— Понятно, — сказала Ольга. — Как там твои друзья?
— Какие друзья?
— На джипе.
— А, эти. Прекрасно. Оказались милыми людьми.
— Серьезно? — не поверила Ольга.
— Крутили мне музыку, предлагали дружить.
— Ну и как?
— Музыка? Говно.
— А дружить?
— Я думаю, — признался я.
— Ну-ну, — холодно сказала Ольга. — Вот, Коча, держи, — протянула старику корзину и пошла в гараж к Травмированному. Поблагодарить Коча не успел.
В корзине оказались свежий хлеб и молоко в пластиковой бутылке из-под кока-колы. Коча с удовольствием отломил кусок хлеба и схватил его своими желтыми и крепкими, как у старого пса, зубами. Протянул мне бутылку с молоком. Я отказался. Скутер сверкал белыми боками, быстро нагреваясь под солнцем. В долине было тихо, между деревьями сновали птицы, словно пытаясь найти в воздухе менее прогретые участки.
Через некоторое время из гаража вышла Ольга. За ней, в рабочей одежде, вытирая шею белоснежным платком, пыхтел Травмированный. В руке держал какие-то бумаги, которые, очевидно, только что получил от Ольги, недовольно размахивал ими и пытался что-то ей объяснить. Но та его даже не слушала.
— Шура, — сказала она. — Ну что ты от меня хочешь?
Травмированный скомкал бумаги, сунул их в карман куртки и, размахивая кулаками, исчез в гараже.
— Что там у вас? — спросил я на всякий случай.
— Ничего, — коротко ответила Ольга. Села на скутер, завела его, посидела так секунду, заглушила двигатель. — Герман, — сказала, — у тебя сейчас много работы?
— Вообще много, — растерялся я. — Но именно сейчас у меня перерыв.
— Давай сходим на речку, — предложила она. — Коча, — обратилась к старику, — ты не против?
Коча в знак согласия сделал большой глоток.
— Ну так что — ты идешь? — Ольга снова спрыгнула со скутера и отправилась по склону вниз. Мне не оставалось ничего другого, как встать и пойти следом.
Она шла впереди, отыскивая тропинку между густых кустов терна и молодых шелковиц. Склон круто обрывался, трава забивалась ей в кроссовки, со стеблей слетали бабочки и осы, под ногами мелькали изумрудные ящерицы. Я едва успевал за ней, изнемогая от бега сквозь раскаленный воздух. Зелени становилось всё больше, долина то показывалась из-за высоких веток, то пряталась за ними, несколько раз дорожка просто исчезала, тогда Ольга легко соскакивала в траву и пробиралась вперед. Наконец я не удержался на ногах и покатился вниз по горькой полыни, проклиная всё на свете.
— Эй, что там? — крикнула Ольга откуда-то снизу. — С тобой всё хорошо?
— Хорошо-хорошо, — недовольно ответил я.
Мне не нравилось, что она заметила и мою усталость, и то, как я закатился в эти травы, и то, что я не выдерживаю темпа, который она задала еще там, на горе. Ну, давай, — думал, — подойди и подай мне руку помощи. Для чего-то же ты меня затащила в эту чащобу. Давай, подойди ко мне.
Но она и не думала подходить. Она стояла где-то внизу, за стеблями, невидимая и разгоряченная бегом, стояла и ждала, так что я должен был подняться и, выгребая из карманов песок, двинуться вперед, на ее дыхание. Дальше шли молча. Речка была не так близко от заправки, проще было спуститься сюда по трассе, но Ольга упрямо обходила деревья и кусты, продиралась сквозь бурьян, перепрыгивала через норы и ямы, и вдруг дорожка оборвалась — внизу, прямо под нами, поблескивало русло. Ольга шагнула вперед и, соскользнув по крутому меловому склону, легко съехала к воде. Я обреченно скатился за ней. На берегу был небольшой клочок песка, окруженный со всех сторон камышом.
— Только не смотри, — сказала Ольга. — Я без купальника.
— Вижу, — сказал я.
Она сбросила свое длинное платье, под которым оказались только белые трусики, и вошла в воду. Я хотел отвернуться, но не успел.
— И плавать я тоже не умею, — сказала она, стоя в воде по горло.
— Я тоже, — ответил я, сбросил свои танкистские доспехи и пошел к ней.
Вода была теплой, меловые горы, отражая солнечные лучи, прогревали ее, в такой воде совсем не хотелось двигаться.
— Я, — сказала Ольга, — когда-то работала вожатой в пионерском лагере. Это километров сорок отсюда. И мы каждый день с напарницей должны были вылавливать из реки пионеров.
— Утопленников или как? — не понял я.
— Нет, каких утопленников? Нормальных живых пионеров. Они заплывали в камыши и прятались там до вечера. Знали, что мы плавать не умеем. Ты представляешь, какая это ответственность?
— Представляю, — сказал я. — А мы с друзьями рыбу глушили в этой реке.
— Здесь есть рыба?
— Нету. Но мы ее всё равно глушили.
— Понятно, — сказала Ольга. Капли воды на ее рыжих волосах медно поблескивали, а морщинки под глазами совершенно разгладились от теплой воды. — У тебя тут много друзей?
— Да, — ответил я неуверенно. — Друзей детства.
— Чем они отличаются от остальных друзей?
— Они многое помнят.
— Герман, у тебя комплексы.
— У меня много комплексов. Например, я не умею плавать.
— Я тоже не умею плавать, — жестко сказала Ольга. — Но не комплексую по этому поводу.
— Вот так и утонешь — незакомплексованной.
— Не утону, — уверенно сказала Ольга. — Нельзя утонуть в реке, в которой плаваешь всю жизнь.
— Может, и так. Просто я в ней давно уже не плавал.
Жучки бегали по поверхности воды, словно рыбаки зимой по серому льду.
— Что ты решил? — не выдержала Ольга. — С этой заправкой.
— Не знаю. Решил подождать. Время у меня есть. Может, брат вернется.
— Ясно. И сколько будешь ждать?
— Не знаю. Лето долгое.
— Знаешь, Герман, — сказала она вдруг, отгоняя от головы ос, — я тебе помогу, если будет нужно.
— Хорошо, — ответил я ей.
— Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь — это только бизнес. Ясно?
— Ясно.
— Тогда что ты снова на меня пялишься? Я же сказала, что без купальника.
Вода несла ветки и переворачивала на песчаном дне черную траву, мошки нависали над водой, прилипая к ее клейкой поверхности, вязкая и тягучая полуденная река не столько текла, сколько длилась.
Через какое-то время мы выбрались на берег и начали собираться. Ольга снова попросила не смотреть, незаметным движением стащила с себя мокрые трусики и, зажав их в ладони, стала натягивать платье. Мы отправились назад и, вскарабкавшись на меловые склоны, побрели вверх, вслед за вечерним солнцем, что уже укатилось за холмы. Ольга шла впереди, крепко стиснув в левой ладони трусики, платье облепило ее мокрое тело, и я вообще пытался на нее не смотреть. На заправке она забрала у Кочи пустую корзину, незаметно бросила туда белье, пошепталась о чем-то с Травмированным, после чего тот сурово на меня взглянул, села на скутер и растворилась в вечернем воздухе, будто ее и не было.
Вечером Коча хрипло рассказывал о своих женщинах, об их коварстве, глупости и нежности, за которые он их и любил. Консервы заканчивались, я дал Коче денег, тот сел на старую украину и поехал вниз за продовольствием. Я остался сидеть в кресле, глядя, как над трассой протекают красные потоки, как воздух твердеет от пыли и сумерек, а небо становится похожим на томатную пасту.
Это были странные дни — я оказался среди давно знакомых и совсем неизвестных мне людей, которые смотрели на меня с опаской, чего-то требуя, ожидая каких-то поступков с моей стороны. Они все будто замерли, слушая, что же я теперь скажу и как именно начну действовать. Меня это откровенно напрягало. Я привык отвечать за себя и свои поступки. Но тут был несколько иной случай, иная ответственность. Она свалилась на меня, как родственники с вокзала, и избавиться от нее было не то что бы невозможно, а просто как-то неудобно. Я жил своей жизнью, сам решал свои проблемы и пытался не давать незнакомым лишний раз номер своего телефона. И вот вдруг очутился среди этой толпы, ощущая, что так просто они меня не отпустят, что придется выяснять отношения и как-то выходить из сложившейся ситуации. Не нравилось мне всё это. Главное — очень хотелось горячей пиццы.
На следующий день, то есть в пятницу, ближе к вечеру, к нам заехал странный персонаж, который сразу же обратил на меня внимание, да и я тоже его заметил. Приехал он на старом уазе, на таких машинах раньше передвигались агрономы и прапорщики, прибыл с севера, возвращался в город, одет был, как я, в армейские штаны и камуфляжную майку. На голове у него была какая-то эсэсовская фуражка. Смотрел на всех подозрительно и испытующе. Молча поздоровался с Кочей, отдал честь Травмированному, прошел с ним в гараж. Увидев мою бундесверовскую куртку, подошел, поздоровался.
— Хорошая куртка, — сказал.
— Нормальная, — согласился я.
— Это хорошее сукно. Ты Герман?
— Герман, — ответил я.
— Королев? Юрика брат?
— Ну.
— Ты меня, наверное, не помнишь, я делал с твоим братом бизнес.
— Тут все делали с моим братом бизнес, — слегка раздраженно сказал я.
— У нас с ним были особые отношения, — он постарался выделить слово «особые». — Он брал у меня самолетное топливо и продавал куда-то в Польшу. Фермерам.
— У тебя — это где?
— На аэродроме.
— Ты работаешь на аэродроме?
— На том, что от него осталось. Эрнст, — назвался он и протянул руку.
— Что это у тебя за имя?
— Это не имя, это погонялово.
— Ну а звать тебя как?
— Да так и зови — Эрнст. Я уже привык. Ты кто по образованию?
— Историк.
Он изменился в лице. Внимательно осмотрел меня с головы до ног, осторожно взял под локоть и, выведя из гаража, потащил в сторону от удивленных Кочи с Травмированным.
— Знаешь, Герман, — он всё держал меня под локоть, оттаскивая подальше от заправки. — Я тоже историк. Эта работа, на аэродроме, просто так вышло. Ты что заканчивал?
— Харьковский университет.
— Истфак?
— Истфак.
— Где практику проходил?
— Да под Харьковом и проходил.
— Копал?
— Копал.
— А что можешь сказать по поводу Мертвой головы?
— Какой головы?
— Мертвой. Дивизия такая была.
— Ну, — заколебался я, — ничего хорошего.
— Вот что, Герман, — он больно стиснул мне локоть. — Ты обязательно должен приехать ко мне на аэродром. Я открою тебе глаза.
— На что? — не понял я.
— На всё. Ты ж ничего не понимаешь.
— А ты понимаешь?
— А я понимаю. Я, Герман, перекопал тут всё до самого Донбасса. Одним словом, так — жду тебя в понедельник. Приедешь?
— Приеду, — согласился я.
— Найдешь?
— Найду.
— Вот и хорошо.
Он решительно повернулся и двинулся к уазу. Подошел к Коче, сунул ему бабки за бензин и запрыгнул в кабину.
— В понедельник! — крикнул на прощание.
Когда пыль за ним развеялась, я подошел к Коче.
— Кто это? — спросил.
— Эрнст Тельман, — ответил с удовольствием Коча, — лучший друг немецких пионеров.
— Что за имя?
— Нормальное имя, — засмеялся Коча. — Механик с аэродрома.
— Наверное, я его знаю.
— Тут все всех знают, — словно повторил за кем-то Коча.
— Он нам спирт сливал из каких-то авиационных запасов. Лет двадцать назад, — начал припоминать я.
— Вот видишь, — согласился Коча.
— А почему Эрнст?
— Он перекопал здесь полдолины. Ищет немецкие танки.
— Танки?
— Угу.
— Зачем ему танки?
— Не знаю, — признался Коча. — Для самоутверждения. Он говорит, что где-то тут в наших местах осталось несколько танков. Ну, вот и ищет теперь. У него дома целый фашистский арсенал — автоматы, снаряды, ордена. Но при этом он не фашист, — предупредил Коча. — Поэтому и Эрнст Тельман.
— Ясно, — понял я.
— Немецкий танк, — добавил, подойдя, Травмированный, — больших денег стоит. Только хуй он что откопает.
— Почему? — не понял я.
— Гера, — раздраженно сказал Травмированный, — это же не мешок картошки, это шестьдесят тонн железа. Чем он его, саперной лопаткой копать будет? Ладно, давай работать.
Травмированный недовольно развернулся и исчез в гараже. Я побрел за ним. Шестьдесят тонн, думал, действительно не мешок картошки.
Для себя я обнаружил, что работа может приносить если не удовольствие, то по крайней мере чувство честно выполненного долга. Последний раз нечто подобное я ощущал в третьем классе местной школы, когда нас вывозили собирать яблоки в совхозных садах, и мы старательно искали тяжелые опавшие фрукты в холодной сентябрьской траве. Так или иначе, в субботу машин было больше, чем обычно. Они двигались на север, в сторону Харькова. Коча радостно считал бабло, переживая, хватит ли на всех запасов топлива, поскольку бензовоз должен был приехать только на следующей неделе.
Днем, когда очередь рассеялась, а солнце выкатилось на высшую точку, я сбросил тяжелые рукавицы, предупредил Кочу, что отойду на час, и двинулся вдоль холма, подальше от трассы. Даже не знаю, куда именно я собирался идти, скорее всего, просто нужно было от всего этого отдохнуть, пройтись по живописным окрестностям, так сказать. Спустившись с холма в неглубокую балку и выбравшись наверх, я вышел на бесконечные кукурузные поля, которые тянулись до горизонта, да и за горизонтом, скорее всего, они тоже тянулись. Никакой дороги тут не было, так что я просто пошел вперед, стараясь, чтобы солнце светило в спину и не слепило глаза. Ландшафт был салатовым от молодой кукурузы и черным от сухой земли, то тут, то там попадались мелкие впадины, местность напоминала поле для гольфа, на котором зачем-то высеяли кукурузу. Вдруг впереди, метров за двести, я заметил какую-то фигуру, кто-то замер, прислушиваясь к окружающей тишине. Я не мог разглядеть, кто именно это был, и подумал, что мы странно, наверное, здесь выглядим — посреди кукурузы, посреди бесконечных черноземных массивов, странно и подозрительно. А подойдя, узнал Катю. В джинсовом комбинезоне, ей, наверное, тяжело было двигаться по такой жаре. Под комбинезоном у нее была ярко-желтая майка. На ногах — те самые сандалии, что и в прошлый раз. Она меня тоже заметила, стояла и ждала, пока я подойду.
— Что ты тут делаешь? — спросил я вместо приветствия.
— А ты? — она, похоже, совсем не удивилась, увидев меня.
— Тебя искал.
— Ага, рассказывай, — она смотрела холодно и недоверчиво.
— Привет, — протянул ей руку.
Она какое-то мгновение подумала, потом протянула свою. Даже улыбнулась, хотя скорее пренебрежительно, чем дружески.
— Так что ты тут делаешь?
— Пахмутову ищу.
— Кого? — не понял я.
— Пахмутову. Овчарку. Она постоянно сюда забегает, в поля.
— Вернется. Собаки, они мудрые.
— Да она старая совсем, — обеспокоенно сказала Катя. — У нее склероз. Она пару раз выбегала на трассу, я ее потом едва находила. Хорошо, что ее тут все знают, поэтому никто не трогает.
— Так привяжи ее. Чтобы не убегала.
— Давай я тебя привяжу, — разозлилась Катя. — Чтобы ты не убегал.
— Ну всё, всё, — примирительно сказал я.
Но Катя уже не слушала. Отвернулась и принялась звать свою овчарку.
— Пахмутова! — кричала она в пустые поля. — Пахмутова-а-а-а!
И тут появился странный звук. Он нарастал, распадаясь на дребезжащие ноты и разламывая собой тишину, словно ледокол речные льды. Катя тотчас напряглась и посмотрела вверх. По небу плыл странный предмет. Двигался он в нашу сторону, и вскоре я понял, что это кукурузник, Ан-2. Неожиданно Катя бросилась ко мне и, потянув за рукав, упала на землю. Я упал на нее. Ничего себе — подумал. А Катя сразу зашептала:
— Лежи тихо и не двигайся. И прикрой меня. У меня майка яркая, могут заметить.
— Кто? — не понял я.
— Кукурузники.
— Это что — их авиация?
— Да. Лучше им на глаза не попадаться. Они не любят, когда кто-то заходит на их территорию. Могут быть проблемы.
— Да ладно, — я попытался подняться.
Но Катя жестко потянула меня на себя и крикнула с неподдельным испугом в голосе:
— Лежи, я сказала!
Я уткнулся лицом ей в плечо. Земля под ее волосами была сухой и потрескавшейся, по кукурузным стеблям бегали муравьи, и пыль забивалась Кате в черные волосы. Глаза у нее были цвета пыли, она словно пыталась слиться с местностью и остаться незамеченной. Самолет тем временем подлетал, гудел отчаянно и угрожающе, и в какой-то момент я прикрыл Катю собой, втиснувшись в нее, как в траву. Она настороженно дышала и вдруг скользнула рукой мне под футболку.
— Ты совсем мокрый, — сказала удивленно.
— Это от солнца.
— Лежи тихо, — повторила она.
— Какой у тебя неудобный комбинезон, — я пытался расстегнуть пуговицы на лямках и просунуть руку ей под майку, но они не поддавались, я напрасно их дергал и тянул на себя, нервничал и злился, а она как-то отстраненно и невесомо касалась моей кожи, даже не глядя на меня. Она вся сосредоточилась на этом самолете, который вдруг тяжелой тенью мелькнул по нашим телам, оглушил ревом и быстро начал отдаляться, оставляя за собой дым, чад и опустошенность. Мне даже удалось расстегнуть одну из ее пуговиц, но тут она, похоже, почувствовала, что опасность миновала, и, вытащив свою руку из-под моей футболки, легко меня оттолкнула.
— Ну всё, хватит, — сказала, поднимаясь.
— Погоди, — не понял я. — Куда ты?
— Вставай.
— Да куда ты? Подожди.
— Хватит, — спокойно повторила она и застегнула пуговицу, над которой я так долго бился.
Черт, — подумал я.
И вдруг услышал над головой тяжелое дыхание. Поднявшись, увидел возле себя овчарку. Я даже не заметил, как она подошла. Теперь бабушка Пахмутова стояла рядом и смотрела на меня с каким-то неподдельным удивлением — мол, что ты от нас хочешь? И я не знал, что ей ответить.
— Всё, пошли, — сказала Катя и двинулась в сторону телевышки, которая торчала из-за горизонта. Пахмутова охотно побежала за ней. Я поднялся, отряхнул пыль и обломанно потащился за ними. Суки, — подумал.
По дороге Катя молчала, на мои попытки завязать разговор не обращала внимания, что-то бормотала себе под нос и разговаривала в основном с Пахмутовой. Возле ворот вышки остановилась и протянула мне руку.
— Спасибо, — сказал я. — Прости, если что не так.
— Да ладно, — ответила она спокойно. — Всё хорошо. Не забредай в кукурузу.
— Чего ты их так боишься?
— Я их не боюсь, — ответила Катя. — Я их знаю. Всё, я пошла.
— Погоди, — остановил я ее. — Что ты вечером делаешь?
— Вечером? Уроки учу. И утром тоже, — добавила.
Овчарка на прощание обнюхала мою обувь и тоже отправилась домой. Вечер трудного дня, — подумал я.
Травмированный посмотрел на меня с подозрением, словно всё зная. Однако промолчал. А уже собираясь домой, подошел и сказал:
— Короче, Герман, — голос его звучал глухо, но доверительно. — Ты нам завтра будешь нужен.
— Кому это вам? — напрягся я.
— Увидишь, — уклонился от ответа Травмированный. — Мы заедем часов в одиннадцать. Будь готов. Дело серьезное. На тебя можно рассчитывать?
— Ну конечно, Шур, что за разговор?
— Я так и думал, — сказал на это Травмированный, сел в свою легковушку и покатил к трассе.
Ну вот, — подумал я, — началось. И не говори, что ты был к этому не готов.
Я долго размышлял над этой историей. Как так случилось, что они меня втянули в свои разборки? Что я тут делаю? Почему до сих пор не уехал отсюда? Главное — что задумал Травмированный? Зная его характер и сложные отношения с реальностью, можно было ожидать любого поступка с его стороны. Но как далеко он мог зайти? Ведь дело, думал я, касается бизнеса, так насколько готов он этот бизнес защищать? И какую роль в этой комбинации он приготовил для меня? Я пытался понять, что ждет меня завтра днем, доживу ли я до следующего вечера и не стоит ли мне свалить отсюда прямо сейчас. Никто не мог гарантировать, что всё закончится спокойно и бескровно, они все готовы идти на принцип — и Травмированный, и эти пилоты на кукурузнике, у них у всех слишком много амбиций, чтобы решать вопросы организационного характера без трупов. Так, будто всё вернулось назад — школьные годы, взрослый мир, который находится совсем рядом, словно кто-то открыл дверь в соседнюю комнату, и ты видишь всё, что там происходит, а главное — видишь, что ничего хорошего на самом деле там нет, но теперь, поскольку дверь открыта, ты тоже каким-то образом становишься к этому причастным. С такими мыслями плохо ждать, они требуют решения. И зависит это решение не только от тебя. Всё определится тогда, когда рядом с тобой будут стоять братья по оружию. Но где они, эти братья, и кто они? Я стоял в темноте, ощущая настороженное дыхание и горячий стук решительных сердец. Ночь дышала жаром, как свежий асфальт, до утра не оставалось ни времени, ни терпения. Возможно, это и был тот момент, когда нужно решать — оставаться или убираться прочь. И этот момент я проспал.
Проснулся я рано, понимая, что время для отступления потеряно и отступать просто некуда. Выйти вот так просто на солнечный свет, уверенно заливавший комнату, и оставить эту территорию казалось мне невозможным. Ночью я бы еще мог это сделать, но не теперь. Сразу стало проще думаться, я поднялся и, стараясь не разбудить Кочу, начал собираться. Надел свои танкистские штаны, нашел под кроватью тяжелые армейские ботинки, битые, но вполне надежные. Подумал, что лучше сегодня быть в них, на случай кровавых столкновений. Натянул на плечи футболку, вышел на улицу. Среди металлолома нашел удобную арматурину. Взвесил на ладони. Именно то, что нужно, — подумал я и пошел навстречу неизвестности.
Однако неизвестность задерживалась. После двухчасового загорания на креслах хотелось спать и есть, но я понимал, что перед боевыми походами о еде лучше не думать. И в каком-то таком настроении провалился в сладкий утренний сон.
Совсем рядом со мной, на расстоянии нескольких шагов, вдруг раскрылся воздух и появился непонятный сквозняк. Тянуло оттуда горячим ветром и тяжким утробным жаром. Жар этот въедался в сон, так что мне на мгновенье показалось, что я все-таки удрал, собрался с силами и выскочил назад, к обычной жизни. И даже проснувшись, некоторое время чувствовал, как длится это солнечно-укачивающее ощущение дороги, как пылают передо мной огонь и пепел, от которых становится сладко и тревожно. Даже не открывая глаз, я догадывался, в чем тут дело и что именно стояло сейчас передо мной, дыша адским жаром. А стоял передо мной, прямо возле моего кресла, тяжелый и горячий, словно августовский воздух, икарус. Этот запах ни с чем не спутаешь, так пахнут трупы после воскрешения. Стоял он с выключенным двигателем и темными окнами, так что совсем не видно было, что у него внутри, хотя там, безусловно, что-то было, я слышал приглушенные голоса и настороженное дыхание, поэтому резко поднялся и попытался заглянуть в салон. Вдруг двери открылись. На ступеньках стоял Травмированный. Был в бело-голубой футболке сборной Аргентины и удивленно рассматривал мои армейские ботинки.
— Ты что, — спросил, — так и поедешь?
— Ну, — ответил я, пряча арматурину за спиной.
— А арматура зачем? — продолжал удивляться Травмированный. — Собак отгонять?
— Просто так, — растерялся я и забросил свое оружие в заросли.
— Ну-ну, — только и сказал Травмированный и, отступив в сторону, кивнул головой: давай, мол, заходи.
Я ступил внутрь. Поздоровался с водителем — тот равнодушно кивнул в ответ, — поднялся еще на одну ступеньку и осмотрел салон. Было полутемно, я сначала даже не разглядел, кто там. Потоптался на месте, оглянулся на Травмированного, снова всмотрелся в автобусные сумерки и неуверенно помахал рукой, приветствуя пассажиров. И автобус тут же взорвался, по салону прокатились радостный свист и шум, и кто-то первый закричал:
— Здоров, Герыч, здоров, сучара!
— Здоров, — включились сразу крепкие глотки, — здоров, сучара!
Я настороженно, но на всякий случай приветливо, улыбался в ответ, не совсем понимая, что происходит. И тут Травмированный легко подтолкнул меня в плечо, и я сразу же завалился в дружеские объятия, только теперь рассмотрев все эти лица.
Были тут все — и Саша Питон с одним глазом, и Андрюха Майкл Джексон с синими церковными куполами на груди, и Семен Черный Хуй с откушенным ухом и пришитыми пальцами на правой руке, и Димыч Кондуктор с наколками на веках, и братья Балалаешниковы — все трое, с одной на всех мобилой, и Коля Полторы Ноги с крашеной в белое залысиной и гитлеровскими усиками, и Иван Петрович Комбикорм с угловатой от нескольких переломов головой, и Карп С Болгаркой с болгаркой в руках, и Вася Отрицало с перебинтованными кулаками; а еще дальше сидели Геша Баян, и Сирёжа Насильник, и Жора Лошара, и Гоги Православный — одним словом, весь золотой состав «Мелиоратора-91» — команды мечты, которая рвала на куски спортивные общества отсюда и до самого Донбасса и даже выиграла Кубок области; заслуженные мастера спорта в отдельно взятой солнечной долине. Они сидели все тут, передо мной, весело хлопали по плечам, дружно трепали мне волосы и радостно смеялись из темноты салона всеми своими золотыми и железными фиксами.
— Что вы тут делаете? — спросил я, когда первая волна радости схлынула.
На какой-то миг воцарилась тишина. И тут же громкий рев прокатился надо мной — друзья, переглянувшись, весело хохотали и откровенно радовались, глядя на мою растерянную морду.
— Герыч! — кричал Гоги Православный. — Дарагой! Ну ты даешь!
— Ну ты и даешь, Гера! — поддерживали его братья Балалаешниковы, заваливаясь на расшатанные кресла. — Ну ты и даешь, брат!
И все прочие тоже орали, хлопая меня по спине, и Саша Питон даже подавился своим кемелом, а Сирёжа Насильник рыдал от смеха, уткнувшись в грудь Васе Отрицало, которому это, впрочем, не слишком нравилось. И Жора Лошара, показывая на меня пальцем, смеялся, и Карп С Болгаркой, ухмыляясь, размахивал в воздухе болгаркой, демонстрируя весь свой боевой запал. Но тут Травмированный подошел сзади и спокойно положил мне руку на плечо. Все притихли.
— Какой сегодня день, Герман? — спросил он. Кто-то прыснул смехом, но получил подзатыльник и сразу замолчал.
— Воскресенье, — ответил я, не понимая, куда он клонит.
— Точно, Герман, — сказал на это Травмированный, — точно. А значит сегодня что? — спросил он, озирая друзей.
— ИГРА! — выпалили они на одном выдохе и снова радостно заревели.
— Понял? — спросил меня Травмированный.
— Понял, — не понял я. — Я думал, вы давно не играете.
— Вообще-то мы и не играем, — сказал на это Травмированный, — но сегодня, Герман, особый случай. Мы сегодня ИГРАЕМ. Более того — сегодня мы играем с ГАЗОВЩИКАМИ.
И вся компания снова откликнулась возбужденным ревом.
— Поэтому давай, браток, — подтолкнул меня Травмированный, — занимай свое место. Ты нам сегодня нужен.
Я прошел по салону, нашел свободное кресло, сел и огляделся. Автобус тем временем поехал, водитель крутил по разбитому асфальту, минуя множество ям, наконец выполз на трассу и притормозил.
— Эй, батя! — закричал водителю Вася Отрицало. — Давай какую-нибудь музыку включи!
— Давай, батя! — радостно подхватили Балалаешниковы. — Давай музыку!
— Давай, дарагой! — заорал вслед за ними Гоги. — Давай музыку!
И весь остальной спортивный коллектив тоже загудел, требуя музыки, а когда водитель недовольно оглянулся, они забросали его старыми рваными майками и хрустящими от пота гетрами, и тот не выдержал, врубил на полную какие-то жуткие запилы каких-то эй-си-ди-си, 81-го года, назад в черноту, назад в никуда, через смерть к рождению, поближе к богу и дьяволу, сидевшие сзади в раскаленном салоне подпевали вместе со всеми. Икарус резко сорвался с места, игроки попадали на свои сиденья, довольно перекрикивая динамики, стаскивая с себя тельники и свитера и вынимая из больших спортивных сумок футболки с набитыми на спинах трафаретом номерами, отыскивая в пакетах черные спортивные трусы, бинты и щитки, всю свою амуницию, переодеваясь в этом мраке, стукаясь головами и заваливаясь на кресла, когда автобус попадал в очередную яму.
— Эй, а Герычу? — вдруг крикнул один из Балалаешниковых, младший, Равзан.
— Точно, а Герычу? — вспомнили обо мне все и снова начали копаться в сумках.
И Жора Лошара бросил мне футболку, влажную, как железнодорожные простыни. А Андрюха Майкл Джексон стянул с себя спортивные трусы, под которыми у него были еще одни, точно такие же, и отдал мне, словно отрывая от сердца самое дорогое. А Саша Питон, сверкая одним глазом, достал новенькие гетры и тоже бросил. Давай, Герыч, — кричали все, — одевайся, выебем сегодня газовщиков, по полной выебем! Я стащил танкистские доспехи и надел форму. Футболка была велика, в трусах я стал похож на солдата, который проходит курс молодого бойца, но всё это были мелочи. Чего-то не хватало. Я чувствовал, что не готов к игре и тщетно заглядывал под кресло, пытаясь найти там ответы на все свои вопросы.
— Ребята! — снова закричал Равзан. — Он же босой!
— Ах ты ж йоб! — согласились ребята. — И правда! Дайте ему бутсы! Кто-нибудь дайте ему бутсы! — умоляли они друг друга.
Но лишних бутс ни у кого не было — ни у Саши Питона, ни у Семена Черного Хуя, ни даже у Андрюхи Майкла Джексона, который стянул с себя еще одни черные трусы и отдал их старшему из Балалаешниковых. Разочарование повисло между нами, вся эта затея вдруг утратила смысл, ведь какая польза от меня, если у меня нет бутсаков. Не выйду же я играть в берцах. Я посмотрел на Травмированного и развел руками, как бы извиняясь за свою непредусмотрительность. И остальная команда тоже посмотрела на Травмированного, словно ожидая от него чуда, будто надеясь, что сейчас он накормит нас всех пятью хлебами и обует одиннадцать человек основы в одни волшебные бутсы, которые приведут нас к полной и безусловной победе. Травмированный тоже ощутил общее напряжение, поймал важность этого момента, наклонился, вытащил откуда-то из-под кресел свой потасканный дипломат, с такими в восьмидесятые ходили пионеры, инженеры и военруки, положил его на свое колено, балансируя между кресел на одной ноге, неторопливо открыл и легким движением достал оттуда свои старые запасные адидасы, в которых гонял еще пятнадцать лет назад. Команда смотрела на адидасы завороженно. Ведь были это золотые бутсы Травмированного! Сшитые леской в нескольких местах, без двух шипов на подошве, неопределенного цвета, они пахли полевой травой, которая въелась навечно в затертую до дыр кожу. И, протянув их, Травмированный сказал:
— Держи, Герыч, — это специально для тебя.
Команда поддержала своего капитана товарищеским ревом и искренним братанием. Я взял бутсы и сел на место.
Автобус тем временем мчал по трассе, солнце острыми колючими лучами пробивалось внутрь, от чего глаза друзей хищно вспыхивали, а кожа отсвечивала синим, словно у утопленников. Передо мной переодевались братья Балалаешниковы. У младшего, Равзана, на левом плече набита была голова кота, на правом бедре женщина горела на костре, а на левом щерился какой-то бес, проткнутый острым ножом. Кот, который по предварительному замыслу должен был, очевидно, быть хищным и независимым, выглядел как-то по-домашнему, возможно, потому что Равзан со временем сильно растолстел, вот и кота разнесло по всему предплечью. Женщина на костре похожа была на нашу с Равзаном учительницу химии. У среднего Балалаешникова, Шамиля, на груди, под левым соском, наколото было несколько звезд, как на бутылке из-под коньяка. Под медалями готический шрифт пояснял: «Нет Бога кроме Аллаха». У старшего же из братьев, Баруха, по коже густо были рассыпаны звезды, кресты и распятия, а в районе живота расправил свои крылья орел с чемоданом в клюве, чему надлежало символизировать склонность Баруха к бегству из мест лишения свободы. Чемодан напоминал дипломат, с которым ходил Травмированный. Присматриваясь к остальным старым друзьям, я замечал на битых жизнью и соперниками телах множество похожих изображений, которые мягко вырисовывались в ярком солнечном свете. Их спины и поясницы, грудь и лопатки помечены были черепами и серпами, женскими лицами и непонятными цифровыми комбинациями, скелетами и ликом Богородицы, мрачными заклятьями и исполненными достоинства формулами. Аскетичнее всех выглядел Семен Черный Хуй, на груди которого можно было прочитать «Мой Бог — Адольф Гитлер», а на спине — «Главный в зоне — вор в законе».
Постепенно команда стихла, все словно ощущали приближение великой битвы и мысленно спрашивали себя, готовы ли они сделать это еще раз — прыгнуть выше головы, выложиться до конца, сыграть через не могу и выебать газовщиков. Тем временем водитель притормозил и, скатившись с трассы, выехал на разбитый асфальт дороги, которая поворачивала от главной налево и исчезала за ближайшими холмами. Я выглянул в окно, пытаясь узнать знакомые места. Когда я был здесь последний раз? Лет пятнадцать назад, весной, мы ехали этой же компанией, только друзья мои не выглядели как зомби с разрисованными конечностями, все были моложе, но не добрее. Сколько раз мы проезжали по этой дороге и петляли меж холмов, пытаясь добраться до проклятых и затерянных мест, заселенных газовщиками? Сколько лет сидели тут газовщики, словно полярники на льдине?
Они появились в конце восьмидесятых. Оказалось, что в самых засушливых местах, в междуречье, где обрывалась асфальтированная дорога и не было советской власти, в сухих черноземах лежат газовые месторождения. Откуда-то с Карпат сюда была направлена целая колония газовщиков, которые должны были окопаться и уже на месте качать газ на пользу отчизне. Приехали они длинным караваном, как цыгане, появились с северо-запада, переправившись через Днепр в районе Кременчуга. Жили в строительных вагончиках, а транспортировали эти вагончики тяжелыми военными тягачами болотного цвета. Отдельно везли полевую кухню. Очутившись среди бескрайних полевых угодий, газовщики буквально впали в ступор от такого количества чернозема и повсеместного отсутствия хоть чего-то живого. Это вам не Карпаты. Они остались — стране нужен газ. Но газ прятался от них, словно отряд моджахедов, ведя за собой вглубь синих, сладких степей, играя с газовщиками, дразня их, но не даваясь в руки. В начале девяностых поиски на какое-то время приостановились, но кто-то из новой власти быстро прибрал к рукам всё хозяйство, и колония таким образом уцелела. С самого начала местные относились к газовщикам настороженно, когда те приезжали в город на тягачах, чтобы купить хлеба или посмотреть кино, им устраивали ловушки и засады, старательно били и выбрасывали с танцплощадок. Нужно отдать им должное, газовщики быстро приспособились к новым бытовым условиям и в город приезжали только скопом, сами время от времени устраивая мордобои местному населению. Несколько раз наши рэкетиры собирались сжечь их вагончики вместе с вышками, но милиция советовала их не трогать, поскольку подчинялись газовщики непосредственно министерству, так что и руководили ими напрямую из Киева.
Кроме того, они сразу создали футбольную команду. Между вышек, среди раскаленных солнцем полей, устроили площадку и выносили всех, кто к ним приезжал. Играли они грубо и азартно, спорить с ними никто не осмеливался. Никто, кроме нас. Мы играли с ними на равных, и если проигрывали у них на поле, то обязательно брали реванш у себя дома. Это выходило за рамки спорта, речь шла о вещах более принципиальных. Газовщики приезжали в город на облепленных илом тягачах, словно батальон карателей, с целью вытоптать всё, что попадет под ноги, и, встретив на поле достойную отповедь, быстро убирались со стадиона и растворялись в голубом мареве степей, наполненных привидениями и природным газом. Иногда они начинали на поле драку. Тогда из Киева нашему районному начальству звонили представители министерства и устраивали истерики. Постепенно газовщики дичали, на трассу выезжали редко, сначала им возили время от времени кино и книги из библиотеки, которые они пускали на самокрутки, позже, когда собственники сменились, забрасывали вертолетом консервы и желтую прессу, чтобы хоть как-то поддерживать в них производственный энтузиазм. Большинство из них привыкло к одиночеству и ландшафтному однообразию, возвращаться им по большому счету было некуда — куда можно вернуться из нирваны, сами подумайте. Как выглядел их быт последние годы, я никакого представления не имел. Странно, всё будто повторялось, возвращалось назад — назад в никуда, назад в пустоту.
Большое желто-красное солнце проползло над нами, чиркнув по крыше, перевалилось за соседний холм и неспешно потащилось на запад, волоча за собою лучи, как водоросли в открытое море. Было уже около трех, мы медленно ползли по грунтовым дорогам, петляя в зеленых полях и стараясь заметить на горизонте газовые вышки. Водитель вроде бы знал дорогу, в общем, все хорошо знали эти места, поэтому долго никто не обращал внимания на то, где мы и куда пытаемся выбраться. Водитель уверенно выгонял свою горячую машину на очередной холм, заезжал в густую свежую траву, огибал кусты терновника и волчьи ямы, постепенно становилось всё жарче, пыль забивалась в окна и оседала на стриженных головах пассажиров, водитель злился и нервничал, гоняя машину по изумрудным дорогам, блуждал и терялся среди всей этой бесконечности, что разворачивалась перед нами, не предвещая ничего хорошего. Солнце слепило глаза, птицы садились на крышу икаруса, когда тот останавливался на очередной развилке, но вышек нигде не было. Через какое-то время Травмированный стал рядом с водителем и начал направлять его, выглядывая в бортовое стекло. Но и это не помогало — мы как будто двигались по территории, лишенной перспективы, она просто длилась, не имея никаких координат, — одна трава и кукуруза, пыль и газ, тот газ, за которым так упорно охотились наши сегодняшние соперники. Сидя в икарусе среди сонных друзей, среди мертвой тишины, я ощущал присутствие этого газа где-то на уровне воды, в грунтах вокруг, представлял, как он заполняет там собой все полости и пустоты, как движется в подземных руслах, вырывается наружу, в полночь, и вспыхивает, обжигая поднебесье, как спирт обжигает горло. Газ не дает разрастаться пустотам, он помогает сохранить хрупкое равновесие, существующее вокруг нас, так думал я в этой жаре, он, словно родниковая вода, ищет выход наружу, пробиваясь сквозь грунт по старым колодцам и лисьим норам.
Ближе к вечеру водитель остановился посреди плоской долины и отказал
Часть первая
1
Телефоны существуют, чтобы сообщать о всяких неприятностях. Телефонные голоса звучат холодно и официально, официальным голосом проще передавать плохие новости. Я знаю, о чем говорю. Всю свою жизнь я боролся с телефонными аппаратами, хотя и без особого успеха. Телефонисты всего мира продолжают отслеживать разговоры, выписывая на свои карточки наиболее важные слова и высказывания, а в гостиничных номерах на ночных столиках лежат сборники псалмов и телефонные справочники – все, необходимое для того, чтобы не утратить веру.
Я спал в одежде. В джинсах и растянутой футболке. Проснувшись, бродил по комнате, опрокидывал пустые бутылки из-под лимонада, стаканы, банки и пепельницы, заляпанные соусом тарелки, обувь, злобно давил босыми ногами яблоки, фисташки и жирные финики, похожие на тараканов. Когда снимаешь жилье и обитаешь среди чужой мебели, приучаешься относиться к вещам бережно. Я держал дома всякий хлам, как старьевщик, прятал под диваном граммофонные пластинки и хоккейные клюшки, забытую кем-то женскую одежду и добытые где-то большие железные дорожные знаки. Я не мог ничего выбросить, поскольку не знал, что из всего этого принадлежит мне, а что является чужой собственностью. Но с самого первого дня, с той самой минуты, как я сюда попал, телефонный аппарат лежал прямо на полу посреди комнаты, вызывая ненависть своим голосом и своим молчанием. Укладываясь спать, я накрывал его большой картонной коробкой. Утром выносил коробку на балкон. Дьявольский аппарат лежал посреди комнаты и назойливым дребезжанием возвещал, что я кому-то нужен.
Вот и теперь кто-то звонил. Четверг, пять утра. Я вылез из-под одеяла, отбросил картонную коробку, взял телефон, вышел на балкон. Во дворе было тихо и пусто. Из боковой двери банка вышел охранник, устроил себе утренний перекур. Когда тебе звонят в пять утра, ничего хорошего от этого не жди. Сдерживая раздражение, снял трубку. Так все и началось.
– Дружище, – я сразу узнал Кочу. Голос у него был прокуренный, будто вместо легких в него вмонтировали старые прожженные динамики. – Гера, друг, не спишь? – Динамики хрипели и выплевывали согласные. Пять утра, четверг. – Алло, Гера.
– Алло, – сказал я.
– Друг, – радостно подбавил низких частот Коча, – Гера!
– Коча, пять утра, что ты хочешь?
– Гер, послушай, – Коча перешел на доверительный свист, – я не стал бы тебя будить. Тут такая шняга. Я ночь не спал, понял? Вчера брат твой звонил.
– Ну?
– Короче, он уехал, Герман, – тревожно зависло на другом конце Кочино дыхание.
– Далеко? – сложно было привыкнуть к этим его голосовым перепадам.
– Далеко, Герман, – включился Коча. Когда он начинал новое предложение, голос его фонил. – То ли в Берлин, то ли в Амстердам, я так и не понял.
– Может, через Берлин в Амстердам? – переспросил я.
– Может, и так, Гер, может, и так, – захрипел Коча.
– А когда вернется? – я успел расслабиться. Подумал, что это просто рабочий момент, что он просто сообщает мне семейные новости.
– По ходу, Гера, никогда, – трубка снова зафонила.
– Когда?
– Никогда, Гер, никогда. Он насовсем уехал. Вчера звонил, просил тебе сказать.
– Как насовсем? – не понял я. – Коча, у вас там все нормально?
– Да, нормально, друг, – Коча сорвался на высокие ноты, – все нормально. Вот только брат твой бросил тут все на меня, ты понял?! А я, Гер, старый уже, один не потяну.
– Как бросил? – не понял я. – Что он сказал?
– Сказал, что в Амстердаме, просил позвонить тебе. Сказал, что не вернется.
– А заправка?
– А заправка, Гер, по ходу на мне. Только я, – Коча снова подбавил к своему хрипению доверительности, – не потяну. Проблемы у меня со сном. Видишь, пять утра, а я не сплю.
– А давно он уехал? – перебил я.
– Да уже неделю назад, – сообщил Коча. – Я думал, ты знаешь. А тут такая вот шняга выходит.
– А что ж он мне ничего не сказал?
– Я не знаю, Гер, не знаю, дружище. Он ничего никому не сказал, просто взял и свалил. Может, хотел, чтоб никто не знал.
– О чем не знал?
– О том, что он сваливает, – пояснил Коча.
– А кому какое дело до него?
– Ну, не знаю, Гер, – заюлил голосом Коча, – не знаю.
– Коча, что у вас там случилось?
– Гер, ты ж меня знаешь, – зашипел Коча, – я в его бизнес не совался. Он мне ничего не объяснял. Просто взял и свалил. А я, дружище, один не потяну. Ты бы приехал сюда, разобрался на месте, а?
– В чем разобрался?
– Ну, я не знаю, может, он тебе что-то говорил.
– Коча, я не видел его полгода.
– Ну, не знаю, – окончательно растерялся Коча. – Гер, дружище, ты приезжай, а то я один ну никак, ты меня пойми правильно.
– Коча, что ты темнишь? – наконец спросил я. – Скажи нормально, что там у вас случилось.
– Да все в порядке, Гер, – Коча закашлялся, – все нормалек. Короче, я тебе сказал, а ты уже сам смотри. А я пошел, у меня клиенты. Давай, дружище, давай. – Коча бросил трубку.
Клиенты у него, подумал я. В пять утра.
Мы снимали две комнаты в отселенной коммуналке, в самом центре, в тихом дворике, засаженном липами. Лелик занимал проходную комнату, ближе к коридору, я жил в дальней, с выходом на балкон. Остальные комнаты коммуналки были наглухо закрыты. Что скрывалось за дверьми – никто не знал. Комнаты нам сдавал старый матерый пенсионер, бывший инкассатор Федор Михайлович. Я его называл Достоевским. В девяностых они с женой решили уехать в эмиграцию, и Федор Михайлович выправил себе паспорт. Но, получив на руки новые документы, вдруг передумал куда-то ехать, решив, что теперь самое время начинать новую жизнь. Так что в эмиграцию жена отправилась одна, а он остался в Харькове якобы стеречь квартиру. Почуяв свободу, Федор Михайлович сдал комнаты нам, а сам скрывался где-то на конспиративных квартирах. Кухня, коридоры и даже ванная этого полуразрушенного жилища были забиты довоенной мебелью, потрепанными книгами и кипами журналов «Огонек». На столах, стульях и прямо на полу были свалены посуда и разноцветное тряпье, к которым Федор Михайлович относился нежно и выбрасывать не позволял. Мы не выбрасывали, и к чужому хламу добавился еще и наш. Шкафчики, полочки и ящики стола на кухне были заставлены темными бутылками и банками, в которых поблескивали подсолнечное масло и мед, уксус и красное вино (в нем мы гасили окурки). По столу перекатывались грецкие орехи и медные монеты, пивные пробки и пуговицы от армейских шинелей, с люстры свисали старые галстуки Федора Михайловича.
Мы с пониманием относились к нашему хозяину и его пиратским сокровищам, к фарфоровым фигуркам Ленина, массивным вилкам под серебро, пыльным шторам, через которые пробивалось, разгоняя по комнате пыль и сквозняки, желтое, как сливочное масло, солнце. По вечерам, сидя на кухне, мы читали надписи, сделанные Федором Михайловичем на стенах, какие-то номера телефонов, адреса, схемы автобусных маршрутов, нарисованные химическим карандашом прямо на обоях, рассматривали вырезки из календарей и фотографии неизвестных родственников, прикнопленные им к стене. У родственников вид был строгий и торжественный, в отличие от самого Федора Михайловича, который время от времени тоже забредал в свое теплое гнездышко, в скрипучих сандалиях и пижонском кепаре, подбирал за нами пустые бутьшки и, получив бабки за очередной месяц, исчезал во дворе между липами. Был май, погода стояла теплая, двор порос травой. Иногда, ночью, с улицы забредали настороженные парочки и занимались любовью на скамейке, застеленной старыми ковриками. Иногда, под утро, к скамейке выходили охранники из банка, сидели и забивали длинные, как майские рассветы, косяки. Днем забегали бродячие собаки, обнюхивали все эти следы любви и озабоченно выбегали назад – на центральные улицы города. Солнце всходило как раз над нашим домом.
Когда я вышел на кухню, Лелик уже терся возле холодильника в своем костюме – темном пиджаке, сером галстуке и безразмерных брюках, висевших на нем, как флаг в тихую погоду. Я открыл холодильник, старательно осмотрел пустые полки.
– Привет, – я завалился на стул, Лелик с недовольным видом сел напротив, не выпуская из рук пакет с молоком. – Тут такое дело, давай к брату моему съездим.
– Зачем? – не понял он.
– Просто так. Повидаться хочу.
– А что у тебя с братом, какие-то проблемы?
– Да нет. Все с ним нормально. Он в Амстердаме.
– Так ты в Амстердам хочешь к нему съездить?
– Не в Амстердам. Домой к нему. Давай на выходных?
– Не знаю, – засомневался Лелик, – я на выходных собирался машину на станцию отогнать.
– Так мой брат и работает на станции. Поехали.
– Ну, не знаю, – неуверенно ответил Лелик. – Лучше поговори с ним по телефону. – И допив все, что у него было, добавил: – Собирайся, мы уже опаздываем.
Днем я несколько раз звонил брату. Слушал длинные гудки. Никто не отвечал. После обеда позвонил Коче. Так же безрезультатно. Странно, подумал, брат может просто не брать трубку, у него роуминг. Но Коча должен быть на рабочем месте. Набрал еще раз, опять без результата. Вечером позвонил родителям. Трубку взяла мама. Привет, – сказал я, – брат не звонил? Нет, – ответила она, – а что? Да так, просто, – ответил я и заговорил о чем-то другом.
На следующее утро в офисе снова подошел к Лелику.
– Лелик, – сказал, – ну что, едем?
– Да ну, – заныл он, – ну ты что, машина старая, еще сломается по дороге.
– Лелик, – начал давить я, – брат сделает твоей машине капитальный ремонт. Давай, выручай. Не ехать же мне электричками.
– Ну, не знаю. А работа?
– Завтра выходной, не выебывайся.
– Не знаю, – снова сказал Лелик, – нужно поговорить с Борей. Если он ничем не подпряжет…
– Идем поговорим, – сказал я и потащил его в соседний кабинет.
Боря и Леша – Болик и Лелик – были двоюродными братьями. Я знал их с университета, мы вместе заканчивали историческое отделение. Они были не похожи друг на друга – Боря выглядел мажористо, худой и стриженый, носил контактные линзы и даже, кажется, делал маникюр. Леша же был крепко сбитый и слегка заторможенный. Носил недорогую офисную одежду, стригся редко, денег на контактные линзы он жалел, поэтому носил очки в металлической оправе. Боря имел более ухоженный вид, Леша – более надежный. Боря был старше на полгода и чувствовал себя в ответе за брата, своего рода братский комплекс. Был он из порядочной семьи, отец его работал в комсомоле, потом делал карьеру в какой-то партии, был главой районной администрации, уходил в оппозицию.
Последние годы занимал должность при губернаторе. Леша же был из простой семьи – его мама работала учительницей, а папа шабашил где-то в России, еще с 80-х. Жили они под Харьковом, в небольшом городке, так что Лелик был бедным родственником, и все его за это любили, как ему казалось. После университета Боря сразу же вписался в отцовский бизнес, а мы с Леликом пытались самостоятельно стать на ноги. Работали в рекламном агентстве, в газете бесплатных объявлений, в пресс-секретариате Конгресса националистов и даже в собственной букмекерской конторе, которая накрьшась на второй месяц своего существования. Несколько лет тому назад Боря, переживая из-за нашего прозябания и помня о беззаботной студенческой юности, пригласил нас работать с ним, в администрации. Его отец зарегистрировал под него несколько молодежных организаций, через которые переводились разные гранты и отмывались небольшие, но регулярные суммы денег. Так что мы работали вместе. Работа у нас была странная и непредсказуемая. Мы редактировали чьи-то речи, проводили семинары для молодых лидеров и тренинги для наблюдателей на выборах, сочиняли политические программы для новых партий, кололи дрова на даче у отца Болика, ходили на телевизионные ток-шоу защищать демократический выбор и отмывали, отмывали, отмывали бабло, проходившее через наши счета. На моей визитке было написано «независимый эксперт». За год такой работы я купил себе навороченный компьютер, а Лелик – битый фольксваген. Квартиру мы снимали с Леликом вместе. Боря часто приходил к нам в гости, садился в моей комнате на пол, брал в руки телефон и звонил проституткам. Нормальный корпоративный дух, короче говоря. Лелик брата не любил. Да и меня, кажется, тоже. Но мы с ним уже несколько лет жили в соседних комнатах, так что отношения наши были ровными и даже доверительными. Я постоянно брал у него взаймы одежду, он у меня – деньги. Разница была в том, что одежду я всегда возвращал. Последние месяцы они с братом что-то мутили, какой-то новый семейный бизнес, в который я не лез, поскольку деньги были партийные, и чем это могло закончиться – никто не знал. Я держал подальше от них свои сбережения, пачку баксов, храня их на книжной полке между страницами Гегеля. Вообще-то, я им доверял, хотя и понимал, что пора искать себе нормальную работу.
Боря сидел у себя и работал с документами. На столе перед ним лежали папки с результатами каких-то социологических опросов. Увидев нас, он открыл на мониторе сайт обладминистрации.
– Ага, вы, – сказал бодро, как и положено руководителю. – Ну что? – спросил. – Как дела?
– Боря, – начал я, – мы к брату моему хотим съездить. Ты его знаешь, да?
– Знаю, – ответил Болик и стал внимательно рассматривать свои ногти.
– У нас завтра ничего нет?
Болик подумал, снова посмотрел на ногти, резко убрал руки за спину.
– Завтра выходной, – ответил.
– Значит, поехали, – сказал я Леше и повернулся к двери.
– Подождите, – вдруг остановил меня Болик. – Я тоже с вами поеду.
– Думаешь? – недоверчиво переспросил я.
Тащить его с собой не хотелось. Лелик тоже, как можно было заметить, напрягся.
– Да, – подтвердил Болик, – поедем вместе. Вы же не против?
Лелик недовольно молчал.
– Боря, – спросил я его, – а тебе зачем ехать?
– Просто так, – ответил Болик. – Я не буду мешать.
Лелика, похоже, напрягала необходимость ехать куда-то с братом, который его постоянно контролировал и не хотел отпускать от себя ни на минуту.
– Но мы рано выезжаем, – попробовал отбиться я, – часов в пять.
– В пять? – переспросил Лелик.
– В пять! – воскликнул Болик.
– В пять, – повторил я и направился к двери.
В конце концов, подумал, пусть сами между собой разбираются.
Днем я снова позвонил Коче. Никто не отвечал. Может, он умер, – подумал я. Причем подумал с надеждой.
Вечером мы с Леликом сидели у себя дома, на кухне. Слушай, – начал он вдруг, – может, не поедем? Может, позвонишь им еще раз? Леша, – твердо сказал я, – мы едем всего на один день. В воскресенье будем дома. Не парься. Ты сам не парься, – ответил на это Лелик. Хорошо, – сказал я.
Хотя что хорошего? Мне 33 года. Я давно и счастливо жил один, с родителями виделся редко, с братом поддерживал нормальные отношения. Имел никому не нужное образование. Работал непонятно кем. Денег мне хватало как раз на то, к чему я привык. Новым привычкам появляться было поздно. Меня все устраивало. Тем, что меня не устраивало, я не пользовался. Неделю назад исчез мой брат. Исчез и даже не предупредил. По-моему, жизнь удалась.
Парковка была пустая, и выглядели мы на ней подозрительно. Боря опаздывал. Я предлагал ехать, но Лелик упирался, ходил в супермаркет за кофе из автомата, успел познакомиться с охранниками, которые тут же и жили – под большим освещенным супермаркетом. В утреннем воздухе желто подсвечивались витрины. Супермаркет напоминал лайнер, севший на мель. Время от времени через парковку пробегали собачьи стаи, недоверчиво принюхиваясь к мокрому асфальту и задирая головы к утреннему солнцу. Лелик развалился в водительском кресле, курил одну за другой и нервно хватался за мобилу, вызванивая брата. Они последнее время вообще часто созванивались, упрекая друг друга и постоянно ссорясь. Вроде не доверяли друг другу. Лелик еще раз сбегал к автомату с кофе, вернулся, разлил его себе на костюм, старательно вытирал пятна влажными салфетками и проклинал брата за непунктуальность. С Леликом всегда так – летом он потел, зимой мерз, за рулем ему было неудобно, и в костюме он себя чувствовал неуверенно. Брат его напрягал и втягивал в сомнительное дело. Я советовал ему не вкладываться, но Лелик не слушался, возможность легкого заработка вгоняла его в какой-то ступор. Мне оставалось снисходительно наблюдать за этими его попытками финансовых махинаций, тешась тем, что не позволил и себя втянуть в сомнительную затею. Я тоже сходил за кофе, поговорил с охранниками, угостил собак чипсами. Нужно было ехать. Но без брата Лелик ехать не мог.
Он выскочил из-за угла, беспомощно озираясь и отгоняя от себя собак. Лелик просигналил, Боря заметил нас и побежал к машине. Собаки семенили следом, поджав драные хвосты. Открыв заднюю дверцу, запрыгнул внутрь. Был в своем костюме и зеленой, заметно помятой сорочке.
– Боря, – сказал Лелик, – какого хуя?
– Блядь, Леша, – ответил на это Болик, – не надо мне ничего говорить.
Поздоровавшись и со мной тоже, Болик достал из кармана пиджака несколько дисков.
– Что это? – спросил я.
– Я музыку нам записал, – объяснил Болик. – Чтоб по дороге слушать.
– Да у меня свой плеер есть, – ответил я.
– Ничего, мы с Лешей послушаем.
Леша скривился в ответ.
– Лелик, – засмеялся я. – За тебя что, брат решает, какую музыку слушать?
– Ничего он не решает, – обиженно ответил Лелик.
– Что хоть за музыка? – поинтересовался я.
– Паркер.
– И все?
– Да. Десять дисков Паркера. Больше ничего интересного я не нашел, – объяснил Болик.
– Мудак, – сказал на это Лелик, и мы поехали.
От музыки фольксваген содрогался, как консервная банка, по которой били деревянной палкой. Боря, сидя сзади, ослабил узел галстука и напряженно разглядывал спальные районы. Миновав тракторный и проехав базарчик, мы наконец вырвались на окружную. Выехав за город, двинулись в юго-восточном направлении. На КПП стояли гаишники. Один из них лениво посмотрел в нашу сторону и, не заметив ничего интересного, отвернулся к своим. Я попробовал посмотреть на нас его глазами. Черный фольксваген, перекупленный у партнеров, костюмы из стока, туфли из прошлогодней коллекции, часы с распродажи, зажигалки, подаренные коллегами на праздники, солнцезащитные очки из супермаркетов: надежные, недорогие вещи, не слишком подержанные, не слишком яркие, ничего лишнего, ничего особенного. Даже штрафовать не хочется.
Зеленые холмы тянулись по обе стороны трассы, май был теплым и ветреным, птицы перелетали с поля на поле, ныряя шумными стаями в воздушные потоки. Впереди, на горизонте, сияли белые многоэтажки, над которыми пылало красное солнце, похожее на раскаленный баскетбольный мяч.
– Заправиться нужно, – сказал Лелик.
– Скоро будет заправка, – ответил я.
– И выпить чего-нибудь, – подал голос Болик.
– Антифриза, – предложил ему брат.
На заправке мы с Борей пошли в магазин за кофе. Пока Лелик заправлялся, вышли на улицу, где стояли несколько пластиковых столиков. За металлической сеткой начиналось кукурузное поле. Майская зелень, липкая и цветистая, бросалась в глаза, разъедая сетчатку. На стоянке теснилось несколько фур, водители, наверное, отсыпались. Боря подошел к крайнему столику, взял пластиковый стул, протер его салфеткой, осторожно сел. Я тоже сел. Вскоре подошел Лелик.
– Нормально, – сказал он, – можем ехать. Сколько нам еще?
– Километров двести, – ответил я. – За пару часов доедем.
– Что слушаешь? – спросил Лелик, показывая на плеер, который я положил на стол.
– Все подряд, – ответил я ему. – Чего себе такой не купишь?
– У меня в машине проигрыватель.
– Вот и слушаешь, что тебе брат запишет.
– Я ему нормальную музыку пишу, – обиделся Болик.
– Я радио слушаю, – добавил от себя Лелик.
– Я бы на твоем месте не доверял его музыкальным вкусам, – сказал я Лелику. – Нужно слушать музыку, которую любишь.
– Да ладно, Герман, – не согласился Болик. – Нужно доверять друг другу. Правда, Леша?
– Угу, – неуверенно ответил Лелик.
– Хорошо, – сказал я, – мне все равно. Слушайте что хотите.
– Ты, Герман, слишком недоверчивый, – добавил Болик. – Не доверяешь партнерам. Так нельзя. Но все равно – на нас ты можешь всегда положиться. Куда мы хоть едем?
– Домой, – ответил я. – Доверься мне.
Лучше добраться туда пораньше, подумал я. Тем более, что никто не знает, насколько мы там застрянем.
Боря подсовывал мне диски Паркера. Я послушно ставил их один за другим. Паркер рвал воздух своим альтом. Его саксофон взрывался, как химическое оружие, уничтожая вражеские войска. Паркер дышал через мундштук, выдувал золотое пламя праведного гнева, его черные пальцы влезали в растравленные раны воздуха, вытягивая оттуда медные монеты и сушеные плоды. Прослушанные диски я бросал в свой потертый кожаный рюкзак. Через час мы въехали в ближайший городок. Проехали центр, выскочили на мост и попали в автотранспортное происшествие.
Посреди моста стоял грузовик, намертво перекрывая движение в обоих направлениях. Машины въезжали на мост и попадали в ловко подстроенную западню – вперед проехать было невозможно, назад тоже, водители сигналили, те, кто поближе, выходили из машин и шли посмотреть, что там случилось. Был это старый птицевоз, облепленный перьями и листьями и доверху загруженный клетками с курами. Их было сотни – этих клеток, в которых толклись бьющие крыльями и клювами крупные неуклюжие птицы. Похоже, водитель въехал в железное ограждение, которое отделяло тротуар, птицевоз развернуло и забаррикадировало им проезд. Верхние клетки рассыпались по асфальту, и теперь изумленные куры сновали вокруг птицевоза, запрыгивали на капоты машин, стояли на перилах моста и высиживали яйца под колесами фур. Водитель птицевоза с места происшествия сразу же сбежал. К тому же с ключами. Рядом с грузовиком крутились два сержанта, не зная, что им предпринять. Они с ненавистью разгоняли кур, пытаясь выпытать у свидетелей хотя бы что-нибудь о водителе. Сведения были противоречивые. Кто-то утверждал, что тот соскочил с моста в воду, кто-то якобы видел, будто он подсел к кому-то в фуру, а кто-то шепотом убеждал, что грузовик ехал вообще без водителя. Сержанты в отчаянии разводили руками и пытались связаться по рации со штабом.
– Ну, это надолго, – сказал Леша, переговорив с сержантами и вернувшись к машине. – Они хотят где-то тягач найти. Только сегодня выходной, хуй они найдут.
За нами уже образовалась очередь, машин становилось все больше.
– Может, объедем? – предложил я.
– Как? – недовольно ответил Леша. – Теперь не выедешь. Надо было дома сидеть.
Вдруг к нам на капот вскочила откормленная курица. Настороженно сделала несколько шагов, замерла.
– Вестник смерти, – сказал о птице Болик. – Интересно, тут есть магазины с холодильниками?
– Хочешь купить холодильник? – спросил его брат.
– Хочу холодной воды, – объяснил Болик.
Леша посигналил. Птица испуганно захлопала крыльями и, перелетев перила, канула в неизвестность. Может, так и нужно учить их летать.
– Ладно, – не выдержал я, – вы возвращайтесь, а я пойду.
– Куда ты пойдешь? – не понял Лелик. – Сиди. Сейчас тягач оттянет эту штуку, развернемся и поедем домой.
– Поезжайте сами. Я пройдусь пешком, а там чем-нибудь доеду.
– Погоди, – заволновался Лелик, – ничем ты не доедешь.
– Доеду, – сказал я. – Завтра вернусь. Осторожно на трассе.
Сержанты нервничали. Один из них подхватил курицу и, держа ее за лапу, поддал правой с носка. Курица взлетела в воздух, как футбольный мяч, перелетела через несколько автомобилей и исчезла под колесами. Его напарник тоже злобно схватил домашнюю птицу, подбросил вверх и, приняв на правую рабочую, засадил ею в майское небо. Я перепрыгнул через ограду, обогнул птицевоз, проскользнул между водителями, перешел через мост и зашагал по утренней трассе.
Потом долго стоял под теплым небом, у пустой трассы, похожей на ночное метро – так же безнадежно было вокруг, такими же долгими казались минуты, проведенные тут. За перекрестком, на выезде из города, была автобусная остановка, старательно изувеченная безымянными путниками. Стены ее были разрисованы черными и красными узорами, земляной пол тщательно усеян битым стеклом, а из-под кирпичной кладки проросла темная трава, в которой прятались ящерицы и пауки. Я не решился войти внутрь, стал в тень, падающую от стены, и ждал. Ждать пришлось долго. Редкие фуры двигались на север, оставляя после себя пыль и безнадегу, а в обратном направлении вообще никто не ехал. Тень постепенно убегала у меня из-под ног. Я уже подумывал о том, чтобы вернуться, прикидывал, сколько это займет времени и где теперь могут быть мои друзья, как вдруг, откуда-то сбоку, из прибрежных камышей и пойменных лугов, отчаянно стреляя выхлопной трубой, на трассу вывалился кровавого цвета икарус. Покачавшись, стал на все колеса, как пес, отряхивающийся после купания, тяжело перевел дух, переключил скорость и ползком двинулся на меня. Я замер, настолько это было неожиданно, стоял и смотрел на это громоздкое транспортное средство, окутанное пылью, измазанное кровью и мазутом. Автобус медленно подкатился к остановке. Дверь открылась. Из автобусного нутра повеяло смертью и никотином. Водитель, голый по пояс и мокрый от духоты, вытер пот со лба и крикнул:
– Ну шо, сынок, едешь?
– Еду, – ответил я и вошел в салон.
Свободных мест не было. Автобус был заселен сонной малоподвижной публикой. Тут были женщины в бюстгальтерах и спортивных штанах, с ярким макияжем и длинными накладными ногтями, были мужчины с барсетками и в наколках, тоже в спортивных штанах и китайских кроссовках, были дети в бейсболках и спортивных костюмах, с битами и кастетами в руках. И все они спали или пытались заснуть, поэтому внимания на меня никто не обратил. Поверх всего этого разрывалась индийская музыка, трескучая, как стая колибри, порхающая по салону, пытаясь вырваться из сладкой душегубки. Но музыка никому не мешала. Я прошелся по салону, выискивая свободное место, не нашел, вернулся к водителю. Лобовое стекло перед ним было густо обклеено православными иконками и завешено яркими сакральными штуками, которые, очевидно, не давали этой машине окончательно рассыпаться. Висели тут плюшевые медведи и глиняные скелеты со сломанными ребрами, ожерелья из петушиных голов и вымпелы «Манчестер Юнайтед», скотчем к стеклу были прилеплены порнокартинки, портреты Сталина и отксеренные изображения святого Франциска. А на панели перед водителем пылились путевые карты, несколько хастлеров, которыми он бил в салоне мух, фонарики, ножи со следами крови, яблоки, из которых выползали червяки, и маленькие деревянные иконки с ликами великомучеников. Сам водитель отдувался, вцепившись одной рукой в руль и держа в другой большую бутылку с водой.
– Шо, сынок, – спросил, – все занято?
– Ага.
– Постой со мной, а то я тоже усну. Им хорошо – завалились и спят. А мне отвечать.
– За что отвечать?
– За товар, сынок, за товар, – объяснил он мне как родному.
И поведал о печальных событиях. Были это коммерсанты из Донбасса, семьи мелких коммерсантов в полном составе. Два дня тому назад они загрузились в Харькове товаром – спортивными костюмами, китайскими кроссовками и другим говном. И отправились домой. Но не успели отъехать от города, как автобус безнадежно сломался, с ходовой, сынок, с ходовой беда, ее ж последний раз ремонтировали перед московской олимпиадой! Переночевали на трассе. Водитель ползал ужом между колесами, а мелкие коммерсанты выставили посты, жгли до утра костры и пели под гитару. Им это даже нравилось. Утром водитель пошел в ближайшее село и доставил оттуда фермеров на тракторе. Фермеры оттащили их на железнодорожную станцию в депо. Там они провели следующий день и еще ночь. Коммерсанты упрямо не спали, охраняя товар и напевая под гитару, только разок сбегали на вокзал купить бухла и новые струны. Водитель таки привел в порядок ходовую, загрузил, как смог, коммерсантов и продолжил скорбный путь к родным терриконам. Наткнувшись на скопление возле моста, не растерялся и, сделав немалый крюк, какими-то обходными тропами, через старые кладки, перебрался на левый берег. И теперь остановить его не могло уже ничто. Он так и сказал.
Автобус выехал на пригорок и тяжело закашлялся. Впереди лежала широкая солнечная долина с салатными кукурузными полями и золотыми ложбинами. Водитель решительно двинулся вперед. Выключил двигатель и расслабился. Автобус сползал вниз, словно снежная лавина от неосторожных криков японских туристов. Ветер свистел, чиркаясь о теплые бока, жуки бились о лобовое стекло, будто капли майского дождя, мы летели вниз, набирая скорость, а вокруг, над нами, витали голоса индийских певцов, предвещая долгую радость и легкую смерть. Скатившись на дно долины, автобус по инерции выскочил на первый бугорок, и тут водитель попытался включить двигатель. Икарус тряхнуло, послышался резкий скрежет железа о железо, и машина остановилась. Водитель в отчаянии молчал. О чем-то спрашивать его мне было неловко. В конце концов он опустил голову на руль и как-то затих. Время от времени плечи его вздрагивали. Сначала я подумал, что он плачет, это было по-своему трогательно. Но, прислушавшись, понял, что вздрагивает он уже во сне. Все остальные пассажиры икаруса-призрака тоже спали. И никто даже не думал охранять товар. Я снова прошелся по салону и выглянул в окно. Ветер легонько касался молодой кукурузы, тишина повисла вокруг, и солнце въедалось в долину, как пятно жира в ткань. Неожиданно кто-то коснулся моей руки. Я оглянулся. В конце салона были какие-то занавески, темно-коричневые и давно не стиранные. Мне казалось, что там, за занавесками, ничего нет, что там стена, ну или окно, или еще что-то такое. Но оттуда высунулась рука и, легко ухватив, потащила меня внутрь. Я шагнул вперед и, проскользнув сквозь невидимый вход, оказался в маленькой комнатушке. Это был такой себе чилаут, место для медитаций и любви, келья, населенная духами и тенями. Стены комнатушки были завешаны китайскими синтетическими коврами со странными орнаментами и рисунками, на которых изображены были сцены охоты на оленей, чаепитие и приветствие пионерами Пекина товарища Мао. Вдоль стен стояли два небольших диванчика. И на этих диванчиках сидели три мавра и одна мавританка. И на маврах было какое-то белое исподнее, а на мавританке серое спортивное белье. Тяжелые ожерелья с черепами болтались вокруг ее шеи, а в волосах вместо гребня торчал нож для разрезания бумаги. На коленях у нее лежал термос. Глаза мавров хищно вспыхивали в полумраке, и желтоватые белки светились в темноте, как янтарь. А мавританка, глядя мне прямо в глаза и не отпуская руки, спросила:
– Ты кто?
– А ты? – спросил я, чувствуя тепло ее ладони и тяжесть серебряных колец на пальцах.
– Я Каролина, – сказала она и неожиданно убрала руку. Один из мавров, оглядываясь на меня, прошептал что-то на ухо своему соседу, и тот коротко засмеялся.
– Куда ты едешь? – снова спросила Каролина, рассматривая меня в полутьме.
– Домой, – ответил я.
– А кто тебя там ждет? – Она вытащила нож из своей прически, и густые волосы рассыпались, скрывая ее глаза.
– Никто не ждет.
Каролина тоже засмеялась.
– Зачем ехать туда, где тебя никто не ждет? – спросила она, доставая откуда-то гранат и разрезая его пополам.
– Какая разница? – не понял я. – Просто давно там не был.
– Держи, – она протянула мне половину граната. – Что ты будешь делать там, где тебя никто не ждет?
– Я ненадолго. Завтра поеду обратно.
– Ты так боишься туда возвращаться? – Каролина снова засмеялась, впиваясь в свою половину граната.
– С чего ты взяла?
– Ты еще не успел приехать, а уже собираешься обратно. Ты боишься.
– У меня дела, – объяснил я ей. – Не могу остаться там надольше.
– Можешь, – сказала она. – Если захочешь.
– Нет, – недовольно повторил я, – не могу.
– Думаю, что ты так скоро сбегаешь, потому что забыл все, что с тобой было. Когда вспомнишь, тебе будет не так просто оттуда уехать. Держи.
И протянула мне кружку, налив туда что-то из термоса. От напитка пахло корицей и валерьянкой. Я попробовал. Вкус был терпкий и острый. Я выпил все. Меня сразу вырубило.
Вокруг аэродрома лежали пшеничные поля. Ближе к взлетной полосе росли ядовито-яркие цветы, над которыми, как над трупами, тягуче зависали осы. Поутру солнце прогревало асфальт и сушило траву, пробивавшуюся сквозь бетонные плиты. Сбоку, над будкой диспетчера, бились на ветру полотнища флагов, дальше, за зданием администрации, тянулись деревья, увитые паутиной и зажженные острым утренним светом. В пшеничных полях таились странные сквозняки, будто животные, каждую ночь выходившие из мрака на зеленые огни диспетчерской, а утром снова забредавшие в стебли и скрывающиеся от жгучего июньского солнца. Прогреваясь, асфальт отражал солнечный свет, ослепляя птиц, пролетающих над взлетной полосой. У ограды стояли бензовозы, пара тягачей и темнели пустые гаражи, из которых сладко тянуло застоявшейся водой и маслом. Спустя какое-то время появлялись механики, переодевались в черные дырявые комбинезоны и начинали копаться в своих машинах. Над аэродромом нависало небо раннего июня, разворачивалось на ветру, как свежевыстиранные простыни, гулко поднималось и опадало вниз, касаясь асфальта. В одно и то же время, около восьми, в воздухе появлялся, постепенно накатываясь и вываливаясь из атмосферных глубин, натруженный грохот двигателя. Сам самолет из-за солнца еще не был виден, но тень его уже мчалась по пшеничным полям, распугивая птиц и лис. Небесная твердь раскалывалась, как фарфор, и, уверенно идя на посадку над стрижеными головами механиков, гордо пролетал старый добрый АН-2, кукурузник-убийца, гордость советской авиации. Оглушая утро своим допотопным двигателем, он разворачивался над сонным городком, пробуждая его от легкого и зыбкого летнего сна. Пилоты рассматривали сельскохозяйственные угодья, поля, густо политые солнечным медом, свежую зелень балок и железнодорожных насыпей, золото речного песка и столовое серебро меловых побережий. Город оставался позади, с заводскими трубами и железной дорогой; самолет шел на посадку, свет заливал кабину и холодно сиял на металле. Машина прокатывалась по взлетной полосе, подпрыгивая тугими колесами на потрескавшемся асфальте. Пилоты соскакивали на землю и помогали грузчикам вытаскивать большие брезентовые мешки с областной и республиканской прессой, письмами и бандеролями, а выгрузив, шли к строениям, оставив самолет нагреваться на солнце.
Мы с друзьями жили по ту сторону пшеничных полей, на окраине, в белых панельных домах, вокруг которых росли высокие сосны. Под вечер мы выбирались из своего района, брели по пшенице, прячась от случайных машин, перебежками двигались вдоль забора, залегали в пыльной траве и рассматривали летательные аппараты. АН-2, с его цельнометаллическим фюзеляжем и холщовой обшивкой крыльев казался нам неземной машиной, на которой прилетели демоны, чтобы прожечь небо над нами бензином и свинцом. Вестники богов сидели в его нутре, а мощный винт разбивал небесный лед и гнал в потусторонний мир тополиный пух. Мы возвращались домой уже затемно, пробирались через густую горячую пшеницу, думая об авиации. Все мы хотели стать пилотами. Большинство из нас стали лузерами.
Время от времени мне снятся авиаторы. Каждый раз они совершают вынужденную посадку где-то посреди пшеничных полей, их самолеты тяжело врезаются в густую пшеницу, холщовая обшивка гулко лопается в красном предвечерье, стебли пшеницы наматываются на шасси, и летательные аппараты намертво загрузают в черной пересохшей земле. Пилоты вываливаются из раскаленных салонов, падают в пшеницу, которая сразу же оплетает им ноги, встают и пытаются что-то разглядеть на горизонте.
Но на горизонте нет ничего, кроме пшеничных полей, они тянутся бесконечно, и вырваться из них – дело безнадежное. Авиаторы бросают свои аппараты, постепенно охлаждающиеся в вечерних сумерках, и движутся на запад, за быстро угасающим солнцем. Стебли высокие и непролазные, пилоты с трудом прокладывают себе путь, продавливают невидимую стену перед собой, не имея никакого шанса куда-нибудь выйти. На них кожаные шлемы с очками, на руках тяжелые перчатки, а позади них тянутся раскрытые парашюты, которые они почему-то не хотят отцепить, таща за собой, будто длинные и тяжелые крокодильи хвосты.
Проснулся я от мерной работы двигателя. На диванчиках рядом со мной спали трое мавров, Каролины не было. Я выглянул в салон. Было уже довольно поздно, справа за окном красными вспышками разливалось вечернее солнце. Который час, интересно? Я подошел к одному из коммерсантов, мирно спавшему, взял его руку, посмотрел на часы. Половина десятого. Черт, подумал я, неужели проспал? И пошел к водителю. Тот поприветствовал меня, как старого друга, не отрывая глаз от трассы. Я посмотрел в окно. Где-то сейчас должен быть поворот, но если не сворачивать, а двигаться прямо, то через пару километров будет именно то место, куда мне нужно. Но на повороте водитель притормозил.
– Батя, ну что, – сказал я ему, – давай, подбрось меня до заправки. Тут пару километров.
– Это на горе? – переспросил водитель.
– Ага.
– Возле вышки?
– Ну.
– Нет, – сказал он. – Мы сворачиваем.
– Погоди, – начал я торговаться. – У тебя там с ходовой что-то. А у моего брата мастерская. Он тебе капитальный ремонт сделает.
– Сынок, – сказал на это водитель твердо и убедительно. – Там город. А нам в город нельзя. У нас товар.
Я вышел из автобуса. Солнце село, сразу стало прохладно. Натянул куртку и зашагал по трассе. Минут через двадцать дошел до заправки. Рядом темнели окна станции техобслуживания. Свет нигде не горел. «Интересно, где Коча?» – подумал я. Подошел к заправке. Везде было темно и пусто. На дверях станции висел замок. Решил подождать. Зашел за здание, там посреди травы и кустов малины стоял вагончик, в котором жил Коча, за ним виднелись несколько старых разбитых автомобилей. Вагончик тоже был закрыт. Впотьмах я подошел к оторванной кабине камаза. Влез внутрь, снял кроссовки. Вверху висел месяц. Рядом охлаждалась трасса. Прямо передо мной, в долине лежал город, в котором я родился и вырос. Я взял рюкзак, положил под голову и заснул.
2
Опасливый и настороженный, болотно-черного цвета пес крался в высокой траве. Пригибал хребет, старался быть незамеченным. Тихо приближался, раздвигая стебли боевыми лапами и заслоняя собой солнце. Утренние лучи золотили ему череп со стеклянными глазами, в которых уже поблескивало мое отражение. Сделал пружинистый шаг, потом еще один, замер на мгновение и медленно потянулся ко мне своей мордой. Глаза его вспыхнули голодным блеском, и трава за спиной сомкнулась изумрудной волной, пряча в себе кровавый солнечный сгусток. Я инстинктивно выбросил руку вперед, сквозь сон реагируя на это его движение.
– Гера, дружище!
Ударяя ногами по мятому железу, я подорвался.
– Гера! Друг! Приехал! – Коча надвигался, пытаясь достать меня, размахивая худыми длинными руками, вертел лысым черепом. Но не мог протиснуться сквозь выбитое бортовое стекло кабины, поэтому лишь поблескивал на расстоянии большими очками, стоя против солнца, уже успевшего взойти и теперь легко поднимавшегося на необходимую ему высоту. – Ну что ты тут лежишь! – похрипывал он, устремляясь ко мне своими лапами. – Дружище!
Я попытался подняться. Тело после сна на жестком сиденье слушалось плохо. Я подтянул ноги, перегнулся и выпал прямо в Кочины объятия.
– Друг! – похоже, он был мне рад.
– Привет, Коча, – ответил я, и мы долго жали друг другу руки, ударяли по плечам и спинам кулаками, всячески показывая, как все-таки здорово, что я провел эту ночь в пустой кабине, а он меня после этого разбудил в шесть утра.
– Давно приехал? – спросил Коча, когда первая волна радости схлынула. Спросил, впрочем, не выпуская моей руки.
– Вчера ночью, – ответил я, пытаясь вырваться и наконец обуться.
– Что же ты не позвонил? – Коча отпускать руку не собирался.
– Коча, сука ты, – я наконец освободился и не знал теперь, куда девать свою руку. – Я тебе два дня звонил. Ты чего трубку не берешь?
– Ты когда звонил? – переспросил Коча.
– Днем, – я все же достал кроссовки из кабины.
– Так я спал, – сказал он на это. – У меня со сном последние дни проблемы. Я днем сплю, а ночью прихожу на работу. Но ночью клиентов нет. – Он затоптался на месте и потянул меня за собой. – А главное – у нас и телефон не работает, отключили за неуплату. Я вчера в город ездил, вот вернулся. Идем, я тебе все расскажу.
И пошел вперед. Я двинулся следом. Обогнул разбитый москвич с сожженными колесами, какую-то гору железа, части самолетов, холодильных камер и газовых плит и вышел вслед за Кочей к бензоколонкам. Заправка находилась метрах в ста от трассы, тянувшейся в северном направлении. Внизу, километрах в двух отсюда, в теплой долине лежал городок, через который, собственно, трасса и проходила. Южнее последних городских кварталов, за территорией заводов, начинались поля, обрываясь по ту сторону долины, а с севера город огибала река, протекая с российской территории в сторону Донбасса. Левый берег ее был пологий, вдоль правого же тянулись высокие меловые горы, верхушки которых покрыты были полынью и терном. На самой высокой горе, нависавшей над городом, торчала телевизионная вышка, заметная из любого места в долине. А уже рядом с вышкой, на соседнем холме стояла автозаправка. Построили ее где-то в семидесятых. Тогда в городе появилась нефтебаза и при ней две заправки – одна на южном выезде из города, другая – на северном. В девяностых нефтебаза прогорела, одна из заправок тоже, а вот эта, на харьковской трассе, осталась. Мой брат успел вписаться сюда еще в начале девяностых, когда нефтебаза доживала свой век, и перебрал этот бизнес на себя. Сама заправка выглядела не лучшим образом – четыре старые бензоколонки, будка с кассовым аппаратом, пустой шест, на котором при желании можно было кого-нибудь повесить. Еще дальше находилось холодное складское помещение, нафаршированное железом, – брат вкладывал деньги не в развитие инфраструктуры, а в улучшение сервиса, стягивая отовсюду различные устройства и механизмы, с помощью которых мог отремонтировать что угодно. Сам он жил в городе, приезжал сюда каждое утро и спускался в долину уже в потемках. Вместе с ним работала зверская команда – Коча и Шура Травмированный: инженеры-самородки, спасшие на своем веку жизнь не одной фуре, чем и гордились. Шура Травмированный жил тоже где-то в городе, а вот Коча собственной квартиры лишился, поэтому постоянно тусовался на заправке, ночуя в строительном вагончике, оборудованном по всем требованиям фэн-шуя. Возле заправки находилась асфальтированная площадка с ремонтной ямой, поодаль, под липами, стояло несколько вкопанных в землю железных столов. За станцией начинались балки и яблоневые сады, тянувшиеся вдоль меловых гор, а на севере открывалась степь, из которой время от времени выезжала шумная сельскохозяйственная техника. За вагончиком образовалась свалка изувеченной техники, стояли остатки разобранных на части машин, громоздились колеса. Сбоку, в малиновых кустах, укрылась кабина от камаза, из которой открывалась панорама на залитую солнцем долину и беззащитный город. Но речь шла не об инфраструктуре и не о старых бензоколонках. Речь шла о расположении. В свое время брат это хорошо понял, выбрав именно эту заправку. Дело в том, что следующая точка, где был бензин, находилась километрах в семидесяти к северу отсюда, а сама трасса пролегала через сомнительные места с отсутствующими органами власти и населением как таковым. Даже зоны покрытия на север отсюда, кажется, не было. Водители это знали, поэтому старались заправиться бензином у моего брата. Кроме того, тут работал Шура Травмированный – лучший механик в этих краях, бог карданных валов и ручных приводов. Одним словом, жила была золотая.
Возле кирпичной будки, рядом с бензоколонками, стояли два автомобильных кресла, принесенные сюда для отдыха. Кресла были застелены черными шкурами неизвестных мне животных, из них в разные стороны выпирали пружины, а к одному креслу был пристроен странный рычаг, вполне возможно, что это была катапульта. Коча устало упал на кресло с катапультой, достал свои папиросы и, закурив, показал мне рукой – садись рядом, дружище. Я так и сделал. Солнце нагревалось, как камни на берегу, и небо парусиной поднималось на ветру. Воскресенье, конец мая, самое подходящее время, чтобы отсюда уехать.
– Надолго? – с присвистом спросил Коча.
– Вечером назад, – ответил я.
– Что так быстро? Оставайся на пару дней. Рыбу половим.
– Коча, где брат?
– Я же тебе говорил. В Амстердаме.
– Почему он не сказал, что уезжает?
– Гер, я не знаю. Он и не собирался уезжать. А вот взял, все бросил. Сказал, не вернется.
– У него что – какие-то проблемы с бизнесом были?
– Да какие проблемы, Герман? – загорячился Коча. – Здесь ни проблем, ни бизнеса, так – слезы. Ты ж видишь.
– Ну и что теперь делать?
– Не знаю. Делай что хочешь.
Коча потушил окурок и бросил в ведро с надписью «Курить запрещено». Подставил лицо солнцу и затих. Черт, подумал я, интересно, что у него сейчас в голове творится, что там у него за мутки? Он наверняка что-то скрывает, сидит здесь и что-то мутит.
Коче было под пятьдесят. Он был резвый для своих лет, лысый и социально неустроенный. На голове его вокруг лысины во все стороны торчали остатки некогда роскошной шевелюры, я ее хорошо помнил с детства. Кочу я вообще помнил с детства, после родителей, соседей и родственников это было первое живое существо, которое я зафиксировал в своем сознании. Потом я подрастал, а Коча старел. Жили мы в соседних домах, в новом районе, который все время достраивался, так что вырастал я как бы на стройплощадке. В домах жили преимущественно рабочие с небольших окрестных заводов – крупных предприятий в городе не было, железнодорожники, разная интеллигентская шлоебень – учителя, конторщики, а еще военнослужащие (мой папа, например), ну и комсомольские кадры, перспективная молодежь, так сказать. Коча, насколько я помню, подселился к нам позже, но в районе жил, кажется, всегда. Он принадлежал именно к перспективной молодежи, рос без родителей, уже в школе имел проблемы с правоохранительными органами, постепенно становясь грозой микрорайона. Микрорайон в семидесятые только строился, поэтому бурная юность Кочи пришлась на интенсивное развитие всей этой коммунальной инфраструктуры – Коча грабил новые гастрономы, обносил только что открытые киоски с прессой, залезал ночью в недостроенный загс, в общем, шел в ногу со временем. Правоохранительные органы, обнаружив полное бессилие, сдали Кочу комсомолу на поруки. Комсомол почему-то решил, что Коча не вполне потерянный для коммунистической молодежи кадр, и взялся его перековывать. Для начала устроили его в пэтэу. Оттуда Коча на вторую неделю обучения вынес токарный станок, и его вынуждены были отчислить. Потусовавшись на районе год или полтора, загремел в вооруженные силы. Служил в стройбате под Житомиром, при этом домой вернулся с наколками ВДВ. Это был его звездный час. По району Коча ходил в погонах и бил всех, кого не узнавал. Мы, пацаны, Кочей восхищались, он был для нас плохим примером. Комсомол сделал последнюю жалкую попытку побороться за Кочину душу и подарил ему двухкомнатную квартиру в соседнем с нами доме. Коча въехал и сразу же устроил у себя дома гнездо разврата. Через его квартиру в начале восьмидесятых прошла вся прогрессивная молодежь района – мальчики здесь набирались мужества, девочки – опыта. Сам Коча все больше пил, и распад страны остался без его внимания. В конце восьмидесятых, когда в городе появился серийный убийца, власть и правоохранительные органы подозревали в этом Кочу. Однако арестовать его не решались, поскольку просто боялись. Соседи тоже были убеждены, что это Коча насилует звездными душистыми ночами работниц молокозавода, протыкая их потом острым металлическим предметом. Мужчины его за это уважали, женщинам он нравился. В начале девяностых, поскольку комсомола уже не было, дело в свои руки снова пришлось взять правоохранительным органам. Однажды, пребывая в длительном веселом загуле, Коча поджег рекламный щит только что созданного акционерного общества, и это стало последней каплей народного терпения. Взяли его в собственной квартире. Когда выводили во двор, собралась небольшая демонстрация. Мы, уже взрослые чуваки, были за Кочу. Но нас никто не слушал. Дали ему год. Отсидел он где-то в Донбассе и сошелся на зоне с какими-то мормонами. Те передавали Коче свою литературу, а также – по его просьбе – одеколон и папиросы. Через год он откинулся и вернулся домой героем. Спустя какое-то время мормоны приехали по его душу. Были это трое молодых активистов, в дешевых, но аккуратных костюмах. Коча впустил их к себе, выслушал, достал из дивана дробовик и загнал мормонов в ванную. Держал их там два дня. На третий день опрометчиво решил помыться, открыл дверь ванной, и мормоны вырвались на волю. Прибежав в милицию, попытались подать заявление, но милиционеры резонно решили, что проще будет изолировать именно мормонов, и закрыли их в камере для выяснения личности. Следующие два года Коча тщетно пытался взяться за ум, трижды разводился, причем с одной и той же женщиной. Но личная жизнь у него явно не складывалась, и Коча продолжал прощаться с молодостью. Простился где-то в конце девяностых, попав в больницу с откушенным пальцем и проткнутым животом. Палец ему во время ссоры откусила жена, а вот кто при этом проткнул живот, Коча не признавался. Похоже, тогда ему стал помогать мой брат, он время от времени подбрасывал Коче работу, давал деньги, вообще поддерживал. Что-то там у них с Кочей было, еще в прошлой жизни, какая-то история, брат пару раз о ней намеками упоминал, но рассказывать не хотел, просто говорил, что Коче можно доверять, он не подведет в случае чего. Несколько лет тому назад Кочу из его квартиры выгнали цыгане, и он переехал сюда, на заправку. Жил в вагончике, вел спокойную размеренную жизнь, прошлое вспоминал с ностальгией, однако возвращаться в свою квартиру не хотел. Выглядел пестро, лысина его имела нежно-розовый оттенок, а очки делали похожим на умалишенного химика, который только что изобрел альтернативный, экологически чистый кокаин и тут же поставил на себе опыты. И опыты эти дали положительный результат. Ходил в оранжевом комбинезоне и разбитых военных ботинках, у него вообще было много шмоток из армейских сэконд-хэндов, даже армейские импортные носки – на правом было написано «R», на левом – «L», чтобы не путаться. Запястья у него были обмотаны платками и кровавыми бинтами, лицо и руки все время были то ли поцарапаны, то ли порезаны, и вообще внешний вид у него был такой, будто он ел пиццу руками.
И вот теперь он грелся на солнце, рассказывая что-то неубедительное.
– Ясно, – сказал я ему, – не хочешь говорить – не говори. А кто у вас бухгалтерией занимался?
– Бухгалтерией? – Коча открыл глаза. – Зачем тебе бухгалтерия?
– Хочу узнать, сколько у вас бабла.
– Ага, Гера, бабла у нас до хуя, – нервно засмеялся Коча. И добавил: – Тебе с Ольгой поговорить надо. Юра, брат твой, с ней работал. У нее фирма в городе.
– Это что – телка его?
– Какая телка?! – обиделся Коча. – Я ж говорю – Юра с ней имел дела.
– А где у нее офис?
– Ты что – прямо сейчас хочешь к ней пойти?
– Ну не сидеть же мне тут с тобой.
– Сегодня воскресенье, Гер, дружище, выходной.
– А завтра?
– Что завтра?
– Завтра она работает?
– Не знаю, наверное.
– Ладно, Коча, ты занимайся клиентами, – сказал я, обозревая пустую трассу. – А я спать хочу.
– Иди в вагончик, – сказал на это Коча. – И спи.
Свет пробивался сквозь шторы, наполняя помещение пятнами и солнечной пылью. Горячие полосы тянулись по полу, как просыпанная мука. Над дверью были прикреплены какие-то самодельные шторы, сделанные из бобинной пленки. Видно, Коча долго над ними трудился. Я вошел, не закрывая за собою дверь, и огляделся вокруг. Сквозняки касались пленки, и та легко шуршала, как кукурузные листья. Под стенами стояли два продавленных диванчика, справа была устроена кухня, с плитой, древним холодильником и разной утварью на стенах, а слева, в углу, стоял письменный стол, заваленный подозрительным мусором, копаться в котором мне не хотелось. И над всем этим стоял странный запах. Я был уверен, что в помещении, где живет друг Коча, должно было вонять. Чем? Да чем угодно – кровью, спермой, бензином, в конце концов. Между тем в вагончике пахло хорошо налаженным мужским бытом, это такой странный запах, он всегда стоит в помещениях, где живут вдовцы, но как бы это правильно сказать – довольные собой вдовцы, вдовцы, у которых все в порядке с самооценкой. Вот у Кочи с самооценкой было, очевидно, все в порядке, – подумал я, падая на диван, который показался мне менее продавленным и более прибранным. Упал, стянул с ног кроссовки и вдруг почувствовал морочливость всей этой поездки, с переездами, остановками, попутчиками, вспомнил о Каролине и ее сладком напитке, о черном небе над зарослями малины и ощущении железа, на котором спишь. Все это утро как-то странно никак не могло закончиться, будто что-то разладилось в механизмах, которыми я руководствовался. Что-то не складывалось. Я как бы стоял в просторном помещении, в которое запустили каких-то неизвестных мне людей, а потом выключили свет. И хотя помещение было мне знакомым, присутствие этих чужих людей, которые стояли рядом и молчали, что-то от меня скрывая, настораживало. Ладно, подумал я, уже засыпая, – в случае чего всегда можно уехать домой.
Стена над диванчиком была облеплена фотографиями, вырезками из журналов и цветными картинками. Коча, как маньяк, сплошь понаклеивал тут фрагменты лиц, контуры тел, растерзанные толпы, из которых вырывались чьи-то глаза и губы; были это веселые коллажи, будто он долго приклеивал друг к другу обрывки разных историй, вырезки из случайных изданий, просто исписанную бумагу, среди которой можно было различить этикетки от спиртного и политические листовки, фото из журналов мод и черно-белые порнооткрытки, футбольные календарики и чье-то водительское удостоверение. Издалека все это сливалось в причудливый узор, как будто кто-то долго издевался над фотообоями. Вблизи в глаза бросалось множество деталей – пожелтевшая бумага газетных вырезок, выколотые глаза манекенщиц, свежепролитый клей и темно-багряные капли клубничного джема, похожие на загустевший лак для ногтей. И все это объединял какой-то общий фон, глиняно-салатное наполнение, мелко испещренное буквами и знаками, ломаными линиями и цветными пятнами. Я долго всматривался, но не мог понять, в чем тут дело. Наконец подцепил пальцем дембельский портрет Кочи и, потянув на себя, оторвал. Под фото находилась большая буква С. Это была карта. Скорее всего, Советского Союза, и скорее всего, географическая: суглинок – это Карпаты, Кавказ и Монголия, салат – тайга и Прикаспийская низменность, там, где суглинок твердел, покрываясь меловой сухостью, – должны быть пустыни. Тихий океан был темно-синий, Северный – голубовато-слюдяной. На месте Северного полюса висела голая баба с отрезанной головой. Кружок юных краеведов. Я провалился в тишину.
Проснулся я от чьих-то голосов, и голоса мне сразу не понравились. Быстро вскочил с дивана, вышел во двор. Голоса доносились от заправки, кричали сразу несколько человек, я узнал только испуганный голос Кочи.
Возле будки в креслах сидели, развалившись, два чувака, в пиджаках и джинсах. Один был с галстуком, другой – похоже, главный – с расстегнутым воротничком, один в кроссовках, другой, главный – в кожаных ботинках. Третий чувак, в джинсах и адидасовской куртке, держал Кочу за шкирку и время от времени сильно его встряхивал. Коча что-то протестующе вскрикивал, чуваки в креслах начинали смеяться. Ага, подумал я, и шагнул вперед.
– Эй, – сказал громко, – шо за дела?
Въебу первого, подумал, а там в случае чего убегу. Только с Кочей что делать?
Чувак от неожиданности выпустил Кочу, тот упал на асфальт. Двое в креслах недовольно посмотрели в мою сторону.
– Шо за хуйня? – сказал я, тщательно подбирая слова.
– А ты кто такой? – угрюмо спросил тот, что тряс Кочу.
– А ты? – спросил я его.
– Эй, доходяга, – чувак ткнул ногой Кочу, сидевшего рядом с ним на асфальте и растиравшего шею. – Кто это?
– Это Герман, – сказал ему Коча, – Юрика брат. Хозяин.
– Хозяин? – переспросил старший и медленно поднялся. Второй, в галстуке, поднялся вслед за ним.
– Хозяин, – подтвердил Коча.
– Как это хозяин? – не понял главный. – А Юрик?
– А Юрика нет, – объяснил Коча.
– Ну, и где он? – недовольно переспросил главный.
– На курсах, – сказал я, – повышения квалификации.
Боковым зрением я заметил, что от трассы поворачивает легковушка, вся надежда была на нее.
– И когда он вернется? – главный тоже увидел легковушку и говорил все менее уверенно.
– А вот повысит квалификацию, – сказал я ему, – и вернется. А шо за дела?
Легковушка выскочила на площадку перед заправкой и, протяжно заскрипев, притормозила. Пыль улеглась, и из машины вылез Травмированный. Окинул недобрым взглядом компанию и направился к нам. Подойдя к будке, остановился, ничего не говоря, но внимательно за всем наблюдая.
– Так шо за дела? – переспросил я на всякий случай.
– Бензин бодяжите, – со злобой в голосе ответил главный.
– Разберемся, – пообещал я ему.
– Разбирайтесь, – недовольно согласился главный и двинулся к джипу, стоящему поодаль. Двое других направились следом. Тот, что держал Кочу, замахнулся, чтобы еще раз его пнуть, но наткнулся взглядом на Травмированного и отошел.
За джипом тянулся след по асфальту. Наверное, приехав, они резко тормозили. К бензоколонкам след не вел. Похоже, никто здесь и не думал заправляться. Чуваки сели, дали по газам и помчались в сторону трассы. Коча поднялся и стал отряхиваться.
– Кто это? – спросил я его.
– Шпана, – порывисто ответил Коча. – Кукурузные короли.
– Чего хотели?
– Ничего не хотели, – Коча надел очки и, проскользнув мимо меня, скрылся за углом здания.
– Привет, Герман, – подошел Травмированный и пожал руку.
– Привет. Что тут у вас?
– Сам видишь, – он кивнул головой в сторону трассы. – Еще и брат твой уехал.
– А почему уехал?
– А откуда я знаю, – резко ответил Травмированный. – Думаю, заебался от всего, вот и уехал. Я тоже уеду. Вот доделаю карбюратор одному хую из Краматорска и уеду. Само собой, – Травмированный мрачно огляделся, но не увидев никого, кого бы это касалось, развернулся и пошел в гараж.
Настроение Травмированного меня не удивило. Он постоянно был всем недоволен. Всегда будто искал, с кем завестись. Хотя, скорее, так он защищался. Травмированный старше меня лет на десять. Он был живой легендой, лучшим бомбардиром за всю историю физкультурного движения в нашем городе. В начале девяностых мы с ним еще успели поиграть в одной команде. Уход из большого спорта стал для него тяжелой психологической травмой – Травмированный озлобился и растолстел. Небольшого роста, с пижонскими усиками и солидным брюшком, он был похож не так на бомбардира, как на какого-нибудь клубного массажиста. Или на футбольного комментатора. Начав новую жизнь, Травмированный быстро приобрел славу лучшего механика, но идти на кого-то работать не хотел, вот только брату удалось с ним договориться – он взял Травмированного партнером, не влезая в его дела и мало интересуясь его проблемами. Травмированного это устраивало. Он приезжал, когда хотел, уезжал, когда хотел, и делал то, что ему нравилось. Но была у него еще одна страсть, проявлявшаяся в свободное от работы время. Еще со времен своей звездной бомбардирской карьеры у Травмированного была чрезмерная тяга к женщинам. Из-за этого и не женился, ибо на ком должен был жениться, если спал одновременно с шестью женщинами? И что интересно, после завершения спортивной карьеры количество их не уменьшилось. Скорее наоборот – с возрастом Травмированный приобрел некий шарм, старательно лелея и поддерживая вокруг себя эту удивительную ауру – сорокалетнего пузатого женолюба. Женщины Травмированного обожали, и он, сука, знал об этом. В нагрудном кармане своей белоснежной рубашки всегда носил металлическую расческу, которой время от времени подправлял усики. При нем всегда был одеколон и кассеты с романтическими мелодиями, или, как он сам это называл – музыкой любви. Иногда Травмированный выгребал за аморалку от оскорбленных мужчин. Тогда он закрывался в гараже и сидел там целыми днями, закручивая какие-то гайки. Был он добрый, но немножко зажатый, может быть, поэтому всем постоянно и хамил. Я к этому привык.
Что же выходило? Выходило так, что какие-то хуи прессовали здесь Кочу, и если бы не Травмированный, то вполне возможно, что стали бы прессовать и меня, хозяина заправки. Поскольку именно я считался ее официальным хозяином. Брат, чего-то опасаясь, еще лет пять тому назад предусмотрительно оформил все документы на меня. Отношения у нас с ним были доверительными.
Он знал, что даже если я захочу сделать с его бизнесом что-то плохое, то все равно не сумею, поэтому просто попросил не волноваться и поставить подпись в нужных местах. В дальнейшем он научился подделывать мою подпись, поэтому я даже не знал, как там у него дела, какие налоги он платит и какие имеет прибыли. У него были свои проблемы, а у меня до последнего времени проблем вообще не было. И вот вдруг оказалось, что их, проблем, у меня на самом деле целая куча. И нужно как-то их решать. Можно было, правда, на все это забить. И тоже свалить в Амстердам. Хуже всего то, что брат ничего не сказал. И как теперь быть, я даже не догадывался. Еще несколько дней назад я считался свободным и независимым экспертом, который боролся непонятно с кем за демократию, а теперь вот на мне висела недвижимость, с которой нужно что-то делать, поскольку брата рядом нет и подделывать мою подпись некому.
Так или иначе, нужно было идти к этой их Ольге и хоть что-нибудь разузнать. Домой я сегодня не попадал никак. Лучше позвонить Лелику и предупредить. Я зашел в будку. На стене висел телефонный аппарат. Снял трубку.
– Не работает, – Коча стоял на пороге и смотрел на трубку в моей руке. – Я же говорил тебе.
– А мобила у тебя есть?
– Есть. Но тоже не работает, – ответил Коча.
– А у Травмированного?
– У Травмированного есть. Но он не даст.
– Хуй там не даст, – не поверил я и, оттолкнув Кочу, пошел в гараж.
Травмированный успел переодеться в синюю спецовку и натянуть на голову черный берет. Перед ним покачивалось, подвешенное на лебедке, какое-то железо, и Травмированный ощупывал его, как мясник коровью тушу.
– Шур, – сказал я, – дай мобилу. Я тут у вас до завтра остаюсь, надо своих предупредить.
– Остаешься? – посмотрел на меня Травмированный. – Давай. Только у меня денег на счету нет, так что болт.
– А откуда можно позвонить?
– Сходи на телевышку, здесь недалеко. И не мешайте мне, блядь! – крикнул он вслед.
Я обошел будку, миновал вагончик и по тропинке зашагал вперед. Спустился в балку, забрался на гору и, продравшись сквозь заросли малины, вышел на асфальтовую дорогу, ведущую от трассы. Подошел к забору, который тянулся вокруг телевышки. На воротах было написано «Вход воспрещен». Между тем сами ворота были открыты. Зашел во двор. Тропинка вела к одноэтажному зданию, в котором, видимо, и находился пульт управления или что там есть на телевышках. Сама вышка стояла поодаль, обсаженная цветами и обнесенная колючей проволокой. Из-за угла выскочила старая овчарка, подошла, лениво обнюхала мою обувь и пошла своей дорогой. Ни души. Даже если предположить, что за телевизионные трансляции здесь отвечала овчарка, обязанностями своими она откровенно пренебрегала. Я постоял, подождал, пока кто-нибудь выйдет, и, не дождавшись, подошел к дому. Дверь была закрыта. Я постучал. Никто, ясное дело, не ответил. Заглянул в окно. Там было темно и пусто. Вдруг изнутри выплыло лицо. Я испуганно отступил назад. Лицо сразу исчезло, послышались шаги, дверь открылась, на пороге стояла девочка лет шестнадцати, с коротко подстриженными черными волосами, большими серыми глазами и пластмассовыми серьгами в ушах. На ней была светлая короткая майка и джинсовая юбочка. На ногах – легкие сандалии.
– Привет, – сказала.
– Привет, – ответил я. – Я Герман. С бензозаправки.
– Герман? – переспросила она. – Ты брат Юры?
– Ты его знаешь?
– Здесь все друг друга знают, – объяснила она.
– У вас телефон есть? Мне позвонить надо, а у нас отключили. Коча говорит – за неуплату.
– Опять этот Коча, – сказала девочка и отступила в сторону, пропуская меня.
Я прошел по коридору, попал в комнату с кроватью у одной стены и столом у другой. На столе стоял телефон. Девочка вошла следом, стала у порога, внимательно наблюдая за мной.
– Можно? – спросил я.
– Давай, – ответила она. Из комнаты при этом не вышла.
Я взял трубку, набрал свой домашний.
– Да, – недовольным голосом сказал Лелик.
– Привет, это я.
– Ты где? – спросил Лелик.
– Я у брата, все нормально. Вы как доехали?
– Хуево доехали. Борю укачало, еле довез.
– Ну, сейчас все в порядке?
– Да, нормально. Ты когда будешь?
– Слушай, брателло, тут такая штука – я еще на день останусь. Надо завтра с бухгалтером встретиться. – Девочка за спиной хмыкнула. – Так что буду во вторник. Скажешь Боре, хорошо?
– Ну, не знаю. Может, ты сам ему скажешь?
– Да ладно, давай, подстрахуй. Договорились?
– Ты бы поговорил с Борей, а? Чтобы проблем не было.
– Да какие проблемы, Лелик? Не выебывайся. Друзьям нужно доверять.
– Ну, ладно.
– А я тебе бабу привезу. Резиновую.
– Лучше кардан мне привези.
– Ты будешь делать это с карданом?
– Мудак, – сказал Лелик и положил трубку.
Девочка проводила меня на улицу.
– Спасибо, – сказал я ей.
– Не за что. Передавай привет брату.
– Он куда-то уехал.
– А ты – тоже куда-то уедешь?
– А ты хочешь, чтоб я остался?
– Нужен ты мне, – девочка говорила спокойно и рассудительно.
– Тебе здесь одной не страшно?
– Не страшно, – сказала она. – Иди. А то собаку на тебя спущу.
Я дошел до ворот, остановился. Выглядывая исподтишка в окно, она смотрела мне вслед. Я помахал ей рукой. Поняв, что ее разоблачили, девочка засмеялась и помахала в ответ. Потом быстрым неожиданным движением задрала на груди майку, показав все, что у нее там было, и уже в следующий миг исчезла. Я не поверил своим глазам, постоял, ожидая, не появится ли она снова. Но ее не было. Какая странная, подумал я и пошел обратно.
Трудовые будни были в разгаре. Коча полулежал в кресле с катапультой и сладко спал, зажав правую ладонь худыми ногами. Я пошел в гараж. Травмированный, голый по пояс, мокрый и недовольный всем на свете, вертелся вокруг подвешенного железа, периодически толкая его своим животом. Увидев меня, махнул рукой, вытер пот со лба и решил сделать перекур.
– Дозвонился?
– Ага. Завтра поеду.
– Ну-ну, – Травмированный смотрел на меня строго.
– Шур, – сменил я тему. – Что это за старшеклассница там, на вышке?
– Катя? – глаза Травмированного вдруг покрылись теплой мечтательной поволокой, а на полноватых губах появилась отцовская улыбка. – Что она говорила?
– Ничего не говорила. Хорошая девушка. Скромная.
– Держись от нее подальше, – миролюбиво сказал Травмированный. – А то знаю я вас.
– Она там работает?
– Папа ее работает. А она ему обеды носит.
– Красная Шапочка прямо.
– Что?
– Ничего.
– Герман, – вдруг спросил Травмированный. – Ты кем работаешь?
– Независимым экспертом, – ответил я.
– И что ты делаешь?
– Как тебе сказать? Ничего.
– Знаешь, Герман, – посмотрел на меня Травмированный. – Я тебе не верю. Ты уж извини, но я тебе скажу, как думаю.
– Валяй.
– Не верю я тебе, короче. Бросишь ты нас. Потому что тебе все это на хуй не нужно. И Коче тоже на хуй не нужно. Ты даже не знаешь, чем ты занимаешься. Вот брат твой – он совсем другой.
– Ну, так чего ж он уехал?
– Какая разница?
– Большая разница. Кто это приезжал, на джипе?
– Боишься?
– Чего мне бояться?
– Боишься-боишься, я же вижу. И Коча их боится. И все боятся. А вот брат твой не боялся.
– Да что ты заладил – брат-брат!
– Ладно, не злись, – Травмированный накинул куртку и вернулся к работе. Запустил какую-то машину. Сразу же заложило уши.
– Шура! – крикнул я ему. Он остановился и посмотрел на меня, машины при этом не выключая. – Я не боюсь. Чего мне бояться? Просто у вас своя жизнь, а у меня – своя.
Травмированный в знак согласия кивнул головой. Может, он меня не услышал.
Вечером Шура молча со всеми попрощался и уехал домой. Коча так и сидел на катапульте, покрытый оранжево-синей вечерней пылью, находясь в каком-то странном полусонном состоянии, из которого его не вывели ни отъезд Травмированного, ни регулярные требования водителей фур заправить их. Травмированный показал мне, как работает колонка, и я, как сумел, закачал бензин в три нечеловеческих размеров грузовика, похожих на тяжелых уставших ящериц. Солнце садилось где-то по ту сторону трассы, и сумерки распускались в воздухе, как подсолнухи. Вместе с сумерками оживал Коча. Где-то около девяти он встал, закрыл будку на замок и устало побрел на задворки. Тяжело вздыхая, озабоченно покрутился возле кабины, в которой я спал прошлой ночью, и, протиснувшись внутрь, разлегся на кресле водителя, вытянув ноги через разбитое стекло. Я залез вслед за ним, сел рядом. Долина внизу погружалась во тьму. На востоке небо уже покрывалось тусклой мглой, а с запада, прямо над нашими головами, по всей долине разливались красные огни, возвещая о скором приближении ночи. От реки поднимался туман, скрывая в себе маленькие фигурки рыбаков и ближние дома, вытекая на дорогу и заползая в предместья. За городом в балках тоже стоял белый туман, и вся долина мягко расплывалась перед глазами, как речное дно, проваливаясь в темноту, хотя здесь, на холмах, было еще совсем светло. Коча смотрел на все это круглыми от удивления глазами, не моргая и не отводя взгляда от надвигающейся ночи.
– Держи, – я протянул Коче свой плеер.
Он натянул наушники на лысину, пощелкал, регулируя громкость.
– А что здесь? – спросил.
– Паркер, – ответил я. – Десять альбомов.
Коча какое-то время слушал, потом отложил наушники в сторону.
– Знаешь, что по-настоящему хорошо? – сказал я ему. – Над вами тут совсем не летают самолеты.
Он посмотрел вверх. Самолетов и правда не было. В небе мелькали какие-то отблески, вспыхивали зеленые искры, прокатывались золотистые шары, и облака резко подсвечивались, отползая на север.
– Спутники летают, – ответил наконец. – Их ночью хорошо видно. Я когда не сплю, всегда их вижу.
– А чего ты ночью не спишь, старик?
– Да ты понимаешь, – начал Коча, поскрипывая согласными, – какая беда. У меня проблемы со сном. Еще с армии, Гер. Ну, ты знаешь – десант, парашюты, адреналин, это на всю жизнь.
– Угу.
– Ну и купил я снотворное. Попросил что-нибудь, чтоб с ног валило. Взял какую-то химию. Начал пить. И ты понимаешь – не берет. Я специально дозу увеличил, а все равно не могу заснуть. Зато, заметь, – начал спать днем. Парадокс…
– А что ты пьешь? Покажи.
Коча пошарил в карманах комбинезона, извлек бутылочку с ядовитого цвета этикеткой. Я взял бутылочку в руки, попытался прочитать. Какой-то неизвестный язык.
– Может, это что-то от тараканов? Кто это вообще производит?
– Мне сказали – Франция.
– По-твоему, это французский? Вот эти иероглифы? Ладно, давай я тоже попробую.
Открутил крышечку, достал сиреневую таблетку, бросил в рот.
– Да нет, Гер, дружище, – Коча забрал бутылочку, – ты что, с одной не вставит. Я меньше пяти не пью.
И словно в подтверждение своих слов, Коча высыпал в глотку прямо из бутылочки несколько таблеток.
– Дай сюда, – я забрал бутылочку, вытряхнул себе на ладонь несколько таблеток, быстрым движением забросил в рот.
Сидел и прислушивался к собственным ощущениям.
– Коч, по ходу не действует.
– Я тебе говорил.
– Может, нужно запивать?
– Я пробовал. Вином.
– И что?
– Ничего. Моча потом красная.
Сумерки становились все плотнее, затекая между веток на деревьях и сгущаясь в теплой запыленной траве, обступающей нас. В долине горели апельсиновые огни, прожигая туман вокруг себя. Небо становилось черным и высоким, созвездия проступали на нем, как лица на фотопленке. Главное, что совсем не хотелось спать. Коча снова надел наушники и стал слегка раскачиваться в такт неслышной музыке.
Вдруг я заметил внизу, на склоне, какое-то движение. Кто-то поднимался от реки, тянулся вверх по крутому подъему, утопая в тумане. Трудно было понять, кто именно там шел, но слышны были эти шаги, будто кто-то гнал от воды напуганных животных.
– Ты это видишь? – настороженно спросил я Кочу.
– Да-да, – Коча довольно кивал головой.
– Кто это?
– Да-да, – продолжать кивать головой Коча, разглядывая ночь, неожиданно надвинувшуюся на нас.
Я замер, прислушиваясь к голосам, которые звучали все четче, приближаясь в терпкой влажной мгле. Туман, подсвеченный снизу, из долины, казался наполненным движением и тенями. Над туманом воздух был прозрачен, в нем время от времени пролетали летучие мыши, кружа над нашими головами и резко ныряя обратно, в мокрое месиво. Голоса усилились, шаги стали совсем четкими и вдруг, прямо перед нами, из тумана начали вываливаться фигуры, быстро приближаясь по густой горячей траве. Они легко двигались, поднимаясь вверх, и становилось их все больше и больше. Я уже видел лица передних, а из тумана доносились все новые и новые голоса, и звучали они сладко и пронзительно, устремляясь в небо, как дымы из каминов. Когда первые из них подошли, я хотел их окликнуть, сказать что-то такое, что могло бы их остановить, но не нашел слов и лишь молча наблюдал, как они подходят совсем близко и, не замечая нас, направляются дальше, вперед, не останавливаясь и исчезая в ночном мареве. Было непонятно, кто это, какие-то странные существа, почти бестелесные, мужчины, скрывающие в своих легких сгустки тумана. Были они высокого роста, с длинными нечесаными волосами, завязанными в хвосты или собранными в ирокезы, лица у них были темные, в шрамах, у некоторых на лбу были нарисованы странные знаки и буквы, у кого-то – сережки в ушах и носу, у кого-то лица закрыты платками. На шеях у них раскачивались медальоны и бинокли, за спинами несли удочки и ружья, кто-то держал знамя, кто-то – длинную сухую палку с собачьей головой на конце, кто-то нес крест, кто-то – мешки со скарбом, у многих были барабаны, в которые они, впрочем, не били, закинув их за спины. Одеты были небрежно и цветисто, одни в офицерских френчах, другие накинули на плечи овечьи кожухи, многие были в простых длинных белых одеждах, густо окропленных куриной кровью. Кое-кто шел без сорочки, и раскидистые татуировки синевато поблескивали под ночными звездами. У некоторых на ногах были армейские сапоги, у кого-то веревочные сандалии, но большинство шли босиком, давя ногами жуков и полевых мышей, наступая на колючки и совсем не выказывая боли. За мужчинами шли женщины, тихо переговариваясь в темноте и время от времени прыская коротким смехом. У них были высокие прически, у многих – дреды, хотя попадались и вовсе лысые, правда, с разрисованными красным и синим черепами. На шеях висели иконки и пентаграммы, за спинами у них сидели дети, сонные, голодные, с большими пустыми глазами, впитывающими в себя окружающую тьму. Платья у женщин – длинные и яркие, будто они были обмотаны флагами каких-то республик. На ногах – браслеты и фенечки, а у некоторых на пальцах ног – мелкие серебряные перстни. Когда и они прошли, из тумана начали выступать темные фигуры, вообще ни на что не похожие. У некоторых на голове – бараньи рога, обмотанные лентами и золотой бумагой, у других тело покрыто густой шерстью, еще у кого-то за спиной шуршали индюшачьи крылья, а у последних, самых темных и молчаливых, были скрюченные тела, они будто срослись между собой, так и двигаясь – с двумя головами на плечах, с двумя сердцами в груди и с двумя смертями про запас. А за ними из тумана выплывали разморенные коровьи головы, неизвестно, как их сюда выгнали, как затащили на эти высокие склоны. Коровы шли, волоча за собой бороны, на которых лежали слепые змеи и мертвые бойцовские псы. И боронами этими заметались следы неимоверной вереницы, прошедшей только что мимо нас. Коров подгоняли пастухи, одетые в черные пальто и серые шинели, они гнали животных в ночь, напряженно проверяя, чтобы не оставить после себя следов, по которым их можно было бы найти. Лица некоторых пастухов были мне знакомы, только я не мог вспомнить, кто они. И они тоже заметили меня и смотрели мне прямо в глаза, от чего я совсем потерял разум и покой, хотя они продолжали идти, оставляя после себя раскаленный запах железа и горелой кожи. Там, откуда они пришли, уже светлело небо, и как только они исчезли, воздух проникся ровным серым светом, наполняясь, как сосуд водой, новым утром. По небу прошла красная трещина, и утро начало заливать собой долину. Коча сидел рядом и, казалось, спал. Но спал с открытыми глазами. Я резко втянул ноздрями воздух. Утро горчило и оставляло привкус голосов, которые здесь только что звучали. Такое впечатление, будто мимо меня прошла смерть. Или проехал товарный поезд.
3
Утром мы выпили заваренный Кочей чай, он объяснил мне, как найти Ольгу, и посадил в фуру, которую перед этим заправил.
– Дай мне свою отраву, – сказал я. – Спрошу хоть, что ты пьешь. Где ты это покупал?
– На площади, – ответил Коча. – В аптеке.
Внизу, сразу за мостом, начиналась липовая аллея, деревья тянулись вдоль трассы, солнце пробивалось сквозь листву и слепило. Водитель нацепил солнцезащитные очки, я закрыл глаза. Влево от дороги отходила дамба, построенная здесь на случай наводнения. Весной, когда река разливалась, вокруг образовывались большие озера, иногда они прорывали дамбу и заливали городские дворы. Мы вкатились в город, оставили позади первые дома и остановились на пустом перекрестке.
– Ну все, друг, мне направо, – сказал водитель.
– Давай, – ответил я и спрыгнул на песок.
На улицах было пусто. Солнце, словно течением, медленно относило на запад. Оно проплывало над кварталами, от чего воздух становился густым и теплым, и свет на нем оседал, как речной ил. Это была старая часть города, дома стояли здесь одно– или двухэтажные, из красного потрескавшегося кирпича. Тротуары были сплошь засыпаны песком, во дворах пробивалась зелень, как будто город опустел и зарастал теперь травой и деревьями. Зелень забивала собой все щелки и тянулась вверх легко и настойчиво. Я прошел мимо несколько мелких магазинов с открытыми дверями. Изнутри пахло хлебом и мылом. Непонятно было, где покупатели. Возле одного магазина, прислонившись к двери, стояла утомленная солнцем продавщица в красном коротком платье. У нее были тяжелые смоляные волосы, большие груди, загорелая кожа, и на этой теплой коже выступал пот, похожий на капли свежего меда. На шее висели бусы и цепочки с несколькими золотыми крестиками. На каждой руке были золотые часы, хотя, может, это мне показалось. Проходя мимо, я поздоровался. Она кивнула в ответ, глядя на меня пристально, но не узнавая. Какая она напряженная, подумал я. Будто ждет кого-то. Пройдя пару кварталов, зашел в телефонную контору. Внутри было сыро, как в аквариуме, у окошечка кассы стояли посетители – два местных ковбоя, в майках, открывавших плечи, густо покрытые татуировками. Дождавшись, пока ковбои отвалят, заплатил за телефон и вышел наружу. Повернул за угол, прошел по улочке с закрытыми киосками и оказался на площади. Площадь напоминала бассейн, из которого выпустили воду. Сквозь выбеленные дождями каменные плиты прорастала трава, все это становилось похожим на футбольное поле. По ту сторону площади находилось здание администрации. Я зашел в аптеку. За прилавком стояла крашеная блондинка – девочка в белом халате на голое тело. Увидев меня, незаметно надела сандалии, стоявшие рядом с ней на каменном прохладном полу.
– Привет, – сказал я. – Здесь мой дедушка у вас лекарство купил. Можешь сказать, от чего оно?
– А что с вашим дедушкой? – недоверчиво спросила девочка.
– Проблемы.
– С чем?
– С головой.
Она взяла у меня из рук бутылочку, внимательно изучила.
– Это не от головы.
– Серьезно?
– Это от желудка.
– Скрепляет или расслабляет? – спросил я на всякий случай.
– Скрепляет, – сказала она. – А потом расслабляет. Но они просрочены. Как он себя чувствует?
– Крепится, – ответил я. – Дай каких-нибудь витаминов.
Офис находился рядом, в тихом тенистом переулке. У двери росла развесистая шелковица, возле нее стоял битый скутер. Раньше, в моем детстве, здесь был книжный магазин. Дверь, тяжелая, оббитая железом и окрашенная в оранжевый цвет, сохранилась с тех времен. Я открыл ее и вошел.
Ольга сидела у окна на бумагах, сложенных стопкой. Она была примерно одного возраста с моим братом, но выглядела довольно хорошо, у нее были кудрявые рыжие волосы и белая как мел кожа, будто подсвеченная изнутри лампами дневного света. Почти не пользовалась косметикой, наверное, это и делало ее моложе. Одета была в длинное вязаное платье, на ногах – фирменные белые кроссовки. Сидела на документах и курила.
– Привет, – поздоровался я.
– Добрый день, – она разогнала рукой дым и оглядела меня с головы до ног. – Ты Герман?
– Ты меня знаешь?
– Мне Шура сказал, что ты зайдешь.
– Травмированный?
– Да. Садись, – она встала с бумаг, указывая на стул возле стола.
Бумаги тут же завалились. Я наклонился было, чтобы собрать, но Ольга остановила:
– Брось, – сказала, – пусть лежат. Их давно пора выбросить.
Она села в свое старое кресло, обтянутое дерматином, и положила ноги на стол, как копы в кинофильмах, придавив кроссовками какие-то отчеты и формуляры. Платье на мгновение задралось. У нее были красивые ноги – длинные худые икры и высокие бедра.
– Куда ты смотришь? – спросила она.
– На формуляры, – ответил я и сел напротив. – Оль, я хотел поговорить. У тебя есть пара минут?
– Есть час, – ответила она. – Хочешь поговорить о своем брате?
– Точно.
– Ясно. Знаешь что? – она резко убрала ноги, икры снова промелькнули перед моими глазами. – Пошли в парк. Тут дышать нечем. Ты на машине?
– Попуткой, – ответил я.
– Не страшно. У меня скутер.
Мы вышли, она закрыла за собой дверь на висячий замок, села на скутер, тот с третьей попытки завелся. Кивнула мне, я сел, легко взяв ее за плечи.
– Герман, – повернулась она, перекрикивая скутер, – ты когда-нибудь ездил на скутере?
– Ездил, – крикнул я в ответ.
– Знаешь, как руки держать надо?
Я смущенно убрал руки с ее плеч и положил на талию, ощущая под платьем ее белье.
– Не увлекайся, – посоветовала она, и мы поехали.
Парк был напротив, нужно было всего лишь перейти дорогу. Но Ольга промчалась по улице, выехала на пешеходную часть и нырнула в густые кусты, которыми была обсажена территория парка. Тут была тропинка. Ольга умело проскользнула между деревьями, и вскоре мы выскочили на асфальтовую дорожку. Аллеи были солнечные и пустые, за деревьями виднелись аттракционы, качели, сквозь которые пробивались молодые деревья, детская площадка, где из песочниц рвалась вверх трава, будки, в которых раньше продавались билеты, а теперь мягко ворковали сонные голуби и прятались бродячие собаки. Ольга объехала фонтан, свернула в боковую аллею, проскочила мимо двух девочек, выгуливавших такс, и остановилась у старого бара, стоявшего над речкой. Бар тут был с давних времен, в конце восьмидесятых, помню, в одной из его комнат открыли студию звукозаписи, перегоняли винил на бобины и кассеты. Я тут, еще когда был пионером, записывал хэви-металл. Бар, как оказалось, все еще работал. Мы зашли внутрь. Это было довольно просторное помещение, насквозь пропахшее никотином. Стены обшиты деревом, окна завешены тяжелыми шторами, во многих местах прожженными окурками и измазанными губной помадой. За стойкой бара стоял какой-то чувак, лет шестидесяти, цыганской наружности, я имею в виду – в белой рубашке и с золотыми зубами. Ольга поздоровалась с ним, тот кивнул в ответ.
– Не знал, что этот бар еще работает, – сказал я.
– Я сама тут сто лет не была, – объяснила Ольга. – Не хотела говорить с тобой в офисе. Здесь спокойнее.
Подошел цыган.
– У вас есть джин-тоник? – спросила Ольга.
– Нет, – уверенно ответил тот.
– А что у вас есть? – растерялась она. – Герман, что ты будешь? – обратилась ко мне. – Джин-тоника у них нет.
– А портвейн у вас есть? – спросил я цыгана.
– Белый, – сказал цыган.
– Давай, – согласился я. – Оль?
– Ну хорошо, – согласилась она, – будем пить портвейн.
– Давно виделся с братом?
– Полгода назад. Знаешь, где он?
– Нет, не знаю. А ты?
– И я не знаю. У вас с ним были какие-то отношения?
– Да. Я его бухгалтер, – сказала Ольга, достала сигарету и закурила. – Можно назвать это отношениями.
– Не обижайся.
– Да ничего.
Пришел цыган с портвейном. Портвейн был разлит в стаканы, в каких на железной дороге приносят чай. Только подстаканников не было.
– И что собираешься делать дальше? – спросила Ольга, сделав осторожный глоток.
– Не знаю, – ответил я. – Я всего на пару дней приехал.
– Ясно. Чем занимаешься?
– Да так, ничем. Держи, – достал из джинсов визитку, протянул ей.
– Эксперт?
– Точно, – сказал я и выпил свой портвейн. – Оль, ты знаешь, что все это хозяйство записано на меня?
– Знаю.
– И что мне делать?
– Не знаю.
– Но не могу же я все это так просто оставить?
– Наверное, не можешь.
– У меня ж будут проблемы?
– Могут быть.
– Так что мне делать?
– Ты не пробовал связаться с братом? – помолчав, спросила Ольга.
– Пробовал. Только он трубку не берет. Где он, я не знаю. Коча говорит, что в Амстердаме.
– Опять этот Коча, – сказала Ольга и помахала цыгану, чтобы тот принес еще.
Цыган недовольно выбрался из-за стойки, поставил перед нами недопитую бутылку портвейна и вышел на улицу, очевидно, чтобы его больше не беспокоили.
– Эта заправка, она вообще прибыльная?
– Как тебе сказать? – ответила Ольга, когда я разлил и она снова выпила. – Денег, которые зарабатывал твой брат, хватало, чтобы продолжать работать. Но не хватало, чтобы открыть еще одну заправку.
– Ага. Брат не хотел ее продать?
– Не хотел.
– А ему предлагали?
– Предлагали, – сказала Ольга.
– Кто?
– Да есть тут одна команда.
– И кто это?
– Пастушок, Марлен Владленович. Он кукурузой занимается.
– А, наверное, я знаю, о ком ты.
– А еще он депутат от компартии.
– Коммунист?
– Точно. У него сеть заправок в Донбассе. Вот теперь здесь все скупает. Где он живет, я даже не знаю. Он предлагал Юре 50 тысяч, если я не ошибаюсь.
– 50 тысяч? За что?
– За место, – объяснила Ольга.
– И почему он не согласился?
– А ты бы согласился?
– Ну, не знаю, – признался я.
– А я знаю. Согласился бы.
– Почему ты так решила?
– Потому что ты, Герман, слабак. И прекрати пялиться на мои сиськи.
Я и правда уже некоторое время рассматривал ее платье, вырез был довольно глубокий, бюстгальтера Ольга не носила. Под глазами у нее пробивались морщинки, это делало ее лицо симпатичным. Сорока лет ей наверняка не дашь.
– Просто это не мое, Оль, понимаешь? – я пробовал говорить примирительно. – Я в его дела никогда не лез.
– Теперь это и твои дела.
– А ты, Оль, продала б ее, если б это была твоя заправка?
– Пастушку? – Ольга задумалась. – Я бы ее лучше сожгла. Вместе со всем металлоломом.
– Что так?
– Герман, – сказала она допивая – есть две категории людей, которых я ненавижу. Первая – это слабаки.
– А вторая?
– Вторая – это железнодорожники. Ну, это так, личное, – объяснила она, – просто вспомнила.
– И при чем здесь Пастушок?
– Да ни при чем. Просто я бы не стала прогибаться перед ним. А ты делай, как хочешь. В конце концов, это твой бизнес.
– У меня, кажется, нет выбора?
– Кажется, ты просто не знаешь, есть он у тебя или нет.
Я не нашел, что ответить. Разлил остатки. Молча чокнулись.
– Знаешь, – сказала Ольга, когда молчание затянулось, – тут рядом есть дискотека.
– Знаю, – ответил я. – Я там когда-то в первый раз занимался сексом.
– О? – растерялась она.
– Кстати, в этом баре я тоже когда-то занимался сексом. На Новый год.
– Наверное, зря я тебя сюда привезла, – подумав, сказала Ольга.
– Да нет, все в порядке. Я люблю этот парк. Мы, когда в футбол играли, всегда приходили сюда после игры. Перелезали через стену стадиона и шли сюда. Обмывать победу.
– Представляю себе.
– Оль, – сказал я, – а если бы я вдруг надумал остаться? Ты бы работала на меня? Сколько тебе платил брат?
– Тебе, – ответила Ольга, – в любом случае пришлось бы платить больше. – Она достала телефон. – О, – сказала, – двенадцать. Мне пора идти.
За портвейн заплатила она. Все мои попытки рассчитаться проигнорировала, сказала, что хорошо зарабатывает и что не нужно этого жлобства.
Мы вышли на улицу. Я не совсем понимал, как быть дальше, но и спрашивать о чем-то еще желания не было. Вдруг ее телефон запищал.
– Да, – ответила Ольга. – А, да, – голос ее вдруг приобрел какую-то отстраненность. – Да, со мной. Дать ему трубку? Как знаете. Возле фонтана. Ну вот, – сказала, пряча трубку. – Сам с ними и поговоришь.
– С кем?
– С кукурузниками.
– Как они меня нашли?
– Герман, здесь вообще мало людей живет. Так что найти кого-то совсем не сложно. Они просили подождать их возле фонтана. Все, счастливо.
Села на скутер, напустила густого дыма и исчезла в дебрях парка культуры и отдыха.
Но как я их узнаю, подумалось мне. Я уже десять минут сидел на кирпичном бортике высохшего бассейна, на дне которого тоже росла трава. Она тут, казалось, росла повсюду. С другой стороны, кроме меня, двух старшеклассниц с таксами и цыгана с портвейном, в парке никого и не было. Вдруг из-за угла, разгоняя голубей и трубя клаксоном в голубое поднебесье, выкатился вчерашний черный джип. Узнàю, подумал я.
Машина сделала круг почета вокруг бассейна и остановилась прямо напротив меня. Задняя дверца распахнулась, ко мне высунулся лысый человечек в легкой тенниске и белых штанах. Вчера его не было. Улыбнулся мне всей своей металлокерамикой. Из машины, впрочем, не вышел.
– Герман Сергеевич?
– Добрый день! – ответил я, впрочем, тоже не вставая с бортика.
– Давно ждете? – лысый полулежал на кожаном сиденье, вытянувшись в мою сторону и выражая тем самым свое расположение.
– Не очень! – ответил я.
– Прошу прощения, – чуваку лежалось, наверное, неудобно, но вставать он упрямо не хотел. Очевидно, это было некое примеривание статусов, кто первый поднимется. – Мы еле сюда заехали.
– Да ничего, – ответил я, усаживаясь поудобнее.
– А я смотрю, вы или не вы! – засмеялся лысый, заерзал и, не удержавшись на скользкой коже, вдруг съехал вниз, под сиденье.
Я бросился к нему. Но он ловко выполз наверх и, заняв удобную позицию, деловито протянул мне руку. Мне не оставалось ничего другого, как залезть внутрь и поздороваться.
– Николай Николаич, – представился он, доставая откуда-то из-под себя визитку, – для вас просто Николаич.
Я достал свою. На его было написано «помощник народного депутата».
– Вам куда? – спросил Николаич.
– Не знаю, – ответил я, – наверное, домой.
– Мы вас подвезем, нам по пути. Коля, поехали.
Водителя тоже звали Коля. Похоже, у них это было обязательное условие при приеме на работу. Если ты, скажем, не Коля, шансы устроиться к ним сильно уменьшались. Рядом с Колей, на соседнем кресле, валялся старый макаров, с какими-то насечками на рукоятке. Я еще подумал, что такое легкомысленное отношение к оружию обязательно должно привести к чьей-то смерти.
– Дверь, – недовольно сказал Коля.
– Что? – не понял я.
– Дверь закрой.
Я закрыл за собой дверь, и джип рванул в кусты. Коля ехал напролом, будто шел по компасу, не обращая особого внимания на дорогу. Прокатился по детской площадке, пропахал колею около дискотеки, где я впервые занимался сексом, выпрыгнул на бордюр и выкатился на дорогу. Но и здесь не искал легких путей, свернул в какой-то глухой переулок, где вместо дороги лежал битый кирпич, прогреб по какой-то стройке и, перемахнув через яму, выкопанную под фундамент, выехал на трассу. И все это время Коля слушал какую-то тяжелую гитарную музыку, каких-то раммштайнов или что-то в этом роде.
– Скрываетесь от кого-то? – спросил я Николаича.
– Нет-нет, просто Коля знает здесь все дороги, поэтому всегда срезает.
Сначала ехали молча. Потом Николаич не выдержал.
– Коля! – крикнул водителю, но тот его не услышал. – Коля, блядь! Выключи этих фашистов! – Коля недовольно оглянулся, но музыку выключил. – Герман Сергеевич, – начал Николаич.
– Можно просто Герман, – перебил я его.
– Да-да, конечно, – согласился Николаич. – Я хотел с вами поговорить.
– Давайте поговорим.
– Давайте.
– Я не против.
– Прекрасно. Коля! – крикнул Николаич. Мы как раз выехали на мост. Посреди моста Коля вдруг остановился и выключил двигатель. Наступила тишина.
– Ну, как вам тут у нас? – спросил Николаич, будто мы и не стояли посреди дороги.
– Нормально, – ответил я неуверенно. – Соскучился по родным местам. Мы что, дальше не поедем? – выглянул в окно.
– Нет-нет, – успокоил Николаич, – мы вас отвезем, куда вам надо. Вы, вообще, надолго приехали?
– Не знаю, – ответил я, начиная нервничать. – Видно будет. Брат уехал, знаете…
– Знаю, – вставил Николаич. – Мы с Юрием Сергеевичем, с Юрой, – посмотрел он на меня, – были в партнерских отношениях.
– Это хорошо, – сказал я неуверенно.
– Это прекрасно, – согласился Николаич. – Что может быть лучше партнерских отношений?
– Не знаю, – честно признался я.
– Не знаете?
– Не знаю.
– И я не знаю, – вдруг признался Николаич. Позади нас остановился молоковоз. Водитель просигналил. За молоковозом, я заметил, подъезжал еще какой-то грузовик. – Коля! – снова крикнул Николаич.
Коля вылез из машины и лениво пошел в сторону молоковоза. Подошел, поднялся на подножку, просунул к водителю в открытое окно свою большую голову, что-то сказал. Водитель заглушил машину. Коля спрыгнул на асфальт и пошел к грузовику.
– Вот к чему я веду, Герман, – продолжил Николаич, – вы человек молодой, энергичный. У вас много амбиций. Мне бы лично хотелось, чтобы у нас с вами тоже сложились добрые партнерские отношения. Как вы считаете?
– Это было бы прекрасно, – согласился я.
– Не знаю, говорила вам Ольга Михайловна или нет, но мы заинтересованы в приобретении вашего бизнеса. Понимаете?
– Понимаю.
– Вот, это хорошо, что вы меня понимаете. С братом вашим, Юрой, мы не успели договориться…
– Почему?
– Ну, понимаете, мы не успели утрясти все нюансы.
– Ну, вот он вернется – утрясете.
– А когда он вернется? – пристально посмотрел на меня Николаич.
– Не знаю. Скоро.
– А если не вернется?
– Ну как это не вернется?
– Ну так. Если так сложится.
– Не говорите глупостей, Николай Николаич, – сказал я. – Это его бизнес и он обязательно вернется. Я ничего продавать не собираюсь.
За нами выстроилась колонна машин. Те, кто ехал навстречу, останавливались спросить Колю, все ли в порядке. Коля что-то говорил, и машины быстро отъезжали.
– Не волнуйтесь, – примирительно сказал Николаич. – Я понимаю, что вы не станете с ходу продавать малознакомому человеку бизнес своего брата. Я все хорошо понимаю. Вы подумайте, время у вас есть. С братом вашим договориться мы не успели, но с вами, надеюсь, у нас все сложится как следует. Для вас это единственный выход. Дела у вас идут плохо, я знаю. Брата вашего я тоже понимал – все-таки он поднял этот бизнес с нуля. Но бизнес, Герман, всегда требует развития. Понимаете? Получите деньги, разделите с братом. Если он вернется. Вы подумайте, хорошо?
– Обязательно.
– Обещаете?
– Клянусь, – ответил я, пытаясь хоть как-то закончить этот разговор и восстановить дорожное движение.
– Ну и договорились, – довольно откинулся на кресло Николаич. – Коля! – крикнул он.
Коля не спеша сел за руль, запустил двигатель, и мы медленно тронулись. За нами двинулась и вся колонна. Проехав мост, легко выскочили на гору, свернули в сторону заправки. Подъехав, Коля резко притормозил. Я открыл дверь. Возле будки, в креслах, грелись Коча и Травмированный. Увидев меня, удивленно переглянулись.
– Ну что ж, – прощаясь, сказал Николаич. – Приятно, что мы с вами нашли общий язык.
– Послушайте, – будто что-то вспомнив, спросил я его. – А что вы сделаете, если я откажусь?
– А разве у вас есть выбор? – удивился Николаич. И тут же, широко улыбнувшись, добавил: – Хорошо, Герман, я заеду через неделю. Всего хорошего.
Коча сидел в своем оранжевом комбинезоне, расстегнутом на груди, и грел на солнце бледные мощи. На Травмированном была пижонская белоснежная сорочка и тщательно выглаженные черные брюки. На ногах – лакированные остроносые ботинки. Был похож на фермера, который выдает замуж единственную дочь. На меня оба смотрели с нескрываемой неприязнью, Травмированный прожигал меня глазами и поглаживал пальцем полоску усов, Коча поблескивал собачьими стеклами очков.
– Что такое, Герман? – на всякий случай переспросил Травмированный.
– Они тебя били? – добавил Коча.
– Смеешься? Никто меня не бил. Просто поговорили. Подвезли меня.
– Новые друзья? – хмуро спросил Травмированный.
– Ага, – сказал я, – друзья. Хотят купить эту заправку.
– Мы знаем, Герман, – сказал на это Травмированный.
– Знаете? – переспросил я его. – Прекрасно. А что ж вы мне об этом не сказали?
– Ты не спрашивал, – обиженно объяснил Травмированный.
– О чем я должен был вас спрашивать?
– Ни о чем, – недовольно ответил Травмированный.
– Я так и подумал.
– Ну, и что ты подумал? – спросил Травмированный после паузы.
– Не знаю. Я думаю, 50 штук за весь этот металлолом – нормальная цена.
– Нормальная цена, говоришь? – Травмированный поднялся, расправив свое бомбардирское брюхо. – Нормальная цена?
– По-моему, нормальная.
– Угу, – Травмированный о чем-то размышлял, рассматривая носки своих ботинок. – Нормальная. Смотри, Герман, – сказал наконец. – Напорешь косяков, потом не разгребешь. Самое простое – это продать все на хуй, правильно?
– Может, и так, – согласился я.
– Может, и так, может, и так, – повторил Травмированный, развернулся и пошел в гараж.
Я упал в кресло рядом с Кочей. Тот прятал глаза за стеклышками очков и смотрел куда-то вверх, на тяжелые тучи, которые неожиданно надвинулись и теперь проползали над горой, почти цепляясь за одинокую мачту над будкой, как перегруженные баржи, проплывавшие над отмелью.
– Держи, – я отдал Коче витамины. Тот осмотрел бутылочку, поглядел на нее против солнца.
– Что это? – спросил недоверчиво.
– Витамины.
– От бессонницы?
– От бессонницы.
– А чьи они?
– Голландские, – сказал я. – Видишь эти иероглифы? Это голландские. Они туда грибов добавляют. Белых. Так что спать будешь как убитый.
– Спасибо, Гер, – сказал Коча. – Ты не сильно обращай внимание на Шуру. Ну, продашь ты эту заправку – и хуй с ней. Не конец света.
– Думаешь?
– Я тебе говорю.
Из открытых ворот гаража вылетел кожаный мяч, тяжело ударился о нагретый асфальт и покатился по площадке. За ним из черного гаражного проема вышел Травмированный. На нас даже не смотрел. Подошел к мячу, легко, для своего веса, подцепил его лакированным носком, подбросил в воздух, так же легко поймал левой, снова подбросил вверх. Стал набивать, не давая мячу опуститься. Делал это легко и непринужденно, умело убирал живот, чтобы не мешать полету, иногда поддавал мяч плечом, иногда головой. Мы с Кочей замерли и молча наблюдали за этими чудесами пластики. Травмированный, казалось, совсем не потерял формы, он даже не вспотел, так – чуть воспаленные глаза, резковатое дыхание. И этот живот, которым он вертел во все стороны, чтобы не мешал.
С трассы подъехали три фуры. Водители выскочили, поздоровались с Кочей и тоже стали наблюдать за Травмированным.
– Шура! – наконец не выдержал один из них. – Дай пас!
Травмированный метнул взгляд в его сторону и неожиданно легко отпасовал. Водитель наступил на мяч, немного неуклюже бросил его перед собой и буцнул изо всех сил назад Травмированному. Шура принял и, обработав, зажал мяч между ногами. Водители не удержались и с воплями бросились на Травмированного. Пошла рубка. Травмированный уворачивался от водительских объятий, не теряя мяча, водил соперников вокруг себя, заставлял их падать и делать друг другу подножки. Водители накидывались на Травмированного, как собаки на сонного медведя, но ничего сделать не могли, страшно злились и отпускали друг другу подзатыльники. Все же постепенно Травмированный стал задыхаться и отступать в глубь асфальтовой площадки, получил пару раз по ногам и теперь немного прихрамывал. Водители почуяли кровь и бросились на него с еще большим азартом. Травмированный очередной раз увернулся, пропустил у себя под животом одного из водителей, тот врезался головой в другого, и они повалились на асфальт. Третий кинулся их поднимать. Шура перевел дыхание и посмотрел в нашу сторону.
– Герман, – крикнул. – Давай, заходи! А то три на одного выходит!
Я сразу же бросился вперед. Травмированный отпасовал мне, я подхватил мяч и погнал по площадке. Водители побежали за мной. Сделав пару кругов вокруг площадки, они тоже начали выдыхаться, остановились и, уперев руки в колени, тяжело переводили дыхание, вывалив языки, как покойники, напоминая издали трамвайные компостеры. Я остановился и вопросительно посмотрел на Травмированного. Тот махнул рукой в сторону водителей, мол, дай и им немножко поиграть. Я буцнул в сторону самого длинного из них, того, что стоял ближе. Он радостно бросился к мячу, развернулся и изо всех сил зафигачил по кожаному шару. Мяч запулил в небо, рассекая воздух и задевая облака, потом упал вниз и исчез в густой траве за площадкой. Среди водителей прокатился гул разочарования. Но, посовещавшись, они побрели в заросли. Мы с Травмированным последовали за ними. Даже Коча поднялся. Растянувшись, мы зашли в пыль и тепло, будто африканские охотники, выгоняющие из травы львов. Мяч лежал где-то в чаще, слышалось его приглушенное рычание и едва уловимое биение кожаного сердца. Мы осторожно ступали, пытаясь найти его, время от времени перекликались и смотрели в небо, где надвигались все новые и новые тучи.
Мне это сразу что-то напомнило – эти мужчины, которые настороженно бредут по пояс в траве, раздвигая руками высокие стебли, пристально вглядываясь в сплетение побегов, прислушиваясь к голосам, доносящимся из чащи, спугивают из травы птиц, медленно пересекая бесконечное поле. Когда-то я это видел. Напряженные спины, силуэты, замирающие в сумерках, белые сорочки, светящиеся в темноте.
Когда это было? 90-й, кажется. Да, 90-й. Лето. Домашняя победа над Ворошиловградом. Гол Травмированного на последних минутах. Лучшая его игра, наверное. Ресторан «Украина», возле парка, напротив пожарной станции. Какое-то, уже вечернее, празднование победы, рэкетиры и наши игроки, какие-то женщины в нарядных платьях, мужчины в белых сорочках и спортивных костюмах, официанты, кооператоры, мы, молодые, сидим за одним столом с бандитами; горячие волны алкоголя прокатываются в голове, так, будто ты забегаешь в ночное море, тебя накрывает черной сладко-горькой волной, и уже на берег ты выбегаешь повзрослевшим. Ящики с водкой, бескрайний стол, за которым вмещаются все, кого ты знаешь, шумная паршивая музыка, за окнами синие влажные сумерки, мокрые от дождя деревья, голоса, сливающиеся и напоминающие о дожде, разговоры мужчин и женщин, ощущение какой-то пропасти, которая начинается где-то рядом, откуда дуют горячие невыносимые сквозняки, захватывающие дух и расширяющие зрачки, подкожное ощущение тех невидимых жил, по которым перетекает кровь этого мира, – и вдруг, посреди всего этого золотого мерцания, взрывается стекло, и воздух рассыпается на миллионы хрустальных осколков – кто-то из ворошиловградских выследил наше празднование и запустил кирпичом в ресторанное стекло, которое тут же рассыпалось, и синяя ночь ввалилась в зал, отрезвляя головы и остужая кровь. И тут же, после короткой тишины, – общее движение, злоба в голосах, отвага, рвущаяся из каждого, шумное выскакивание на улицу через дверь и разбитое стекло, грохот башмаков по мокрому асфальту, белые сорочки, прыгающие в сиреневую ночь и светящиеся оттуда, женские фигуры у окна, напряженно вглядывающиеся в темноту. Рэкетиры и кооператоры, футболисты и шпана из нового района – все рассыпаются в темноте и прочесывают пустыри, начинающиеся за парком, загоняя невидимую жертву в сторону реки, не давая ей ускользнуть, странная гонка, полная азарта и радости, никто не хочет отставать, каждый пристально всматривается в черноту лета, пригибается к земле, пытаясь разглядеть врага, за рекой горят далекие электрические огни, будто в траве прячутся желто-зеленые солнца, которые мы хотим изгнать, чтобы рассеять вокруг себя тьму, которая густеет, как кровь, и обогревается нашим дыханием, как двигателями внутреннего сгорания.
4
В ту ночь он спал глубоко и спокойно, будто кто-то перегонял сквозь него сны. Они прокатывались через него, как вагоны с мануфактурой по узловой станции, и он просматривал их все, как начальник станции, от чего вид у него был сосредоточенный и ответственный. Спал он на улице, на своей любимой катапульте, где вчера, на ночь, выпил принесенные мной витамины. Я притащил из вагончика старую шинель и накрыл его, но ночью все равно пару раз просыпался и ходил проверить, все ли с ним в порядке. У ног его спали дворняги, забредшие с трассы. Ветер гонял по ночной площадке бумажные пакеты. На плечо ему садились птицы, а в открытые ладони заползали муравьи, слизывая с кожи красные витаминные пятна. Ночью в северном направлении исчезли последние облака, по небу рассыпались созвездия, и погода снова напомнила о начале июня. Июнь в этих местах пробегал быстро и насыщенно – стебли наполнялись горьковатым соком и листья делались шероховатыми, как кожа на морозе. С каждым днем становилось все больше пыли и песка, которые попадали в ботинки и складки одежды, скрипели на зубах и сыпались из волос. В июне воздух прогревался, как военные палатки, и начиналась теплая пора разомлевших мужчин на улицах и шумных детей в водоемах. Уже утром стало понятно, что готовиться нужно к жаркому лету, которое продлится бесконечно и выжжет все, что попадется под руку, включая кожу и волосы. И даже летние дожди никого не спасут.
Просыпался Коча долго и чувствовал себя с утра опечаленным, как в детстве, когда приходилось вставать вместе с родителями, которые спешили на работу и заставляли собираться в школу. Проснувшись, ходил вокруг гаража, кормил собак черным хлебом, задумчиво осматривал долину, наконец пошел будить меня. Усевшись на соседний диванчик, долго рассказывал какие-то несвязные истории о своей бывшей жене, доставал фотокарточки, нашел где-то под диваном дембельский альбом, обтянутый шинельным сукном, совал его мне. Я лениво отбивался, пытаясь снова заснуть, но после дембельского альбома сделать это было не так-то просто. Наконец поднялся и, завернувшись в колючее больничное одеяло, стал слушать. Коча рассказывал о любви, о том, как встречался со своей будущей женой, о сексе на переднем сиденье старой волги. Почему не на заднем? – переспросил я его, – все же делают это на заднем; дружище, – объяснил Коча, – в старых волгах переднее сиденье – сплошное, как и заднее, поэтому нет никакой разницы, где этим заниматься, ясно? Ясно, – ответил я ему, – нет никакой разницы. И Коча благодарно кивал головой – правильно, дружище, ты все верно сечешь, – и с этим пошел варить чифир.
Спустя какое-то время с заправки просигналила первая машина. Коча раздраженно нацепил очки и поспешил на выход.
– Коча, – сказал я ему, – давай помогу.
– Да ладно, Гер, – отмахнулся он, – от тебя такая помощь…
– Ну какая есть.
– Ну давай. – Он ждал в дверях, пока я искал свою одежду. – Только надень что-нибудь. Куда ты в своих джинсах? У меня там под диваном есть что-то старое, поищи, ладно? – И ушел.
Под диваном у него были два чемодана, набитых тряпьем. Все это отдавало табаком и одеколоном. Я брезгливо порылся в первом чемодане, нашел черные военные штаны, латанные на коленях, но еще вполне товарного вида, с сильным запахом одеколона. Открыл другой чемодан, вынул бундесверовскую куртку, мятую, но не рваную. Натянул ее на плечи. Куртка была тесноватой, Коча, наверное, поэтому ее и не носил, он был примерно одной со мной комплекции. Но особенно выбирать было не из чего. Я посмотрел в окно. Отражение дробилось солнцем и исчезало в лучах. Можно было распознать лишь какие-то очертания, тень. Со стороны я напоминал танкиста, чей танк давно сгорел, но желание воевать осталось. С этими мыслями и пошел трудиться.
В девять приехал Травмированный. Критически оглядел мою рабочую одежду, хмыкнул и пошел к себе в гараж. Я, по большому счету, не так помогал, как мешал. Пару раз разлил бензин, долго разговаривал с каким-то дальнобойщиком, который гнал в Польшу, постоянно цеплялся к Коче, не давая ему выполнять профессиональные обязанности. Наконец он не выдержал и отправил меня к Травмированному. Тот все понял, дал мне пропитанную бензином тряпку и велел очищать какой-то лом, облепленный илом, ржавчиной и масляной краской. Через полчаса такой работы я вконец заскучал, все же многолетнее отсутствие физического труда сказывалось. Шура, – сказал Травмированному, – давай перекурим. Здесь не курят, – ответил на это Травмированный, – это бензозаправка. Ладно, – сказал спустя минуту, – пойди отдохни, потом вернешься. Я так и сделал.
Около полудня подключили телефон. Я набрал Болика. Голос у него был глухой и раздраженный.
– Герман! – кричал он мне. – Как ты там?
– Нормально, – отвечал я. – Здесь курорт. Река рядом. Щуки ловятся.
– Герман! – пытался докричаться до меня Болик. – Какие, на хуй, щуки? Какие щуки, Герман? У нас отчетно-выборная конференция на этой неделе, Герман. А ни хуя не готово, брат. И вообще ты нам нужен, по бизнесу. Ты когда будешь?
– Вот, Боря! – кричал я ему. – Вот именно об этом я и хотел с тобой поговорить. По ходу я задержусь.
– Что, Гера? Что ты сказал?
– Задержусь, я сказал, задержусь!
– Как это задержишься? Надолго?
– Неделя – максимум. Не больше.
– Герман, – вдруг серьезным голосом спросил Болик. – У тебя там все нормально? Может, чем-то помочь надо?
– Да нет, – я говорил легко и убедительно, – расслабься. Через неделю буду.
– Ты же там не останешься, правда? – В голосе Болика действительно слышалось какое-то то ли беспокойство, то ли недоверие, то ли даже надежда.
– Да нет, ну что ты.
– Герман, я тебя давно знаю.
– Тем более.
– Ты же не сделаешь этого?
– Не волнуйся, я же сказал.
– Герман, просто прежде чем сделать глупость, подумай, хорошо?
– Хорошо.
– Подумай о нас, твоих друзьях.
– Я думаю о вас.
– Прежде чем сделать глупость.
– Ну, ясно.
– Подумай, хорошо, Герман?
– Ну а как же.
– Давай, брат, давай. Мы любим тебя.
– И я вас, Боря, я вас тоже люблю. Обоих. Тебя больше.
– Не пизди, – Болик наконец положил трубку.
– Да-да, – кричал я, слушая с той стороны короткие гудки, – и я по тебе тоже! Очень-очень!
После этого я несколько раз набирал брата. Тот упорно не отвечал. Солнце заливало комнату, пыль стояла, как взмученная рыбой речная вода. Я смотрел в окно и чувствовал, как опускается теплое нутро июня, касаясь всего живого на этой трассе. Что делать дальше? Можно было еще раз спуститься в долину, попытаться найти друзей и знакомых, которых я не видел сто лет, поговорить с ними, расспросить о делах, о жизни. Можно было еще сегодня уехать отсюда какими-нибудь попутками, выбраться подальше от всего этого ада, с тысячью лучей и воспоминаний, которые забивали легкие и слепили глаза. Проще всего было, конечно, все это продать. А бабки разделить с компаньонами. Брат, скорее всего, обижаться не стал бы. Даже если бы стал, что бы это изменило? Особого выбора он мне не оставил. Можно какое-то время тусоваться здесь с Кочей, пока тепло и щуки ловятся, делать вид, что хочу помочь, заливать бензин в фуры. Но рано или поздно придется иметь дело с документами, налогами, всем тем хламом, которого я избегал всю свою жизнь. Теперь история с регистрацией фирмы на мое имя казалась странной и неразумной, брат должен был это все предусмотреть, он, в отличие от меня, все всегда просчитывал, зачем ему было подставлять меня, я так и не понял. А главное – почему он теперь исчез, ничего не объяснив, не оставив никаких распоряжений: мол, делай что хочешь, хочешь – продай все, не морочь себе голову, хочешь – раздай бедным, перепиши контору на детский приют, пусть сами заправляют бензином весь этот ковбойский автотранспорт, а хочешь – просто подожги эту будку, вместе со свидетельством о регистрации, и поезжай домой, где тебя ждут верные друзья и интересная работа. Но он никаких распоряжений не оставлял. Просто исчез, как турист из отеля, вытащив меня на просмоленные солнцем холмы, на которых я всегда чувствовал себя неуверенно, еще с детства, от первых воспоминаний, и вплоть до последних лет, проведенных здесь, вплоть до того прекрасного осеннего дня, когда мы с родителями выбрались отсюда, когда наш папа, отставной военный никому не нужной армии, получил жилье неподалеку от Харькова, и мы уехали. Брат тогда остался, не захотел ехать, даже говорить об этом не хотел, с самого начала сказал, что останется, и, кажется, так до конца и не простил нам этого бегства. Прямо он об этом никогда не говорил, но я всегда чувствовал отчужденность с его стороны, особенно по отношению к родителям, которые сдались и покинули эту долину, со всем ее солнцем, песком и шелковицей. Он остался, врылся в холмы и отстреливался на все стороны, не желая уступать свою территорию. Ничем не оправданное упрямство, которого я никогда не понимал, это нас и отличало, он способен был до последнего цепляться за пустую землю, я легко уступал пустоту, пытаясь от нее избавиться. Наконец жизнь все решила по-своему – он сидел в Амстердаме, я застрял на этом холме, с которого, казалось, был виден конец света, и он мне откровенно не нравился.
Коча совсем обессилел, сидел на катапульте и лениво отбивался от водителя, какого-то своего давнего приятеля, который так же лениво пытался подбить его продолжить работу, то есть заправить его перед дальней дорогой. Я вышел во двор и сменил Кочу на его боевом посту. Солнце пахло бензином и висело над нашими головами, как бензиновая груша.
Работа внесла в мое смятение определенную размеренность и упорядоченность. Когда тебе есть чем заняться, ты меньше думаешь о коридорах будущего, по которым так или иначе придется пройти. Я помогал компаньонам, до вечера крутился под оранжевым июньским небом, а вечером Коча достал консервы, забил пару папирос и надел мои наушники. Мы сидели под яблоневыми ветками молча и расслабленно, ощущая кожей, как садится солнце и от реки постепенно поднимается свежесть. Когда совсем стемнело, Травмированный стал собираться, мылся под желтым пластмассовым рукомойником, поливался духами. Надел свою пижонскую белую рубашку и спустился в долину, к золотому электричеству и сиреневым теням в переулках, где его ждали любовницы, открыв окна в черную и прохладную ночь.
Свежий воздух и сладкий драп делали сон глубоким и размеренным, как старое русло; кожа, разгоряченная солнцем, к утру охлаждалась, хотя простыня еще долго сохраняла тепло, которое передалось от тела. Утром Коча поднял меня своими байками, приготовил завтрак и выгнал на улицу чистить зубы. Все это напоминало какое-то детское туристическое путешествие, я совсем выпал из времени, неожиданно получив отпуск, круиз на бензозаправку, и теперь слегка ошалело бродил среди скатов, оплетенных травой, и ржавого железа, в котором скрывались полевые птицы. Травмированный смотрел на меня так же недоверчиво, но не слишком строго; следующим вечером, уже в среду, снова достал мяч, вынес из гаража две банки из-под краски и, поставив меня в эти импровизированные ворота, долго оттачивал удар левой. Кое-кто из водителей меня узнавал, здоровался, спрашивал, как дела, надолго ли я и где мой брат. Я избегал прямых ответов, говоря, что все нормально, хотя понимал, что говорю это неискренне. В конце концов, кому какое дело.
В четверг после обеда появилась Ольга. Приехала на своем скутере с большой плетеной корзиной на плече. Корзина билась о руль и мешала ехать, Ольга с легкостью обогнала фуру, соскочила с трассы и, промчав к заправке, вырулила перед нами. Мы с Кочей сидели в креслах и отгоняли назойливых ос, что кружились вокруг, одурманенные запахом табака и одеколона. Ольга соскочила со скутера, поздоровалась с Кочей, кивнула мне головой.
– Ты еще здесь? – спросила.
– Да, – ответил я, – решил взять отпуск. За свой счет.
– Понятно, – сказала Ольга. – Как там твои друзья?
– Какие друзья?
– На джипе.
– А, эти. Прекрасно. Оказались милыми людьми.
– Серьезно? – не поверила Ольга.
– Крутили мне музыку, предлагали дружить.
– Ну и как?
– Музыка? Говно.
– А дружить?
– Я думаю, – признался я.
– Ну-ну, – холодно сказала Ольга. – Вот, Коча, держи, – протянула ему корзину и пошла в гараж к Травмированному. Поблагодарить Коча не успел.
В корзине оказался свежий хлеб и молоко в пластиковой бутылке из-под кока-колы. Коча с удовольствием отломил кусок хлеба и ухватил его своими желтыми и крепкими, как у старого пса, зубами. Протянул мне бутылку с молоком. Я отказался. Скутер сверкал белыми боками, быстро нагреваясь под солнечными лучами. В долине было тихо, между деревьями сновали птицы, стараясь отыскать в воздухе наименее прогретые участки.
Через некоторое время из гаража вышла Ольга. За ней, в рабочей одежде, вытирая шею белоснежным платком, пыхтел Травмированный. В руке держал какие-то бумаги, которые, очевидно, только что получил от Ольги, недовольно размахивал ими и пытался что-то ей объяснить. Но та его даже не слушала.
– Шура, – сказала она, – ну что ты от меня хочешь?
Травмированный скомкал бумаги, засунул их в карман куртки и, размахивая кулаками, исчез в гараже.
– Что там у вас? – спросил я на всякий случай.
– Ничего, – бросила Ольга. Села на скутер, завела его, посидела так какой-то миг, заглушила двигатель. – Герман, – сказала, – у тебя сейчас много работы?
– Вообще много, – растерялся я. – Но вот как раз сейчас у меня перерыв.
– Давай сходим на речку, – предложила она. – Коча, – обратилась к старику, – ты не против?
Коча в знак согласия сделал большой глоток.
– Ну что – ты идешь? – Ольга снова соскочила со скутера и двинулась по склону вниз. Мне не оставалось ничего другого, как встать и пойти следом.
Она шла впереди, выискивая тропку между густыми кустами терновника и молодыми шелковицами. Склон круто обрывался, трава забивалась ей в кроссовки, со стеблей взлетали бабочки и осы, под ногами мелькали изумрудные ящерицы. Я едва успевал за ней, изнемогая от гонки сквозь раскаленный воздух. Зелени становилось все больше, долина то появлялась из-за высоких веток, то скрывалась за ними, несколько раз дорожка просто исчезала, тогда Ольга легко спрыгивала в траву и пробиралась вперед. В конце концов я не удержался на ногах и покатился вниз, по горькой полыни, проклиная все на свете.
– Эй, что там? – крикнула Ольга откуда-то снизу. – С тобой все в порядке?
– В порядке, в порядке, – недовольно ответил я.
Мне не нравилось, что она заметила и мою усталость, и то, как я скатился в эти травы, и то, что я не выдерживаю темпа, который она задала еще там, на горе. Ну, давай, думал, подойди и протяни мне руку помощи. Зачем-то же ты меня затащила в эти дебри. Давай, подойди ко мне.
Но она и не думала подходить. Она стояла где-то внизу, за стеблями, невидимая и разгоряченная бегом, стояла и ждала, поэтому я вынужден был подняться и, вытряхивая из карманов песок, двинуться вперед, на ее дыхание. Дальше шли молча. Река была не так близко от заправки, проще было спуститься сюда по трассе, но Ольга упрямо обходила деревья и кусты, продиралась сквозь сорняки, перепрыгивала через норы и ямы, как вдруг дорожка оборвалась – внизу, прямо под нами, поблескивала река. Ольга шагнула вперед и, скользнув по крутому меловому склону, легко съехала к воде. Я обреченно скатился за ней. На берегу был небольшой клочок песка, окруженный со всех сторон камышом.
– Только не смотри, – сказала она. – Я без купальника.
– Я вижу, – ответил я.
Она сбросила свое длинное платье, под которым оказались только белые трусики, и ступила в воду. Я хотел отвернуться, но не успел.
– И плавать я не умею, – сказала она, стоя в воде по шею.
– Я тоже, – ответил я, сбросил свои танкистские доспехи и пошел к ней.
Вода была теплая, меловые горы, отражая солнечные лучи, прогревали ее, в такой воде совсем не хотелось двигаться.
– Я, – сказала Ольга, – когда-то работала пионервожатой в пионерском лагере. Это километров пятьдесят отсюда. И каждый день нам с напарницей приходилось вылавливать из реки пионеров.
– Утопленников, что ли? – не понял я.
– Нет, каких утопленников? Нормальных живых пионеров. Они заплывали в камыши и прятались там до вечера. Знали, что мы плавать не умеем. Ты представляешь, какая это ответственность?
– Представляю, – сказал я. – А мы с друзьями рыбу глушили в этой реке.
– Тут есть рыба?
– Нет. Но мы ее все равно глушили.
– Понятно, – сказала Ольга. Капли воды в ее рыжих волосах медно поблескивали, а морщинки под глазами совсем разгладились от теплой воды. – У тебя здесь много друзей?
– Да. Друзей детства.
– Чем они отличаются от других друзей?
– Они многое помнят.
– Герман, у тебя комплексы.
– У меня много комплексов. Например, я не умею плавать.
– Я тоже не умею плавать, – жестко сказала Ольга. – Но не комплексую по этому поводу.
– Вот так и утонешь – незакомплексованной.
– Не утону, – уверенно сказала Ольга. – Нельзя утонуть в реке, в которой плаваешь всю жизнь.
– Может, и так. Просто я в ней давно уже не плавал.
Насекомые пробегали по поверхности воды, как рыбаки зимой по серому льду.
– Что ты решил? – не выдержала Ольга. – С этой заправкой.
– Не знаю. Решил подождать. Время у меня есть. Может, брат вернется.
– Ясно. И сколько будешь ждать?
– Не знаю. Лето длинное.
– Знаешь, Герман, – сказала она вдруг, отгоняя ос, – я тебе помогу, если нужно будет.
– Хорошо, – ответил я ей.
– Но я хочу, чтобы ты понял – это только бизнес. Ясно?
– Ясно.
– Тогда что ты опять на меня пялишься? Я же сказала, что без купальника.
Вода уносила ветки и ворочала по песчаному дну черную траву, насекомые нависали над водой, прилипая к ее клейкой поверхности, вязкая и тягучая полуденная река не столько текла, сколько жила.
Через какое-то время мы выбрались на берег и начали собираться. Ольга снова попросила не смотреть, незаметным движением стянула с себя мокрые трусики и, зажав их в ладони, стала натягивать платье. Мы двинулись и, взобравшись на меловые утесы, побрели вверх, вслед за вечерним солнцем, уже севшим за холмы. Ольга шла впереди, крепко сжимая в левой ладони трусики, платье облепило ее мокрое тело, и я вообще старался на нее не смотреть. На заправке она забрала у Кочи пустую корзину, незаметно бросила туда белье, пошепталась о чем-то с Травмированным, после чего тот кинул на меня суровый взгляд, села на скутер и растворилась в вечернем воздухе, словно ее и не было.
Вечером Коча хрипло рассказывал о своих женщинах, об их коварстве, неразумности и нежности, за которые он их и любил. Консервы заканчивались, я дал Коче денег, он сел на старую украину и поехал вниз, за харчами. Я остался сидеть в кресле, наблюдая за тем, как над трассой проплывают красные потоки, воздух сжимается от пыли и сумерек, а небо становится похожим на томатную пасту.
Это были удивительные дни – я оказался среди давно знакомых и совершенно неизвестных мне людей, которые смотрели настороженно, что-то от меня требуя, ожидая каких-то поступков с моей стороны. Они все будто замерли, выжидая, что же я теперь скажу и как именно начну действовать. Меня это откровенно напрягало. Я привык отвечать за себя и за свои поступки. Но здесь был немного другой случай, другая ответственность. Она свалилась на меня, как родственники с вокзала, и избавиться от нее было не то чтобы невозможно, а просто как-то неловко. Я жил своей жизнью, сам решал свои проблемы и старался не давать незнакомым лишний раз номер своего телефона. И вот вдруг оказался посреди этой толпы, чувствуя, что так просто они меня не отпустят, что придется выяснять отношения и выходить как-то из сложившейся ситуации. На меня тут, похоже, рассчитывали. Мне это откровенно не нравилось. Главное – очень хотелось горячей пиццы.
На следующий день, то есть в пятницу, ближе к вечеру, к нам прибыл странный персонаж, который тут же обратил на меня внимание, да и я его тоже приметил. Приехал он на старом уазе, на таких машинах раньше ездили агрономы и прапорщики, ехал с севера, возвращался в город, одет был, как и я, в военные брюки и камуфляжную майку. На голове какая-то эсэсовская фуражка. Смотрел на всех с подозрением. Молча приветствовал Кочу, отдал честь Травмированному, прошел с ним в гараж. Увидев мою бундесверовскую куртку, подошел, поздоровался.
– Хорошая куртка, – сказал.
– Нормальная, – согласился я.
– Это хорошее сукно. Ты Герман?
– Герман, – ответил я.
– Королев? Юрика брат?
– Ну.
– Ты меня, наверное, не помнишь, я делал с твоим братом бизнес.
– Здесь все делали с моим братом бизнес, – слегка раздраженно сказал я.
– У нас с ним были особые отношения, – он постарался выделить слово «особые». – Он брал у меня горючее для самолетов и продавал куда-то в Польшу. Фермерам.
– У тебя – это где?
– На аэродроме.
– Ты работаешь на аэродроме?
– На том, что от него осталось. Эрнст, – представился он и протянул руку.
– Что это у тебя за имя?
– Это не имя, это погоняло.
– А зовут тебя как?
– Да так и зови – Эрнст. Я уже привык. Ты кто по образованию?
– Историк.
Он изменился в лице. Внимательно осмотрел меня с головы до ног, осторожно взял под локоть и, выведя из гаража, потащил в сторону, от удивленных Кочи с Травмированным.
– Знаешь, Герман, – он все еще держал меня под локоть, уводя подальше от заправки. – Я тоже историк. Эта работа, на аэродроме, просто так получилось. Ты что заканчивал?
– Харьковский университет.
– Истфак?
– Истфак.
– Где практику проходил?
– Да под Харьковом и проходил.
– Копал?
– Копал.
– А что можешь сказать по поводу «Мертвой головы»?
– Какой головы?
– Мертвой. Дивизия такая была.
– Ну, – заколебался я, – ничего хорошего.
– Вот что, Герман, – он больно сжал мне локоть. – Ты обязательно должен приехать ко мне на аэродром. Я открою тебе глаза.
– На что? – не понял я.
– На все. Ты же ничего не понимаешь.
– А ты понимаешь?
– А я понимаю. Я, Герман, перекопал здесь все до самого Донбасса. Короче, так – жду тебя в понедельник. Приедешь?
– Приеду, – согласился я.
– Найдешь?
– Найду.
– Вот и хорошо.
Он решительно повернулся и направился к уазу. Подошел к Коче, сунул ему бабки за бензин и запрыгнул в кабину.
– В понедельник! – крикнул на прощанье.
Когда пыль за ним рассеялась, я подошел к Коче.
– Кто это? – спросил.
– Эрнст Тельман, – ответил с удовольствием Коча, – лучший друг немецких пионеров.
– Что за имя?
– Нормальное имя, – засмеялся Коча. – Механик с аэродрома.
– Наверное, я его знаю.
– Здесь все друг друга знают, – словно повторил за кем-то Коча.
– Он нам спирт сливал, из каких-то авиационных запасов. Лет двадцать назад, – начал вспоминать я.
– Вот видишь, – согласился Коча.
– А почему Эрнст?
– Он перекопал тут полдолины. Ищет немецкие танки.
– Танки?
– Угу.
– Зачем ему танки?
– Не знаю, – признался Коча. – Для самоутверждения. Он говорит, что где-то здесь в наших местах осталось несколько танков. Ну, и ищет теперь. У него дома целый фашистский арсенал – автоматы, снаряды, ордена. Но при этом он не фашист, – предупредил Коча. – Поэтому и Эрнст Тельман.
– Ясно, – понял я.
– Немецкий танк, – добавил, подойдя, Травмированный, – больших денег стоит. Только хуй он что откопает.
– Почему? – не понял я.
– Гера, – раздраженно сказал Травмированный, – это же не мешок картошки, это 60 тонн железа. Чем он его, саперной лопаткой копать будет? Ладно, давай работать.
Травмированный недовольно развернулся и исчез в гараже. Я побрел за ним. 60 тонн, думал, и правда не мешок картошки.
Для себя я открыл, что работа может приносить если не удовольствие, то, по крайней мере, чувство честно выполненного долга. Последний раз нечто подобное я испытывал в третьем классе местной школы, когда нас вывозили собирать яблоки в совхозных садах, и мы усердно искали тяжелые опавшие плоды в холодной сентябрьской траве. В субботу машин было больше, чем обычно. Они двигались на север, в сторону Харькова. Коча радостно считал бабло, переживая, хватит ли на всех запасов горючего, поскольку бензовоз должен был приехать только на следующей неделе.
Днем, когда очередь убавилась, а солнце взошло на высшую точку, я сбросил тяжелые рукавицы, предупредил Кочу, что отойду на час, и двинулся вдоль холма, подальше от трассы. Даже не знаю, куда именно я собирался идти, скорее всего, просто нужно было от всего этого отдохнуть, пройтись по живописным окрестностям, так сказать. Спустившись с холма в балку и выбравшись наверх, я вышел на бескрайние кукурузные поля, тянувшиеся до горизонта, да и за горизонтом, похоже, они точно так же тянулись. Никакой дороги здесь не было, поэтому я просто пошел вперед, стараясь, чтобы солнце светило в спину и не слепило глаза. Пейзаж был салатным от молодой кукурузы и черным от сухой земли, кое-где попадались небольшие впадины, местность напоминала поле для гольфа, на котором зачем-то посеяли кукурузу. Вдруг впереди, метрах в двухстах, заметил какую-то фигуру, кто-то замер, прислушиваясь к окружающей тишине. Я не мог разглядеть, кто именно это был, и подумал, что мы, наверное, странно здесь выглядим среди кукурузы, среди черноземных массивов, странно и подозрительно. А подойдя ближе, узнал Катю. На ней был джинсовый комбинезон, в котором, наверное, было тяжело двигаться в такую жару. Под комбинезоном – ярко-желтая майка. На ногах – те же самые сандалии, что и в прошлый раз. Она меня тоже заметила, стояла и ждала, пока я подойду.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я вместо приветствия.
– А ты? – она, похоже, совсем не удивилась, увидев меня.
– Тебя искал.
– Ага, рассказывай, – она смотрела холодно и недоверчиво.
– Привет, – протянул ей руку.
Она какое-то мгновение подумала, потом протянула свою. Даже улыбнулась, хотя скорее пренебрежительно, чем дружески.
– Так что ты тут делаешь?
– Пахмутову ищу.
– Кого? – не понял я.
– Пахмутову. Овчарку. Она постоянно сюда убегает, в поля.
– Вернется. Собаки – они мудрые.
– Да она старая совсем, – обеспокоенно сказала Катя. – У нее склероз. Она пару раз выбегала на трассу, я ее потом еле находила. Хорошо, что ее тут все знают, поэтому никто не трогает.
– Так привяжи ее. Чтобы она не убегала.
– Давай я тебя привяжу, – разозлилась Катя. – Чтобы ты не убегал.
– Ну ладно, ладно – примирительно сказал я.
Но Катя уже не слушала. Отвернулась и стала звать свою овчарку.
– Пахмутова! – кричала она в пустые поля. – Пахмутоваааа!
И тут появился странный звук. Он нарастал, распадаясь на дребезжащие ноты, и раскалывал собой тишину, как ледокол речные льды. Катя сразу напряглась и посмотрела вверх. По небу двигался странный предмет. Двигался он в нашу сторону, и вскоре я понял, что это кукурузник, АН-2. Неожиданно Катя бросилась ко мне и, потянув за рукав, упала на землю. Я упал на нее. Ничего себе, подумал. А Катя тут же зашептала:
– Лежи тихо и не двигайся. И прикрой меня. У меня майка яркая, могут заметить.
– Кто? – не понял я.
– Кукурузники.
– Это что – их авиация?
– Да. Лучше им на глаза не попадаться. Они не любят, когда кто-то заходит на их территорию. Могут быть проблемы.
– Да ладно, – я попытался подняться.
Но Катя резко потянула меня на себя и сказала с неподдельным испугом в голосе:
– Лежи, я сказала!
Я уткнулся лицом ей в плечо. Земля под ее волосами была сухая и потрескавшаяся, по кукурузным стеблям пробегали муравьи, и пыль забивалась Кате в черные волосы. Глаза у нее были цвета пыли, она будто пыталась слиться с местностью и остаться незамеченной. Самолет тем временем приближался, гудел отчаянно и угрожающе, и в какой-то момент я прикрыл Катю собой, втиснувшись в нее, как в траву. Она настороженно дышала и вдруг скользнула рукой мне под футболку.
– Ты совсем мокрый, – сказала удивленно.
– Это от солнца.
– Лежи тихо, – повторила.
– Какой у тебя неудобный комбинезон, – я пытался расстегнуть пуговицы на шлейках и просунуть руку ей под футболку, но они не поддавались, я напрасно их дергал и тянул на себя, нервничал и злился, а она как-то отстраненно и невесомо касалась моей кожи, при этом даже не глядя на меня. Она вся сосредоточилась на этом самолете, который вдруг тяжелой тенью скользнул по нашим телам, оглушил ревом и быстро стал отдаляться, оставляя после себя дым, чад и пустоту. Мне даже удалось расстегнуть ей одну из пуговиц, но тут она, похоже, почувствовала, что опасность миновала, и сразу же, вытянув свою руку из-под моей футболки, легко меня оттолкнула.
– Все, хватит, – сказала и поднялась.
– Погоди, – не понял я. – Куда ты?
– Вставай.
– Куда ты? Подожди.
– Хватит, – спокойно повторила она и застегнула пуговицу, над которой я так долго бился.
Черт, подумал я.
И вдруг услышал над головой тяжелое дыхание. Поднявшись, увидел рядом с собой овчарку. Я даже не заметил, когда она подошла. Теперь старушка Пахмутова стояла рядом и смотрела на меня с каким-то неподдельным удивлением – мол, что ты от нас хочешь. И я не знал, что ей ответить.
– Все, пошли, – сказала Катя и направилась в сторону телевышки, торчавшей из-за горизонта. Пахмутова охотно последовала за ней. Я отряхнул пыль и обломанно побрел за ними.
По дороге Катя молчала, на мои попытки завязать разговор не обращала внимания, что-то мурлыкала себе под нос и говорила в основном с Пахмутовой. У ворот вышки остановилась и протянула мне руку.
– Спасибо, – сказал я. – Извини, если что не так.
– Да ладно, – ответила она спокойно. – Все в порядке. Не забредай в кукурузу.
– Что ты их так боишься?
– Я их не боюсь, – ответила Катя. – Я их знаю. Все, я ушла.
– Подожди, – остановил я ее. – Что ты вечером делаешь?
– Вечером я делаю уроки. И утром тоже, – добавила она.
Овчарка на прощание обнюхала мою обувь и тоже отправилась домой. Вечер трудного дня, подумал я.
Травмированный посмотрел на меня с подозрением, как будто все зная и понимая. Но промолчал. А уже собираясь домой, подошел и сказал:
– Короче, Герман, – голос его звучал глухо, но доверительно. – Ты нам завтра будешь нужен.
– Кому это вам?
– Увидишь, – уклонился от ответа Травмированный. – Мы заедем часов в одиннадцать. Будь готов. Дело серьезное. На тебя можно рассчитывать?
– Ну ясно, Шур, о чем речь.
– Я так и думал, – сказал на это Травмированный, сел в свою легковушку и покатил к трассе.
Ну вот, подумал я, началось. И не говори, что ты был к этому не готов.
5
Я долго думал над этой историей. Как получилось, что они меня втянули в свои разборки? Что я тут делаю? Почему до сих пор не уехал отсюда? Главное – что задумал Травмированный? Зная его характер и сложные отношения с реальностью, можно было от него ожидать всего, что угодно. Но как далеко он мог зайти? Ведь дело, думал я, касается бизнеса, поэтому насколько он готов защищать его? И какую роль в этой комбинации он приготовил мне? Я пытался понять, что ждет меня завтра днем, доживу ли я до следующего вечера и не стоит ли мне свалить отсюда прямо сейчас. Никто не мог гарантировать, что все закончится спокойно и бескровно, они все готовы идти на принцип – и Травмированный, и эти пилоты на кукурузнике, у всех у них слишком много амбиций, чтобы решать вопросы организационного характера без трупов. Все будто вернулось назад – школьные годы, взрослый мир, который находится совсем рядом, словно кто-то открыл дверь в соседнюю комнату и ты видишь все, что там делается, а главное – видишь, что ничего хорошего там в действительности нет, но теперь, поскольку дверь открыта, ты тоже каким-то образом становишься ко всему этому причастным. С такими мыслями плохо засыпать, они требуют решения. И решение зависит не только от тебя. Все решится тогда, когда рядом с тобой будут стоять братья по оружию. Но где они, эти братья, и кто они? Я стоял в темноте, ощущая настороженное дыхание и горячий стук решительных сердец. Ночь разгоралась, как свежий асфальт, до утра не оставалось ни времени, ни терпения. Возможно, это и был тот момент, когда нужно было решать – оставаться или убираться вон. И этот момент я проспал.
Проснулся я рано, понимая, что время для отступления потеряно и отступать просто некуда. Выйти вот просто так на солнечный свет, который уверенно заливал комнату, и покинуть эту территорию мне казалось невозможным. Ночью я еще бы смог это сделать, но не сейчас. Сразу стало проще думаться, я встал и, стараясь не разбудить Кочу, начал собираться. Надел свои танкистские брюки, нашел под диваном тяжелые военные ботинки, поношенные, но вполне надежные. Подумал, что лучше сегодня быть в них, на случай кровавых стычек. Натянул на плечи футболку, вышел во двор. Среди металлолома нашел удобную арматурину. Взвесил на ладони. Именно то, что надо, подумал я, и пошел навстречу неизвестному.
Неизвестное, впрочем, задерживалось. После двухчасового загорания на креслах хотелось спать и есть, но я понимал, что перед подобными боевыми вылазками о еде лучше не думать. И в таком примерно настроении провалился в сладкий утренний сон.
Совсем рядом со мной, на расстоянии нескольких шагов, вдруг отворился воздух и появился непонятный сквозняк. Тянуло оттуда горячим ветром и тяжелым утробным жаром. Жар этот въедался в сон, так что мне показалось в какой-то момент, что я таки сбежал, собрался с силами и вырвался назад, к привычной жизни. И даже проснувшись, еще некоторое время чувствовал, как продолжается это солнечно-томительное ощущение дороги, как пылают передо мной огонь и пепел, от которых становится сладко и тревожно. Даже не открывая глаз, я догадался, в чем тут дело и что именно стояло сейчас передо мной, выдыхая адский жар. А стоял передо мной, прямо у моего кресла, тяжелый и горячий, как августовский воздух, икарус. Этот запах ни с чем не спутаешь, так пахнут трупы после воскрешения. Он стоял с выключенным двигателем и темными окнами, так что совсем не было видно, что там у него внутри, хотя там, несомненно, что-то было, я слышал приглушенные голоса и настороженное дыхание, поэтому резко поднялся и попытался заглянуть в салон. Вдруг дверь отворилась. На ступеньках стоял Травмированный. Был в бело-голубой футболке сборной Аргентины и удивленно рассматривал мои военные ботинки.
– Ты что, – спросил, – так и поедешь?
– Ну, – ответил я, пряча арматурину за спину.
– А арматура зачем? – продолжал удивляться Травмированный. – Собак отгонять?
– Просто так, – растерялся я и забросил свое оружие в заросли.
– Ну-ну, – только и сказал Травмированный и, отступив в сторону, кивнул головой: давай, мол, заходи.
Я шагнул внутрь. Поздоровался с водителем, тот равнодушно кивнул в ответ, поднялся еще на одну ступеньку и оглядел салон. Было темновато, я сначала даже не разглядел, кто там сидел. Потоптался на месте, оглянулся на Травмированного, снова всмотрелся в автобусные сумерки и неуверенно помахал рукой, приветствуя пассажиров этого мертвенного транспорта. Это был сигнал. Автобус тут же взорвался, и по салону прокатился радостный свист и шум, и кто-то первым закричал:
– Здоров, Герыч, здоров, сучара!
– Здоров, – подключились сразу крепкие глотки, – здоров, сучара!
Я настороженно, однако на всякий случай приветливо, улыбался в ответ, не совсем понимая, что происходит. Но тут Травмированный легко подтолкнул меня в спину, и я сразу же упал в дружеские объятия, только теперь разглядев все эти лица.
Были тут все – и Саша Питон с одним глазом, и Андрюха Майкл Джексон с синими церковными куполами на груди, и Семен Черный Хуй с откушенным ухом и пришитыми пальцами на правой руке, и Димыч Кондуктор с наколками на веках, и братья Балалаешниковы – все трое, с одной на всех мобилой, и Коля Полторы Ноги с выкрашенной белым залысиной и гитлеровскими усиками, и Иван Петрович Комбикорм с угловатой от нескольких переломов головой, и Карп С Болгаркой – с болгаркой в руках, и Вася Отрицало с забинтованными кулаками, а еще дальше сидели Геша Баян и Сережа Насильник, и Жора Лошара, и Гоги Православный – одним словом, весь золотой состав «Мелиоратора-91» – команда мечты, которая рвала на куски спортивные общества отсюда и до самого Донбасса и даже выиграла Кубок области; заслуженные мастера спорта в отдельно взятой солнечной долине. Они сидели тут все, передо мной, весело хлопали по плечам, дружески ерошили мне волосы и радостно смеялись из тьмы салона всеми своими золотыми и железными фиксами.
– Что вы тут делаете? – спросил я, когда первая волна радости схлынула.
На какое-то мгновение воцарилась тишина. Но вдруг громкий рев прокатился надо мной – друзья, переглядываясь, весело смеялись и искренне радовались, глядя на мою растерянную рожу.
– Герыч! – кричал Гоги Православный. – Дарагой! Ну ты даешь!
– Ну ты и даешь, Гера! – вторили ему братья Балалаешниковы, заваливаясь на расшатанные кресла. – Ну ты и даешь, брат!
И все остальные тоже громко гоготали, хлопая меня по спине, и Саша Питон даже подавился своим кэмелом, а Сережа Насильник рыдал от смеха, уткнувшись в грудь Васи Отрицалы, которому это, впрочем, не слишком нравилось. И Жора Лошара, показывая на меня пальцем, смеялся, и Карп С Болгаркой, смеясь, размахивал в воздухе болгаркой, демонстрируя весь свой боевой пыл. Но вот Травмированный подошел сзади и спокойно положил руку мне на плечо. Все притихли.