Во время Второй мировой войны Сабуро Сакаи стал в Японии живой легендой. Совершенные им в воздухе беспримерные подвиги повсюду были на устах у летчиков.
Среди летчиков-истребителей Сакаи заслуженно пользовался исключительно высокой репутацией и уважением. Сабуро Сакаи был единственным японским асом, который ни разу не потерял в бою своего ведомого. Это выдающееся достижение для летчика, участвовавшего более чем в двухстах воздушных боях, и этим объясняется порой доходившее чуть ли не до драки жестокое соперничество среди других пилотов, стремившихся стать его ведомыми.
Обслуживающие его самолеты техники относились к нему с огромным уважением. Стать механиком истребителя Сакаи считалось величайшей честью. Ходили легенды о мастерстве Сакаи, который за двести боевых вылетов ни разу при посадке не допустил промахов, не перевернулся и не разбил поврежденный в бою самолет, хотя сам он был ранен и садиться приходилось в тяжелых ночных условиях.
Во время воздушных боев за остров Гуадалканал в августе 1942 года Сабуро Сакаи получил тяжелейшие ранения. К числу выдающихся подвигов следует отнести его отчаянную борьбу за возвращение в поврежденном истребителе на базу в Рабауле. В том полете ему, ослепшему на правый глаз, с парализованными левой рукой и левой ногой приходилось вести самолет, испытывая нечеловеческие мучения от нестерпимой боли, причиняемой зазубренными кусками металла в груди и спине и двумя осколками пуль 50-го калибра в черепе.
Подобных ранений оказалось бы вполне достаточно, чтобы положить конец участию в боях любого летчика. Спросите кого угодно из летавших на истребителях ветеранов, какие страшные трудности ожидают боевого летчика с одним глазом. В особенности если он должен вернуться в район воздушных боев и сражаться на устаревшем истребителе Зеро против новейших и превосходящих его по всем параметрам американских самолетов «хеллкэт».
После долгих месяцев физических и душевных мук, за время которых Сакаи почти потерял надежду вернуться в ставшее его первой любовью небо, он снова принял участие в боях. Он не только вновь доказал свое умение летать, но и сбил еще четыре вражеских самолета, доведя общее количество своих подтвержденных побед до шестидесяти четырех.
Читатель, несомненно, удивится, узнав, что Сабуро Сакаи никогда не был отмечен наградами правительства своей страны. Вручать награды или объявлять благодарности в Японии не принято. Признания можно добиться лишь посмертно. Когда асам других стран в торжественной обстановке вручали многочисленные награды за их подвиги, Сабуро Сакаи и его соратники продолжали участвовать в боях, так и не познав удовлетворения от подобного признания.
История Сабуро Сакаи впервые дает возможность пристально взглянуть на «противоположную сторону». Перед нами предстают переживания человека, нашего бывшего врага. Сакаи является представителем той части японского общества, о которой мы в Америке знаем очень немного и еще меньше понимаем этих людей. Это знаменитые самураи – профессиональные воины, чья жизнь посвящена служению своей стране. Их особый мир отличал их даже от народа их собственной страны. Теперь, впервые, вы сможете услышать суждения, разделить чувства и переживания людей, возглавлявших борьбу Японии в воздухе.
В ходе работы над этой книгой мне представилась возможность побеседовать со многими из моих друзей, летавшими на истребителях на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны. Любой из них всегда видел в противостоящих им японских летчиках-истребителях лишь каких-то непонятных существ. Им и в голову не могло прийти, что японский летчик является точно таким же, как они, человеком. Он всегда казался далеким и чужим.
Подобным же было отношение к нашим летчикам таких людей, как Сакаи.
Эта книга поможет увидеть войну в воздухе на Тихом океане в новом свете. Усилиями нашей пропаганды времен войны японский летчик превратился в карикатуру, представ человеком, «ковыляющим» по небу в своем самолете, не замечающим ничего вокруг, держащимся в воздухе лишь по милости Божьей.
Подобное отношение в очень многих случаях приводило к фатальному исходу. Летным талантом Сабуро Сакаи не уступал лучшим пилотам других стран, он принадлежит к числу самых великих пилотов всех времен. Огнем своих пушек он сбил шестьдесят четыре самолета противника, и не окажись его ранения столь тяжелыми, число это могло бы быть намного больше.
Никто не ставит под сомнение доблесть наших солдат в выпавших на их долю испытаниях во время Второй мировой войны. Были у нас как великие, так и вполне заурядные достижения. Но многие из наших «документально зафиксированных» побед в воздухе были лишь победами на бумаге.
В данном случае речь идет о знаменитой истории капитана Колина П. Келли. Читателя, несомненно, заинтересует представленная на страницах этой книги версия гибели Келли 10 декабря 1941 года в изложении Сакаи. Возникшие вокруг его гибели домыслы – якобы он, прорвавшись сквозь строй вражеских истребителей, атаковал и потопил линкор «Харуна», направив на него свой самолет, за что был удостоен медали «За доблесть» конгресса США, – являются заблуждением, вызванным неточностями в отчете о бое и страстным желанием американцев найти «героя» после Пёрл-Харбора.
Во время сражения, о котором идет речь, линкор «Харуна» находился в противоположной части Южно-Китайского моря, оказывая поддержку войскам, участвовавшим в Малайской кампании. В то время на Филиппинах вообще не было линейных кораблей. Военный корабль, который Келли действительно атаковал, но не потопил, по словам Сакаи и других осуществлявших прикрытие судна летчиков, был небольшим крейсером класса «Нагара» водоизмещением 4000 тонн. Атака Келли завершилась, и он покинул район прежде, чем противник обнаружил его присутствие. Он не совершал самоубийственного тарана судна, а осуществлял бомбардировку с высоты 22 000 футов и затем был сбит – сбит Сабуро Сакаи – неподалеку от Кларк-Филд на Филиппинах. Келли был удостоен награды, но не медали «За доблесть», а Креста за военные заслуги.
Горькая ирония, отнюдь не делающая чести памяти этого молодого офицера, состоит в том, что Колина Келли не помнят за тот подвиг, который он действительно совершил. Келли и его второй пилот оставались за штурвалом объятого пламенем бомбардировщика, давая возможность покинуть подбитый самолет остальным членам экипажа. Именно на такую жертву он вынужден был пойти.
С тем чтобы получить полное представление и написать историю Сабуро Сакаи Фред Сайто в течение почти целого года проводил выходные дни с Сабуро, собирая сведения о боевом прошлом ныне живущего знаменитого японского аса. Вскоре после войны, как только представилась возможность, Сакаи подготовил подробные записки о выпавших на его долю испытаниях. Эти записки вместе с ответами на тысячи заданных Сайто – опытным и знающим корреспондентом агентства Ассошиэйтед Пресс – вопросов воссоздают личную историю Сакаи.
Сайто просмотрел тысячи страниц официальных отчетов бывшего Императорского военно-морского флота Японии. Он побывал на всех крупных японских островах, где взял десятки интервью у оставшихся в живых летчиков и офицеров, перепроверяя изложенные этими людьми факты. С целью создания подлинной картины им были опрошены военные различных званий начиная от простых механиков самолетов до генералов и адмиралов. Следует отметить, что часть рассказов Сакаи о боевых действиях не вошла в книгу, ибо в официальных материалах японских и американских архивов им не нашлось документальных подтверждений.
Особо ценным документом стал личный боевой журнал бывшего капитана морской авиации Масахисы Сайто. Капитан Сайто, командовавший базировавшимся в Лаэ истребительным полком, в котором служил Сакаи, вел подробный журнал во время боевых действий в этом регионе. Поскольку он представлял собой личный дневник, не попавший в Штаб Императорского военно-морского флота, мы с Фредом Сайто считаем его одним из наиболее ценных документов о войне в воздухе на Тихом океане.
К числу непростительных упущений следует отнести то, что офицеры порой не сообщают находящимся в тылу штабам обо всех трудностях командования своими подразделениями во время ведения боевых действий. Подобная практика была особенно широко распространена в военно-морском флоте Японии. В личном дневнике капитана Сайто, например, имеются подробные списки точного числа японских самолетов, которым удалось или не удалось вернуться после практически ежедневных вылетов на задания в район театра военных действий в Новой Гвинее. В ряде случаев записи в журнале прямо противоречат несметному количеству победных реляций многих наших летчиков. Капитан Сайто пережил войну, и долгие беседы с ним оказались неоценимым подспорьем в написании этой книги.
Бывший капитан морской авиации Тадаси Накадзима, с которым вам предстоит встретиться на страницах этой книги, в настоящее время служит в звании полковника в новых военно-воздушных силах Японии. Многочасовые беседы с полковником Накадзимой дали весьма ценный материал для самых интересных разделов этой книги. Большую помощь оказал и генерал-майор (в прошлом капитан морской авиации) Минору Гэнда, командовавший подразделением, где служил Сакаи в последние дни войны. Среди упомянутых в этом повествовании Гэнда единственный, кто имеет звание генерала и является пилотом реактивных истребителей, налетавшим большое количество часов на самолетах типа «F-86».
Мы также глубоко признательны полковнику Масатаке Окумия, занимающему в настоящее время пост главы разведки объединенного комитета начальников штабов Японии. Полковник (в прошлом капитан) Окумия, один из моих соавторов в создании книг «Зеро» и «Истребитель Зеро», провел воздушных боев больше, чем любой другой японский офицер, а в последний год войны командовал силами противовоздушной обороны Японии. Благодаря его помощи мы смогли получить необходимые материалы из архивов ныне не существующего Императорского министерства военно-морского флота.
Я думаю, что здесь важно рассказать об отношении Сакаи к своему теперешнему положению выдающегося аса, пережившего войну. По мнению Сакаи, ему просто повезло, что он выжил в проигранной его страной войне, когда начиная с 1943 года ему приходилось участвовать в непрекращающихся кровопролитных воздушных боях. Многие знаменитые японские асы – Нисидзава, Ота, Такацука, Сугита и другие – отдали жизнь, сражаясь в нескончаемых воздушных боях с превосходящими силами противника.
Вот что рассказывает Сакаи о послевоенном периоде:
«В Императорском военно-морском флоте я овладел лишь одной профессией: быть пилотом истребителя и уничтожать врагов моей страны. Этим я занимался почти пять лет в Китае и на Тихом океане. Другой жизни я не знал. Я был воздушным бойцом.
После капитуляции меня вышвырнули из военно-морского флота. Несмотря на полученные ранения и долгую службу, рассчитывать на пенсию мне не приходилось. Мы потерпели поражение, а пенсии или пособия по инвалидности выплачивают лишь ветеранам победившей страны.
По постановлениям оккупационных властей мне было запрещено управлять самолетами любых типов. В течение долгих семи лет оккупации с 1945-го по 1952 год я был лишен возможности занимать должности в государственных учреждениях. Все просто. Я был военным летчиком. Точка.
С окончанием войны на Тихом океане для меня начался новый, длительный период труднейшей борьбы – борьбы более жестокой, чем та, что я познал в сражениях. У меня появились новые и куда более опасные враги: бедность, голод, болезни и безысходность. Возводимые на каждом шагу оккупационными властями барьеры не давали мне возможности занимать должности в государственных учреждениях. Существовала лишь одна возможность, и я с жаром ухватился за нее. Два годя непосильного ручного труда, жизнь в трущобах, постоянная нехватка еды и лохмотья вместо одежды.
Последним сокрушительным ударом стала смерть от тяжелой болезни моей дорогой жены. Хацуо удалось пережить бомбардировки и прочие тяготы войны, но она не смогла спастись от нового врага.
Наконец, после долгих лет лишений мне удалось накопить денег, чтобы открыть небольшую типографию. Работая сутками, я кое-как сводил концы с концами и даже отложил кое-что на будущее.
Вскоре мне посчастливилось найти вдову вице-адмирала Такидзиро Ониси, на поиски которой я потратил много месяцев. Адмирал Ониси, сделав харакири, покончил жизнь самоубийством сразу после капитуляции в 1945 году. Он решил, что лучше умереть, чем оставаться в живых, когда стольким его солдатам – солдатам, которым он приказывал умирать, – не суждено было вернуться. Ведь именно Ониси стал организатором нанесения сокрушительных ударов камикадзе.
Госпожа Ониси была для меня не просто вдовой адмирала, она была теткой моего лучшего друга лейтенанта Сасаи. Сасаи погиб в сражении за Новую Гвинею, когда я находился в госпитале в Японии.
Госпожа Ониси в течение нескольких лет добывала себе средства к существованию торговлей вразнос на улице. Я пришел в ярость, увидев, как она в лохмотьях, еле передвигая ноги, шла по улице, но помочь ей ничем не мог.
Теперь, имея небольшую типографию, я уговорил ее занять должность управляющего. Вскоре наш бизнес стал расширяться. Я старательно искал и привлек к делу еще нескольких вдов и братьев своих близких друзей, которые летали вместе со мной во время войны и погибли в сражениях.
К счастью, многое изменилось. Прошло более десяти лет после окончания войны. Наш бизнес продолжает расширяться, работающие вместе со мной в типографии люди снова встали на ноги.
В последние годы действительно происходило нечто необычное. Меня в качестве почетного гостя несколько раз приглашали на американские военные корабли, а потрясающие изменения, отличающие современные реактивные истребители от старых самолетов Зеро и „хеллкэт“, просто поразительны. Я познакомился с людьми, с которыми мне приходилось сражаться в воздушных боях. Я сидел и беседовал с ними, и нашел в них друзей. Меня это и впрямь изумляет больше всего: те самые люди, против которых в далеком прошлом были направлены мои пушки, теперь искренне предлагали мне свою дружбу.
Несколько раз ко мне обращались с предложением поступить на службу в новые военно-воздушные силы Японии. Я отклонил эти предложения. У меня нет желания становиться военным, чтобы снова пережить то, что прошло.
Но умение летать сродни умению плавать. Так просто его не забудешь. Я провел на земле более десяти лет. Но, закрывая глаза, я опять чувствую, как сжимаю правой рукой ручку управления, а левой – ручку газа, стараюсь нащупать ногами педали руля высоты. Я ощущаю свободу и чистоту, в памяти всплывает все то, что так знакомо пилоту.
Нет, я не разучился летать. Если я потребуюсь Японии в случае наступления сил коммунизма на нашу страну, я снова стану летать. Но я страстно молю, чтобы мне не пришлось вернуться в воздух по этой причине».
Сабуро Сакаи, Мартин КайдинТокио, 1956 г., Нью-Йорк, 1956 г.
Находящийся на острове Кюсю – самом южном из крупнейших японских островов – городок Сага расположен на полпути между двумя главными центрами, ставшими хорошо знакомыми в последние годы тысячам американцев. В городе Сасебо военно-морские силы США разместили большую часть флота, участвовавшего в войне в Корее. Со взлетно-посадочных полос аэродрома в городе Асия американские истребители и бомбардировщики отправлялись в полеты через узкий Цусимский пролив для нанесения ударов по войскам китайцев и корейцев на ставшем причиной раздора полуострове.
Городу Сага отнюдь не в новинку военные экспедиции через Цусимский пролив. Мои предки были в составе японских сил, которые в 1592 году осуществили вторжение в Корею из Саги. Да и сам неприятный исход современного конфликта в Корее отнюдь не нов. В средневековой войне между Кореей и Японией воюющие стороны оказались в тупике после того, как китайская династия Мин бросила свои силы на поддержку северных корейцев, точно так же как вмешательство коммунистического Китая привело к возникшему в наше время в Корее тупику.
Итак, моя семья ведет свое происхождение от воинов, многие годы мои предки верой и правдой служили средневековым правителям Саги, пока один из них в XIX веке в соответствии с планом централизации не передал свое родовое поместье во владение императора.
Во времена Средневековья, когда население Японии делилось на четыре касты, моей семье выпала честь принадлежать к правящему классу, известному под названием «самураи», что означает «воины». Находясь в стороне от мирских проблем повседневной жизни, самураи, не знавшие забот о хлебе насущном, с гордостью носили свое звание и посвящали свою жизнь участию в управлении делами провинции, находясь в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, требовавшим проявления их воинской доблести. Случался ли неурожай или возникали другие неурядицы, все необходимое для жизни было гарантировано самураю его господином.
Отмена кастовой системы в XIX веке нанесла сокрушительный удар по гордым самураям. В один момент они оказались лишены всех своих бывших привилегий и были вынуждены превратиться в торговцев и фермеров. Им пришлось приспосабливаться к образу жизни, мало пригодному для их процветания.
Как и следовало ожидать, большинство самураев стали испытывать лишения, кое-как перебиваясь в услужении у богатых или работой от рассвета до заката на своих крошечных фермах. Не легче, чем остальным, пришлось и моему деду: в конце концов и ему пришлось взять в аренду небольшую ферму, где непосильным трудом он добывал себе средства к существованию. Моя семья была тогда, да и остается сейчас, одной из самых бедных в деревне. На этой самой ферме я и родился 26 августа 1916 года, став третьим из четверых сыновей в семье, где кроме братьев было еще три сестры.
Горькая ирония заключается в том, что моя собственная судьба во многом сходна с судьбой моего деда. Когда в августе 1945 года Япония капитулировала перед союзниками, я в то время был одним из оставшихся в живых знаменитых асов своей страны, имевшим на счету шестьдесят четыре сбитых в воздушных боях самолета противника. По окончании войны меня уволили из рядов расформированных Императорских военно-морских сил и лишили возможности занимать должности в правительственных учреждениях. Я остался без гроша, не имея профессии, способной дать мне возможность приспособиться к жизни в мире, который рушился вокруг меня. Как и мой дед, я зарабатывал на жизнь тяжелым ручным трудом. Лишь по прошествии нескольких лет, проведенных в нелегкой борьбе, мне удалось скопить достаточно денег, чтобы открыть небольшую типографию, ставшую источником средств для моего существования.
Работа на занимавшей всего один акр семейной ферме неподалеку от города Сага тяжелым бременем лежала на плечах моей матери, которой еще приходилось заботиться и своих семерых детях. Вдобавок ко всем невзгодам она овдовела, когда мне было одиннадцать лет. В воспоминаниях о том времени она предстает передо мной женщиной, занятой лишь работой, когда, согнувшись, с привязанной за спиной моей младшей сестрой она часами трудилась в поле в нечеловеческих условиях. Но я не могу припомнить, чтобы хоть раз слышал, как жалоба сорвалась с ее губ. Она была одной из самых мужественных женщин, которых я знал, настоящей женщиной из рода самураев, гордой и непреклонной, но способной, если требовалось, на душевную теплоту.
Иногда после нанесенных мне старшеклассниками побоев я возвращался домой из школы в слезах. Но мои слезы не находили у нее сочувствия, она лишь хмурилась и журила меня. «Как тебе не стыдно, – обычно упрекала она меня. – Не забывай, ты сын самурая, и тебе не пристало плакать».
В деревенской начальной школе я усердно занимался и все шесть лет учебы был лучшим учеником в классе. Но перспективы моего дальнейшего образования выглядели весьма туманными. Начальные школы финансировались правительством, а для дальнейшего обучения требовались средства из семейного бюджета. Подобное условие являлось, конечно, неприемлемым для нашей семьи, которой едва хватало денег на еду и одежду. Но неожиданно мой живущий в Токио дядюшка, проявив неслыханную щедрость, предложил покрыть все расходы на мое дальнейшее обучение. Он занимал неплохую должность в министерстве связи и предложил мне поселиться у него и полностью оплатить мою учебу. Мы с благодарностью приняли это предложение.
В Японии феодальный клан Сага занимал одну из беднейших провинций. Самураи этого клана веками вели жизнь аскетов и славились своей дисциплиной. Во всей стране лишь в нашей провинции люди свято чтили моральный кодекс самураев «Хагакурэ», одно из главных положений которого гласит: «Жизнь самурая такова, что он всегда должен быть готов умереть». Во время войны кодекс «Хагакурэ» стал учебником в каждой школе страны, но я жил по нему всю свою жизнь, и его суровые заповеди сослужили мне добрую службу как во время учебы в школе, так и в последующие годы сражений.
В Токио все приводило меня в смятение. Мне не доводилось бывать нигде кроме Саги с ее пятьюдесятью тысячами населения. Меня поражали толпы людей на улицах японской столицы, вечная сутолока, шум, огромные здания и все происходящее в этом крупнейшем из городов мира. Мне также довелось узнать, что Токио в 1929 году был ареной жесточайшей конкуренции во всех сферах. Не только выпускники учебных заведений конкурировали между собой в поисках работы, но даже детям приходилось бороться за сравнительно небольшое количество мест в престижных школах.
Моя жизнь на ферме казалась мне трудной, я считал себя исключительно способным, оставаясь в течение шести лет лучшим учеником в классе. Но мне еще никогда не доводилось видеть школьников, корпящих над учебниками буквально днем и ночью и тративших каждую свободную минуту на то, чтобы превзойти в учебе своих товарищей! Престижные школы Токио, к примеру Первая токийская, вели тщательный отбор поступающих из числа наиболее способных учеников начальных школ. Более того, количество претендентов на одно место составляло тридцать пять человек.
Ясно, что такому, как мне, деревенскому мальчишке, выбитому из колеи непривычной обстановкой, не стоило даже питать надежд на зачисление ни в одну из этих прославленных школ. Поэтому я с радостью воспринял известие о предоставлении мне места в школе «Аояма гакуин», основанной американскими миссионерами. Сравниться с лучшими учебными заведениями эта школа не могла, но, тем не менее, пользовалась неплохой репутацией.
О созданных мне домашних условиях я не мог и мечтать. Мой дядя был человеком весьма суровым и придерживался мнения, что детей в доме не должно быть видно и слышно. Совсем иным оказалось мнение моей тетушки и ее детей, чье отношение ко мне отличали доброта и сердечность. Вот в таких прекрасных условиях я начал учебу в школе, полный энтузиазма и решимости сохранить за собой привычное для меня звание «лучшего ученика класса».
Не прошло и месяца, как все мои мечты рассеялись как дым. Мои надеждам обогнать в учебе остальных учеников не суждено было осуществиться. Не только моим учителям, но и мне самому стало ясно, что многие другие ребята в классе – отнюдь не блиставшие достижениями в начальной школе – учатся лучше меня. Я не мог в это поверить. И тем не менее, они знали много такого, о чем я и понятия не имел. Я занимался ночами, но отставал в учебе от других.
Первый учебный семестр закончился в июле. Весьма посредственные оценки в моем табеле успеваемости стали горьким разочарованием для моего дяди, а меня самого приводили в отчаяние. Я понимал, что дядя оплатил расходы на мое обучение, считая меня подающим надежды и способным стать лучшим среди учеников. Его недовольство моим провалом было слишком явным. По этой причине летние каникулы стали для меня временем усердных занятий дома. Мои одноклассники разъехались на каникулы, я же, полный решимости восполнить пробелы в своих знаниях, все летние месяцы зубрил. Но начало учебного года в сентябре доказало всю тщетность моих усилий – успехов не последовало.
Повторный провал моих попыток добиться успехов в учебе вызвал у меня чувство настоящего отчаяния. Я стал «середняком» не только в учебе, но оказалось, что и в занятиях спортом многие мои одноклассники превосходят меня. Больше не приходилось сомневаться, что многие из ребят в школе были более ловкими и сильными, чем я.
Овладевшее мной уныние было непростительным. Вместо того чтобы вновь попытаться превзойти в учебе тех, кто явно демонстрировал свое превосходство, я выбирал себе друзей среди обладавших средними способностями. Не теряя времени, я утвердил свое лидерство среди младших по возрасту, а затем стал затевать драки с самыми сильными из старшеклассников. Не проходило и дня, чтобы я, тем или иным способом, не провоцировал кого-нибудь из старшеклассников на драку, в которой я нещадно колошматил своего противника. Почти каждый вечер я возвращался в дом дяди в синяках, стараясь, однако, не афишировать своих похождений.
Первый удар постиг меня по завершении первого года учебы в методистской школе, когда мой учитель письмом уведомил дядю, что я заслужил репутацию «проблемного ученика». Я по мере возможностей попытался представить дяде свои драки как всего лишь незначительный эпизод, но сам не сделал даже попытки прекратить то, что стало для меня излюбленным средством доказать, во всяком случае себе самому, что я «лучше» старших учеников. Письма от учителя стали приходить чаще, и в конце концов моего дядю вызвали в школу для устного сообщения о моем недостойном поведении.
Я закончил второй год обучения в школе, оказавшись по успеваемости почти в самом конце списка. Это переполнило чашу терпения моего дяди. Он все чаще приходил в ярость, стараясь вразумить меня, и теперь наконец решил, что мое дальнейшее пребывание в Токио не имеет смысла.
– Сабуро, – прозвучали его последние слова, – я устал бранить тебя и больше не стану этого делать. Возможно, я виноват, что был недостаточно строг с тобой, но, как бы там ни было, я, похоже, сделал из ребенка славной семьи Сакаи правонарушителя. Ты должен вернуться в Сагу. Очевидно, – добавил он, криво усмехнувшись, – жизнь в Токио испортила тебя.
Я не смог произнести ни слова в свое оправдание, ведь все сказанное им было чистой правдой. Вина полностью лежала на мне, и мне нестерпимо горько было возвращаться с позором в Сагу. Но я решил сохранить свой позор в тайне, в особенности от дочери моего дяди Хацуо, которая мне очень нравилась. Я выдал свой отъезд за поездку домой, чтобы навестить свою семью на острове Кюсю.
Но в ту ночь, когда поезд отошел от центрального вокзала, чтобы преодолеть 800 миль, отделяющие Токио от Саги, я не сумел сдержать слез. Я подвел свою семью и боялся возвращения домой.
Мое возвращение стало позором для моей семьи и для всей нашей деревни. Вдобавок ко всему бедственное положение в нашем доме стало еще сильнее. Мать со старшим из братьев трудилась на крошечной ферме от восхода до заката. Все, включая трех моих сестер, были одеты в лохмотья, а домишко, где я вырос, пришел в полную негодность.
Когда я уезжал в Токио, жители деревни провожали меня добрыми напутствиями, им хотелось разделить со мной мой успех. Теперь, пусть я и подвел их, ни один из них не бросал мне в лицо упреков и не говорил грубых слов. Но в их глазах я видел стыд, и при встрече со мной они отворачивались, чтобы не смущать меня. Я не осмеливался ходить по деревне из-за подобного отношения своих односельчан. Я не мог сносить их молчаливых упреков и сгорал от желания покинуть это место.
Тогда-то я и вспомнил об увиденном на железнодорожном вокзале в Саге большом плакате с призывом записываться добровольцами в военно-морской флот. Поступление на службу казалось единственным выходом из моего неприятного положения. Моя мать, настрадавшись от моего долгого отсутствия, слезами встретила мое решение уехать вновь, но ничего иного предложить не смогла.
31 мая 1933 года в возрасте шестнадцати лет я был зачислен на службу в качестве матроса-рекрута на военно-морскую базу в Сасебо, расположенную примерно в 50 милях от моего дома. Это стало началом новой жизни, где мне пришлось столкнуться с чудовищной по строгости дисциплиной и кошмарной жестокостью. Именно тогда строгий кодекс самурая «Хагакурэ», на котором я был воспитан, пришел мне на помощь.
Американцам и другим жителям Запада сложно, если они вообще способны, представить себе суровую дисциплину, существовавшую тогда в военно-морском флоте нашей страны. Старшины, не стесняясь, подвергали новобранцев жестоким избиениям, если те, по их мнению, заслуживали наказания. Стоило мне нарушить дисциплину или допустить ошибку на занятиях, меня безжалостно стаскивал с койки старшина.
– Встать к стене! Нагнуться, курсант Сакаи! – слышался рев старшины. – Я делаю это вовсе не потому, что плохо к тебе отношусь, наоборот, ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты стал хорошим моряком. Нагнуться!
И после этих слов, размахнувшись большой деревянной палкой, он изо всех сил наносил удары по моим поднятым вверх ягодицам. Боль была ужасной, сила ударов не ослабевала. Иного выбора, кроме как стиснуть зубы и стараться не закричать, у меня не было. Иногда я насчитывал до сорока сильнейших ударов. Часто от боли я терял сознание. Но потеря сознания отнюдь не означала избавления от порки. Старшина просто окатывал мое распростертое тело холодной водой из ведра и приказывал мне принять прежнюю позу, после чего возобновлял свое «дисциплинарное» воздействие, пока ему не приходило в голову, что я искупил совершённую ошибку.
С тем чтобы каждый новобранец в дальнейшем изо всех сил старался воспрепятствовать своим товарищам совершать промахи, во время очередной порки каждого из пятидесяти новобранцев нашего подразделения заставляли принять соответствующую позу и «награждали» одним ударом. После такого обращения лежать на спине было невозможно. Более того, непозволительным считался даже слабый стон во время наших мучений. Стоило кому-то застонать от боли и муки, как всех до последнего новобранцев поднимали пинками или стаскивали с коек для получения урока послушания в полном объеме.
Ясно, что подобное обращение не прививало нам любви к старшинам, которых их воинское звание делало настоящими тиранами. Большинству из них было за тридцать, и продвижение по службе, похоже, мало заботило их. Они были одержимы лишь одним – вселять ужас в новобранцев, то есть в нас. Мы считали этих людей худшими из садистов. За шесть месяцев такого неимоверно строгого обращения мы превратились просто в рабочий скот в человеческом обличье. Никто даже не помышлял оспаривать приказы обличенных властью и беспрекословно выполнял все команды начальников. Мы превратились в бездумно подчиняющихся роботов.
Курс обучения новобранцев стал какой-то размытой чередой событий, где смешались муштра, обучение, тренировки, жестокие палочные удары и вечно ноющие ягодицы, покрытая синяками почерневшая кожа и скорченные от боли лица.
После завершения курса обучения новобранцев я уже не был тем честолюбивым и полным энтузиазма юношей, несколько лет назад покинувшим небольшую деревушку ради покорения вершин в системе токийских школ. Я остро ощущал свое униженное положение, чему в немалой степени способствовали мои неудачи в учебе, позор, на который я обрек свою семью, и палочная дисциплина. Я осознал всю тщетность попыток оспаривать решения обличенных властью, мое самомнение выбили из меня ударами палок. Ни во время обучения, ни в последующем моя глубоко укоренившаяся ненависть к старшинам за их жестокое обращение так и не прошла.
По завершении курса обучения на суше я был зачислен в качестве матроса-практиканта на линкор «Кирисима». Корабельная жизнь стала для меня очередным потрясением. Мне казалось, что с завершением начальной подготовки суровое обращение с подчиненными старших по званию прекратится. Но этого не произошло, оно стало даже хуже, чем прежде. Все это время меня не покидало желание двигаться вперед, повышать уровень своих знаний и добиться более высокого, чем простой матрос-доброволец, звания. Ежедневно у меня было менее часа свободного времени, но даже в этот неполный час я усердно корпел над учебниками. У меня появилась цель поступить в специализированную военно-морскую школу. Только там доброволец мог овладеть умениями и навыками, необходимыми для продвижения по службе.
В 1935 году я успешно сдал конкурсные вступительные экзамены в школу флотских артиллеристов. Шесть месяцев спустя я был повышен в звании и опять получил назначение на корабль, на этот раз на линкор «Харуна», где в мои обязанности входило обслуживание одного из 16-дюймовых башенных орудий. Дела пошли на лад, после нескольких месяцев на борту линкора «Харуна» я стал унтер-офицером, получив звание старшины третьей статьи.
По своему составу Императорские вооруженные силы Японии делились на армию и военно-морской флот. Оба этих рода войск имели свои собственные военно-воздушные силы. До начала и в период Второй мировой войны вопрос о создании военно-воздушных сил, как обособленного рода войск, даже не рассматривался. Не существовало и морской пехоты, аналогичной отдельному Корпусу морской пехоты США. Специально отобранные подразделения армии и флота проходили десантную подготовку и выполняли те же задачи, что и подразделения морской пехоты иностранных держав.
В середине тридцатых годов подготовка всех летчиков для военно-морских сил осуществлялась в Школе пилотов морской авиации в местечке Цутиура, в 50 милях к северо-востоку от Токио. Обучались в школе три категории курсантов: младшие офицеры, окончившие Военно-морскую академию в городе Этадзима на западе Японии, находящиеся на действительной службе старшины военно-морского флота и юноши, изъявившие желание стать пилотами военно-морской авиации.
После вступления Японии в крупномасштабную войну с Соединенными Штатами, предпринимая отчаянную попытку поставить подготовку военных летчиков «на поток», командование военно-морских сил значительно увеличило количество школ пилотов морской авиации. Но в 1937 году идеи массовой подготовки летчиков просто не существовало. Обучение летному мастерству являлось уделом для избранных, и только самые достойные могли надеяться всего лишь на рассмотрение своей кандидатуры для поступления. В школу в Цутиуре принимали только небольшую часть подавших заявление о приеме. Когда в 1937 году я подал свои документы, лишь 70 человек из более 1500 кандидатов были отобраны для учебы. Мое ликование не знало границ, когда я обнаружил свое имя в списке 70 военнослужащих, зачисленных на учебу. Поступлением в школу в Цутиуре я смыл с себя позор за провал в токийской школе. Этим я восстанавливал честь своей семьи и деревни и оправдывал возложенные на меня надежды.
Можно представить, с каким удовольствием я возвращался в дом своего дядюшки в Токио, получив свой первый отпуск. Я перестал быть разочаровавшим своих близких, непослушным подростком, спасовавшим перед постигшим меня провалом в учебе. Я был переполняемым гордостью двадцатилетним юношей в новенькой форме морского летчика со сверкающими пуговицами и горел желанием выслушивать поздравления членов семьи дяди. Увидев свою кузину Хацуо, я опешил. Маленькая школьница исчезла, вместо нее передо мной предстала очень привлекательная пятнадцатилетняя ученица старших классов. Приветствуя меня, Хацуо не ограничилась лишь проявлением родственных чувств.
У меня состоялась долгая беседа с дядей, всегда проявлявшим глубокий интерес к моей жизни, и я не без гордости отметил, как ему приятен мой рассказ об успешном исходе моих злоключений в рядах новобранцев, самостоятельной учебе и повышении в звании. Он снова гордился мной, что было отнюдь немаловажно для меня после того, как я так подвел его в прошлом. Мой приезд в его дом, где я находился в обществе своих близких и Хацуо, стал одним из самых приятных за долгое время моментов. После обеда мы провели вечер в гостиной, где Хацуо, после долгих уговоров, удостоила меня чести своей игрой на фортепиано.
Игра Хацуо отнюдь не отличалась виртуозностью, ибо она начала свои занятия музыкой всего три года назад, но я не был строгим ценителем, и мне ее исполнение показалось очень красивым. Дивные звуки музыки Моцарта, первый за долгие месяцы приезд к родным, сердечное приветствие Хацуо доставили мне невероятное удовольствие. Здесь, пожалуй, впервые за целую вечность вместо грубости и жестокости службы в военно-морском флоте я был окружен добротой, покоем и красотой. Чувства переполняли меня. Но мой приезд продлился недолго, и вскоре я вернулся в школу.
Учебный комплекс в Цутиуре располагался рядом с большим озером и примыкал к аэродрому с двумя взлетно-посадочными полосами, чья длина составляла 3000 и 2200 ярдов. В огромных ангарах можно было разместить сотни самолетов, и жизнь на базе не замирала ни на секунду.
Видимо, мне было так и не суждено перестать удивляться тому, что готовил мне каждый новый этап обучения. Едва приступив к занятиям в новой школе, я обнаружил, что весь мой прежний опыт знакомства с флотской дисциплиной был всего лишь цветочками. Я с изумлением осознал, что обычаи привития дисциплинарных навыков на базе в Сасебо были всего лишь приятным времяпрепровождением по сравнению с существующими в Цутиуре. Даже школа флотских артиллеристов казалась детским садом в сравнении с летной школой.
– Летчик-истребитель должен быть агрессивным и цепким. Всегда. – Такими словами вместо приветствия встретил нас атлетически сложенный инструктор по борьбе, собравший нас для первого занятия. – Здесь, в Цутиуре, мы собираемся привить вам эти черты, иначе вы никогда не станете летчиками морской авиации.
Не теряя времени, он начал знакомить нас со своими идеями того, как нам следует научиться проявлять постоянную агрессивность. Инструктор наугад выбирал двух человек из группы и приказывал им бороться. Победителю в схватке затем было позволено покинуть борцовский ковер.
Его потерпевшему поражение противнику везло меньше. Он оставался на ковре в ожидании нового противника из числа будущих летчиков. До тех пор пока он проигрывал, он не покидал ковра, теряя силы после каждой схватки, в которых его нещадно колотили и часто наносили повреждения. В случае необходимости его заставляли бороться с каждым из остальных шестидесяти девяти курсантов. Если по окончании следовавших одна за другой шестидесяти девяти схваток он сохранял способность держаться на ногах, то считался годным – но всего лишь еще на один день. На следующий день он снова вступал в схватку с противником и продолжал бороться до тех пор, пока не выходил победителем, в противном случае его исключали из школы.
Решимость курсантов не оказаться отчисленными из летной школы превращала эти борцовские поединки в сцены жестокого противостояния. Частенько курсанты теряли сознание. Это, тем не менее, не избавляло их от того, что считалось обязательной учебной дисциплиной. Их приводили в чувство ведром холодной воды или иным способом и вновь отправляли на ковер.
По окончании месяца базовой подготовки на земле мы приступили к первым учебным полетам. Учебные полеты проводились утром, а днем проходили занятия в классах. После ужина до отбоя у нас было два часа для самостоятельного изучения учебных предметов.
Шли месяцы, и наше число неумолимо сокращалось. Курс обучения требовал от курсантов достижения совершенства, и любого могли отчислить за малейшее нарушение правил. Поскольку летчики морской авиации считались элитой военно-морского флота, права на ошибку у нас не было. До завершения десятимесячного курса обучения сорок пять из первоначально принятых семидесяти курсантов были отчислены из школы. Наши учителя не исповедовали знакомых мне по прежним местам учебы принципов привития знаний путем палочной дисциплины, но наличие у них права исключить любого курсанта за малейший проступок внушало куда больший страх, чем зверское избиение.
Неукоснительное следование принципу избавления от нарушителей существующего порядка было продемонстрировано нам накануне выпуска из школы – за день до окончания был отчислен один из курсантов. Патруль заметил его входящим в один из запрещенных для посещения баров в Цутиуре, куда он направлялся отметить свое «успешное окончание школы». Но он поспешил. По возвращении в казарму ему было приказано доложить о проступке начальству. Пытаясь вымолить прощение, курсант даже встал на колени перед офицерами, но это ему не помогло.
Совет факультета признал его виновным в двух непростительных грехах. Первый известен каждому летчику: пилот боевого самолета ни в коем случае не должен пить алкогольных напитков вечером накануне полетов. На следующий день нам предстояло пролететь парадным строем над аэродромом, демонстрируя свои навыки выпускников летной школы. Второе преступление было более банальным, но отнюдь не менее серьезным. Военнослужащий не смеет подвергать позору военно-морской флот своим посещением заведений, куда доступ для него закрыт.
Курс физической подготовки в Цутиуре считался самым трудным в Японии. Одним из самых неприятных снарядов в упражнениях по преодолению препятствий был железный шест, на который нам нужно было залезать. Оказавшись наверху, мы должны были повиснуть на одной руке. Удержать вес своего тела было необходимо в течение не менее десяти минут, и курсант, не сумевший сделать этого, получал пинок в зад и отправлялся вновь карабкаться по шесту. В конце обучения те, кому удалось избежать отчисления, могли провисеть на одной руке пятнадцать – двадцать минут.
Каждый военнослужащий Императорского военно-морского флота был обязан уметь плавать. Среди нас было много курсантов родом из горных районов, и плавать им никогда не приходилось. Метод обучения был прост. Курсанта обвязывали за пояс канатом и бросали в океан, где он плыл… или тонул. Сегодня, в свои тридцать девять лет, с оставшимся в моем теле осколком шрапнели я могу проплыть 50 метров за тридцать четыре секунды. В летной школе проплыть эту дистанцию меньше чем за тридцать секунд считалось обычным делом.
От каждого курсанта требовалось уметь проплыть под водой не менее 50 метров и продержаться под водой не менее полутора минут. Обычный человек с трудом способен задержать дыхание на сорок – пятьдесят секунд, но это не отвечало требованиям, предъявляемым к японским летчикам. Мой собственный рекорд нахождения под водой равнялся двум с половиной минутам.
Во время занятий нам сотни раз приходилось нырять, чтобы улучшить координацию движений, что, как считалось, должно было помочь нам впоследствии при выполнении на истребителях сложных фигур высшего пилотажа. Нам приходилось уделять особое внимание этим занятиям, ибо, как только инструктор приходил к заключению, что мы достаточно хорошо научились нырять с трамплина в воду, нам приказывали прыгать с высокой вышки прямо на землю! Во время прыжка мы делали два или три сальто и приземлялись на ноги. Конечно, случались и ошибки, имевшие катастрофические последствия.
Акробатика являлась важной частью нашей атлетической подготовки, и все предъявляемые нашими инструкторами требования должны были выполняться – в противном случае курсанта ждало отчисление. Хождение на руках считалось одним из самых легких упражнений. Мы также должны были стоять на голове, сначала в течение пяти минут, затем время увеличивалось до десяти минут, а к концу обучения многие курсанты могли сохранять такое положение более пятнадцати минут. После упорных тренировок сам я мог простоять на голове более двадцати минут, в течение которых мои однокашники прикуривали сигареты и вставляли их мне в рот.
Естественно, наша подготовка не ограничивалась лишь исполнением подобных цирковых номеров. Но они давали нам возможность добиваться превосходной координации движений и развивали вестибулярный аппарат – качества, способные впоследствии спасти нашу жизнь.
Все курсанты школы в Цутиуре обладали превосходным зрением, это являлось одним из основных требований при приеме. Каждую свободную минуту мы тратили на развитие своего периферического зрения, учились с одного взгляда опознавать находящиеся на дальнем расстоянии предметы – короче говоря, развивали в себе качества, способные в будущем дать нам превосходство над пилотами противника.
Проделывая один из наших излюбленных трюков, мы старались обнаружить на небе яркие звезды в дневное время. Это требует незаурядного умения, и без острого зрения сделать это практически невозможно. Но наши инструкторы не переставали изумлять нас своими утверждениями, что заметить истребитель с расстояния в несколько тысяч ярдов ничуть не легче, чем звезду в дневное время. А летчик, первым обнаруживший своего противника и, совершив умелый маневр, занявший выгодную позицию для атаки, может добиться решающего превосходства. Постоянно практикуясь, у нас постепенно вошло в привычку отыскивать звезды на небе. После этого мы пошли еще дальше. Отыскав и запомнив положение какой-нибудь звезды, мы отводили глаза в сторону, а затем с одного взгляда старались найти эту звезду. Подобный навык необходим летчику-истребителю.
Лично я не могу переоценить значения этих наших занятий, какими бы бессмысленными они ни казались тем, кто незнаком с особенностями воздушного боя, когда от доли секунды зависит твоя жизнь. Я лишь знаю, что за свои двести воздушных боев с самолетами противника меня ни разу не застала врасплох их атака, и я ни разу не потерял в бою своего ведомого.
В Цутиуре каждую свободную от учебы минуту мы пытались найти способы, призванные помочь нам выработать быстроту реакции и довести наши движения до автоматизма. Одним из наших излюбленных приемов была ловля мух на лету. Мы наверняка выглядели глупо, размахивая руками, но по прошествии нескольких месяцев пролетавшей перед нами мухе непременно было суждено оказаться у кого-нибудь в кулаке. Умение совершить неожиданное и точно рассчитанное движение просто необходимо для находящегося в тесной кабине истребителя пилота.
Выработанная быстрота реакции пришла нам на выручку совершенно неожиданным образом. Как-то вчетвером мы мчались в машине по узкой дороге, наш водитель не справился с управлением, и машину швырнуло к краю насыпи. Все как один, вчетвером, мы успели распахнуть двери и буквально вылетели из машины. Никто не получил серьезных травм, отделавшись лишь царапинами и синяками, хотя сама машина превратилась в груду железа.
Двадцать пять курсантов из 38-й группы военнослужащих старшинского состава, в том числе и я, закончили школу в конце 1937 года. За достижения в учебе в качестве подарка от императора мне вручили серебряные часы.
Наша группа из двадцати пяти человек – вот и все, что осталось от семидесяти курсантов, тщательно отобранных из 1500 поступавших. Мы прошли серьезную и суровую школу. Но прежде чем принять участие в военных действиях в Китае, где в июле 1937 года началась война, нам предстояло пройти дополнительную подготовку по месту службы.
Несмотря на полученные нелегким трудом превосходные навыки, несколько человек из моей группы были сбиты противником, так и не успев одержать ни одной победы. Даже я, обладая недюжинными летными способностями, мог встретить свою смерть в первом же воздушном бою, окажись мой противник более напористым и агрессивным в своих маневрах. Без сомнения, я слишком нерешительно и неуклюже действовал в своем первом воздушном бою, и лишь поддержка моих товарищей и недостаток мастерства у моего противника спасли мне жизнь.
Для меня воздушный бой всегда являлся трудным и суровым испытанием, где напряжение подчас достигает предела. Даже обладая кое-каким опытом после первых боев и имея на счету несколько сбитых самолетов противника, я всегда возвращался из тяжелых воздушных схваток мокрым от пота. Всегда присутствовал риск совершить один небольшой промах и тем самым обречь себя на смерть в горящем самолете. При выполнении любой фигуры пилотажа – разворота, штопора, бочки, спирали, петли, иммельмана, пикирования, горки – одна небольшая ошибка могла привести к гибели. Из двадцати пяти моих однокашников лишь один я остался в живых. Долгая и трудная война в воздухе, в начале которой нам сопутствовал успех, превратилась в настоящий кошмар, когда уже без всякой надежды на успех мы вели борьбу с противником, чьи превосходящие силы, подобно волне прилива, сметали все на своем пути.
В тридцатых годах для японских военно-морских сил ежегодно осуществлялась подготовка примерно ста летчиков. В результате строгого отбора и практики отчисления из многих сотен вполне годных для службы курсантов оставалось смехотворное количество в сто, а то и того меньше, выпускников летных школ. Сумей военно-морской флот получить дополнительные средства для своей программы подготовки и откажись начальство от непомерно завышенных требований при отборе летчиков, я думаю, что свой путь во Второй мировой войне мы прошли бы с меньшими потерями. Исход войны, несомненно, оказался бы таким же, но жестокого «избиения» наших воздушных частей в последние два года войны удалось бы избежать. Лишь после начала войны на Тихом океане, когда гибель опытных пилотов потребовала притока большого количества летчиков им на замену, в военно-морском флоте отказались от неразумной политики подготовки летчиков. Но было уже поздно. Уровень подготовки пилотов, прошедших обучение во время войны, был, мягко выражаясь, сомнительным. Я уверен, что сорок пять летчиков, отчисленных из моей группы в Цутиуре, во многом превосходили тех, кто прошел подготовку во время войны.
По окончании школы мы получили назначения в различные авиационные части для прохождения дальнейшей подготовки по месту службы. Приказом я был откомандирован на базы морской авиации в Оите и Омуре в северной части острова Кюсю. На двух этих объектах упор делался на выработке навыков полетов как с наземных аэродромов, так и с авианосцев. Знакомство с мастерством летчиков, базировавшихся на авианосцах, буквально потрясло меня. Их пилотаж изумлял и выполнялся с доведенным до настоящего совершенства мастерством. Даже имея за плечами несколько лет тренировок, я сомневался, по силам ли мне окажется овладеть их искусством самолетовождения.
Особо трудно давалась мне посадка на авианосец. Но после месяца изнурительного труда, когда я бесчисленное количество раз выполнял маневры по подлету и посадке, мои сомнения рассеялись. Покажется странным, но после столь напряженных тренировок мне во время боевых действий ни разу не пришлось взлетать или садиться на авианосец. Все свои полеты во время войны я выполнял с наземных объектов.
После трех месяцев напряженных тренировочных полетов я получил приказ о переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань, принадлежавшем в то время Японии. Ритм жизни флота изменился. В Китае уже вовсю полыхала война на нескольких фронтах, и требовалось все больше летчиков-истребителей, даже таких «зеленых», как я.
С Тайваня я был переведен в Цзюцзян на юго-востоке Китая, и в мае 1938 года впервые «ощутил вкус» боя… хотя его едва ли можно считать успешным началом. Командир авиационной части в Цзюцзяне не приветствовал участия необстрелянных пилотов в регулярных вылетах на задания, считая, что их неопытность сразу станет очевидной для летчиков-ветеранов, сражавшихся на стороне Китая. Поэтому в течение нескольких дней я выполнял несложные задания по поддержке действий сухопутных сил. Опасности во время полетов практически не было. Японская армия сломила сопротивление противника на суше, а сопротивление в воздухе было крайне слабым. Шли недели, и меня стали тяготить ограниченные рамки моих полетных заданий. Я гордился званием пилота морской авиации 2-го класса и рвался в бой, полный решимости доблестно сражаться с самолетами противника. 21 мая я пришел в восторг, обнаружив свое имя среди пятнадцати летчиков-истребителей, отобранных для следующего полета по патрулированию в районе Ханькоу. Полет в Ханькоу сулил настоящее дело, ведь там в то время находилась главная военно-воздушная база китайских националистов.
В 1938 году истребители Зеро, которые мне впоследствии довелось так хорошо узнать, еще не поступили на вооружение. Мы летали на истребителях «Мицубиси Т-96», позже получившие у союзников кодовое название «Клод». Это были тихоходные машины с небольшой дальностью полета. Шасси у них не убирались, а кабины были открытыми.
Пятнадцать наших истребителей вылетели из Цзюцзяна утром 22 мая и после набора высоты разбились на пять звеньев по три самолета, принявших строй клина. Видимость была великолепной. Полуторачасовой полет от нашей базы на северо-запад к Ханькоу напоминал увеселительную прогулку. Ни один самолет не взлетел на перехват, и ни одна зенитка не потревожила нашего пребывания в воздухе. Не верилось, что внизу полыхает война.
С высоты 10 000 футов аэродром в Ханькоу выглядел обманчиво. Трава ярко зеленела в лучах утреннего солнца, и главная военно-воздушная база противника в этом районе скорее напоминала собой ухоженное поле для игры в гольф. Что это отнюдь не так, мне стало ясно, когда замеченные мной три точки, быстро скользившие по земле и начавшие подниматься навстречу нашим самолетам, оказались истребителями противника.
Внезапно они оказались на одной высоте с нами – огромные, черные и мощные. Без промедления – во всяком случае, мне, изумленному происходящим, так показалось – один из вражеских самолетов вырвался из строя и с пугающей быстротой стал приближаться к моему истребителю. Все мои тщательно разработанные планы действий в первом воздушном бою вылетели из головы. Я ощутил, как судорога свела напряженные до предела мышцы, и, пусть сейчас об этом неприятно вспоминать, меня охватила дрожь, ибо я был потрясен, вдруг оказавшись целью для самолета противника!
Я всегда считал, что вел себя глупо в эти критические мгновения, и у читателя, пожалуй, сложится такое же мнение. Впрочем, должен заметить, что на высоте 10 000 футов после полуторачасового полета при недостатке кислорода быстрота вашей реакции вряд ли окажется такой, как если бы находились на земле. Воздух разряжен, и кислород не питает мозг в достаточном количестве. Грохот мотора в открытой кабине оглушительный, а порывы ледяного ветра, минуя ветровое стекло, врываются внутрь. При этом вам нельзя ни на секунду отвлекаться от управления самолетом. Я в неистовстве крутил головой во все стороны, стараясь не оказаться застигнутым врасплох, дергал рычаг управления, нажимал на педали руля высоты, вращал ручку газа и другие рычаги. Короче говоря, я был в полном замешательстве!
Привитые во время учебы привычки пришли мне на помощь. Главное правило, четко соблюдать которое, забыв обо всех остальных, необходимо неопытному пилоту в воздушном бою, гласит: «Всегда держись в хвосте своего ведущего при построении клином». Судорожным движением руки я затянул ремешки кислородной маски (с запасом кислорода на два часа мы пользовались масками только во время боя или в полете на высоте более 10 000 футов) и дал полный газ. Двигатель ответил оглушительным ревом, и крохотный истребитель ринулся вперед. Повсюду вокруг меня падали топливные баки, сброшенные другими нашими самолетами. Я совсем забыл о необходимости сбросить взрывоопасный топливный бак из-под фюзеляжа и дрожащей рукой дернул рычаг. Мой бак упал последним.
К этому моменту я окончательно расстроился. Я действовал крайне неумело, напрочь забыв о выполнении основных правил воздушного боя. Я не видел ничего из происходящего слева, справа и позади меня. Не видел ни одного самолета противника и совершенно не представлял, обстреляли меня или нет. Я видел лишь хвост самолета своего ведущего и отчаянно цеплялся за него, мой самолет выглядел привязанным к другому самолету.
Когда наконец я занял правильную для ведомого позицию – позади и немного в стороне от ведущего, – то пришел в себя и перестал дергать рычаги управления. Сделав глубокий вдох, я бросил взгляд налево. Как раз вовремя! Два вражеских истребителя неслись в сторону моего самолета. Это были самолеты «И-16» русского производства с убирающимися шасси. Более мощные, чем наши истребители, они превосходили нас в скорости и маневренности.
Я снова дрогнул… и этот момент стал моим вторым рождением. Руки мои застыли в воздухе, я просто не знал, что мне делать. Вместо того чтобы повернуть в сторону или набрать высоту, я продолжал лететь, как и раньше. По всем законам воздушного боя я должен был встретить свою смерть в этот момент. Но неожиданно, когда мой самолет находился точно в их прицелах, два русских истребителя сделали переворот и ушли в сторону! Хоть убей, я не мог поверить в столь чудесное избавление.
А все обстояло просто. Предвидя, что я начну делать ошибки – что и произошло, – наш командир дал указание одному из опытных пилотов прикрывать меня сзади. Именно его самолет, войдя в крутой вираж, ринулся на самолеты противника, заставив их прервать свою атаку.
Я же по-прежнему был не способен на самостоятельные действия. Я вырвался из смертельной ловушки и летел вслепую, не замечая, что резкое изменение позиции вывело мой истребитель на расстояние 450 ярдов от пытающегося уйти русского самолета. Я просто сидел в кабине и пытался собраться с мыслями, понимая, что что-то должен предпринять. Наконец я вышел из ступора и устремился вперед.
Я поймал русский самолет в прицел и нажал гашетку. Ничего не последовало. Я продолжал, проклиная два одновременно заклинивших пулемета, нажимать на гашетку до тех пор, пока вдруг, к своему стыду, не заметил, что забыл поставить оружие на боевой взвод перед атакой самолета противника.
Летевшему слева от меня старшине в конце концов надоело наблюдать за моей возней в кабине, и он устремился вперед, открыв огонь по вражескому истребителю. Очередь прошла мимо «И-16», который все время отклонялся вправо и вскоре, к моей несказанной радости, оказался всего в 200 ярдах от моих пулеметов. На этот раз я был готов и нажал на гашетку. Пули прошли веером, но были потрачены впустую. Я упустил еще одну прекрасную возможность.
На этот раз я поклялся, что собью русский самолет, даже если мне придется пойти на таран. Дав полный газ, я сократил расстояние между нашими истребителями, пилот противника, маневрируя, успешно уклонялся от очередей моих пулеметов. Он удивительно неуклюже совершал резкие повороты и пытался поймать меня в прицел, но трассирующие очереди не причиняли мне ни малейшего вреда. По правде говоря, у него не было ни малейшего шанса. Я не знал, но несколько наших истребителей кружили над нами, наблюдая за схваткой, и были готовы в любой момент стремительным броском атаковать русский самолет, окажись я в опасном положении.
Об этом знал вражеский пилот и в первую очередь прилагал усилия к тому, чтобы спастись, а не сбить мой самолет. Это стало его ошибкой. Я вышел из затяжной петли и, оказавшись всего в 150 ярдах от «И-16», выпустил очередь по двигателю истребителя. В следующую секунду нос самолета противника окутали клубы густого черного дыма, и он стал стремительно падать на землю. До тех пор пока грибовидное облако от взорвавшегося на земле вражеского истребителя не взметнулось вверх, я не догадывался, что истратил весь боезапас, нарушив еще одно из неписаных правил. Каждый летчик-истребитель во что бы то ни стало старался сохранить часть боезапаса для обратного полета на случай столкновения с ведущими патрулирование истребителями противника.
Я стал озираться по сторонам, пытаясь найти кого-нибудь из своих, и душа у меня ушла в пятки, когда я понял, что нахожусь в воздухе совершенно один. Я отстал от своей группы. Моя победа выглядела просто насмешкой, ибо ее преподнесли мне на блюдечке мои товарищи, которых я потерял во время преследования русского самолета. Я не знал, куда деваться от стыда за свои действия, и был готов разрыдаться. Именно это я и сделал, когда, вновь оглядевшись по сторонам, заметил четырнадцать наших истребителей, которые, построившись в боевой порядок, медленно кружили, терпеливо ожидая, пока я возьму себя в руки и присоединюсь к ним. Помню, что целых пять минут я плакал от стыда.
Вернувшись в Цзюцзян, я, изнемогая от усталости, вылез из кабины. Командир нашей эскадрильи подбежал к моему самолету, лицо его пылало от ярости.
– Сакаи! Какого черта… – захлебываясь от злости, заорал он. – Ты просто дурак, Сакаи, черт тебя побери. Чудо, что ты вообще остался жив. В жизни своей не видел, чтобы кто-то так неуклюже летал! Ты… – Он не стал продолжать.
Горько раскаиваясь и сожалея, я уставился в землю. Я надеялся, даже молил, чтобы он вышел из себя и поколотил меня. Но от злости у него даже не было сил заниматься рукоприкладством.
Капитан сделал самое худшее из того, что мог сделать. Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.
До сих пор у нас нет четких представлений о национальной принадлежности воевавших на стороне Китая летчиков, пилотировавших истребители русского производства. Есть веские основания полагать, что русские добровольцы перегоняли самолеты через границу, но нам ни разу не удалось извлечь из обломков вражеских самолетов тела русских летчиков.
В архивах нашего военно-морского флота есть неоспоримые доказательства того, что военно-воздушные силы Китая были укомплектованы пилотами иностранного легиона. Люди различных национальностей летали на представлявших собой пеструю смесь самолетах различных типов, ибо нам приходилось встречать в воздухе самолеты не только русского, но также американского, британского и немецкого производства. Иногда, конечно, эти самолеты пилотировали китайцы.
Доказательство того, что американский летчик пилотировал самолет американского производства, удалось получить, когда неподалеку от Шанхая разбился самолет. Наши военные быстро прибыли к месту катастрофы и вернулись с телом пилота, по документам которого удалось установить, что он американец.
Одержанная победа над советским истребителем вскоре заставила меня забыть об унижении, вызванном моими неумелыми действиями в бою. На следующий день после полета я поспешил нарисовать голубой краской звезду на фюзеляже истребителя, доведя их общее количество до шести. Японские летчики, в особенности добровольцы, каким являлся я, не летали на задания на одних и тех же самолетах. Самолетов не хватало, и мы занимали первую попавшуюся свободную машину, когда приходило время лететь. Заведенный порядок не раз помогал неопытным пилотам. Летчики противника, заметив десяток или более голубых звезд на фюзеляже, предпочитали не связываться с находящимся за штурвалом асом – так, во всяком случае, они думали!
Конфликт в Китае был странной войной. Наши военные предпочитали называть его не войной, а китайско-японским инцидентом. Мне кажется, что такое же положение сложилось тогда, когда Америка бросила крупные военные силы в Корею. Поскольку конгресс США формально не объявил войны, это была «полицейская акция». За много лет до этого наше правительство действовало точно так же. Мы не объявляли войны, следовательно, это считалось «инцидентом».
Как только представилась возможность, мы создали марионеточное правительство во главе с являвшимся заметной политической фигурой Ван Чинвеем, открыто порвавшим с партией националистов (Гоминьдан) генералиссимуса Чан Кайши. Но одной из самых тревожных сторон этого конфликта была жесточайшая внутренняя борьба между силами Чан Кайши и силами китайских коммунистов. При малейшей возможности последние наносили удары по силам националистов, отступающим под натиском наших войск.
Японским сухопутным и воздушным силам в Китае противостояли многомиллионные армии противника, значительно превосходящие численностью наши войска. Но это превосходство в численности редко давало преимущество китайцам, поскольку их войска имели слабую подготовку и были плохо вооружены. Время от времени вражеские «орды» шли в наступление, но наши обладавшие более совершенным вооружением войска отбрасывали их назад, заставляя нести огромные потери. Даже помощь союзников Китаю в виде идущих через Бирму, Монголию и Гонконг крупных поставок оказалась неспособна ослабить нашего качественного превосходства. Эти поставки, конечно, помогли противнику, в частности, они позволили Чан Кайши организовать упорядоченный отход его войск, но ни разу не позволили ему организовать успешного наступления против нас. В этой войне, вплоть до капитуляции в августе 1945 года, преимущество было на стороне Японии.
Это отнюдь не означает, что Японии удалось поработить многомиллионный китайский народ или оккупировать огромную территорию Китая. Сделать это было невозможно. Наши войска занимали лишь ключевые пункты в стратегически важных районах, перерезали коммуникации противника, а после этого занимались сбором налогов и податей с миллионов китайских крестьян, пользуясь правами оккупационных властей.
Но за пределами занятых ключевых пунктов жестокая смерть ожидала всех, кроме наиболее мощных японских военных формирований. Партизаны Чан Кайши и отряды китайских коммунистов, действуя из засад, делали все для полного уничтожения оказавшихся у них в руках войск. Наши офицеры прекрасно понимали, что китайская администрация в оккупированных городах, несмотря на ее раболепство и показную готовность к сотрудничеству, поддерживает постоянную связь с агентами партизанских банд, действовавших на равнинах и в горах. И во многих случаях ради решения проблем оккупированных вражеских городов такие контакты осуществлялись с молчаливого согласия японских командиров!
Воистину, это была странная война.
Много раз при выполнении заданий по поддержке сухопутных войск меня изумляло происходящее на земле. Я видел китайских крестьян, обрабатывающих землю и совершенно не обращавших внимания на жестокие рукопашные битвы или яростные перестрелки между японскими и китайскими войсками всего лишь в миле от них. Несколько раз я пролетал на бреющем полете над улицами окруженных городов, подвергавшихся интенсивным обстрелам нашей артиллерии. На этих улицах, залитых кровью оборонявших город китайских солдат, магазины работали «в обычном режиме».
Но для подразделений японских военно-воздушных сил служба в Китае была отнюдь не тяжелой. Это была война в воздухе, где нам сопутствовал постоянный успех. За шестнадцать месяцев, прошедших после моего прибытия в Цзюцзян, наши сухопутные войска намного продвинулись в глубь территории противника и отвоевали для нас хорошо оборудованный аэродром в Ханькоу. Наше подразделение полностью перебазировалось туда.
К этому времени в японских газетах появились сообщения с изложением подробностей одержанной мной победы. Пришло письмо от матери, и гордость за меня в словах ее письма стала настоящим бальзамом для моих душевных ран. Не менее приятно мне было получить письмо от Хацуо Хирокавы, дочери моего дяди, которой исполнилось шестнадцать лет. Она писала:
«Недавно моего отца назначили главой почтовой службы в Токусиме на острове Сикоку. Я теперь учусь в женской школе в Токусиме, и ты можешь себе представить, как все здесь отличается от Токио. Твое письмо взволновало меня. Оно очень понравилось моим одноклассницам. Каждый день мы ищем в газетах новые сообщения о тебе. Нам хочется не пропустить ни одной новости о твоих подвигах в Китае.
Сабуро, пользуясь случаем, я хочу представить тебе мою близкую подругу Микико Ниори, с которой я познакомилась здесь, в Токусиме. Микико не только самая красивая, но и самая умная девушка в нашем классе. Ее отец – профессор колледжа в Кобе. Ее тоже очень взволновало твое письмо, и она попросила меня сообщить тебе о ней».
В конверт была вложена фотография, изображавшая Хацуо и Микико вместе, а также письмо от этой незнакомой мне девушки. Микико действительно была очень симпатичной, и мне было интересно читать строки ее письма, где она рассказывала о своем городе и своей семье.
Письма из дома в огромной мере способствовали поднятию моего боевого духа, и я выполнял свою работу с удвоенной энергией. Я ясно помню тот день – 3 октября 1939 года. Я только что закончил читать пришедшие письма и возился с пулеметами своего истребителя. На аэродроме царило затишье. Да и о чем нам было волноваться? Мы громили китайских и иностранных летчиков почти в каждом бою.
Внезапно тишину разорвали громкие крики, доносившиеся с вышки диспетчерского пункта аэродрома. В следующую секунду окружающий мир наполнился диким грохотом. Земля сотрясалась и вздымалась, от взрывной волны закладывало уши. Раздался чей-то запоздалый крик: «Налет!» – и тут же завыла уже бесполезная сирена тревоги.
Времени бежать в укрытие не было. Грохот разрывов бомб доносился отовсюду, дым застилал аэродром, я слышал пронзительный свист разлетающихся осколков. Несколько летчиков выбежали вместе со мной из ангара, чтобы укрыться. Спасаясь от свистевших осколков, я пригнулся как можно ниже и стремительно бросился на землю между двумя большими резервуарами с водой. И как раз вовремя. Находящийся неподалеку склад боеприпасов взлетел на воздух. Затем бомбы начали падать по всему летному полю, оглушая нас грохотом разрывов, взметавших вверх комья земли и клубы дыма.
Промедли я хоть мгновение с броском на землю, и мне пришел бы конец. Разрывы бомб неподалеку внезапно стихли, и я поднял голову, чтобы посмотреть, что произошло. В грохоте отдаленных разрывов бомб до меня доносились полные мук крики и стоны. Вокруг меня лежали мои товарищи, получившие тяжелые ранения. Я ползком направился к ближайшему от меня летчику, и в этом момент острая боль пронзила мне бедро. Я опустил руку и почувствовал, как кровь сочится через ткань брюк. Боль была сильной, но раны, к счастью, оказались неглубокими.
И тут я потерял голову. Я вскочил и снова побежал, но на этот раз ринулся назад к взлетной полосе, на бегу поглядывая на небо. Я заметил двенадцать построившихся в боевой порядок бомбардировщиков, совершающих разворот на высоте порядка 20 000 футов. Это были русские двухмоторные самолеты «СБ», являвшиеся основными бомбардировщиками китайских военно-воздушных сил. И их внезапная атака оказалась на удивление эффективной. Мы оказались застигнутыми врасплох. Никто не успел ничего понять, пока с диким свистом бомбы не посыпались из русских самолетов. Увиденное на летном поле потрясло меня.
Из двухсот наших бомбардировщиков и истребителей, стоявших крылом к крылу на длинных взлетных полосах, большая часть горела. Огромные языки пламени вырывались из взрывавшихся топливных баков, наполняя воздух клубами густого дыма. Из оставленных осколками пробоин на фюзеляжах пока еще не загоревшихся самолетов вытекало горючее. Огонь быстро распространялся с одного самолета на другой, и языки ослепительно яркого пламени метались по длинным рядам бомбардировщиков и истребителей. Бомбардировщики взрывались, словно петарды, а истребители вспыхивали, как спички.
Как безумный я метался среди горящих самолетов в поисках единственного уцелевшего истребителя. По счастливой случайности нескольким расположенным группой истребителям удалось уцелеть в этой бойне. Я вскарабкался в кабину одного из них, запустил мотор и, не дожидаясь, пока он прогреется, стремительно погнал истребитель по взлетной полосе.
Бомбардировщики медленно набирали высоту, и на своем более быстром истребителе я вскоре стал догонять их строй. Дав полный газ, я выжимал из своей машины все, на что она была способна. Через двадцать минут после взлета я находился почти на одной высоте с самолетами противника и продолжал набирать высоту, чтобы открыть огонь по незащищенному брюху ближайшего бомбардировщика.
Меня мало заботило, что мой истребитель был единственным поднявшимся в воздух. Я понимал, что имеющий легкое вооружение «Клод» не может представлять собой серьезную угрозу для двенадцати бомбардировщиков. Подо мной находился стоящий на реке Янцзы город Ичан, который все еще обороняли китайские войска. Оказаться сбитым здесь, даже если бы мне удалось не разбиться при падении, означало обречь себя на мучительную смерть от рук солдат Чан Кайши. Но медлить с атакой было нельзя. Ведь я был воспитан в традициях самураев, и не думал ни о чем ином, кроме нанесения урона противнику.
Я приблизился сзади и снизу к замыкающему строй бомбардировщику, не оставшись незамеченным, судя по развернувшимся в мою сторону пулеметам, расположенным у него в хвосте. Стрелку противника не удалось попасть, и я, подобравшись как можно ближе к вражескому самолету, открыл огонь по его левому двигателю. Пролетев мимо и набрав высоту, я заметил шлейф дыма, потянувшийся за двигателем, над которым я так усердно потрудился. Бомбардировщик покинул строй и начал терять высоту, а я тем временем, развернувшись, бросил свой истребитель в пике, чтобы завершить начатое. Но воспользоваться своим преимуществом мне так и не удалось. Едва я двинул вперед ручку управления, чтобы войти в пике, мне пришло в голову, что Ичан находится по меньшей мере в 150 милях от Ханькоу. Преследовать бомбардировщик означало потратить необходимое для возвращения на базу горючее, и тогда мне пришлось бы совершить вынужденную посадку на вражеской территории.
Существует разница между риском вступить в бой с превосходящими силами противника и риском впустую потерять жизнь и самолет. Продолжать атаку значило обречь себя на самоубийство, а сейчас столь радикального шага от меня не требовалось. Я повернул домой. Мне неизвестно, дотянул ли русский бомбардировщик до своего аэродрома, но даже если он и разбился, то произошло это среди своих.
Трудно описать открывшиеся моему взору по возвращении на базу ужасные разрушения, произведенные всего лишь двенадцатью вражескими бомбардировщиками. Почти все наши самолеты были уничтожены или повреждены. Командир базы потерял левую руку, несколько его заместителей, пилотов и авиатехников погибли или получили серьезные ранения.
Я забыл о своих ранах, пыл погони и мое возбужденное состояние в бою заставили боль на время утихнуть. Я отошел на несколько шагов от самолета и рухнул на землю.
Раны заживали медленно. Через неделю, все еще находясь в госпитале, я получил от Хацуо письмо с новостями не менее убийственными, чем налет на наш аэродром.
«Прости, что я вынуждена писать письмо со столь печальным для тебя известием. 3 октября моя дорогая подруга Микико погибла в автомобильной катастрофе. Я не нахожу слов. Мне очень больно, и я не могу в это поверить. Почему Бог так несправедлив? Почему, почему такой прекрасный человек, как Микико, должен был умереть всего в шестнадцать лет, да еще не по своей вине? Я презираю себя за то, что должна сообщать об этом тебе, сражающемуся с врагом летчику. Но больше это сделать некому…»
В конверте находилось запечатанное письмо от матери Микико, которая писала:
«Бедная Микико каждый день вспоминала вас в беседах с нами и Хацуо-сан и с волнением ждала вашего ответа на письмо, переданное через Хацуо. Но ваше замечательное письмо пришло лишь в день похорон Микико. Как бы я была счастлива, если бы она смогла прочитать это письмо! Она была прекрасной дочерью, доброй, умной, настоящим ангелом.
Возможно, поэтому Всевышний и призвал ее к себе так рано. Я не знаю. Я все время плачу. Думаю, вам будет приятно узнать, что ваше письмо положили в ее гроб, и оно отправится с нею на небеса. Примите нашу с мужем глубочайшую благодарность за ваше письмо. Мы молимся Богу, чтобы дух Микико оберегал вас в небе от вражеских пуль».
Я не знал, что и думать. Меня ошеломило это письмо. Пролежав несколько часов на койке, уставившись в потолок, я написал длинное письмо матери Микико с выражением своих соболезнований. В конверт я вложил немного денег с тем, чтобы, согласно древнему обычаю, родственники оставили их на ее могиле в качестве пожертвования.
Несколько дней я ужасно тосковал по дому, мечтая увидеть своих мать, братьев и сестер.
Ждать возвращения в Японию мне долго не пришлось. Два дня спустя поступил приказ о замене личного состава, согласно которому меня направляли для дальнейшего прохождения службы в Омуру, где находилась ближайшая от моей родной деревни авиабаза. Мой отъезд вряд ли можно назвать торжественным. Ведающий личным составом капитан с каменным лицом предупредил меня:
– По соображениям безопасности по возвращении в Японию вам запрещено рассказывать кому-либо о произошедшей здесь катастрофе. Вам понятно?
– Так точно. По соображениям безопасности по возвращении в Японию мне запрещено рассказывать о произошедшей катастрофе, – отчеканил я. Затем отдал честь и направился к стоящему на летном поле транспортному самолету, который должен был доставить меня домой.
В мрачном настроении возвращался я на базу в Омуре. Разрушительный налет, гибель многих близких друзей, смерть Микико и мои раны – все это ввергало меня в крайнее уныние. Более того, несмотря на близость базы к моему дому, мне было запрещено видеться с близкими до полного выздоровления.
Я с опаской ожидал своей первой встречи с командиром базы в Омуре. После моего назначения сюда в прошлом году его презрение и недружелюбное отношение к новичкам я болезненно ощущал на себе и чувствовал к нему острую неприязнь. К моему удивлению, лицо командира расплылось в улыбке, когда я, щелкнув каблуками, застыл по стойке «смирно» перед его столом. Он несколько секунд разглядывал мою форму, мое лицо, а затем заглянул в глаза. Он буквально сиял! Я не знал, но известие о моей атаке в одиночку против двенадцати русских бомбардировщиков достигло Японии раньше меня. Я перестал быть достойным презрения новичком, которым можно помыкать. Командир сообщил, что я могу спокойно отдыхать, поскольку в настоящее время от меня не станут требовать выполнения особых заданий. Подобный поворот событий ошеломил меня, простым летчикам не было положено рассчитывать на такое обращение.
В столовой мне стало ясно, что молва о моих полетах в Китае, где в качестве «пикантных» подробностей фигурировали сбитый мной вражеский самолет и атака против русских бомбардировщиков, сделали меня героем среди летчиков, проходивших боевую подготовку на базе. Я испытывал странное и вместе с тем восхитительное чувство, когда эти люди столпились вокруг меня в ожидании рассказа о войне в воздухе.
Целую неделю, имея возможность отсыпаться, я отдыхал и наблюдал за учебными полетами. Вскоре я получил письмо от девушки, чье имя – Фудзико Ниори – было мне незнакомо. Она писала:
«Я сестра Микико и, пользуясь представившейся мне возможностью, хочу от всего сердца поблагодарить вас за ваше письмо моей матери и за добрые слова о моей сестре. Ваше письмо, подобно лучу света, рассеяло мрак пережитого нами горя, вызванного смертью Микико. Мне не стыдно сообщить вам, что все мы рыдали от того, что нам пришлось потерять Микико, которая была самой лучшей.
Должна признаться, что до получения вашего письма я заблуждалась, полагая, что летчиков интересуют лишь сражения и теплые чувства им неведомы. Ваше письмо убедило меня в обратном. Если позволите, я бы хотела стать вашим другом вместо сестры. Я была бы счастлива получить ваш ответ на это письмо».
В конверте находилась фотография Фудзико. Я тут же написал ответ, рассказав, что получил легкое ранение в Китае и сейчас нахожусь в Японии, где завершаю лечение. Я сообщил, что доктора считают, что я скоро снова смогу летать и, как только поправлюсь, надеюсь с ней увидеться.
Всего через несколько дней я получил от нее второе письмо. Фудзико подробно рассказывала о своей жизни и описывала происходящее в ее родном городе Токусиме на острове Сикоку. Весь следующий месяц, не будучи особо занятым на базе в Омуре, я писал письма Фудзико и перечитывал приходящие от нее ответы. Ее письма были очень хорошо написаны, и меня разбирало любопытство, не вносит ли ее мать поправки в черновики, как это часто делалось!
В ноябре 1939 года я получил первую за год увольнительную на сутки для посещения своей семьи. Раны мои давно зажили, и мне не терпелось попасть домой. Поездка на поезде должна была занять менее часа. Я знал, что сезон сбора урожая риса закончился. С приближением зимы рисовые плантации опустели, но после унылого пейзажа континентального Китая моя родная провинция казалась мне цветущим садом. Я любовался окутанными облаками вершинами гор, густой, сочной зеленью растущих на их склонах лесов и сверкающими в лучах полуденного солнца горными речушками.
Я не поверил своим глазам, направившись по дороге к нашему старому домику. Огромная толпа собралась перед ним, и, увидев меня на дороге, люди бросились ко мне навстречу с громкими криками приветствий. Я опешил, увидев свою мать в сопровождении такой важной особы, как деревенский староста. Не только этот достойный господин лично поприветствовал меня, но и все остальные члены местного совета обменялись со мной рукопожатиями.
Староста громким голосом объявил:
– Добро пожаловать домой, Сабуро, наш герой!
Я покраснел от этих слов. Я не мог и мечтать, что нечто подобное когда-нибудь произойдет. Запинаясь от волнения, я попытался объяснить старосте, что я вовсе не герой, а всего лишь летчик, сбивший один русский истребитель.
– Ну-ну, – прервал он меня, – будет тебе отнекиваться. Скромность украшает человека, но нам известно, что ты получил от императора серебряные часы за успехи в летной школе и тебя считают одним из самых многообещающих летчиков нашей страны!
Я не мог вымолвить ни слова. В памяти всплыли события пятилетней давности, когда я – позор своей семьи и деревни – плелся по этой же дороге, а мои друзья и знакомые от стыда отводили глаза. Знали бы все эти люди, каким беспомощным я оказался в кабине своего самолета в первом бою. Или как капитан онемел от ярости из-за моего поведения. А теперь… все это! Чувства переполняли меня.
Вскоре в небольшом дворе нашего дома началось нечто вроде торжественного приема. Было вдоволь еды и много рисовой водки. Я все еще был смущен и обескуражен столь неожиданным приемом, но мать, отведя меня в сторону, прошептала:
– Они все были так добры к нам, всю эту еду они принесли сюда, чтобы отметить твой приезд домой! Не хмурься и не грусти, отблагодари всех своим достойным поведением.
Все присутствующие приставали ко мне с расспросами о случившемся в Китае и наперебой требовали от меня подробностей о схватке с русским истребителем и атаке строя русских бомбардировщиков. Странно было слышать, как эти пожилые и весьма уважаемые люди выражали свое восхищение тем, что я сделал. Но самым восхитительным было видеть сияющие глаза моей матери, переполняемой гордостью за своего сына. Остальные члены семьи, мои нарядно одетые братья и сестры, сидели и счастливо улыбались, наблюдая за происходящим. Времени на разговор с матерью у меня почти не осталось, праздник продлился до поздней ночи.
После ухода гостей я вскоре с горечью осознал, что моя семья страдает от нищеты точно так же, как и до моего отъезда на службу во флоте. Мать постаралась утешить меня, заверив, что вся деревня помогала ей, а людей добрее наших соседей не сыскать в целом свете.
Находясь в Китае, я отсылал большую часть своего жалованья домой. Там мне деньги были почти не нужны. Я никогда не пил и тем более не развлекался с женщинами. И то и другое считалось пороком для боевого летчика, а я не хотел слышать никакой критики в свой адрес.
– Сабуро, – заявила мне мать, – мы благодарны тебе за то, что ты помогал нам, присылая большую часть заработанных тобой денег. Но теперь я хочу, чтобы ты перестал это делать. Тебе они самому понадобятся. Пришло время подумать о себе и начать откладывать деньги на свадьбу.
Я с жаром запротестовал. Мне удалось скопить изрядную сумму, и женитьба в ближайшие годы не входила в мои планы. Я вдруг вспомнил о Фудзико, с которой ежедневно переписывался. И тут мне пришло в голову, что если бы вместо ухода добровольцем на флот, где я стал летчиком, я остался бы в своей деревне, то занимаемое семьей Фудзико положение не позволило бы ей даже говорить со мной!
По возвращении в Омуру мне было снова позволено летать, и я приступил к интенсивным тренировочным полетам, чтобы вернуть себе навыки управления истребителем. В начале января 1940 года на доске объявлений я обнаружил свое имя в приказе, уведомлявшем, что меня вместе с несколькими другими летчиками отобрали для выполнения назначенного на 11 февраля, в День независимости нашей страны, показательного полета над крупным промышленным центром Осакой.
Я поспешил письмом сообщить об этом полете Фудзико. В своем ответном послании она спрашивала, где мы остановимся в Осаке, поскольку «мои родители и я хотели бы встретиться с вами в Осаке в этот день». Приезд семьи! Мне действительно оказывали огромную честь, ибо поездка из Токусимы в Осаку занимала целый день.
Мы легко справились с показательным полетом. С высоты Япония, с ее ухоженными садами, парками и четкими квадратами рисовых полей, выглядела очень красивой. Пролетая парадным строем, я видел образованное рядами стоящих школьников слово «Банзай!». Днем, после завершения полета, мы поселились в отведенных для нас номерах одной из гостиниц Осаки.
Едва я успел побриться и переодеться в парадную форму, как один из летчиков промчался через фойе и заорал: «Сакаи! Поторопись! Твоя невеста ждет тебя внизу!» Все расхохотались и зааплодировали, а я покраснел и поспешил уйти.
Фудзико Ниори выглядела потрясающе. Я остановился на лестнице и, затаив дыхание, смотрел на нее. На ней было красивое кимоно, она вместе с родителями ждала меня на галерее. Не в состоянии отвести от нее глаз, я что-то пробормотал и поклонился.
Вечером семья Ниори пригласила меня на ужин в один из фешенебельных ресторанов в центре Осаки. Мне еще не приходилось бывать в таких ресторанах.
Родители Фудзико очень любезно обходились со мной и изо всех сил старались не доставлять мне неудобств. Но я не мог отделаться от смущения, ибо нам всем было ясно, что они присматриваются ко мне, как к потенциальному жениху для своей дочери. Еще больше я терзался от того, что семья Ниори принадлежала к числу самых знатных в Японии и вела свое происхождение от знаменитого клана самураев, а отец Фудзико добился звания профессора колледжа. За ужином я отказался от рисовой водки, предложенной мне господином Ниори. Он улыбался и продолжал предлагать мне выпить, пока я не сообщил ему, что мне как военному летчику пить не положено. Мой ответ явно понравился всей семье.
Вечер пролетел незаметно, прощаясь в гостинице, мы знали, что расстаемся надолго. Но без слов было понятно, что в качестве поклонника Фудзико моя кандидатура получила одобрение.
Вернувшись в Омуру, я возобновил свои длившиеся с рассвета до заката тренировочные полеты. Минула весна, пришло и пролетело лето. Я оставался в Омуре, томясь своей вынужденной задержкой на учебном аэродроме. От полного уныния меня спасали не перестававшие приходить от Фудзико письма, тут я был полон надежд.
Но бездействие угнетало меня все сильнее. Я получал письма от своих продолжавших летать в Китае друзей, расписывающих самыми яркими красками совершаемые ими чуть ли не каждую неделю подвиги в воздухе. Теперь почти все они стали настоящими асами, которых, благодаря их безраздельному господству в воздухе, противник стал бояться. Наконец, пришла хорошая новость с приказом о моем переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань. Прошел год после моего возвращения из Китая, и мне не терпелось заняться настоящим делом. К этому времени Гаосюн стал главной авиабазой за пределами Японии, и перевод туда сулил боевые задания в самом скором времени.
Перед отъездом я купил себе то, о чем мечтал многие годы, – фотоаппарат «Лейка», считавшийся тогда лучшим в мире. Большинство людей, пожалуй, вряд ли сочтут покупку фотоаппарата столь уж необходимым приобретением, ибо мне пришлось выложить за него чуть ли не все свои сбережения. Но для меня «лейка» была настоящей драгоценностью. Я собирался особым образом использовать именно этот тип камеры: наши истребители, в отличие от американских, не были оборудованы автоматическими фотокамерами, а «лейка» прекрасно подходила для аэрофотосъемки из кабины.
В Гаосюне меня ожидал огромный сюрприз. На летном поле я увидел странного вида новые истребители, разительно отличавшиеся от знакомых мне «Клодов». Это были новые истребители Зеро фирмы «Мицубиси», современные и изящные. Трудно описать испытанное мной волнение при виде этих машин. Даже на земле изящество их линий поражало. У них были закрытые кабины, мощные двигатели и убирающиеся шасси. Вместо двух легких пулеметов на них были установлены два пулемета и две тяжелые 20-миллиметровые пушки.
Зеро почти в два раза превосходил «Клод» по скорости и дальности полета, о полетах на такой машине можно было только мечтать. Это был самый «послушный» из всех самолетов, на которых мне доводилось летать, достаточно было прикосновения пальцем к рычагам управления, и он слушался пилота. Нам не терпелось встретиться с противником в этом замечательном новом самолете.
Впервые опробовать новые истребители нам довелось во время оккупации французского Индокитая, осуществляя прикрытие наших сухопутных войск, занимавших ключевые пункты. Нам предстояло осуществлять 800-мильный беспосадочный перелет из Гаосюна на остров Хайнань. Это было неслыханное расстояние для истребителя, при этом большая часть полета проходила над океаном. Перелет был выполнен безупречно, и нам, привыкшим к имевшим небольшую дальность полета «Клодам», это казалось настоящим чудом.
Прикрывая осуществлявшие оккупацию Индокитая войска, мы не встречали сопротивления. За исключением небольших стычек на границе в результате плохой информированности находящихся в этом регионе французских войск, наши силы без особых трудностей занимали территорию. Оккупация, естественно, проводилась «мирными средствами» по согласованию с местными французскими властями, что предотвратило открытое военное столкновение.
Испытание наших Зеро в бою пришлось отложить до перевода обратно на базу в Ханькоу в мае 1941 года. Оказавшись вновь на Китайском театре военных действий, мы обнаружили, что летчики противника утратили вкус к борьбе. Они больше не проявляли агрессивности и не бросались стремглав в атаку, как это сделали три русских истребителя во время моего первого боевого вылета. Вражеские летчики по возможности старались избегать нас и вступали в бой только тогда, когда могли использовать преимущество захода от солнца во внезапной атаке. Их робость вынуждала нас выдвигаться все дальше в глубь территории, чтобы заставить их сражаться.
11 августа 1941 года я получил именно такое задание: вынудить противника вступить в бой. Мне предстоял 800-мильный беспосадочный перелет от Ичана до Ченту. Территория была мне знакома, мне предстояло лететь над Ичаном, где я в одиночку бросил вызов двенадцати русским бомбардировщикам.
Во время нашего проникновения вглубь мы сопровождали семь двухмоторных бомбардировщиков «Мицубиси Т-1», известных во время войны под кодовым названием «Бетти». Бомбардировщики вылетели из Ханькоу вскоре после полуночи, и мы приняли их для сопровождения над Ичаном. Ночь была очень темной, и единственным ориентиром для нас служила белеющая под нами долина реки Янцзы. Мы долетели до аэродрома в Венкяне перед рассветом и медленно кружили в воздухе, дожидаясь восхода солнца. Наконец рассвело. Самолеты противника так и не появились. Мы увидели, как самолет нашего командира сделал вираж и начал пикировать. Это было сигналом к началу атаки с бреющего полета.
Один за другим мы стали снижаться к аэродрому, на взлетных полосах которого я заметил начавшие разбег для взлета русские истребители. Авиатехники быстро бежали по летному полю к окопам.
Пролетая на небольшой высоте, я снизил скорость и пристроился к одному из идущих на взлет истребителей «И-16». Он представлял собой прекрасную мишень, и от короткой очереди моих пушек истребитель вспыхнул. Я пронесся над летным полем и резко ушел вправо, чтобы набрать высоту для нового захода. Слева и справа от меня грохотали разрывы зенитных снарядов и мелькали трассы пуль, но скорость Зеро позволила мне уйти от вражеских зенитчиков.
Остальные Зеро входили в пике и с бреющего полета вели обстрел взлетных полос. Несколько русских истребителей горели, другие получили серьезные повреждения. Я вышел из пике и поймал в прицел еще один самолет. Новая короткая очередь пушек, и внизу вспыхнул еще один огненный шар.
Вскоре нам стало не во что стрелять. Наша атака уничтожила все вражеские самолеты, ни один из которых даже не смог взлететь. Большинство либо горели, либо взорвались. Вернувшись на высоту 7000 футов, мы увидели, как пылают ангары и другие строения, подвергшиеся бомбардировке. Работа была выполнена превосходно. Разочарованные отсутствием сопротивления в воздухе, мы продолжали кружить в надежде, что поднимавшийся в небо дым привлечет внимание самолетов противника.
Три Зеро внезапно покинули строй и устремились к земле. Далеко под собой я заметил ярко окрашенный биплан, летящий на бреющем полете над землей. В одно мгновение три истребителя «набросились» на вражеский самолет, открыв из пушек и пулеметов огонь, от которого пилот противника мастерски уклонялся, бросая свой тихоходный, но верткий самолет то вправо, то влево. Все три истребителя с ревом пронеслись мимо оставшегося невредимым биплана.
Теперь пришла моя очередь, и я, поймав биплан в свой прицел, нажал на спуск. Он, сделав двойной переворот, так резко ускользнул влево, что даже на скоростном Зеро за ним было трудно угнаться. Еще один Зеро присоединился к этой схватке, и мы впятером отчаянно кружились в воздухе, стараясь поймать в прицел ускользающего противника. Пилот самолета оказался настоящим мастером. Его биплан, словно привидение, совершая самые замысловатые фигуры, резко переворачивался, снижался и петлял. Нам никак не удавалось подловить его для мощного залпа.
Вскоре мы оказались неподалеку от вершины небольшой горы к западу от Ченту. У пилота биплана не оставалось иного выбора, как перелететь через гору, совершив набор высоты. Это стало его ошибкой, той фатальной ошибкой, на которую пилот не имеет права. Брюхо самолета мелькнуло в моем прицеле, и снаряды, разорвав обшивку, попали в кабину. Биплан вошел в штопор, а другой Зеро впустую тратил боеприпасы, открыв огонь, по машине с мертвым пилотом за штурвалом. Биплан рухнул на гору и взорвался.
Это был мой второй сбитый самолет и первый сбитый на Зеро.
Этот бой стал нашим последним боем на театре военных действий в Китае. Вскоре мы перебазировались в Юнчен, небольшой городок, находящийся вверх по течению Желтой реки. За несколько недель патрулирования воздушного пространства нам так и не пришлось встретиться ни с одним самолетом противника.
В начале сентября все летчики военно-морской авиации получили указание вернуться в Ханькоу, где нас ждало неожиданное появление вице-адмирала Айкити Катагари, командующего военно-воздушными силами флота в Китае. Адмирал сообщил о нашем переводе назад на Тайвань, где нам, по его словам, предстояло «выполнять самые ответственные задачи». Какие именно задачи нам предстоит выполнять, адмирал не уточнил, но все мы и так понимали, что большая война с великими державами Запада неминуема.
В сентябре мы снова оказались на Тайване. Сто пятьдесят летчиков-истребителей и такое же количество членов экипажей бомбардировщиков перебазировались с авиабазы в Гаосюне в Тайнань, где из нас была сформирована новая авиагруппа «Тайнань»[1].
Весь Тихий океан должен был вот-вот запылать.
2 декабря вице-адмирал Фусидзо Цукахара, командующий 11-м флотом, выслал первые самолеты-разведчики на Филиппины. 4 и 5 декабря они вновь отправились туда для фотографирования аэродромов в Кларк-Филд и Айба-Филд, а также других основных объектов рядом с Манилой. На фотографиях аэродрома в Кларк-Филд были отчетливо видны тридцать два бомбардировщика «B-17», три средних и семьдесят один легкий самолет. По оценкам разведки флота, на острове Лусон находилось около трехсот боевых самолетов различных типов, но количество самолетов на Филиппинах, как нам впоследствии удалось выяснить, оказалось в два раза больше.
Разведку вели не только наши самолеты. Несколько раз американские самолеты «каталина» были замечены над Тайванем. Эти двухмоторные «летающие лодки» появлялись в облачные дни и, медленно пролетая на высоте 1500 футов, делали снимки наших наземных объектов и самолетов.
У американцев были замечательные летчики. Их неповоротливые, тихоходные машины должны были оказаться легкой добычей, но нам ни разу не удалось перехватить ни одного самолета. Стоило зареветь сиренам воздушной тревоги, и десятки наших пилотов взмывали в воздух, но «каталинам» неизменно удавалось скрываться в густых облаках и ускользать, даже не получив повреждений. Сделанные ими с такой небольшой высоты снимки наверняка дали американцам все интересующие их сведения о наших авиационных подразделениях.
В Тайнане в составе новой флотилии у нас начался новый период напряженных тренировочных полетов. Всем пилотам было запрещено покидать места дислокации. С рассвета до поздней ночи, семь дней в неделю и в любую погоду мы оттачивали свое мастерство, отрабатывая различные приемы.
Первоначальный план нападения на Филиппины предполагал использование трех небольших авианосцев для доставки наших самолетов к занятым противником островам. Этими кораблями были: «Рюдзё» водоизмещением 11 700 тонн, «Дзуйхо» водоизмещением 13 900 тонн, переоборудованный из плавучей базы подводных лодок, и переоборудованный из торгового судна «Тайхо» водоизмещением 20 000 тонн. Теоретически три авианесущих корабля могли вместить в общей сложности девяносто истребителей, но фактически количество способных действовать с них самолетов составляло порядка пятидесяти машин, но даже это количество уменьшалось вдвое в плохую погоду. Цукахара пришел к заключению о бесполезности этих трех судов для выполнения поставленной задачи.
Но если бы наши Зеро смогли летать на Филиппины прямо с Тайваня и без посадки возвращаться назад, то необходимость в использовании авианосцев отпадала. Заместители адмирала испытывали серьезные сомнения, что одномоторный истребитель окажется способен успешно выполнить задачу при такой дальности полета. Кларк-Филд находился на расстоянии 450 миль от нашей базы, а Николс-Филд – еще один крупный объект рядом с Манилой – был расположен в 500 милях от Тайнаня. При наличии хороших погодных условий, с запасом топлива для воздушного боя и резервным запасом топлива нам требовалось пролететь без посадки примерно 1000–1200 миль. Истребители никогда еще не выполняли подобных боевых задач, и среди летчиков кипели ожесточенные споры, окажется ли Зеро способен ее выполнить. Существовал лишь один способ проверить это.
С этих пор мы днем и ночью выполняли полеты, стараясь увеличить их дальность. Без учета номинальной дальности полета максимальная продолжительность нахождения Зеро в воздухе, благодаря его конструктивным особенностям, должна была составлять шесть-семь часов. Нам удалось довести это время до десяти – двенадцати часов и совершать полеты такой продолжительности в составе крупных авиационных соединений. Я лично добился рекордно низкого расхода топлива, составлявшего менее 17 галлонов в час. Нашим летчикам удалось в среднем сократить расход топлива с 35 до 18 галлонов в час. Запас топлива Зеро составлял 182 галлона.
В целях экономии топлива мы летали с крейсерской скоростью всего 115 узлов на высоте 12 000 футов. На полной мощности Зеро способен развивать скорость 275 узлов, а в отдельных случаях при форсаже максимальная скорость может достигать 300 узлов. В наших дальних полетах мы снижали число оборотов двигателя до 1700–1850 в минуту и уменьшали подачу воздуха через воздушный клапан. Это давало нам возможность уменьшить мощность и скорость до абсолютного минимума, хотя и существовал постоянный риск того, что двигатель заглохнет.
Но этот новый способ значительно увеличивал дальность полета Зеро, и наш командир доложил об этом адмиралу Цукахаре, который в своих планах отказался от использования трех авианосцев. Два из них вернулись в Японию, а один отплыл на помощь нашим войскам в Палау. В результате 11-й флот стал флотом без кораблей.
Нас, естественно, сильно интересовало, какое сопротивление нам окажут американцы. Мы были мало знакомы с типами самолетов и тактикой действий американских пилотов, мы могли лишь предполагать, что они окажутся намного более опасными противниками, чем те летчики, с которыми нам пришлось сражаться в Китае.
Ни один из нас не ставил под сомнение правильность решения о начале войны. Ведь мы были всего лишь унтер-офицерами, прошедшими суровую школу и привыкшими беспрекословно подчиняться приказам. Когда нам приказывали лететь и сражаться, мы не задавали вопросов.
В два часа ночи 8 декабря 1941 года дневальный по казарме разбудил пилотов нашей группы. Наступил день «Икс» – так мы называли день начала войны. Летчики молча натягивали на себя комбинезоны и небольшими группами покидали казарму. Ночь была ясной и безлунной, от горизонта до горизонта небо было усеяно сверкающими звездами. Царила мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом гравия под нашими ногами и тихими голосами летчиков, спешивших к взлетной полосе. Капитан Масахиса Сайто, наш командир, сообщил, что взлет намечен на 4.00, и провел краткий инструктаж по уточнению задач каждого звена при атаке американских аэродромов на Филиппинах. Теперь нам оставалось только ждать. Мы расселись у своих самолетов на взлетной полосе, и дневальные принесли нам завтрак.
Около трех часов утра над аэродромом появилась дымка, что случается довольно редко в субтропических широтах. К четырем часам она превратилась в густой туман, в результате чего видимость сократилась всего до 5 ярдов. Из громкоговорителей на вышке управления донеслось: «Взлет откладывается на неопределенное время». Стало светать, и наше возбуждение возрастало. Мы смотрели на часы, проклиная туман. Так прошло три часа, но туман не рассеивался. Он лишь становился гуще.
Внезапно громкоговорители прохрипели: «Внимание! Прослушайте важное сообщение!» Летчики, смолкнув, насторожились. «Сегодня в шесть часов утра японские силы успешно нанесли внезапный сокрушительный удар по американским войскам, находящимся на Гавайских островах».
Нарастающий гул, превратившийся в крик, разорвал тишину. Летчики пускались в пляс и хлопали друг друга по спине, но в их воплях слышалось не только торжество. Многие давали выход накопившейся злости, вызванной вынужденным бездействием на земле в то время, когда другие наши самолеты громили врага.
В результате нападение на Гавайи возникал фактор, который теперь было необходимо учитывать. Американцы оказались предупреждены о наших планах и вряд ли стали бы дожидаться нас, не приведя свои силы на Филиппинах в боевую готовность. Стало совсем светло, и напряжение достигло предела. Туман нарушил все наши планы, хуже того, он давал возможность американцам поднять с острова Лусон свои бомбардировщики и успеть нанести удар по нашим самолетам на земле, как только туман рассеется. Наши зенитчики заняли свои позиции, и каждый напряженно вслушивался в ожидании гула вражеских бомбардировщиков.
Произошло чудо – налета не последовало! В девять часов утра туман начал рассеиваться, и долгожданный голос из громкоговорителей сообщил, что вылет состоится через час. Все летчики-истребители и экипажи бомбардировщиков, не дожидаясь приказа, забрались в кабины своих самолетов.
Ровно в десять утра сигнальные ракеты мелькнули в остатках пелены тумана. Один за другим бомбардировщики начали разгон по длинной взлетной полосе. Один, два, три… и вот уже шесть машин взмыли в воздух и стали набирать высоту. Седьмой самолет мчался по взлетной полосе, ему оставалось всего 1200 футов до точки отрыва, и в этот момент у него сломалась правая стойка шасси. С диким скрежетом самолет на брюхе закрутился по земле, весь фюзеляж был объят пламенем. В ослепительных языках пламени мы увидели, как члены экипажа, выбравшись из люков, прыгают на землю и стремглав бегут от самолета. В следующую секунду от оглушительного взрыва находившихся на борту бомб земля заходила ходуном. В живых не осталось ни одного члена экипажа.
Через несколько секунд ремонтная бригада была уже на взлетной полосе и стала растаскивать куски искореженного металла. Десятки людей, не теряя драгоценного времени, засыпали землей дымящуюся воронку. Менее чем через пятнадцать минут был дал сигнал к взлету следующего бомбардировщика. К 10.45 все самолеты – пятьдесят три бомбардировщика и сорок пять истребителей – находились в воздухе.
Истребители разбились на две группы, одна из них сопровождала бомбардировщики, а вторая выдвинулась вперед для встречи истребителей-перехватчиков противника, которые, как все мы полагали, после нашей длительной задержки должны были ожидать нас в большом количестве. Я летел в головной группе, наш строй набрал высоту 19 000 футов.
Вскоре, миновав южный мыс Тайваня, я заметил девять бомбардировщиков, летящих боевым порядком в направлении острова, по всей вероятности, это были силы противника, высланные для атаки наших аэродромов. Девять пилотов, в том числе и я, перед взлетом получили инструкцию вступать в бой с любым самолетом противника, обнаруженным по пути к Лусону, остальные наши самолеты должны были продолжать свой путь. Мы покинули строй и ринулись вниз к бомбардировщикам. Через считаные секунды я оказался в удобной для стрельбы позиции и пошел на сближение с головным бомбардировщиком. Я уже прикоснулся к гашетке, и тут до меня дошло, что это самолеты японских сухопутных сил! Я покачал крыльями своего истребителя, подавая сигнал остальным не открывать огонь. Хороши были бы эти идиоты в бомбардировщиках! Командование сухопутных сил в этом районе не удосужилось согласовать полеты своих самолетов с военно-морским флотом, и эти кретины совершали обычный тренировочный полет.
Мы догнали наш строй над островами Батан, лежащими на полпути между Тайванем и Лусоном. На эти острова вскоре высадились наши десантные части, получившие указание обеспечить пристанище тем самолетам, которым придется совершить вынужденную посадку на обратном пути с Филиппин. Замечу, что ни один самолет так и не совершил там вынужденной посадки. Вскоре в поле нашего зрения оказались Филиппинские острова, выглядевшие темно-зелеными пятнами на фоне голубого океана. Под нами промелькнула береговая линия, живописная и мирная, в воздухе не было ни одного самолета. Вскоре мы снова оказались над Китайским морем.
В 1.35 дня мы пересекли береговую черту, покинув Китайское море, и направились к Кларк-Филд. В открывшуюся нашим взорам картину было трудно поверить. Вместо столкновения с армадой атакующих нас американских истребителей мы увидели внизу шестьдесят вражеских истребителей и бомбардировщиков, стоявших стройными рядами на взлетных полосах. Они напоминали собой сбившихся в кучу уток: американцы даже не предприняли попытки в целях безопасности рассредоточить свои находящиеся на земле самолеты. Мы не верили своим глазам. С момента нападения на Пёрл-Харбор прошло пять часов, они наверняка получили сообщение о нем и должны были ждать нашей атаки на этот стратегически важный аэродром!
Мы все еще не могли поверить, что американцы не подняли в воздух истребители против нас. Наконец, покружив нескольких минут над аэродромом, я заметил находящихся ниже нас пять американских истребителей на высоте примерно 15 000 футов. Все наши самолеты незамедлительно сбросили внешние топливные баки и привели в готовность свое вооружение.
Но самолеты противника не стали атаковать и продолжали держаться на своей высоте. Это выглядело нелепо: американцы кругами летали на высоте 15 000 футов, а мы кружили над ними. У нас был приказ не атаковать, пока на место не прибудут главные силы наших бомбардировщиков.
В 1.45 дня двадцать семь наших бомбардировщиков под прикрытием истребителей приблизились с севера и сразу начали заход на цели. Атака была выполнена безупречно. Бомбы длинными цепочками сыпались из бомболюков и устремлялись вниз к целям, досконально изученным нашими летчиками. Точность попадания поражала, такой точности бомбометания, пожалуй, я за все время войны больше никогда не наблюдал. Казалось, что авиабаза целиком взлетела на воздух от взрывов. Остатки самолетов, ангаров и других наземных сооружений разлетались в разные стороны. Бушевало пламя, клубы дыма тянулись вверх.
Выполнив свою задачу, бомбардировщики развернулись и полетели обратно. Минут десять мы сопровождали их, а затем вернулись к Кларк-Филд. Американская база представляла собой охваченные огнем дымящиеся руины. Мы снизились до 13 000 футов и, по-прежнему не встречая сопротивления, получили приказ приступить к атаке с бреющего полета.
Я толкнул ручку управления вперед и вошел в крутое пике, два моих ведомых следовали за мной, словно привязанные невидимыми нитями. В качестве мишени я выбрал два неповрежденных самолета «B-17», стоявшие на взлетной полосе, и три наших самолета открыли ураганный огонь по огромным бомбардировщикам. Пронесшись низко над землей, мы резко набрали высоту, выходя из пикирования.
Пять истребителей противника атаковали нас. Ими оказались самолеты «P-40», первые американские самолеты, с которыми мне пришлось столкнуться.
Рванув ручку управления и нажав педаль руля поворота, я резко ушел влево, затем, рванув на себя ручку, взмыл вверх. Этим маневром мне удалось избежать атаки, и пять самолетов противника, сделав резкий разворот, разлетелись в разные стороны. Четыре из них набрали высоту и скрылись в густых клубах черного дыма, поднимавшегося над летным полем.
Пятый самолет ушел по спирали влево, и тем самым совершил ошибку. Останься он вместе с остальными, ему бы под прикрытием дыма удалось уйти. Не теряя времени, я развернулся и приблизился к «P-40» снизу, американец, совершив переворот через крыло, начал делать петлю. Брюхо самолета мелькнуло в моем прицеле на расстоянии 200 ярдов. Я прибавил газу и, пока «P-40» предпринимал отчаянную попытку повернуть и уйти, сократил расстояние до 50 ярдов. Конец его был близок, короткая очередь моих пулеметов и пушек попала в кабину, сорвав с нее фонарь. Истребитель, казалось, споткнулся в воздухе, а затем, качнув носом, понесся к земле.
Это была моя третья победа и первый американский самолет, сбитый на Филиппинах.
Самолеты противника мне больше не попадались, но другие наши летчики обнаружили еще одну группу самолетов. Вечером, по возвращении в Тайнань, прозвучали доклады о девяти сбитых и тридцати пяти уничтоженных на земле самолетах. Огнем противовоздушной обороны Кларк-Филд был сбит один Зеро, а четыре других разбились во время обратного полета. Но ни один наш самолет не был сбит самолетами противника.
На второй день войны – 9 декабря – нам пришлось вести битву со страшным ливнем, который чуть было не нанес нашим авиационным подразделениям серьезный урон. Ранним утром мы вылетели к Лусону. Погода была такой плохой, что бомбардировщикам пришлось остаться на земле. На Филиппинах, как и на Тайване, бушевал шторм, и к концу дня нам удалось уничтожить всего несколько находящихся на земле самолетов.
Проливной дождь «сломал» большой строй истребителей во время обратного полета. Такого ливня, чьи струи буквально хлестали по легким истребителям, мне еще не приходилось видеть. Густая облачность прижимала нас к поверхности океана. В конце концов мы были вынуждены разбиться на тройки, и каждому звену приходилось заботиться только о собственной безопасности.
С высоты 15–20 ярдов океан, над поверхностью которого висела сплошная белая пелена поднимаемых ураганным ветром брызг, представлял собой страшное зрелище. Иного выбора, кроме как лететь на такой малой высоте, у меня не было, оба моих ведомых отчаянно «цеплялись» за мой хвост, стараясь не потерять меня из виду. В течение четырех часов мы пробивались к северу, стрелка указателя уровня топлива опускалась все ниже и ниже. Наконец, после показавшихся нам бесконечностью часов, сквозь тучи мелькнула южная оконечность Тайваня. Мы кружили в хлещущих потоках воды, пока не нашли базу армейской авиации неподалеку от побережья и, почти истратив топливо, приземлились на размытую дождем полосу. Тридцать других истребителей опередили меня, а позднее в тот вечер мы узнали, что три истребителя совершили вынужденную посадку на небольшом островке неподалеку от базы армейской авиации. Но никто из летчиков не погиб.
В тот вечер впервые за три месяца после перевода на Тайвань нам удалось по-настоящему отдохнуть. Захудалая гостиница в деревушке с горячими источниками показалась мне настоящим раем, когда, приняв ванну, я надолго завалился спать.
Третий день войны надолго запомнится мне, поскольку 10 декабря я сбил свой первый «B-17», оказавшийся также первой «Летающей крепостью», потерянной американцами в войне. После войны мне удалось выяснить, что именно этот самолет пилотировал капитан Колин П. Келли, ставший в Америке героем.
Вылет на Лусон был отложен до десяти часов утра, поскольку истребителям сначала пришлось вернуться в Тайнань для перегруппировки, пополнения боезапаса и получения новых приказов. Двадцать семь истребителей в боевом порядке вылетели из Тайнаня. Над Кларк-Филд мы не обнаружили ни одной цели. Тридцать минут мы кружили над сгоревшей американской авиабазой, но не видели ни на земле, ни в воздухе ни одного самолета.
Наша группа повернула к северу для прикрытия с воздуха конвоя японских судов, доставлявших войска для высадки на Виган. Боевое охранение четырех транспортов несли шесть эсминцев и один легкий крейсер типа «Нагара» водоизмещением 4000 тонн. В американских отчетах, основанных на докладах выживших членов экипажа самолета капитана Келли, число кораблей было сильно преувеличено. По сведениям американцев, в состав наших сил входили линкор «Харуна» водоизмещением 29 000 тонн, шесть крейсеров, десять эсминцев и от пятнадцати до двадцати транспортных судов.
Минут двадцать пять мы осуществляли прикрытие транспортов на высоте 18 000 футов, и тут я заметил огромные расходящиеся круги на воде рядом с кораблями. Мы находились слишком высоко, чтобы заметить взметнувшиеся столбы воды от взрывов, но круги были отчетливо видны. Повторный взгляд позволил убедиться, что ни одно из судов не пострадало, хотя американцы утверждали, будто бы прямое попадание бомбы и два взрыва в непосредственной близости от корабля повредили несуществующий линкор, оставшийся дымиться с вытекающим из пробоин топливом.
Мне и моим товарищам было горько сознавать, что противник смог атаковать, несмотря на прикрытие наших Зеро. Мы даже не заметили бомбардировщиков! Ерзая от смущения в кабине, я через несколько секунд увидел один летящий в 6000 футах над нами «B-17», направлявшийся к югу. Я привлек внимание других пилотов к летящему в одиночку бомбардировщику, и мы занялись поиском других самолетов, которые по нашему убеждению участвовали в атаке. Нам не приходилось слышать, чтобы бомбардировщики не имели прикрытия в бою, в особенности действуя в районе, где несли боевое дежурство десятки истребителей противника. Казалось невероятным, что «B-17» в одиночку отважился атаковать, оказавшись в гуще наших самолетов. Пилоту не откажешь в мужестве.
Мы получили от нашего командира сигнал начать преследование, и все, кроме трех истребителей, оставшихся прикрывать транспорты, бросились в погоню за пытавшимся уйти бомбардировщиком. «B-17» оказался на удивление быстрым, и лишь на полном газу нам удалось занять удобную позицию для атаки. Примерно в 50 милях к северу от Кларк-Филд мы стали маневрировать, чтобы поочередно совершать заходы для открытия огня. Внезапно три Зеро, оказавшиеся здесь непонятно откуда, пронеслись перпендикулярно курсу «B-17». По всей видимости, это были самолеты с базы в Гаосюне, ранее в этот день совершившие налет на Николс-Филд.
Бомбардировщик все еще находился вне пределов досягаемости наших пушек, когда три появившихся истребителя рассредоточились и стали совершать заходы, ведя огонь по огромному самолету. Казалось, Зеро причиняют ему не больше вреда, чем назойливые москиты, и бомбардировщик спокойно продолжал свой полет.
Семь наших истребителей присоединились к трем другим самолетам и ринулись в атаку. Десяти Зеро сразу трудно было действовать согласованно против бомбардировщика, поскольку в разреженном воздухе на большой высоте мы вполне могли не справиться с управлением и столкнуться с одним из других самолетов. Поэтому мы выстроились в длинную цепочку и поочередно один за другим совершали заходы на цель. Эти маневры отнимали много времени и раздражали меня, ибо своей очереди приходилось долго ждать. Когда каждый Зеро поочередно совершил свой заход, все мы пребывали в недоумении. Ни один снаряд, похоже, так и не попал в бомбардировщик.
Нам впервые пришлось столкнуться с «B-17», и его необычайно большие размеры заставили нас неверно выбрать необходимую для ведения огня дистанцию. К тому же мы не делали поправок на высокую скорость бомбардировщика, не обращая внимания на показания своих приборов. Во время наших атак «Летающая крепость» огрызалась огнем всех своих орудий. К счастью, меткость стрелков противника оказалась под стать нашей.
После очередного захода на цель я заметил, что мы находимся над Кларк-Филд, и пилот самолета противника наверняка мог запросить помощи американских истребителей. Нам нужно было как можно скорее уничтожить самолет, иначе мы могли оказаться в устроенной самим себе ловушке. Продолжение занимавших много времени заходов на противника сзади из пикирования казалось бесполезным. Я решил пойти на сближение для атаки прямо в хвост бомбардировщику. Большим преимуществом было то, что первые модели «B-17» не имели хвостовых орудийных установок, иначе мне бы пришлось несладко. На полном газу я подлетел к бомбардировщику сзади и пошел на сближение для открытия огня. Два других наших истребителя, наблюдавшие за мной, тоже приблизились, и крылом к крылу мы ринулись в атаку.
Пилот «Летающей крепости», меняя направление, вилял из стороны в сторону, пытаясь дать возможность стрелкам находящихся по бортам самолета орудий поймать нас в прицелы. Но вопреки всем этим отчаянным попыткам попасть в наши самолеты им не удалось. Я обогнал два других истребителя и открыл огонь. Большие куски металла отлетели от правого крыла бомбардировщика, и тонкая белая струйка брызнула из пробоины. Выглядела она так, словно самолет сбрасывал горючее, но это был дым. Я продолжал вести огонь по поврежденному месту в надежде попасть в топливные баки или вывести из строя кислородную систему. Внезапно тонкая струйка превратилась в настоящий фонтан. Пушки бомбардировщика замолчали, внутри его фюзеляжа вспыхнуло пламя. Атаковать я больше не мог, у меня закончились боеприпасы.
Я сделал вираж, предоставляя возможность находящемуся позади меня истребителю. Его пилот «вцепился» в хвост «B-17» и открыл ураганный огонь из пушек и пулеметов. Но самолету противника уже был нанесен урон, и, когда истребитель пошел на сближение, бомбардировщик, накренившись носом, понесся к земле. Бомбардировщик не болтало, и его пилот, по всей видимости, пытался дотянуть до Кларк-Филд. Я спикировал вслед за поврежденной «Летающей крепостью» и с расстояния в несколько сотен ярдов стал фотографировать своей «лейкой». Мне удалось сделать два или три снимка. На высоте 7000 футов три человека выпрыгнули из подбитого самолета. Три парашюта раскрылись, и в следующее мгновение «B-17» исчез в густой облачности.
Позднее до нас дошли сведения, что американцы резко осуждали наших летчиков за обстрел из пулеметов выпрыгнувших с парашютами членов экипажа бомбардировщика. Но это была чисто пропагандистская уловка. Рядом с бомбардировщиком, когда его покидали члены экипажа, находился лишь мой истребитель, а у меня не осталось ни единого патрона. Я «стрелял» только своим фотоаппаратом.
Никто из японских летчиков не видел, как «B-17» разбился, поэтому заслуга его уничтожения не была тогда приписана никому.
В тот вечер мужество американского пилота, предпринявшего попытку в одиночку бомбить противника, было предметом долгих дискуссий в нашей казарме. Нам еще не доводилось слышать, чтобы самолет, практически не имея шансов уцелеть в окружении такого количества истребителей противника, так рисковал ради выполнения своей задачи. Содержавшиеся в докладах уцелевших членов экипажа расхождения с нашими данными ни в коей мере не умаляли героического поведения американцев. В тот же день мы обнаружили, что крылья двух наших Зеро изрешечены пулеметными очередями, выпущенными стрелками американского бомбардировщика.
Тринадцать лет спустя после этого боя я познакомился в Токио с полковником военно-воздушных сил США Фрэнком Курцем. Он рассказал мне: «В тот день, когда был сбит Колин, я находился на вышке диспетчерского пункта Кларк-Филд. Я видел, как приближался его самолет, и вы правы, что он пытался дотянуть до аэродрома и приземлиться. Из облаков показались три парашюта, граница облачности тогда была где-то на высоте 2500 футов. Потом появились еще пять парашютов. Во всяком случае, с того места, где находился я, мне показалось, что их пять. Колин, конечно, не выбрался из этой передряги».
В тот вечер я обнаружил несколько пришедших из дома писем и небольшую посылку от Фудзико. Она прислала мне традиционный японский амулет, оберегающий от вражеских пуль: украшенную тысячей красных стежков ленту, которой положено обмотать живот.
Фудзико писала:
«Сегодня нам сообщили, что наша родина начала великую войну против Соединенных Штатов и Великобритании. Мы можем лишь молиться за нашу победу и вашу удачу в бою.
Несколько дней мы с Хацуо-сан подолгу стояли на углу улицы, и нам удалось упросить 998 проходящих мимо женщин сделать по одному стежку на этой ленте. Теперь на ней есть стежки, сделанные тысячей женщин. Мы хотим, чтобы вы носили ее на теле, и молимся, чтобы она защитила вас от пуль врага…»
Честно говоря, мало кто из японских летчиков верил в волшебную силу амулетов. Но я понимал, каково было Фудзико и моей двоюродной сестре долгими часами стоять на улице в зимний холод. Поэтому я обмотал ленту вокруг талии, решив, что обязан ее носить. Письмо Фудзико заставило меня призадуматься. В тот вечер я впервые размышлял о сбитых мной пилотах противника не как о находящихся в самолетах непонятных существах, а как о живых людях, таких же, как я. Странные и гнетущие чувства обуревали меня, но война есть война: не убьешь ты, убьют тебя.
Наши регулярные вылеты с Тайваня на Филиппины продолжались еще десять дней, но затем пришел приказ о переводе на авиабазу в Холо на островах Сулу, находящихся в 1200 милях от нашего аэродрома в Тайнане на полпути между островами Минданао и Борнео. 30 декабря в 9.00 вместе с двадцатью шестью другими истребителями я поднялся в воздух для 1200-мильного беспосадочного перелета к новому месту дислокации. Там нас ожидал новый приказ, и нам пришлось пролететь еще 270 миль к югу в находящийся на восточном побережье Борнео город Таракан. Наш полет не был отмечен событиями, ни один вражеский самолет не встретился нам.
Впервые противник нанес ответный удар по нашим частям в январе. Поздним вечером в один из дней действовавший в одиночку «B-17» застал врасплох всех находящихся в Таракане. Бомбы попали в казармы строительных бригад, представлявшие собой превосходную мишень для никем не замеченного бомбардировщика. По собственной глупости строители не соблюдали мер светомаскировки. При бомбежке погибли 100 человек, многие получили ранения, а несколько зданий были разрушены.
Ни один Зеро не смог подняться в воздух, поскольку аэродром в Таракане был одним из худших во всей Ост-Индии. Даже во время дневных вылетов покрытые жидкой грязью, предательски скользкие взлетно-посадочные полосы таили в себе опасность при взлете и посадке. Во время нашего прибытия два истребителя не сумели вписаться в границы взлетно-посадочной полосы и получили повреждения. Командир базы пришел в ярость и приказал пилоту 1-го класса Куниоси Танаке и мне патрулировать воздушное пространство над аэродромом в ночное время. Танака заслужил звание аса во время войны в Китае, сбив двенадцать самолетов противника; впоследствии на Тихом океане он сбил еще восемь вражеских самолетов, но после ранения был уволен в запас.
Ночные полеты были и трудны, и опасны. В то время наши Зеро еще не были приспособлены для ночных операций, и ни Танака, ни я не представляли себе, что мы сможем сделать, если начнется налет бомбардировщиков противника. На наше счастье, противник больше не беспокоил нас.
21 января из гавани Таракана вышел конвой для проведения операции по высадке войск в Баликпапане, расположенном в южной части острова Борнео. Из штаба пришел приказ силами нашей части поддержать эту операцию с воздуха, но мы были способны осуществлять всего лишь слабое прикрытие истребителями уязвимых транспортов.
Вместо, как принято считать, имевшегося у нас в первые месяцы 1942 года большого количества истребителей в нашем распоряжении было менее семидесяти самолетов на весь обширный регион ост-индских островов. А поскольку постоянно значительное число получивших в боях повреждения самолетов находились в ремонте или проходили положенный после ста пятидесяти часов полетов капитальный ремонт, мы могли вести боевые действия в среднем одновременно всего тридцатью истребителями.
В середине января на авиабазу противника в Маланге на острове Ява стали прибывать бомбардировщики «B-17», приступившие к выполнению налетов на наши силы на Филиппинах и в других местах. Эти самолеты своими действиями не давали покоя нашим кораблям на островах, но их недостаточное количество не позволило помешать успешному проведению операций.
24 января в предрассветной темноте мы еще раз стали свидетелями ярко продемонстрированной неспособности наших Зеро участвовать в ночных боях. Американские корабли осуществили нападение на японский конвой в Баликпапане и во время этой яростной и хорошо организованной атаки потопили несколько транспортов. Мы, естественно, не смогли осуществить никакого прикрытия с воздуха, и американские суда успели скрыться в открытом море. Даже в дневное время мы могли выделить для патрулирования воздушного пространства над Баликпапаном не более трех самолетов.
Весной 1942 года на нашем театре военных действий появились первые «B-17» с пулеметной турелью в хвосте. До этого времени нашим излюбленным способом атаки этих огромных самолетов было пикирование сзади со стремительным заходом на цель, когда, пролетая на большой скорости над бомбардировщиком, мы старались очередями своих пулеметов изрешетить его от хвоста до носа. Вскоре мы убедились, насколько неэффективны подобные действия против «B-17», имевшего отличную конструкцию и толстую броню. Именно осознание этого – а вовсе не дополнительное хвостовое вооружение «Летающих крепостей» – стало причиной резкого изменения тактики действий. Мы стали прибегать к лобовым атакам, направляя свои самолеты прямо на надвигающийся «B-17» и ведя пулеметный и орудийный огонь по передней части вражеского бомбардировщика. Какое-то время подобная тактика приносила свои плоды, но вскоре и от нее пришлось отказаться, поскольку пилоты «B-17» научились совершать маневры, позволявшие им не только уходить из-под обстрела, но и вести огонь по нашим самолетам из своего тяжелого вооружения. Последним и наиболее эффективным способом атаки стал полет на большой высоте над «Летающей крепостью» с последующим вертикальным пикированием, во время которого, совершая перевороты через крыло, мы вели огонь по бомбардировщику.
Днем 24 января после патрулирования над Баликпапаном Танака с двумя своими ведомыми вернулся в Таракан. Никто не был ранен, но все трое изнемогали от усталости. Танака доложил, что его звено из трех самолетов столкнулось с восемью «Летающими крепостями», шедшими двумя группами.
– Там сегодня творилось нечто невообразимое, – сообщил Танака. – Мы вовремя заметили «крепости», и я не давал им спуску, атакуя снова и снова. По меньшей мере два раза я попал. Я своими глазами видел, как пули и снаряды попадали в самолеты. Но они не падали! – Танака выглядел изможденным. – Эти проклятые бомбардировщики неуязвимы, – презрительно сплюнув, заявил он, – когда выстраиваются в оборонительный порядок.
Продолжая свой рассказ, он сообщил, что его атака все же сорвала планы противника, и много бомб упало в море, не причинив вреда. Пострадал лишь один корабль, большой нефтяной танкер был объят пламенем, когда Танака покидал Баликпапан.
На следующий день пришла моя очередь патрулировать воздушное пространство на Баликпапаном, моим ведомым был пилот 2-го класса Садао Уэхара. Наших два Зеро – вот и все, что нашлось на базе для охраны конвоя, остальные самолеты оказались нужны в других местах. Зная, что Танака заметил бомбардировщики на высоте 20 000 футов, мы медленно курсировали, описывая широкие круги на высоте 22 000 футов. С 18 000 футов Танаке не удалось быстро набрать высоту и перехватить бомбардировщики до того, как те стали сбрасывать бомбы.
Далеко под нами факелом продолжал пылать подбитый накануне танкер.
Внезапно в небе появились несколько точек, приближавшихся со стороны острова Ява. Они быстро увеличивались в размерах, и вскоре мы смогли рассмотреть две группы самолетов по четыре в каждой. «Летающие крепости» летели двумя звеньями точно так же, как и вчера, когда их заметил Танака. Замыкающее звено находилось чуть выше летящего первым и при нашем приближении, сократив расстояние, сомкнуло строй, образовав защитный порядок.
«B-17» шли примерно в полумиле подо мной. Я сделал переворот – Уэхара не отставал, «приклеившись» к кончику моего крыла, – и начал пикировать на строй бомбардировщиков. Для прицельной стрельбы дистанция была велика, но я, совершая заход, дал несколько очередей. Проносясь мимо самолетов, я увидел падающие бомбы. Мы развернулись и стали резко набирать высоту. На поверхности воды я заметил расходящиеся круги. Попаданий не было, корабли конвоя остались целы. Снова оказавшись над бомбардировщиками, совершавшими широкий разворот на 180 градусов, мы занялись поисками самолетов, чей налет мог последовать вслед за первым. Небо было чистым.
Я снова занял позицию для атаки на высоте полумили в тылу у строя бомбардировщиков. Вскоре мне предстояло стать свидетелем того, с чем столкнулся Танака. Я резко наклонил ручку управления вперед и, войдя в пике, начал вращать машину. Истребитель быстро набирал скорость. Продолжая держать рычаг в том же положении, я крутился в воздухе, ведя огонь из двух пулеметов и пушки. Все безрезультатно. «Летающие крепости» вокруг меня, казалось, заполонили собой все небо, очереди трассирующих пуль прошивали воздух, когда мы «продирались» сквозь строй бомбардировщиков. Нам удалось проскользнуть, не получив повреждений, и я стал набирать высоту для очередного захода.
И вот снова – пикирование, перевороты, сосредоточенный по одному бомбардировщику огонь! На этот раз я зацепил его! Я увидел разрывы снарядов вдоль фюзеляжа. Наверняка он сейчас упадет! Куски металла – огромные куски – отлетали от «B-17» и, подхваченные потоками воздуха, уносились прочь. После попадания моих снарядов находящиеся в середине и на носу бомбардировщика пулеметы смолкли.
Ничего! Ни огня, ни потянувшегося за самолетом дыма… «B-17» продолжал держаться в строю.
Развернувшись и набрав высоту, мы пошли на третий заход. Строй самолетов противника, казавшихся неуязвимыми, продолжал свой полет так, словно ничего не произошло. На третьем заходе я атаковал бомбардировщик, в который уже попал, и ему снова досталось от меня. Сквозь прицел я видел взрывы снарядов, вырывающие куски металла из крыльев и фюзеляжа. Пролетев мимо самолета, я вышел из пике и сделал крутой вираж для набора высоты.
Самолет продолжал держаться в строю! Ни огня, ни дыма. Каждый раз, когда мы пикировали на бомбардировщики, их стрелки открывали шквальный огонь, прицельно вести который, на наше счастье, мешал тесно сомкнутый строй самолетов. Мой Зеро, похоже, не получил повреждений. Я сделал еще два захода, бросая свой самолет в пике с переворотами, Уэхара не отставал от меня, и каждый длинными очередями вел огонь из пулеметов и пушек. Мы видели, как пули и снаряды попадают в бомбардировщики, но, похоже, не причиняют им никакого вреда.
Как только мы закончили шестой заход, восемь бомбардировщиков разбились на две группы. Четыре из них, сделав вираж, ушли вправо, а другая четверка резко повернула влево. Уэхара взволнованно указал на ушедшую вправо группу: тонкая полоска дыма тянулась за левым двигателем третьего «B-17».
Мы все-таки достали его! Повернув, я последовал за бомбардировщиками и, дав полный газ, быстро пошел на сближение с получившим повреждения самолетом. С ним явно творилось что-то неладное, он стал отставать от трех других самолетов. Приблизившись, я заметил искореженную груду металла вместо хвостовой турели, пулеметы молчали. На максимальной скорости я сократил расстояние до 50 ярдов и открыл огонь. Я выпустил весь боезапас своих пулеметов и пушки в искалеченный самолет. Внезапно клуб черного дыма вырвался из бомбардировщика, и он, начав стремительно снижаться, скрылся в слое густых облаков под нами.
Вернувшись в Таракан, я подробно доложил о полете своему командиру, лейтенанту Синго. Летчики обступили нас, чтобы послушать мой рассказ о сражении с бомбардировщиками. По их мнению, мое возвращение можно было считать чудом – ведь мне удалось уцелеть под огнем сразу восьми «Летающих крепостей».
Авиатехники насчитали всего три пробоины на конце крыла моего истребителя. Я никогда не был суеверным, но тогда не удержался и украдкой дотронулся до присланного мне Фудзико амулета.
Бомбардировщик был зачислен в разряд «предположительно сбитых самолетов» – так высшее командование оценило мои действия в тот день. Два дня спустя пилот нашего самолета-разведчика доложил об аварийной посадке «B-17» на одном из небольших островов между Баликпапаном и Сурабаей.
Спустя несколько лет после войны я прочитал широко известное произведение контр-адмирала Сэмюэля Элиота Морисона «История операций военно-морских сил США во Второй мировой войне». Морисон в очередной раз показал себя блестящим историком и представил в своей работе большое количество документальных материалов.
Остается сожалеть, что история одного из весьма специфических периодов той войны, по существу, освещается неверно. Я имею в виду военную кампанию, позволившую нам завоевать голландскую Ост-Индию и, в частности, ее главный бастион остров Ява. По мнению адмирала, в этой кампании все наши победы были одержаны «хитростью и превосходством в силах, а отнюдь не умением». Особое внимание уделено поражению голландского флота и флота союзников в феврале 1942 года, и здесь не только Морисон, но и другие видные американские историки, все как один, не потрудились включить в свои «документально подтвержденные» отчеты подробности величайшей воздушной битвы, равной которой до того момента не было на всем Тихом океане.
Будучи простым летчиком, участвовавшим в этой битве, мое видение тех событий, конечно, ограничено определенными рамками в сравнении с автором, подробно освещающим весь ход войны. Тем не менее мое изложение событий той части февральской кампании, в которой я лично принимал участие, может оказаться полезной для занимающихся изучением войны на Тихом океане историков.
Военная кампания на острове Ява практически была завершена 26 февраля после поражения, нанесенного японскими кораблями военно-морским силам союзников в этом регионе. Основным фактором, внесшим вклад в эту победу, стало отсутствие крайне необходимого в тот момент кораблям союзников прикрытия с воздуха. Но ни в одном из вариантов изложения событий войны американцами мне не довелось прочитать, что военно-воздушные силы союзников были уничтожены 19 февраля во время невиданного по накалу воздушного сражения над Сурабаей, когда в общей сложности порядка семидесяти пяти истребителей с обеих воюющих сторон вели самую крупную до того момента дуэль в воздухе. Именно победа в дуэли истребителей – а вовсе не рейды наших бомбардировщиков на аэродромы противника – лишила корабли союзников прикрытия с воздуха и во многом способствовала их уничтожению.
4 февраля 1942 года я вместе с несколькими другими летчиками прилетел на находящийся в Баликпапане аэродром. На следующий день мы приступили к патрулированию воздушного пространства в этом районе. Дело было жарким, противник был агрессивен и напорист. По официальным данным японского командования, за мной числился один самолет противника, сбитый 5 февраля в ходе непрерывных воздушных боев.
На следующей неделе у нас появились полученные нашей воздушной разведкой сведения о том, что в районе Сурабаи противник сконцентрировал от пятидесяти до шестидесяти истребителей – «Кертисс P-36 Мохаук», «Кертисс P-40 Томагавк» и «Брюстер F2A Буффало», – которые должны были противостоять нашему вторжению на Яву.
Приказом нашего Верховного командования предписывалось сконцентрировать все базировавшиеся на наземных аэродромах театра военных действий истребители в недавно захваченном нашими войсками Баликпапане. Утром 19 февраля двадцать три истребителя Зеро из воздушных частей, базировавшихся ранее в Тайнане и Гаосюне, взяли курс на Сурабаю.
Это был первый случай, когда мы четко знали, что нам предстоит встретить серьезное сопротивление истребителей противника. Нам предстоял 430-мильный полет к голландскому бастиону, где нас ожидали имеющие численное превосходство силы. Никто не рассчитывал на легкую победу, вроде той, что мы одержали на Филиппинах.
Были соблюдены все возможные предосторожности для облегчения нашего вылета. Для всех пилотов были намечены находящиеся под охраной сил нашего флота острова, где в случае необходимости можно было совершить вынужденную посадку. Нашему полету предшествовал вылет самолетов метеослужбы, предоставивших точные сведения о погоде, а скоростной самолет-разведчик прокладывал нам путь, действуя в качестве самолета наведения.
Мы летели на высоте 16 000 футов и в 11.30 утра прибыли к Сурабае. Нам еще не приходилось сталкиваться со столь крупными силами ожидавшего нашего прибытия противника. По меньшей мере пятьдесят истребителей союзников, находящихся на высоте 10 000 футов, летали над городом, описывая широкий круг против часовой стрелки. Имевшие численное превосходство над нами в отношении два к одному вражеские самолеты, растянувшись в длинную линию, шли тремя эшелонами из V-образных звеньев.
Увидев истребители противника, мы сбросили топливные баки и стали набирать высоту. Заметившие наши силы истребители союзников прекратили движение по кругу и на полной скорости пошли на сближение с нами. В отличие от американских истребителей, с которыми нам пришлось столкнуться над Кларк-Филд 8 декабря, они оказались готовы к встрече и горели желанием сражаться.
Менее чем через минуту четкий строй оказался нарушенным, и самолеты закружились в водовороте яростной воздушной схватки.
Увидев, как на меня с ревом несется «P-36», я быстро сделал левую бочку и стал ожидать дальнейших действий противника. Он повел себя глупо, продолжая лететь тем же курсом. Это мне только и было нужно. Я, поставив свой Зеро на крыло, резко сделал резкий правый вираж и зашел прямо в хвост опешившему пилоту противника. Бросив взгляд назад и не заметив преследования, я сократил расстояние до вражеского самолета. Сделав переворот, он ушел вправо, но легкого прикосновения к ручке управления было достаточно, чтобы мой Зеро «прилип» к его хвосту. Находясь в 50 ярдах от него, я открыл огонь из пулеметов и пушки. Почти сразу правое крыло отлетело и, подхваченное потоком воздуха, унеслось прочь. Войдя в штопор, падающий «P-36» стал разваливаться на куски. Выпрыгнуть пилоту не удалось.
Сделав широкий разворот с набором высоты, я ринулся назад в гущу главного сражения. По меньшей мере шесть объятых пламенем самолетов падали вниз. Истребители в сумасшедшем вихре носились в воздухе, и один из окрашенных в зелено-коричневый цвет «P-36» внезапно устремился к моему истребителю. Я повернул, ожидая его натиска, но уже в следующую секунду другой Зеро, резко набрав высоту, дал длинную очередь из пушки и ушел в сторону от взорвавшегося голландского самолета.
Слева от меня «P-40» заходил в хвост пытавшемуся ускользнуть Зеро, и я, повернув, предпринял отчаянную попытку оттянуть на себя вражеский самолет. Но в этом не было необходимости, преследуемый Зеро резко взмыл вверх и, сделав петлю, оказался чуть выше и прямо позади «P-40». Прогрохотали пулеметы и пушка, и самолет противника вспыхнул ярким пламенем.
Мимо пронесся еще один «P-40», оставляя за собой огненный хвост, в три раза превосходящий его длину. «P-36» с погибшим пилотом в кабине бешено кувыркался в воздухе.
Подо мной промелькнул преследуемый тремя голландскими истребителями наш безоружный самолет наведения. Японский летчик отчаянно петлял, стараясь ускользнуть от трассирующих очередей, молниями проносящихся вокруг его самолета.
И снова я опоздал. Один из наших Зеро резко спикировал, и от снарядов его пушки взорвались топливные баки ведущего голландского истребителя. Выйдя из пике, Зеро, сделав горку, резко взмыл вверх и снизу открыл огонь по второму «P-36». Третий пилот попытался быстро развернуть самолет, чтобы встретить атакующий Зеро. Но было уже поздно, град осколков стекла взмыл над взорвавшейся кабиной.
Успешно действовавший Зеро поравнялся с моим самолетом, его улыбающийся пилот помахал мне рукой, а затем пошел на снижение, чтобы прикрывать покидающий этот район самолет-разведчик.
Надо мной пролетел «P-36», пытавшийся, по всей видимости, выйти из боя. Я дал полный газ и рванул на себя ручку управления, чтобы, сделав петлю, приблизиться к голландцу. Набирая высоту, я открыл огонь из пушки. Слишком поспешно, перегрузки не позволили мне взять точный прицел.
Огнем я выдал себя. «P-36», сделав переворот, резко ушел влево и стал вертикально пикировать к земле. Я бросил свой самолет ему наперерез и вошел в пике в тот момент, когда вражеский самолет мелькнул всего в 50 ярдах от меня. Мои пальцы нажали на гашетку, и разрывы снарядов потрясли фюзеляж самолета противника. Шлейф густого черного дыма потянулся за ним. Я выпустил еще две очереди и вышел из пике, заметив, как пламя охватило голландский истребитель.
В 200 ярдах перед моим самолетом пролетел Зеро с двумя голубыми полосами на фюзеляже. Внезапный взрыв превратил его в яркий огненный шар, в котором погиб лейтенант Масао Асаи, командир нашей эскадрильи. По сей день я не знаю, что стало причиной взрыва.
Внизу на высоте 8000 футов я заметил около двадцати истребителей Зеро, круживших в строю. Несколько уцелевших голландских истребителей превратились в исчезающие вдали черные точки. Бой закончился, продлившись всего шесть минут.
Странно, но после ухода самолетов противника батареи голландской зенитной артиллерии молчали, пока мы кружили над городом в ожидании других Зеро, бросившихся в погоню за скрывшимися голландскими истребителями.
Наши самолеты продолжали кружить, а я пролетел над узким проливом, отделяющим Сурабаю от острова Мадура… где оказался хорошо замаскированный аэродром! Я медленно снизился и нанес на карту координаты аэродрома, расположенного на западной оконечности острова Мадура неподалеку от Джомбанга. У нас не было сведений о существовании секретного аэродрома, и эта информация представляла интерес для нашей разведки.
Едва я начал набор высоты для подхода к месту сбора наших истребителей, подо мной показался низко летящий над городом «P-36». Жаль было упускать такую цель. Пилот противника летел не спеша, не подозревая о моем приближении.
Моя горячность не позволила мне одержать быструю победу. Находясь недостаточно близко для открытия прицельного огня, я попытался достать вражеский самолет из пушки. Это послужило предостережением голландцу, и он, начав круто планировать, попытался на полной скорости уйти от меня. Проклиная себя за глупость, я дал газ и толкнул ручку управления вперед, бросившись в погоню за «P-36». Но я уже предоставил противнику бесценное преимущество.
По своим летным качествам «P-36» значительно уступал нашим истребителям. Зеро были быстрее, превосходили их в маневренности, вооружении и были быстрее на вираже и скороподъемности. Но конструкция Зеро не позволяла ему пикировать на высокой скорости, и поспешно открытый мной огонь дал возможность «P-36» оторваться на 200 ярдов. Я никак не мог приблизиться к нему.
Пилоту противника, вероятно, удалось бы успешно ускользнуть, начни он пикировать с большей высоты, но приближающаяся земля заставила его выйти из пике и продолжить полет в горизонтальном положении. Теперь я мог использовать преимущество Зеро в скорости.
Голландец неистово петлял на бреющем полете. При каждом повороте я бросался ему наперерез, сокращая расстояние между нашими самолетами. Предпринимая отчаянную попытку уйти, он опускался все ниже и ниже, едва не задевая верхушки деревьев и крыши домов в надежде оторваться от преследования до того, как недостаток топлива заставит меня прекратить атаку.
Но я уже был близок к цели. Стремясь увеличить скорость, я выжимал все из двигателей своего истребителя, хотя вдали уже показалась расположенная в Маланге авиабаза противника. Сократив расстояние до 50 ярдов, я поймал в прицел кабину «P-36» и нажал на спуск. У пушки кончился боезапас, но две пулеметные очереди превратили вражеского летчика в кровавое месиво. Его истребитель рухнул на рисовое поле и перевернулся вверх брюхом.
Я оказался последним из тех, кто присоединился к остальным истребителям, продолжавшим кружить на высоте 13 000 футов в 20 милях к северу от острова Мадура.
Мы потеряли лейтенанта Асаи и еще двух летчиков. По докладам вернувшихся в Баликпапан пилотов, ими в общей сложности было сбито и уничтожено сорок истребителей противника. После столь яростных сражений, как над Сурабаей, я всегда был склонен уменьшать количество приписываемых себе летчиками побед на 20–30 процентов. В царящей неразберихе воздушных схваток два-три летчика зачастую вели огонь по одному и тому же самолету противника, и каждый из них приписывал победу себе. Но на этот раз, пожалуй, количество уничтоженных самолетов не было завышено, ибо начиная с этого дня мы практически не встречали сопротивления со стороны голландских истребителей.
Нас ждала еще одна удача. Офицеры разведки отправили группу бомбардировщиков для нанесения удара по секретной авиабазе в Джомбанге, и этот неожиданный налет уничтожил большую часть оставшихся у противника самолетов – «P-40», «буффало» и британских «харрикейнов» – на земле.
На следующий день мы вернулись на Яву с задачей атаковать любой встреченный нами самолет, а также для нанесения ударов по наземным целям. Молчавшая накануне зенитная артиллерия противника открыла в отместку ураганный огонь, и мы потеряли три из наших восемнадцати самолетов.
Каждый вечер мы слышали сообщения союзников, где утверждалось, что в течение дня в боях было сбито пять-шесть истребителей Зеро. Это вызывало удивление, поскольку вылеты в этот район совершала эскадрилья только наших Зеро, и наибольшее количество потерь мы понесли 19 и 20 февраля, когда было сбито шесть самолетов.
25 февраля восемнадцать истребителей Зеро вылетели из Баликпапана, получив приказ уничтожить являвшуюся последним рубежом обороны островов авиабазу в Маланге, где, по сведениям разведки, противником было организовано обслуживание нескольких бомбардировщиков союзников. По пути в Маланг мы натолкнулись на голландский гидросамолет, и я, покинув строй, превратил его в обломки, упавшие в океан.
Если у голландцев и оставались истребители в Маланге, они предпочли не ввязываться в бой. Покружив минут шесть над летным полем, наш командир повел нас в атаку с бреющего полета на три находящихся на земле «B-17». Зенитки вели интенсивный огонь, но мы видели, как все три бомбардировщика оказались объяты пламенем. Голландским зенитчикам удалось оставить пробоины на нескольких истребителях, но ни один Зеро не был сбит.
Свой следующий – тринадцатый по счету – самолет я сбил в последний день февраля. Я находился в составе группы из двенадцати истребителей, сопровождавших из Макассара двенадцать наших бомбардировщиков, которые должны были нанести удар по силам союзников, вынужденным эвакуироваться из Чилачапа. Корабли противника покинули гавань до нашего прибытия, и нам пришлось медленно кружить в воздухе, пока бомбардировщики бомбили порт. Для нас этот налет событиями отмечен не был, поэтому, сопроводив бомбардировщики назад к Яванскому морю, мы повернули к Малангу на поиски самолетов противника.
В тот день нам сопутствовала удача. Четыре истребителя, чей тип нам был незнаком, кружили в небе среди огромных туч, висевших на высоте 25 000 футов. Приблизившись, мы определили тип самолетов, ими оказались находящиеся на вооружении у голландцев истребители «буффало». Меня всегда поражала беспечность голландских летчиков. Они не подозревали о нашем присутствии, а мы уже шли на сближение, и один из наших Зеро длинной очередью поджег вражеский «буффало». Я ринулся за вторым истребителем, начавшим делать резкий вираж, – он горел желанием сражаться! Я с легкостью вписался в его вираж и, взмыв вверх, стал выходить из него в 200 ярдах от самолета противника. Я редко открывал огонь на вираже, но на этот раз я поспешил нажать на спуск. Несколько пуль попали в двигатель «буффало», и дым потянулся за самолетом. Было похоже, что пилот тоже получил ранение, потому что самолет медленно сделал несколько переворотов и скрылся в густой облачности. Поврежденному истребителю вряд ли удалось уцелеть в восходящих потоках теплого воздуха внутри облаков, но, поскольку я своими глазами не видел падения самолета, он числился за мной, как «вероятно сбитый».
Следующие несколько месяцев нас перебрасывали с одной авиабазы на другую. Мы вернулись на Филиппины и выполняли задачи по поддержке сухопутных сил, осуществлявших прорыв обороны у Коррехидора. Затем нашу часть перевели на остров Бали в Индонезии, где шла подготовка к крупному наступлению на юге.
Я никогда не мог понять предлагаемой американцами интерпретации событий тех дней. Особенно поражает доклад подполковника Джека Д. Дейла, утверждавшего, что его эскадрилья истребителей «P-40» сбила семьдесят один японский самолет, потеряв за сорок пять дней сражений на Яве всего девять пилотов. Такая цифра наших потерь вызывает скептицизм, ибо на самом деле в тот период мы потеряли в боях менее десяти истребителей.
По словам Дейла, его пилоты использовали особый маневр, когда при встрече с нашими Зеро они разбивались на группы и снижались до высоты 6000–8000 футов, а затем вновь занимали боевой порядок. По его утверждениям, таким образом его шестнадцать самолетов могли производить впечатление, что их в три раза больше. Во всех своих боях с американскими истребителями «P-40» мне ни разу не довелось столкнуться с маневром, описываемым подполковником Дейлом. В частности, действуя против истребителей «P-40», заметно уступавших по своим летным качествам нашим Зеро, наша эскадрилья неизменно одерживала крупные победы.
Также неправдоподобным выглядит рассказ Дейла о том, что «в один из вечеров мы услышали, как „Радио Токио“ сообщило: „Появившиеся ниоткуда сотни истребителей „P-40“ атаковали наши силы. Это самолеты нового типа, имеющие на вооружении шесть пушек“». Возглавлявший в те дни на «Радио Токио» службу коротковолнового вещания на английском языке Кацутаро Камия заверил меня, что цитируемых американским подполковником сообщений никогда не было. По словам Кацутаро, в таких заявлениях не было необходимости, ибо кроме как о победах сообщать было не о чем.
В словах подполковника Дейла о победах в воздухе правды ничуть не больше, чем в сообщениях о «потоплении» линкора «Харуна» капитаном Келли.
В начале марта 1942 года 150 летчиков из авиагруппы «Тайнань», которые были разбросаны по всем Филиппинам и Индонезии, вновь собрались вместе на острове Бали. Полная оккупация Индонезии казалась неизбежной. На Бали в качестве оккупационных сил находилась всего одна рота японских сухопутных сил. Термин «оккупация», пожалуй, не совсем уместен здесь, ибо обитатели Бали относились к японцам вполне дружелюбно.
Бали казался настоящим раем. Стояла великолепная погода, местный ландшафт был самым живописным из всех, что мне доводилось видеть на Тихом океане. Вокруг нашего аэродрома все утопало в буйной зелени, а сами мы с огромным наслаждением купались в горячих источниках. На какое-то время полеты были отменены, и мы решили провести хотя бы короткий период с пользой для себя.
Однажды днем мы мирно отдыхали в своем клубе, и вдруг гул тяжелого бомбардировщика, приближавшегося к аэродрому, заставил нас насторожиться. Один из летчиков подбежал к окну и тут же с расширившимися от изумления глазами повернулся к нам:
– Ого! «B-17»! И он заходит на посадку!
Бросившись к окну, мы столпились возле него. В увиденное было трудно поверить! Огромная «Летающая крепость» с выпущенными шасси и закрылками, снизив скорость, заходила на посадку. Я протер глаза, не верилось, что это происходит на самом деле. Откуда мог здесь взяться этот самолет?
Но… он находился прямо перед нами, слегка подскакивая после соприкосновения колес с землей. До слуха донесся визг тормозов. В следующую секунду мы ринулись через дверь наружу, предвкушая воочию убедиться и изучить слабые места в защите мощного американского бомбардировщика. Наверняка это был самолет, ранее захваченный кем-то из наших!
Раскаты пулеметных очередей заставили нас застыть на месте. Огонь вели пулеметчики из роты сухопутных сил! Выходит, самолет не был захвачен! Его пилот по ошибке приземлился на наш аэродром, а какой-то болван из наиболее рьяных солдат открыл по нему огонь еще до того, как он остановился.
Не успели пулеметчики дать и десятка очередей, как оглушительный рев четырех двигателей, запущенных на полную мощность, разнесся над аэродромом. «B-17» пронесся по взлетной полосе и взмыл в воздух, оставив за собой облако пыли. Вскоре он исчез из вида.
Мы оторопели. «B-17», целехонький, уже почти у нас в руках, и такой шанс оказался упущенным из-за какого-то слишком воинственного кретина-пулеметчика! Все вместе мы побежали к армейским укрытиям. Некоторые летчики едва сдерживались. Один из них вышел из себя и заорал:
– Какой болван начал стрелять?
Поднялся возмущенный сержант.
– А что? – спросил он. – Это был вражеский самолет. Нам приказано стрелять по вражеским самолетам, а не встречать их с распростертыми объятиями.
Нам пришлось удержать побелевшего от злости летчика, он был готов убить сержанта. На шум прибежал армейский лейтенант, командовавший солдатами. Узнав о том, что произошло, он низко поклонился и смог лишь промолвить:
– Не знаю, как мне извиняться перед вами за глупость моих людей.
Следующие несколько дней мы проклинали солдат и горевали о потере вражеского бомбардировщика. Сегодня, конечно, этот случай кажется смешным, но тогда, в 1942 году, когда «Летающая крепость» была самым мощным из самолетов союзников, нам было не до смеха.
Шли недели, и напряжение в отношениях между летчиками морской авиации и солдатами гарнизона стало ощущаться все острее. Мы не участвовали в воздушных боях в тот период, и готовы были вспылить по самому незначительному поводу. «Взрыв» произошел в один из вечеров, когда я, лежа на койке, закурил, забыв о светомаскировке.
Почти тут же снаружи раздался голос:
– Немедленно прекрати курение, болван несчастный! Разве тебе неизвестны распоряжения?
Лежащий на соседней койке летчик, пилот 3-го класса Хонда, вскочил и выбежал наружу. В одно мгновение он схватил солдата за горло и стал громко поносить его последними словами. Хонда, мой ведомый, всегда был готов вступиться, если кто-то грубил мне. Я бросился за ним, но опоздал. Хонда вышел из себя, и, прежде чем я успел остановить его, послышался звук удара, и солдат без чувств повалился на землю.
Хонда был в ярости. Он выбежал на летное поле и, стоя на траве, орал во все горло:
– Эй, вы, армейские ублюдки! Вот он я, Хонда. Выходите и деритесь, кретины!
Из казармы выбежали два солдата и ринулись к Хонде. Я увидел, как он улыбнулся, а затем с ликующим криком набросился на солдат. Последовала яростная потасовка, удары сыпались направо и налево, и вскоре Хонда поднялся на ноги и в триумфе застыл над двумя распростертыми на земле телами.
– Хонда! Прекрати! – крикнул я, но это не подействовало.
Из казармы выбежали еще несколько солдат, и Хонда радостно повернулся к ним, готовясь продолжить битву. Но командовавший солдатами лейтенант выбежал вслед за своими подчиненными и быстро загнал их обратно. Он не сказал нам ни слова, но мы услышали, как он бранит своих солдат.
– Идиоты, свиньи, вы находитесь здесь, чтобы сражаться с врагом, – зло бросил он, – а не со своими соотечественниками! И если вам уж так хочется драться, то выберите кого-то, кого вы можете победить. Эти летчики, все как один, самураи, а их хлебом не корми, только дай подраться.
На следующее утро лейтенант зашел к нам в клуб, и мы приготовились выслушивать упреки за свое поведение. Но он лишь улыбнулся и сказал:
– Господа, рад сообщить вам, что одним из наших подразделений в Бандунге на Яве был захвачен полностью исправный бомбардировщик «B-17».
Мы приветствовали эту новость радостным криком. «B-17», на котором мы сможем летать!
Лейтенант поднял руку, призывая нас к тишине:
– К сожалению, из Токио пришел приказ сразу отправить бомбардировщик в Японию. Я получил сообщение о захвате самолета уже после того, как он сегодня утром вылетел на родину.
Это сообщение было встречено проклятиями и вздохами разочарования.
– Но, – поспешил добавить лейтенант, – заверяю вас, что постараюсь получить как можно больше информации о захваченном самолете и предоставлю ее вам. – Он отдал честь и быстро вышел из комнаты.
Мы не надеялись получить сведений о захваченном «B-17». Как всегда, там, где дело касалось отношений между армией и флотом, левая рука не ведала, что делает правая.
Прошла еще неделя, а мы по-прежнему оставались на земле. Даже умиротворяющая атмосфера острова Бали стала действовать на нервы. Возможно, в иных условиях мы и смогли бы получать удовольствие от безделья, но мы прибыли сюда сражаться. Многие годы я только и делал, что учился сражаться, и мне, как и остальным летчикам, хотелось лишь одного – летать.
Однажды утром в казарму вбежал кто-то из летчиков с ошеломляющей новостью. Замена личного состава! Прошел слух, что кое-кого из нас отправят обратно в Японию. Каждый принялся подсчитывать проведенное за пределами родины время.
Мне казалось, что из всех тех, кого отправят домой, первым окажусь я. Я покинул Японию, уехав в Китай, в мае 1938 года, и за вычетом одного года, пока я оправлялся от полученных ранений, пробыл за границей тридцать пять месяцев. Осознав, что вскоре действительно смогу снова увидеть родной дом, я ощутил острую тоску по нему. Весь день я перечитывал пришедшие от матери и Фудзико письма. В них они подробно описывали пышные торжества у нас на родине в честь победы над Сингапуром в феврале, а также другие праздники в ознаменование наших многочисленных побед. Вся Япония гордилась сенсационными достижениями наших войск, в особенности достижениями своих летчиков. Я горел желанием вновь увидеть Фудзико, самую красивую девушку из всех, кого я знал. Мне лишь однажды довелось увидеться с ней, и мысль о том, что возможно – или даже вполне вероятно – она станет моей невестой, наполняла меня радостью.
В отличие от большинства слухов новость о замене личного состава оказалась правдой. 12 марта из Японии прибыл старший лейтенант Тадаси Накадзима и сообщил пилотам эскадрильи, что назначен командиром вместо лейтенанта Эйдзё Синго.
– Лейтенант Синго освобождается от должности в связи с заменой личного состава, – сказал он. – А теперь я зачитаю фамилии летчиков, которым приказано вернуться в Японию.
Наступила мертвая тишина, когда Накадзима начал зачитывать список с фамилиями летчиков. Первой оказалась совсем не моя, как я надеялся, фамилия. Не прозвучала она ни второй, ни третьей. Не веря своим ушам, я слушал, как командир зачитал более семидесяти фамилий, среди которых моей не оказалось. Я терялся в догадках, почему меня исключили из списка летчиков, которым предстояло вернуться в Японию. Ведь я пробыл за границей дольше любого из них!
Позднее я подошел к новому командиру и обратился к нему с вопросом:
– Я понимаю, что моего имени нет среди тех, кого отправляют домой. Не могли бы вы объяснить мне причину этого? Не верю, что я…
Взмахом руки Накадзима прервал меня и улыбнулся:
– Нет, вы не едете домой с остальными. Вы нужны мне, Сакаи. Нас переводят на новую, являющуюся форпостом авиабазу. Мы перебираемся в Рабаул на острове Новая Британия. По моему мнению, вы лучший летчик этой эскадрильи, и будете летать со мной. Пусть другие отправляются домой для защиты нашей родины.
Вот и все. Разговор был закончен. В соответствии с заведенными в военно-морском флоте порядками я не посмел задать больше никаких вопросов командиру. Чувствуя себя самым несчастным в мире человеком, я вернулся в казарму, потеряв всякую надежду когда-нибудь вновь увидеть Фудзико и своих близких. Лишь много месяцев спустя я понял, что, остановив свой выбор на мне, Накадзима фактически спас мне жизнь. Вер
Предисловие
Во время Второй мировой войны Сабуро Сакаи стал в Японии живой легендой. Совершенные им в воздухе беспримерные подвиги повсюду были на устах у летчиков.
Среди летчиков-истребителей Сакаи заслуженно пользовался исключительно высокой репутацией и уважением. Сабуро Сакаи был единственным японским асом, который ни разу не потерял в бою своего ведомого. Это выдающееся достижение для летчика, участвовавшего более чем в двухстах воздушных боях, и этим объясняется порой доходившее чуть ли не до драки жестокое соперничество среди других пилотов, стремившихся стать его ведомыми.
Обслуживающие его самолеты техники относились к нему с огромным уважением. Стать механиком истребителя Сакаи считалось величайшей честью. Ходили легенды о мастерстве Сакаи, который за двести боевых вылетов ни разу при посадке не допустил промахов, не перевернулся и не разбил поврежденный в бою самолет, хотя сам он был ранен и садиться приходилось в тяжелых ночных условиях.
Во время воздушных боев за остров Гуадалканал в августе 1942 года Сабуро Сакаи получил тяжелейшие ранения. К числу выдающихся подвигов следует отнести его отчаянную борьбу за возвращение в поврежденном истребителе на базу в Рабауле. В том полете ему, ослепшему на правый глаз, с парализованными левой рукой и левой ногой приходилось вести самолет, испытывая нечеловеческие мучения от нестерпимой боли, причиняемой зазубренными кусками металла в груди и спине и двумя осколками пуль 50-го калибра в черепе.
Подобных ранений оказалось бы вполне достаточно, чтобы положить конец участию в боях любого летчика. Спросите кого угодно из летавших на истребителях ветеранов, какие страшные трудности ожидают боевого летчика с одним глазом. В особенности если он должен вернуться в район воздушных боев и сражаться на устаревшем истребителе Зеро против новейших и превосходящих его по всем параметрам американских самолетов «хеллкэт».
После долгих месяцев физических и душевных мук, за время которых Сакаи почти потерял надежду вернуться в ставшее его первой любовью небо, он снова принял участие в боях. Он не только вновь доказал свое умение летать, но и сбил еще четыре вражеских самолета, доведя общее количество своих подтвержденных побед до шестидесяти четырех.
Читатель, несомненно, удивится, узнав, что Сабуро Сакаи никогда не был отмечен наградами правительства своей страны. Вручать награды или объявлять благодарности в Японии не принято. Признания можно добиться лишь посмертно. Когда асам других стран в торжественной обстановке вручали многочисленные награды за их подвиги, Сабуро Сакаи и его соратники продолжали участвовать в боях, так и не познав удовлетворения от подобного признания.
История Сабуро Сакаи впервые дает возможность пристально взглянуть на «противоположную сторону». Перед нами предстают переживания человека, нашего бывшего врага. Сакаи является представителем той части японского общества, о которой мы в Америке знаем очень немного и еще меньше понимаем этих людей. Это знаменитые самураи – профессиональные воины, чья жизнь посвящена служению своей стране. Их особый мир отличал их даже от народа их собственной страны. Теперь, впервые, вы сможете услышать суждения, разделить чувства и переживания людей, возглавлявших борьбу Японии в воздухе.
В ходе работы над этой книгой мне представилась возможность побеседовать со многими из моих друзей, летавшими на истребителях на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны. Любой из них всегда видел в противостоящих им японских летчиках-истребителях лишь каких-то непонятных существ. Им и в голову не могло прийти, что японский летчик является точно таким же, как они, человеком. Он всегда казался далеким и чужим.
Подобным же было отношение к нашим летчикам таких людей, как Сакаи.
Эта книга поможет увидеть войну в воздухе на Тихом океане в новом свете. Усилиями нашей пропаганды времен войны японский летчик превратился в карикатуру, представ человеком, «ковыляющим» по небу в своем самолете, не замечающим ничего вокруг, держащимся в воздухе лишь по милости Божьей.
Подобное отношение в очень многих случаях приводило к фатальному исходу. Летным талантом Сабуро Сакаи не уступал лучшим пилотам других стран, он принадлежит к числу самых великих пилотов всех времен. Огнем своих пушек он сбил шестьдесят четыре самолета противника, и не окажись его ранения столь тяжелыми, число это могло бы быть намного больше.
Никто не ставит под сомнение доблесть наших солдат в выпавших на их долю испытаниях во время Второй мировой войны. Были у нас как великие, так и вполне заурядные достижения. Но многие из наших «документально зафиксированных» побед в воздухе были лишь победами на бумаге.
В данном случае речь идет о знаменитой истории капитана Колина П. Келли. Читателя, несомненно, заинтересует представленная на страницах этой книги версия гибели Келли 10 декабря 1941 года в изложении Сакаи. Возникшие вокруг его гибели домыслы – якобы он, прорвавшись сквозь строй вражеских истребителей, атаковал и потопил линкор «Харуна», направив на него свой самолет, за что был удостоен медали «За доблесть» конгресса США, – являются заблуждением, вызванным неточностями в отчете о бое и страстным желанием американцев найти «героя» после Пёрл-Харбора.
Во время сражения, о котором идет речь, линкор «Харуна» находился в противоположной части Южно-Китайского моря, оказывая поддержку войскам, участвовавшим в Малайской кампании. В то время на Филиппинах вообще не было линейных кораблей. Военный корабль, который Келли действительно атаковал, но не потопил, по словам Сакаи и других осуществлявших прикрытие судна летчиков, был небольшим крейсером класса «Нагара» водоизмещением 4000 тонн. Атака Келли завершилась, и он покинул район прежде, чем противник обнаружил его присутствие. Он не совершал самоубийственного тарана судна, а осуществлял бомбардировку с высоты 22 000 футов и затем был сбит – сбит Сабуро Сакаи – неподалеку от Кларк-Филд на Филиппинах. Келли был удостоен награды, но не медали «За доблесть», а Креста за военные заслуги.
Горькая ирония, отнюдь не делающая чести памяти этого молодого офицера, состоит в том, что Колина Келли не помнят за тот подвиг, который он действительно совершил. Келли и его второй пилот оставались за штурвалом объятого пламенем бомбардировщика, давая возможность покинуть подбитый самолет остальным членам экипажа. Именно на такую жертву он вынужден был пойти.
С тем чтобы получить полное представление и написать историю Сабуро Сакаи Фред Сайто в течение почти целого года проводил выходные дни с Сабуро, собирая сведения о боевом прошлом ныне живущего знаменитого японского аса. Вскоре после войны, как только представилась возможность, Сакаи подготовил подробные записки о выпавших на его долю испытаниях. Эти записки вместе с ответами на тысячи заданных Сайто – опытным и знающим корреспондентом агентства Ассошиэйтед Пресс – вопросов воссоздают личную историю Сакаи.
Сайто просмотрел тысячи страниц официальных отчетов бывшего Императорского военно-морского флота Японии. Он побывал на всех крупных японских островах, где взял десятки интервью у оставшихся в живых летчиков и офицеров, перепроверяя изложенные этими людьми факты. С целью создания подлинной картины им были опрошены военные различных званий начиная от простых механиков самолетов до генералов и адмиралов. Следует отметить, что часть рассказов Сакаи о боевых действиях не вошла в книгу, ибо в официальных материалах японских и американских архивов им не нашлось документальных подтверждений.
Особо ценным документом стал личный боевой журнал бывшего капитана морской авиации Масахисы Сайто. Капитан Сайто, командовавший базировавшимся в Лаэ истребительным полком, в котором служил Сакаи, вел подробный журнал во время боевых действий в этом регионе. Поскольку он представлял собой личный дневник, не попавший в Штаб Императорского военно-морского флота, мы с Фредом Сайто считаем его одним из наиболее ценных документов о войне в воздухе на Тихом океане.
К числу непростительных упущений следует отнести то, что офицеры порой не сообщают находящимся в тылу штабам обо всех трудностях командования своими подразделениями во время ведения боевых действий. Подобная практика была особенно широко распространена в военно-морском флоте Японии. В личном дневнике капитана Сайто, например, имеются подробные списки точного числа японских самолетов, которым удалось или не удалось вернуться после практически ежедневных вылетов на задания в район театра военных действий в Новой Гвинее. В ряде случаев записи в журнале прямо противоречат несметному количеству победных реляций многих наших летчиков. Капитан Сайто пережил войну, и долгие беседы с ним оказались неоценимым подспорьем в написании этой книги.
Бывший капитан морской авиации Тадаси Накадзима, с которым вам предстоит встретиться на страницах этой книги, в настоящее время служит в звании полковника в новых военно-воздушных силах Японии. Многочасовые беседы с полковником Накадзимой дали весьма ценный материал для самых интересных разделов этой книги. Большую помощь оказал и генерал-майор (в прошлом капитан морской авиации) Минору Гэнда, командовавший подразделением, где служил Сакаи в последние дни войны. Среди упомянутых в этом повествовании Гэнда единственный, кто имеет звание генерала и является пилотом реактивных истребителей, налетавшим большое количество часов на самолетах типа «F-86».
Мы также глубоко признательны полковнику Масатаке Окумия, занимающему в настоящее время пост главы разведки объединенного комитета начальников штабов Японии. Полковник (в прошлом капитан) Окумия, один из моих соавторов в создании книг «Зеро» и «Истребитель Зеро», провел воздушных боев больше, чем любой другой японский офицер, а в последний год войны командовал силами противовоздушной обороны Японии. Благодаря его помощи мы смогли получить необходимые материалы из архивов ныне не существующего Императорского министерства военно-морского флота.
Я думаю, что здесь важно рассказать об отношении Сакаи к своему теперешнему положению выдающегося аса, пережившего войну. По мнению Сакаи, ему просто повезло, что он выжил в проигранной его страной войне, когда начиная с 1943 года ему приходилось участвовать в непрекращающихся кровопролитных воздушных боях. Многие знаменитые японские асы – Нисидзава, Ота, Такацука, Сугита и другие – отдали жизнь, сражаясь в нескончаемых воздушных боях с превосходящими силами противника.
Вот что рассказывает Сакаи о послевоенном периоде:
«В Императорском военно-морском флоте я овладел лишь одной профессией: быть пилотом истребителя и уничтожать врагов моей страны. Этим я занимался почти пять лет в Китае и на Тихом океане. Другой жизни я не знал. Я был воздушным бойцом.
После капитуляции меня вышвырнули из военно-морского флота. Несмотря на полученные ранения и долгую службу, рассчитывать на пенсию мне не приходилось. Мы потерпели поражение, а пенсии или пособия по инвалидности выплачивают лишь ветеранам победившей страны.
По постановлениям оккупационных властей мне было запрещено управлять самолетами любых типов. В течение долгих семи лет оккупации с 1945-го по 1952 год я был лишен возможности занимать должности в государственных учреждениях. Все просто. Я был военным летчиком. Точка.
С окончанием войны на Тихом океане для меня начался новый, длительный период труднейшей борьбы – борьбы более жестокой, чем та, что я познал в сражениях. У меня появились новые и куда более опасные враги: бедность, голод, болезни и безысходность. Возводимые на каждом шагу оккупационными властями барьеры не давали мне возможности занимать должности в государственных учреждениях. Существовала лишь одна возможность, и я с жаром ухватился за нее. Два годя непосильного ручного труда, жизнь в трущобах, постоянная нехватка еды и лохмотья вместо одежды.
Последним сокрушительным ударом стала смерть от тяжелой болезни моей дорогой жены. Хацуо удалось пережить бомбардировки и прочие тяготы войны, но она не смогла спастись от нового врага.
Наконец, после долгих лет лишений мне удалось накопить денег, чтобы открыть небольшую типографию. Работая сутками, я кое-как сводил концы с концами и даже отложил кое-что на будущее.
Вскоре мне посчастливилось найти вдову вице-адмирала Такидзиро Ониси, на поиски которой я потратил много месяцев. Адмирал Ониси, сделав харакири, покончил жизнь самоубийством сразу после капитуляции в 1945 году. Он решил, что лучше умереть, чем оставаться в живых, когда стольким его солдатам – солдатам, которым он приказывал умирать, – не суждено было вернуться. Ведь именно Ониси стал организатором нанесения сокрушительных ударов камикадзе.
Госпожа Ониси была для меня не просто вдовой адмирала, она была теткой моего лучшего друга лейтенанта Сасаи. Сасаи погиб в сражении за Новую Гвинею, когда я находился в госпитале в Японии.
Госпожа Ониси в течение нескольких лет добывала себе средства к существованию торговлей вразнос на улице. Я пришел в ярость, увидев, как она в лохмотьях, еле передвигая ноги, шла по улице, но помочь ей ничем не мог.
Теперь, имея небольшую типографию, я уговорил ее занять должность управляющего. Вскоре наш бизнес стал расширяться. Я старательно искал и привлек к делу еще нескольких вдов и братьев своих близких друзей, которые летали вместе со мной во время войны и погибли в сражениях.
К счастью, многое изменилось. Прошло более десяти лет после окончания войны. Наш бизнес продолжает расширяться, работающие вместе со мной в типографии люди снова встали на ноги.
В последние годы действительно происходило нечто необычное. Меня в качестве почетного гостя несколько раз приглашали на американские военные корабли, а потрясающие изменения, отличающие современные реактивные истребители от старых самолетов Зеро и „хеллкэт“, просто поразительны. Я познакомился с людьми, с которыми мне приходилось сражаться в воздушных боях. Я сидел и беседовал с ними, и нашел в них друзей. Меня это и впрямь изумляет больше всего: те самые люди, против которых в далеком прошлом были направлены мои пушки, теперь искренне предлагали мне свою дружбу.
Несколько раз ко мне обращались с предложением поступить на службу в новые военно-воздушные силы Японии. Я отклонил эти предложения. У меня нет желания становиться военным, чтобы снова пережить то, что прошло.
Но умение летать сродни умению плавать. Так просто его не забудешь. Я провел на земле более десяти лет. Но, закрывая глаза, я опять чувствую, как сжимаю правой рукой ручку управления, а левой – ручку газа, стараюсь нащупать ногами педали руля высоты. Я ощущаю свободу и чистоту, в памяти всплывает все то, что так знакомо пилоту.
Нет, я не разучился летать. Если я потребуюсь Японии в случае наступления сил коммунизма на нашу страну, я снова стану летать. Но я страстно молю, чтобы мне не пришлось вернуться в воздух по этой причине».
Сабуро Сакаи, Мартин КайдинТокио, 1956 г., Нью-Йорк, 1956 г.
Глава 1
Находящийся на острове Кюсю – самом южном из крупнейших японских островов – городок Сага расположен на полпути между двумя главными центрами, ставшими хорошо знакомыми в последние годы тысячам американцев. В городе Сасебо военно-морские силы США разместили большую часть флота, участвовавшего в войне в Корее. Со взлетно-посадочных полос аэродрома в городе Асия американские истребители и бомбардировщики отправлялись в полеты через узкий Цусимский пролив для нанесения ударов по войскам китайцев и корейцев на ставшем причиной раздора полуострове.
Городу Сага отнюдь не в новинку военные экспедиции через Цусимский пролив. Мои предки были в составе японских сил, которые в 1592 году осуществили вторжение в Корею из Саги. Да и сам неприятный исход современного конфликта в Корее отнюдь не нов. В средневековой войне между Кореей и Японией воюющие стороны оказались в тупике после того, как китайская династия Мин бросила свои силы на поддержку северных корейцев, точно так же как вмешательство коммунистического Китая привело к возникшему в наше время в Корее тупику.
Итак, моя семья ведет свое происхождение от воинов, многие годы мои предки верой и правдой служили средневековым правителям Саги, пока один из них в XIX веке в соответствии с планом централизации не передал свое родовое поместье во владение императора.
Во времена Средневековья, когда население Японии делилось на четыре касты, моей семье выпала честь принадлежать к правящему классу, известному под названием «самураи», что означает «воины». Находясь в стороне от мирских проблем повседневной жизни, самураи, не знавшие забот о хлебе насущном, с гордостью носили свое звание и посвящали свою жизнь участию в управлении делами провинции, находясь в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, требовавшим проявления их воинской доблести. Случался ли неурожай или возникали другие неурядицы, все необходимое для жизни было гарантировано самураю его господином.
Отмена кастовой системы в XIX веке нанесла сокрушительный удар по гордым самураям. В один момент они оказались лишены всех своих бывших привилегий и были вынуждены превратиться в торговцев и фермеров. Им пришлось приспосабливаться к образу жизни, мало пригодному для их процветания.
Как и следовало ожидать, большинство самураев стали испытывать лишения, кое-как перебиваясь в услужении у богатых или работой от рассвета до заката на своих крошечных фермах. Не легче, чем остальным, пришлось и моему деду: в конце концов и ему пришлось взять в аренду небольшую ферму, где непосильным трудом он добывал себе средства к существованию. Моя семья была тогда, да и остается сейчас, одной из самых бедных в деревне. На этой самой ферме я и родился 26 августа 1916 года, став третьим из четверых сыновей в семье, где кроме братьев было еще три сестры.
Горькая ирония заключается в том, что моя собственная судьба во многом сходна с судьбой моего деда. Когда в августе 1945 года Япония капитулировала перед союзниками, я в то время был одним из оставшихся в живых знаменитых асов своей страны, имевшим на счету шестьдесят четыре сбитых в воздушных боях самолета противника. По окончании войны меня уволили из рядов расформированных Императорских военно-морских сил и лишили возможности занимать должности в правительственных учреждениях. Я остался без гроша, не имея профессии, способной дать мне возможность приспособиться к жизни в мире, который рушился вокруг меня. Как и мой дед, я зарабатывал на жизнь тяжелым ручным трудом. Лишь по прошествии нескольких лет, проведенных в нелегкой борьбе, мне удалось скопить достаточно денег, чтобы открыть небольшую типографию, ставшую источником средств для моего существования.
Работа на занимавшей всего один акр семейной ферме неподалеку от города Сага тяжелым бременем лежала на плечах моей матери, которой еще приходилось заботиться и своих семерых детях. Вдобавок ко всем невзгодам она овдовела, когда мне было одиннадцать лет. В воспоминаниях о том времени она предстает передо мной женщиной, занятой лишь работой, когда, согнувшись, с привязанной за спиной моей младшей сестрой она часами трудилась в поле в нечеловеческих условиях. Но я не могу припомнить, чтобы хоть раз слышал, как жалоба сорвалась с ее губ. Она была одной из самых мужественных женщин, которых я знал, настоящей женщиной из рода самураев, гордой и непреклонной, но способной, если требовалось, на душевную теплоту.
Иногда после нанесенных мне старшеклассниками побоев я возвращался домой из школы в слезах. Но мои слезы не находили у нее сочувствия, она лишь хмурилась и журила меня. «Как тебе не стыдно, – обычно упрекала она меня. – Не забывай, ты сын самурая, и тебе не пристало плакать».
В деревенской начальной школе я усердно занимался и все шесть лет учебы был лучшим учеником в классе. Но перспективы моего дальнейшего образования выглядели весьма туманными. Начальные школы финансировались правительством, а для дальнейшего обучения требовались средства из семейного бюджета. Подобное условие являлось, конечно, неприемлемым для нашей семьи, которой едва хватало денег на еду и одежду. Но неожиданно мой живущий в Токио дядюшка, проявив неслыханную щедрость, предложил покрыть все расходы на мое дальнейшее обучение. Он занимал неплохую должность в министерстве связи и предложил мне поселиться у него и полностью оплатить мою учебу. Мы с благодарностью приняли это предложение.
В Японии феодальный клан Сага занимал одну из беднейших провинций. Самураи этого клана веками вели жизнь аскетов и славились своей дисциплиной. Во всей стране лишь в нашей провинции люди свято чтили моральный кодекс самураев «Хагакурэ», одно из главных положений которого гласит: «Жизнь самурая такова, что он всегда должен быть готов умереть». Во время войны кодекс «Хагакурэ» стал учебником в каждой школе страны, но я жил по нему всю свою жизнь, и его суровые заповеди сослужили мне добрую службу как во время учебы в школе, так и в последующие годы сражений.
В Токио все приводило меня в смятение. Мне не доводилось бывать нигде кроме Саги с ее пятьюдесятью тысячами населения. Меня поражали толпы людей на улицах японской столицы, вечная сутолока, шум, огромные здания и все происходящее в этом крупнейшем из городов мира. Мне также довелось узнать, что Токио в 1929 году был ареной жесточайшей конкуренции во всех сферах. Не только выпускники учебных заведений конкурировали между собой в поисках работы, но даже детям приходилось бороться за сравнительно небольшое количество мест в престижных школах.
Моя жизнь на ферме казалась мне трудной, я считал себя исключительно способным, оставаясь в течение шести лет лучшим учеником в классе. Но мне еще никогда не доводилось видеть школьников, корпящих над учебниками буквально днем и ночью и тративших каждую свободную минуту на то, чтобы превзойти в учебе своих товарищей! Престижные школы Токио, к примеру Первая токийская, вели тщательный отбор поступающих из числа наиболее способных учеников начальных школ. Более того, количество претендентов на одно место составляло тридцать пять человек.
Ясно, что такому, как мне, деревенскому мальчишке, выбитому из колеи непривычной обстановкой, не стоило даже питать надежд на зачисление ни в одну из этих прославленных школ. Поэтому я с радостью воспринял известие о предоставлении мне места в школе «Аояма гакуин», основанной американскими миссионерами. Сравниться с лучшими учебными заведениями эта школа не могла, но, тем не менее, пользовалась неплохой репутацией.
О созданных мне домашних условиях я не мог и мечтать. Мой дядя был человеком весьма суровым и придерживался мнения, что детей в доме не должно быть видно и слышно. Совсем иным оказалось мнение моей тетушки и ее детей, чье отношение ко мне отличали доброта и сердечность. Вот в таких прекрасных условиях я начал учебу в школе, полный энтузиазма и решимости сохранить за собой привычное для меня звание «лучшего ученика класса».
Не прошло и месяца, как все мои мечты рассеялись как дым. Мои надеждам обогнать в учебе остальных учеников не суждено было осуществиться. Не только моим учителям, но и мне самому стало ясно, что многие другие ребята в классе – отнюдь не блиставшие достижениями в начальной школе – учатся лучше меня. Я не мог в это поверить. И тем не менее, они знали много такого, о чем я и понятия не имел. Я занимался ночами, но отставал в учебе от других.
Первый учебный семестр закончился в июле. Весьма посредственные оценки в моем табеле успеваемости стали горьким разочарованием для моего дяди, а меня самого приводили в отчаяние. Я понимал, что дядя оплатил расходы на мое обучение, считая меня подающим надежды и способным стать лучшим среди учеников. Его недовольство моим провалом было слишком явным. По этой причине летние каникулы стали для меня временем усердных занятий дома. Мои одноклассники разъехались на каникулы, я же, полный решимости восполнить пробелы в своих знаниях, все летние месяцы зубрил. Но начало учебного года в сентябре доказало всю тщетность моих усилий – успехов не последовало.
Повторный провал моих попыток добиться успехов в учебе вызвал у меня чувство настоящего отчаяния. Я стал «середняком» не только в учебе, но оказалось, что и в занятиях спортом многие мои одноклассники превосходят меня. Больше не приходилось сомневаться, что многие из ребят в школе были более ловкими и сильными, чем я.
Овладевшее мной уныние было непростительным. Вместо того чтобы вновь попытаться превзойти в учебе тех, кто явно демонстрировал свое превосходство, я выбирал себе друзей среди обладавших средними способностями. Не теряя времени, я утвердил свое лидерство среди младших по возрасту, а затем стал затевать драки с самыми сильными из старшеклассников. Не проходило и дня, чтобы я, тем или иным способом, не провоцировал кого-нибудь из старшеклассников на драку, в которой я нещадно колошматил своего противника. Почти каждый вечер я возвращался в дом дяди в синяках, стараясь, однако, не афишировать своих похождений.
Первый удар постиг меня по завершении первого года учебы в методистской школе, когда мой учитель письмом уведомил дядю, что я заслужил репутацию «проблемного ученика». Я по мере возможностей попытался представить дяде свои драки как всего лишь незначительный эпизод, но сам не сделал даже попытки прекратить то, что стало для меня излюбленным средством доказать, во всяком случае себе самому, что я «лучше» старших учеников. Письма от учителя стали приходить чаще, и в конце концов моего дядю вызвали в школу для устного сообщения о моем недостойном поведении.
Я закончил второй год обучения в школе, оказавшись по успеваемости почти в самом конце списка. Это переполнило чашу терпения моего дяди. Он все чаще приходил в ярость, стараясь вразумить меня, и теперь наконец решил, что мое дальнейшее пребывание в Токио не имеет смысла.
– Сабуро, – прозвучали его последние слова, – я устал бранить тебя и больше не стану этого делать. Возможно, я виноват, что был недостаточно строг с тобой, но, как бы там ни было, я, похоже, сделал из ребенка славной семьи Сакаи правонарушителя. Ты должен вернуться в Сагу. Очевидно, – добавил он, криво усмехнувшись, – жизнь в Токио испортила тебя.
Я не смог произнести ни слова в свое оправдание, ведь все сказанное им было чистой правдой. Вина полностью лежала на мне, и мне нестерпимо горько было возвращаться с позором в Сагу. Но я решил сохранить свой позор в тайне, в особенности от дочери моего дяди Хацуо, которая мне очень нравилась. Я выдал свой отъезд за поездку домой, чтобы навестить свою семью на острове Кюсю.
Но в ту ночь, когда поезд отошел от центрального вокзала, чтобы преодолеть 800 миль, отделяющие Токио от Саги, я не сумел сдержать слез. Я подвел свою семью и боялся возвращения домой.
Глава 2
Мое возвращение стало позором для моей семьи и для всей нашей деревни. Вдобавок ко всему бедственное положение в нашем доме стало еще сильнее. Мать со старшим из братьев трудилась на крошечной ферме от восхода до заката. Все, включая трех моих сестер, были одеты в лохмотья, а домишко, где я вырос, пришел в полную негодность.
Когда я уезжал в Токио, жители деревни провожали меня добрыми напутствиями, им хотелось разделить со мной мой успех. Теперь, пусть я и подвел их, ни один из них не бросал мне в лицо упреков и не говорил грубых слов. Но в их глазах я видел стыд, и при встрече со мной они отворачивались, чтобы не смущать меня. Я не осмеливался ходить по деревне из-за подобного отношения своих односельчан. Я не мог сносить их молчаливых упреков и сгорал от желания покинуть это место.
Тогда-то я и вспомнил об увиденном на железнодорожном вокзале в Саге большом плакате с призывом записываться добровольцами в военно-морской флот. Поступление на службу казалось единственным выходом из моего неприятного положения. Моя мать, настрадавшись от моего долгого отсутствия, слезами встретила мое решение уехать вновь, но ничего иного предложить не смогла.
31 мая 1933 года в возрасте шестнадцати лет я был зачислен на службу в качестве матроса-рекрута на военно-морскую базу в Сасебо, расположенную примерно в 50 милях от моего дома. Это стало началом новой жизни, где мне пришлось столкнуться с чудовищной по строгости дисциплиной и кошмарной жестокостью. Именно тогда строгий кодекс самурая «Хагакурэ», на котором я был воспитан, пришел мне на помощь.
Американцам и другим жителям Запада сложно, если они вообще способны, представить себе суровую дисциплину, существовавшую тогда в военно-морском флоте нашей страны. Старшины, не стесняясь, подвергали новобранцев жестоким избиениям, если те, по их мнению, заслуживали наказания. Стоило мне нарушить дисциплину или допустить ошибку на занятиях, меня безжалостно стаскивал с койки старшина.
– Встать к стене! Нагнуться, курсант Сакаи! – слышался рев старшины. – Я делаю это вовсе не потому, что плохо к тебе отношусь, наоборот, ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты стал хорошим моряком. Нагнуться!
И после этих слов, размахнувшись большой деревянной палкой, он изо всех сил наносил удары по моим поднятым вверх ягодицам. Боль была ужасной, сила ударов не ослабевала. Иного выбора, кроме как стиснуть зубы и стараться не закричать, у меня не было. Иногда я насчитывал до сорока сильнейших ударов. Часто от боли я терял сознание. Но потеря сознания отнюдь не означала избавления от порки. Старшина просто окатывал мое распростертое тело холодной водой из ведра и приказывал мне принять прежнюю позу, после чего возобновлял свое «дисциплинарное» воздействие, пока ему не приходило в голову, что я искупил совершённую ошибку.
С тем чтобы каждый новобранец в дальнейшем изо всех сил старался воспрепятствовать своим товарищам совершать промахи, во время очередной порки каждого из пятидесяти новобранцев нашего подразделения заставляли принять соответствующую позу и «награждали» одним ударом. После такого обращения лежать на спине было невозможно. Более того, непозволительным считался даже слабый стон во время наших мучений. Стоило кому-то застонать от боли и муки, как всех до последнего новобранцев поднимали пинками или стаскивали с коек для получения урока послушания в полном объеме.
Ясно, что подобное обращение не прививало нам любви к старшинам, которых их воинское звание делало настоящими тиранами. Большинству из них было за тридцать, и продвижение по службе, похоже, мало заботило их. Они были одержимы лишь одним – вселять ужас в новобранцев, то есть в нас. Мы считали этих людей худшими из садистов. За шесть месяцев такого неимоверно строгого обращения мы превратились просто в рабочий скот в человеческом обличье. Никто даже не помышлял оспаривать приказы обличенных властью и беспрекословно выполнял все команды начальников. Мы превратились в бездумно подчиняющихся роботов.
Курс обучения новобранцев стал какой-то размытой чередой событий, где смешались муштра, обучение, тренировки, жестокие палочные удары и вечно ноющие ягодицы, покрытая синяками почерневшая кожа и скорченные от боли лица.
После завершения курса обучения новобранцев я уже не был тем честолюбивым и полным энтузиазма юношей, несколько лет назад покинувшим небольшую деревушку ради покорения вершин в системе токийских школ. Я остро ощущал свое униженное положение, чему в немалой степени способствовали мои неудачи в учебе, позор, на который я обрек свою семью, и палочная дисциплина. Я осознал всю тщетность попыток оспаривать решения обличенных властью, мое самомнение выбили из меня ударами палок. Ни во время обучения, ни в последующем моя глубоко укоренившаяся ненависть к старшинам за их жестокое обращение так и не прошла.
По завершении курса обучения на суше я был зачислен в качестве матроса-практиканта на линкор «Кирисима». Корабельная жизнь стала для меня очередным потрясением. Мне казалось, что с завершением начальной подготовки суровое обращение с подчиненными старших по званию прекратится. Но этого не произошло, оно стало даже хуже, чем прежде. Все это время меня не покидало желание двигаться вперед, повышать уровень своих знаний и добиться более высокого, чем простой матрос-доброволец, звания. Ежедневно у меня было менее часа свободного времени, но даже в этот неполный час я усердно корпел над учебниками. У меня появилась цель поступить в специализированную военно-морскую школу. Только там доброволец мог овладеть умениями и навыками, необходимыми для продвижения по службе.
В 1935 году я успешно сдал конкурсные вступительные экзамены в школу флотских артиллеристов. Шесть месяцев спустя я был повышен в звании и опять получил назначение на корабль, на этот раз на линкор «Харуна», где в мои обязанности входило обслуживание одного из 16-дюймовых башенных орудий. Дела пошли на лад, после нескольких месяцев на борту линкора «Харуна» я стал унтер-офицером, получив звание старшины третьей статьи.
Глава 3
По своему составу Императорские вооруженные силы Японии делились на армию и военно-морской флот. Оба этих рода войск имели свои собственные военно-воздушные силы. До начала и в период Второй мировой войны вопрос о создании военно-воздушных сил, как обособленного рода войск, даже не рассматривался. Не существовало и морской пехоты, аналогичной отдельному Корпусу морской пехоты США. Специально отобранные подразделения армии и флота проходили десантную подготовку и выполняли те же задачи, что и подразделения морской пехоты иностранных держав.
В середине тридцатых годов подготовка всех летчиков для военно-морских сил осуществлялась в Школе пилотов морской авиации в местечке Цутиура, в 50 милях к северо-востоку от Токио. Обучались в школе три категории курсантов: младшие офицеры, окончившие Военно-морскую академию в городе Этадзима на западе Японии, находящиеся на действительной службе старшины военно-морского флота и юноши, изъявившие желание стать пилотами военно-морской авиации.
После вступления Японии в крупномасштабную войну с Соединенными Штатами, предпринимая отчаянную попытку поставить подготовку военных летчиков «на поток», командование военно-морских сил значительно увеличило количество школ пилотов морской авиации. Но в 1937 году идеи массовой подготовки летчиков просто не существовало. Обучение летному мастерству являлось уделом для избранных, и только самые достойные могли надеяться всего лишь на рассмотрение своей кандидатуры для поступления. В школу в Цутиуре принимали только небольшую часть подавших заявление о приеме. Когда в 1937 году я подал свои документы, лишь 70 человек из более 1500 кандидатов были отобраны для учебы. Мое ликование не знало границ, когда я обнаружил свое имя в списке 70 военнослужащих, зачисленных на учебу. Поступлением в школу в Цутиуре я смыл с себя позор за провал в токийской школе. Этим я восстанавливал честь своей семьи и деревни и оправдывал возложенные на меня надежды.
Можно представить, с каким удовольствием я возвращался в дом своего дядюшки в Токио, получив свой первый отпуск. Я перестал быть разочаровавшим своих близких, непослушным подростком, спасовавшим перед постигшим меня провалом в учебе. Я был переполняемым гордостью двадцатилетним юношей в новенькой форме морского летчика со сверкающими пуговицами и горел желанием выслушивать поздравления членов семьи дяди. Увидев свою кузину Хацуо, я опешил. Маленькая школьница исчезла, вместо нее передо мной предстала очень привлекательная пятнадцатилетняя ученица старших классов. Приветствуя меня, Хацуо не ограничилась лишь проявлением родственных чувств.
У меня состоялась долгая беседа с дядей, всегда проявлявшим глубокий интерес к моей жизни, и я не без гордости отметил, как ему приятен мой рассказ об успешном исходе моих злоключений в рядах новобранцев, самостоятельной учебе и повышении в звании. Он снова гордился мной, что было отнюдь немаловажно для меня после того, как я так подвел его в прошлом. Мой приезд в его дом, где я находился в обществе своих близких и Хацуо, стал одним из самых приятных за долгое время моментов. После обеда мы провели вечер в гостиной, где Хацуо, после долгих уговоров, удостоила меня чести своей игрой на фортепиано.
Игра Хацуо отнюдь не отличалась виртуозностью, ибо она начала свои занятия музыкой всего три года назад, но я не был строгим ценителем, и мне ее исполнение показалось очень красивым. Дивные звуки музыки Моцарта, первый за долгие месяцы приезд к родным, сердечное приветствие Хацуо доставили мне невероятное удовольствие. Здесь, пожалуй, впервые за целую вечность вместо грубости и жестокости службы в военно-морском флоте я был окружен добротой, покоем и красотой. Чувства переполняли меня. Но мой приезд продлился недолго, и вскоре я вернулся в школу.
Учебный комплекс в Цутиуре располагался рядом с большим озером и примыкал к аэродрому с двумя взлетно-посадочными полосами, чья длина составляла 3000 и 2200 ярдов. В огромных ангарах можно было разместить сотни самолетов, и жизнь на базе не замирала ни на секунду.
Видимо, мне было так и не суждено перестать удивляться тому, что готовил мне каждый новый этап обучения. Едва приступив к занятиям в новой школе, я обнаружил, что весь мой прежний опыт знакомства с флотской дисциплиной был всего лишь цветочками. Я с изумлением осознал, что обычаи привития дисциплинарных навыков на базе в Сасебо были всего лишь приятным времяпрепровождением по сравнению с существующими в Цутиуре. Даже школа флотских артиллеристов казалась детским садом в сравнении с летной школой.
– Летчик-истребитель должен быть агрессивным и цепким. Всегда. – Такими словами вместо приветствия встретил нас атлетически сложенный инструктор по борьбе, собравший нас для первого занятия. – Здесь, в Цутиуре, мы собираемся привить вам эти черты, иначе вы никогда не станете летчиками морской авиации.
Не теряя времени, он начал знакомить нас со своими идеями того, как нам следует научиться проявлять постоянную агрессивность. Инструктор наугад выбирал двух человек из группы и приказывал им бороться. Победителю в схватке затем было позволено покинуть борцовский ковер.
Его потерпевшему поражение противнику везло меньше. Он оставался на ковре в ожидании нового противника из числа будущих летчиков. До тех пор пока он проигрывал, он не покидал ковра, теряя силы после каждой схватки, в которых его нещадно колотили и часто наносили повреждения. В случае необходимости его заставляли бороться с каждым из остальных шестидесяти девяти курсантов. Если по окончании следовавших одна за другой шестидесяти девяти схваток он сохранял способность держаться на ногах, то считался годным – но всего лишь еще на один день. На следующий день он снова вступал в схватку с противником и продолжал бороться до тех пор, пока не выходил победителем, в противном случае его исключали из школы.
Решимость курсантов не оказаться отчисленными из летной школы превращала эти борцовские поединки в сцены жестокого противостояния. Частенько курсанты теряли сознание. Это, тем не менее, не избавляло их от того, что считалось обязательной учебной дисциплиной. Их приводили в чувство ведром холодной воды или иным способом и вновь отправляли на ковер.
По окончании месяца базовой подготовки на земле мы приступили к первым учебным полетам. Учебные полеты проводились утром, а днем проходили занятия в классах. После ужина до отбоя у нас было два часа для самостоятельного изучения учебных предметов.
Шли месяцы, и наше число неумолимо сокращалось. Курс обучения требовал от курсантов достижения совершенства, и любого могли отчислить за малейшее нарушение правил. Поскольку летчики морской авиации считались элитой военно-морского флота, права на ошибку у нас не было. До завершения десятимесячного курса обучения сорок пять из первоначально принятых семидесяти курсантов были отчислены из школы. Наши учителя не исповедовали знакомых мне по прежним местам учебы принципов привития знаний путем палочной дисциплины, но наличие у них права исключить любого курсанта за малейший проступок внушало куда больший страх, чем зверское избиение.
Неукоснительное следование принципу избавления от нарушителей существующего порядка было продемонстрировано нам накануне выпуска из школы – за день до окончания был отчислен один из курсантов. Патруль заметил его входящим в один из запрещенных для посещения баров в Цутиуре, куда он направлялся отметить свое «успешное окончание школы». Но он поспешил. По возвращении в казарму ему было приказано доложить о проступке начальству. Пытаясь вымолить прощение, курсант даже встал на колени перед офицерами, но это ему не помогло.
Совет факультета признал его виновным в двух непростительных грехах. Первый известен каждому летчику: пилот боевого самолета ни в коем случае не должен пить алкогольных напитков вечером накануне полетов. На следующий день нам предстояло пролететь парадным строем над аэродромом, демонстрируя свои навыки выпускников летной школы. Второе преступление было более банальным, но отнюдь не менее серьезным. Военнослужащий не смеет подвергать позору военно-морской флот своим посещением заведений, куда доступ для него закрыт.
Курс физической подготовки в Цутиуре считался самым трудным в Японии. Одним из самых неприятных снарядов в упражнениях по преодолению препятствий был железный шест, на который нам нужно было залезать. Оказавшись наверху, мы должны были повиснуть на одной руке. Удержать вес своего тела было необходимо в течение не менее десяти минут, и курсант, не сумевший сделать этого, получал пинок в зад и отправлялся вновь карабкаться по шесту. В конце обучения те, кому удалось избежать отчисления, могли провисеть на одной руке пятнадцать – двадцать минут.
Каждый военнослужащий Императорского военно-морского флота был обязан уметь плавать. Среди нас было много курсантов родом из горных районов, и плавать им никогда не приходилось. Метод обучения был прост. Курсанта обвязывали за пояс канатом и бросали в океан, где он плыл… или тонул. Сегодня, в свои тридцать девять лет, с оставшимся в моем теле осколком шрапнели я могу проплыть 50 метров за тридцать четыре секунды. В летной школе проплыть эту дистанцию меньше чем за тридцать секунд считалось обычным делом.
От каждого курсанта требовалось уметь проплыть под водой не менее 50 метров и продержаться под водой не менее полутора минут. Обычный человек с трудом способен задержать дыхание на сорок – пятьдесят секунд, но это не отвечало требованиям, предъявляемым к японским летчикам. Мой собственный рекорд нахождения под водой равнялся двум с половиной минутам.
Во время занятий нам сотни раз приходилось нырять, чтобы улучшить координацию движений, что, как считалось, должно было помочь нам впоследствии при выполнении на истребителях сложных фигур высшего пилотажа. Нам приходилось уделять особое внимание этим занятиям, ибо, как только инструктор приходил к заключению, что мы достаточно хорошо научились нырять с трамплина в воду, нам приказывали прыгать с высокой вышки прямо на землю! Во время прыжка мы делали два или три сальто и приземлялись на ноги. Конечно, случались и ошибки, имевшие катастрофические последствия.
Акробатика являлась важной частью нашей атлетической подготовки, и все предъявляемые нашими инструкторами требования должны были выполняться – в противном случае курсанта ждало отчисление. Хождение на руках считалось одним из самых легких упражнений. Мы также должны были стоять на голове, сначала в течение пяти минут, затем время увеличивалось до десяти минут, а к концу обучения многие курсанты могли сохранять такое положение более пятнадцати минут. После упорных тренировок сам я мог простоять на голове более двадцати минут, в течение которых мои однокашники прикуривали сигареты и вставляли их мне в рот.
Естественно, наша подготовка не ограничивалась лишь исполнением подобных цирковых номеров. Но они давали нам возможность добиваться превосходной координации движений и развивали вестибулярный аппарат – качества, способные впоследствии спасти нашу жизнь.
Все курсанты школы в Цутиуре обладали превосходным зрением, это являлось одним из основных требований при приеме. Каждую свободную минуту мы тратили на развитие своего периферического зрения, учились с одного взгляда опознавать находящиеся на дальнем расстоянии предметы – короче говоря, развивали в себе качества, способные в будущем дать нам превосходство над пилотами противника.
Проделывая один из наших излюбленных трюков, мы старались обнаружить на небе яркие звезды в дневное время. Это требует незаурядного умения, и без острого зрения сделать это практически невозможно. Но наши инструкторы не переставали изумлять нас своими утверждениями, что заметить истребитель с расстояния в несколько тысяч ярдов ничуть не легче, чем звезду в дневное время. А летчик, первым обнаруживший своего противника и, совершив умелый маневр, занявший выгодную позицию для атаки, может добиться решающего превосходства. Постоянно практикуясь, у нас постепенно вошло в привычку отыскивать звезды на небе. После этого мы пошли еще дальше. Отыскав и запомнив положение какой-нибудь звезды, мы отводили глаза в сторону, а затем с одного взгляда старались найти эту звезду. Подобный навык необходим летчику-истребителю.
Лично я не могу переоценить значения этих наших занятий, какими бы бессмысленными они ни казались тем, кто незнаком с особенностями воздушного боя, когда от доли секунды зависит твоя жизнь. Я лишь знаю, что за свои двести воздушных боев с самолетами противника меня ни разу не застала врасплох их атака, и я ни разу не потерял в бою своего ведомого.
В Цутиуре каждую свободную от учебы минуту мы пытались найти способы, призванные помочь нам выработать быстроту реакции и довести наши движения до автоматизма. Одним из наших излюбленных приемов была ловля мух на лету. Мы наверняка выглядели глупо, размахивая руками, но по прошествии нескольких месяцев пролетавшей перед нами мухе непременно было суждено оказаться у кого-нибудь в кулаке. Умение совершить неожиданное и точно рассчитанное движение просто необходимо для находящегося в тесной кабине истребителя пилота.
Выработанная быстрота реакции пришла нам на выручку совершенно неожиданным образом. Как-то вчетвером мы мчались в машине по узкой дороге, наш водитель не справился с управлением, и машину швырнуло к краю насыпи. Все как один, вчетвером, мы успели распахнуть двери и буквально вылетели из машины. Никто не получил серьезных травм, отделавшись лишь царапинами и синяками, хотя сама машина превратилась в груду железа.
Глава 4
Двадцать пять курсантов из 38-й группы военнослужащих старшинского состава, в том числе и я, закончили школу в конце 1937 года. За достижения в учебе в качестве подарка от императора мне вручили серебряные часы.
Наша группа из двадцати пяти человек – вот и все, что осталось от семидесяти курсантов, тщательно отобранных из 1500 поступавших. Мы прошли серьезную и суровую школу. Но прежде чем принять участие в военных действиях в Китае, где в июле 1937 года началась война, нам предстояло пройти дополнительную подготовку по месту службы.
Несмотря на полученные нелегким трудом превосходные навыки, несколько человек из моей группы были сбиты противником, так и не успев одержать ни одной победы. Даже я, обладая недюжинными летными способностями, мог встретить свою смерть в первом же воздушном бою, окажись мой противник более напористым и агрессивным в своих маневрах. Без сомнения, я слишком нерешительно и неуклюже действовал в своем первом воздушном бою, и лишь поддержка моих товарищей и недостаток мастерства у моего противника спасли мне жизнь.
Для меня воздушный бой всегда являлся трудным и суровым испытанием, где напряжение подчас достигает предела. Даже обладая кое-каким опытом после первых боев и имея на счету несколько сбитых самолетов противника, я всегда возвращался из тяжелых воздушных схваток мокрым от пота. Всегда присутствовал риск совершить один небольшой промах и тем самым обречь себя на смерть в горящем самолете. При выполнении любой фигуры пилотажа – разворота, штопора, бочки, спирали, петли, иммельмана, пикирования, горки – одна небольшая ошибка могла привести к гибели. Из двадцати пяти моих однокашников лишь один я остался в живых. Долгая и трудная война в воздухе, в начале которой нам сопутствовал успех, превратилась в настоящий кошмар, когда уже без всякой надежды на успех мы вели борьбу с противником, чьи превосходящие силы, подобно волне прилива, сметали все на своем пути.
В тридцатых годах для японских военно-морских сил ежегодно осуществлялась подготовка примерно ста летчиков. В результате строгого отбора и практики отчисления из многих сотен вполне годных для службы курсантов оставалось смехотворное количество в сто, а то и того меньше, выпускников летных школ. Сумей военно-морской флот получить дополнительные средства для своей программы подготовки и откажись начальство от непомерно завышенных требований при отборе летчиков, я думаю, что свой путь во Второй мировой войне мы прошли бы с меньшими потерями. Исход войны, несомненно, оказался бы таким же, но жестокого «избиения» наших воздушных частей в последние два года войны удалось бы избежать. Лишь после начала войны на Тихом океане, когда гибель опытных пилотов потребовала притока большого количества летчиков им на замену, в военно-морском флоте отказались от неразумной политики подготовки летчиков. Но было уже поздно. Уровень подготовки пилотов, прошедших обучение во время войны, был, мягко выражаясь, сомнительным. Я уверен, что сорок пять летчиков, отчисленных из моей группы в Цутиуре, во многом превосходили тех, кто прошел подготовку во время войны.
По окончании школы мы получили назначения в различные авиационные части для прохождения дальнейшей подготовки по месту службы. Приказом я был откомандирован на базы морской авиации в Оите и Омуре в северной части острова Кюсю. На двух этих объектах упор делался на выработке навыков полетов как с наземных аэродромов, так и с авианосцев. Знакомство с мастерством летчиков, базировавшихся на авианосцах, буквально потрясло меня. Их пилотаж изумлял и выполнялся с доведенным до настоящего совершенства мастерством. Даже имея за плечами несколько лет тренировок, я сомневался, по силам ли мне окажется овладеть их искусством самолетовождения.
Особо трудно давалась мне посадка на авианосец. Но после месяца изнурительного труда, когда я бесчисленное количество раз выполнял маневры по подлету и посадке, мои сомнения рассеялись. Покажется странным, но после столь напряженных тренировок мне во время боевых действий ни разу не пришлось взлетать или садиться на авианосец. Все свои полеты во время войны я выполнял с наземных объектов.
После трех месяцев напряженных тренировочных полетов я получил приказ о переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань, принадлежавшем в то время Японии. Ритм жизни флота изменился. В Китае уже вовсю полыхала война на нескольких фронтах, и требовалось все больше летчиков-истребителей, даже таких «зеленых», как я.
С Тайваня я был переведен в Цзюцзян на юго-востоке Китая, и в мае 1938 года впервые «ощутил вкус» боя… хотя его едва ли можно считать успешным началом. Командир авиационной части в Цзюцзяне не приветствовал участия необстрелянных пилотов в регулярных вылетах на задания, считая, что их неопытность сразу станет очевидной для летчиков-ветеранов, сражавшихся на стороне Китая. Поэтому в течение нескольких дней я выполнял несложные задания по поддержке действий сухопутных сил. Опасности во время полетов практически не было. Японская армия сломила сопротивление противника на суше, а сопротивление в воздухе было крайне слабым. Шли недели, и меня стали тяготить ограниченные рамки моих полетных заданий. Я гордился званием пилота морской авиации 2-го класса и рвался в бой, полный решимости доблестно сражаться с самолетами противника. 21 мая я пришел в восторг, обнаружив свое имя среди пятнадцати летчиков-истребителей, отобранных для следующего полета по патрулированию в районе Ханькоу. Полет в Ханькоу сулил настоящее дело, ведь там в то время находилась главная военно-воздушная база китайских националистов.
В 1938 году истребители Зеро, которые мне впоследствии довелось так хорошо узнать, еще не поступили на вооружение. Мы летали на истребителях «Мицубиси Т-96», позже получившие у союзников кодовое название «Клод». Это были тихоходные машины с небольшой дальностью полета. Шасси у них не убирались, а кабины были открытыми.
Пятнадцать наших истребителей вылетели из Цзюцзяна утром 22 мая и после набора высоты разбились на пять звеньев по три самолета, принявших строй клина. Видимость была великолепной. Полуторачасовой полет от нашей базы на северо-запад к Ханькоу напоминал увеселительную прогулку. Ни один самолет не взлетел на перехват, и ни одна зенитка не потревожила нашего пребывания в воздухе. Не верилось, что внизу полыхает война.
С высоты 10 000 футов аэродром в Ханькоу выглядел обманчиво. Трава ярко зеленела в лучах утреннего солнца, и главная военно-воздушная база противника в этом районе скорее напоминала собой ухоженное поле для игры в гольф. Что это отнюдь не так, мне стало ясно, когда замеченные мной три точки, быстро скользившие по земле и начавшие подниматься навстречу нашим самолетам, оказались истребителями противника.
Внезапно они оказались на одной высоте с нами – огромные, черные и мощные. Без промедления – во всяком случае, мне, изумленному происходящим, так показалось – один из вражеских самолетов вырвался из строя и с пугающей быстротой стал приближаться к моему истребителю. Все мои тщательно разработанные планы действий в первом воздушном бою вылетели из головы. Я ощутил, как судорога свела напряженные до предела мышцы, и, пусть сейчас об этом неприятно вспоминать, меня охватила дрожь, ибо я был потрясен, вдруг оказавшись целью для самолета противника!
Я всегда считал, что вел себя глупо в эти критические мгновения, и у читателя, пожалуй, сложится такое же мнение. Впрочем, должен заметить, что на высоте 10 000 футов после полуторачасового полета при недостатке кислорода быстрота вашей реакции вряд ли окажется такой, как если бы находились на земле. Воздух разряжен, и кислород не питает мозг в достаточном количестве. Грохот мотора в открытой кабине оглушительный, а порывы ледяного ветра, минуя ветровое стекло, врываются внутрь. При этом вам нельзя ни на секунду отвлекаться от управления самолетом. Я в неистовстве крутил головой во все стороны, стараясь не оказаться застигнутым врасплох, дергал рычаг управления, нажимал на педали руля высоты, вращал ручку газа и другие рычаги. Короче говоря, я был в полном замешательстве!
Привитые во время учебы привычки пришли мне на помощь. Главное правило, четко соблюдать которое, забыв обо всех остальных, необходимо неопытному пилоту в воздушном бою, гласит: «Всегда держись в хвосте своего ведущего при построении клином». Судорожным движением руки я затянул ремешки кислородной маски (с запасом кислорода на два часа мы пользовались масками только во время боя или в полете на высоте более 10 000 футов) и дал полный газ. Двигатель ответил оглушительным ревом, и крохотный истребитель ринулся вперед. Повсюду вокруг меня падали топливные баки, сброшенные другими нашими самолетами. Я совсем забыл о необходимости сбросить взрывоопасный топливный бак из-под фюзеляжа и дрожащей рукой дернул рычаг. Мой бак упал последним.
К этому моменту я окончательно расстроился. Я действовал крайне неумело, напрочь забыв о выполнении основных правил воздушного боя. Я не видел ничего из происходящего слева, справа и позади меня. Не видел ни одного самолета противника и совершенно не представлял, обстреляли меня или нет. Я видел лишь хвост самолета своего ведущего и отчаянно цеплялся за него, мой самолет выглядел привязанным к другому самолету.
Когда наконец я занял правильную для ведомого позицию – позади и немного в стороне от ведущего, – то пришел в себя и перестал дергать рычаги управления. Сделав глубокий вдох, я бросил взгляд налево. Как раз вовремя! Два вражеских истребителя неслись в сторону моего самолета. Это были самолеты «И-16» русского производства с убирающимися шасси. Более мощные, чем наши истребители, они превосходили нас в скорости и маневренности.
Я снова дрогнул… и этот момент стал моим вторым рождением. Руки мои застыли в воздухе, я просто не знал, что мне делать. Вместо того чтобы повернуть в сторону или набрать высоту, я продолжал лететь, как и раньше. По всем законам воздушного боя я должен был встретить свою смерть в этот момент. Но неожиданно, когда мой самолет находился точно в их прицелах, два русских истребителя сделали переворот и ушли в сторону! Хоть убей, я не мог поверить в столь чудесное избавление.
А все обстояло просто. Предвидя, что я начну делать ошибки – что и произошло, – наш командир дал указание одному из опытных пилотов прикрывать меня сзади. Именно его самолет, войдя в крутой вираж, ринулся на самолеты противника, заставив их прервать свою атаку.
Я же по-прежнему был не способен на самостоятельные действия. Я вырвался из смертельной ловушки и летел вслепую, не замечая, что резкое изменение позиции вывело мой истребитель на расстояние 450 ярдов от пытающегося уйти русского самолета. Я просто сидел в кабине и пытался собраться с мыслями, понимая, что что-то должен предпринять. Наконец я вышел из ступора и устремился вперед.
Я поймал русский самолет в прицел и нажал гашетку. Ничего не последовало. Я продолжал, проклиная два одновременно заклинивших пулемета, нажимать на гашетку до тех пор, пока вдруг, к своему стыду, не заметил, что забыл поставить оружие на боевой взвод перед атакой самолета противника.
Летевшему слева от меня старшине в конце концов надоело наблюдать за моей возней в кабине, и он устремился вперед, открыв огонь по вражескому истребителю. Очередь прошла мимо «И-16», который все время отклонялся вправо и вскоре, к моей несказанной радости, оказался всего в 200 ярдах от моих пулеметов. На этот раз я был готов и нажал на гашетку. Пули прошли веером, но были потрачены впустую. Я упустил еще одну прекрасную возможность.
На этот раз я поклялся, что собью русский самолет, даже если мне придется пойти на таран. Дав полный газ, я сократил расстояние между нашими истребителями, пилот противника, маневрируя, успешно уклонялся от очередей моих пулеметов. Он удивительно неуклюже совершал резкие повороты и пытался поймать меня в прицел, но трассирующие очереди не причиняли мне ни малейшего вреда. По правде говоря, у него не было ни малейшего шанса. Я не знал, но несколько наших истребителей кружили над нами, наблюдая за схваткой, и были готовы в любой момент стремительным броском атаковать русский самолет, окажись я в опасном положении.
Об этом знал вражеский пилот и в первую очередь прилагал усилия к тому, чтобы спастись, а не сбить мой самолет. Это стало его ошибкой. Я вышел из затяжной петли и, оказавшись всего в 150 ярдах от «И-16», выпустил очередь по двигателю истребителя. В следующую секунду нос самолета противника окутали клубы густого черного дыма, и он стал стремительно падать на землю. До тех пор пока грибовидное облако от взорвавшегося на земле вражеского истребителя не взметнулось вверх, я не догадывался, что истратил весь боезапас, нарушив еще одно из неписаных правил. Каждый летчик-истребитель во что бы то ни стало старался сохранить часть боезапаса для обратного полета на случай столкновения с ведущими патрулирование истребителями противника.
Я стал озираться по сторонам, пытаясь найти кого-нибудь из своих, и душа у меня ушла в пятки, когда я понял, что нахожусь в воздухе совершенно один. Я отстал от своей группы. Моя победа выглядела просто насмешкой, ибо ее преподнесли мне на блюдечке мои товарищи, которых я потерял во время преследования русского самолета. Я не знал, куда деваться от стыда за свои действия, и был готов разрыдаться. Именно это я и сделал, когда, вновь оглядевшись по сторонам, заметил четырнадцать наших истребителей, которые, построившись в боевой порядок, медленно кружили, терпеливо ожидая, пока я возьму себя в руки и присоединюсь к ним. Помню, что целых пять минут я плакал от стыда.
Вернувшись в Цзюцзян, я, изнемогая от усталости, вылез из кабины. Командир нашей эскадрильи подбежал к моему самолету, лицо его пылало от ярости.
– Сакаи! Какого черта… – захлебываясь от злости, заорал он. – Ты просто дурак, Сакаи, черт тебя побери. Чудо, что ты вообще остался жив. В жизни своей не видел, чтобы кто-то так неуклюже летал! Ты… – Он не стал продолжать.
Горько раскаиваясь и сожалея, я уставился в землю. Я надеялся, даже молил, чтобы он вышел из себя и поколотил меня. Но от злости у него даже не было сил заниматься рукоприкладством.
Капитан сделал самое худшее из того, что мог сделать. Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.
Глава 5
До сих пор у нас нет четких представлений о национальной принадлежности воевавших на стороне Китая летчиков, пилотировавших истребители русского производства. Есть веские основания полагать, что русские добровольцы перегоняли самолеты через границу, но нам ни разу не удалось извлечь из обломков вражеских самолетов тела русских летчиков.
В архивах нашего военно-морского флота есть неоспоримые доказательства того, что военно-воздушные силы Китая были укомплектованы пилотами иностранного легиона. Люди различных национальностей летали на представлявших собой пеструю смесь самолетах различных типов, ибо нам приходилось встречать в воздухе самолеты не только русского, но также американского, британского и немецкого производства. Иногда, конечно, эти самолеты пилотировали китайцы.
Доказательство того, что американский летчик пилотировал самолет американского производства, удалось получить, когда неподалеку от Шанхая разбился самолет. Наши военные быстро прибыли к месту катастрофы и вернулись с телом пилота, по документам которого удалось установить, что он американец.
Одержанная победа над советским истребителем вскоре заставила меня забыть об унижении, вызванном моими неумелыми действиями в бою. На следующий день после полета я поспешил нарисовать голубой краской звезду на фюзеляже истребителя, доведя их общее количество до шести. Японские летчики, в особенности добровольцы, каким являлся я, не летали на задания на одних и тех же самолетах. Самолетов не хватало, и мы занимали первую попавшуюся свободную машину, когда приходило время лететь. Заведенный порядок не раз помогал неопытным пилотам. Летчики противника, заметив десяток или более голубых звезд на фюзеляже, предпочитали не связываться с находящимся за штурвалом асом – так, во всяком случае, они думали!
Конфликт в Китае был странной войной. Наши военные предпочитали называть его не войной, а китайско-японским инцидентом. Мне кажется, что такое же положение сложилось тогда, когда Америка бросила крупные военные силы в Корею. Поскольку конгресс США формально не объявил войны, это была «полицейская акция». За много лет до этого наше правительство действовало точно так же. Мы не объявляли войны, следовательно, это считалось «инцидентом».