Jane Smiley
SOME LUCK
© Jane Smiley, 2014
© Перевод. М. Прокопьева, 2022
© Издание на русском языке AST Publishers, 2022
Ограду вдоль ручья Уолтер Лэнгдон не проверял уже несколько месяцев – теперь, когда коров устроили в загоне возле амбара, чтобы зимой их легче было доить, он все откладывал починку забора, – поэтому ничего не знал о совином гнезде на большом вязе. Уолтер давно подумывал спилить полумертвое дерево и пустить его на дрова, но в одиночку с этим не справиться – вяз был футов восемьдесят, а то и больше, в высоту и четыре фута в обхвате. Да и дрова получатся так себе, чего зря силы тратить. И вдруг он увидел, как из большого дупла футах в десяти-двенадцати от земли вылетела сова – то ли крупная самка, то ли огромный самец, но это был самый большой виргинский филин, которого Уолтер когда-либо видел. Он замер, овеваемый полуденным ветерком, напрягая слух, но не услышал ни звука. Через минуту он понял, почему. Бесшумно пролетев ярдов двадцать, сова камнем рухнула к заснеженному пастбищу. Раздался громкий писк, и сова снова взмыла в воздух, сжимая в когтях взрослого кролика, который поначалу дергался, а потом замер, видимо, парализованный страхом. Уолтер встряхнулся.
Наблюдая за совой, он посмотрел наверх, и взгляд его устремился дальше, вдоль южного горизонта по ту сторону забора, скользнув по крошечному ручейку, за дорогу. Кроме большого вяза и двух поменьше глазу не за что было зацепиться – бесконечные снега плавно перетекали в огромные облака, затянувшие небо. Уолтер едва различал флюгер и край куполообразной крыши амбара Гарольда Грубера, стоявшего более чем в миле к югу. Появление гигантской совы нарушило это монотонное однообразие и словно бы пробудило Уолтера. Кролик, кричащий кролик? Что ж, весной этот кролик не будет портить посевы овса. В мире полно кроликов, а вот сов не так уж и много, особенно таких, как эта, – огромных и бесшумных. Тем временем сова развернулась и полетела назад к дереву. И хотя сумерки еще не наступили, свет был настолько тусклым, что Уолтер не мог с уверенностью сказать, действительно ли он разглядел похожие на рожки перья на голове второй совы, выглянувшей из дупла в стволе вяза. Может, и разглядел. Ему бы хотелось так думать. Он забыл, зачем пришел.
Двадцать пять. Завтра ему исполняется двадцать пять лет. В какие-то годы к дню его рождения снег уже стаивал, но нынче зима выдалась долгая, и всю ее Уолтер проторчал возле коров. Последние пару лет у него было пять дойных коров, но за этот год их количество выросло до десяти. Он и не подозревал, насколько труднее это будет, даже с помощью Рагнара, а ведь Рагнар коров не любил. Но как раз из-за Рагнара Уолтер и завел новых коров – ему нужен был какой-нибудь источник дохода, чтобы платить работнику, – но коровы сторонились Рагнара, и Уолтеру приходилось доить их самому. Ну и, конечно, цены на молоко упадут. Отец предупреждал, что так и будет: прошло два года, как кончилась война, и европейцы уже встали на ноги или, по крайней мере, достаточно уверенно встают на них, чтобы цены на молоко упали.
Уолтер постарался отогнать эту мрачную мысль. Когда он сообщил отцу, что в этом году его доходы были равны расходам, он ожидал, что тот, как всегда, покачает головой и объявит покупку фермы, когда цены на землю так высоки, сущим безумием. Но, и это забавно, отец лишь похлопал его по спине и поздравил. «Включало ли это проценты по долгу?» Уолтер кивнул в ответ. «Значит, год хороший», – сказал отец. Отцу принадлежало триста двадцать акров полностью оплаченной земли, дом на четыре спальни и большой амбар, доверху набитый сеном. Уолтер мог бы по-прежнему жить там, даже с Розанной, даже с ребенком, особенно сейчас, когда Говард скончался от гриппа и в доме было полно места, но тогда отец день и ночь заходил бы без стука к нему в комнату, горя желанием сообщить Уолтеру об очередном деле, которое тому следовало сделать, запомнить или закончить. Отец был строг и во всем любил порядок. Он даже за матерью наблюдал, пока та стряпала на кухне, и так было всегда. Розанна тогда ни слова не сказала – Уолтер сам хотел иметь собственный дом, сам приглядел маленькую ферму (стены были такие тонкие, что казались едва ли не прозрачными), сам обходил поля и думал, что ради такой долины стоит потерпеть невзрачный домишко, а поля все прямоугольные – легко вспахивать и никаких неудобных лишних углов. Все решения Уолтер принимал самостоятельно, так что ему некого было винить, кроме себя самого, в охватившей его панике, которую он пытался побороть в канун дня своего рождения. Разве знает он хоть одного человека его возраста, который имел бы собственную ферму? Ни одного, во всяком случае в этих краях.
Глядя на Розанну, и не скажешь, что она из семьи потомственных немецких фермеров и сама выросла на ферме. Она была белокурой, стройной и очень изящной, когда она восхищалась красотой их ребенка, то как будто не осознавала, что он является точной ее копией. Подобное сходство Уолтер наблюдал у некоторых коров: телят как будто штамповали по одной форме, и даже то, как они поворачивали голову или взбрыкивали задними ногами, напоминало о прошлогоднем теленке и о том, что был за год до этого. В семье Уолтера все были с примесями, как говаривал дедушка: к Лэнгдонам примешались эти рыжие, с удлиненными головами, с шотландской границы, а еще темноволосые ирландцы из Уэксфорда, произошедшие якобы от моряков из Испанской армады, а еще высокие, лысоватые из пригорода Глазго, которым всегда требовались очки. Мать по своей линии разнообразила все это выходцами из Уэссекса («дерзкие Чики и робкие Чикки»[1], – всегда говорила она), но, глядя на семью Уолтера, нельзя было вот так сразу понять, что они состоят в родстве, в отличие от семьи Розанны. И все же из всех своих теток, дядьев и кузенов, из всех Аугсбергеров и Фогелей Розанна была самой красивой, потому-то он, вернувшись с фронта и повнимательнее к ней приглядевшись, решил завоевать ее, хотя она и была католичкой. Ферма Лэнгдонов и ферма Фогелей находились недалеко друг от друга – их разделяло не больше мили, – но даже в таком маленьком городке, как Денби, людям почти нечего сказать тем, кто посещает другую церковь или, нельзя не отметить, говорит у себя дома на другом языке.
О, Розанна, ей всего двадцать, но самообладанием и грацией она не уступит любой взрослой женщине! Подойдя к дому в сумерках, Уолтер увидел в окне профиль жены, очерченный светом лампы у нее за спиной. Она высматривала его. Уже по тому, как она держала голову, было понятно, что она обдумывает какую-то идею. И он, конечно же, согласится. В конце концов, птенцам всегда приходится нелегко, будь ты фермер или ворона. Разве не знал он с самого детства, что птенцы выпадают из гнезда и скачут, пищат и плачут, пока у них не отрастут перья и они не научатся летать? Родители беспомощно кружат над ними, иногда подбрасывают им немного еды, но взлететь или погибнуть – это зависит лишь от самого птенца. Уолтер поставил ногу на первую ступеньку крыльца и ощутил привычный прилив бодрости от этой мысли. Стряхнув грязь с обуви на крыльце, он скинул сапоги. Когда открылась дверь, Розанна обняла его и запустила руки под его расстегнутую куртку.
На переднем крыльце на сложенном одеяле сидел (только что научившись этому) пятимесячный Фрэнк Лэнгдон и играл с ложкой. Он держал ее в правой руке за потускневшую серебряную лопасть, а когда подносил к лицу, глаза его сходились на переносице, что изрядно веселило его мать, Розанну, которая в это время чистила горох. Теперь, когда он уже умел сидеть, он мог ронять ложку, а затем осторожненько поднимать ее. Раньше ему нравилось лежать на спине и размахивать ложкой в воздухе, но стоило той упасть, как развлечению приходил конец. Теперь все обстояло иначе. Упорство было одним из качеств, которое Розанна приписывала малышу Фрэнку. Если у него в руках оказывалась ложка, то он хотел играть только с ней. Если же ему случалось выронить ложку и мать давала ему взамен тряпичную куклу (которую ее сестра, Элоиза, сшила специально для малыша), Фрэнк капризничал до тех пор, пока она не возвращала ему ложку. А теперь, сидя, он клал ложку на пол и снова подбирал ее, опускал и поднимал. Он явно предпочитал ложку кукле, Розанна, однако, всегда рассказывала Элоизе и своей матери, как сильно Фрэнку полюбилась эта кукла. Теперь Элоиза вязала ему шерстяную шапочку. Она впервые что-то вязала и рассчитывала закончить к октябрю. Розанна достала из корзины последнюю горсть стручков. Ей нравилось чистить горох.
Фрэнк был спокойным ребенком и редко капризничал. По словам матери Розанны, таким характером обладали все члены семьи по ее линии. Кстати, о горохе: Розанна и пятеро ее братьев и сестер все были одинаково хорошими детками, и Фрэнк был той же породы – светловолосый, очаровательный и спокойный, полненький, но без капли жира, очень живой, но не капризный, хорошо засыпал каждую ночь и просыпался всего один раз, будто по расписанию, на рассвете, а потом снова засыпал на два часа, пока Розанна готовила завтрак для Уолтера и наемного работника. Можно ли желать лучшего?
Покончив с горохом, Розанна поставила миску на одеяло, встала на колени перед Фрэнком и сказала:
– Мой малыш! Какой же ты хороший! Ты ведь мой милый малыш?
И поцеловала его в лобик, потому что ее мать ясно дала ей понять, что никогда не следует целовать ребенка в губы. Розанна нежно положила руку ему на голову.
Не выпуская ложки из рук, Фрэнк зачарованно изучал лицо матери. Он следил за тем, как оно отодвинулось, когда она улыбнулась, и улыбнулся в ответ, а затем засмеялся и замахал руками, отчего ложка – впервые! – выскочила у него из руки и упала на другой конец одеяла. Он видел, как она летит, как падает, и слегка повернул голову, чтобы понаблюдать за ней.
Розанна рассмеялась, потому что на лице у него появилось выражение искреннего удивления, очень взрослое по мнению Розанны (хотя она должна была признать, что на своих братьев и сестер она совсем не обращала внимания, кроме тех случаев, когда они ей мешали или ей было велено за ними присматривать, – не сказать чтобы это занятие доставляло ей удовольствие или у нее это хорошо получалось). Фрэнк подался вперед и вдруг повалился на бок. Одеяло смягчило падение. Как обычно, он не заплакал. Розанна посадила его обратно и дала ему ложку, затем встала, подумав, что стоит поскорее вернуться в дом и поставить в разогретую духовку хлеб, который уже должен был подняться во второй раз. Она вернется через пару минут. За пару минут ничего не случится.
Сжимая в руке ложку, Фрэнк услышал шелест платья матери и увидел, как она заходит в дом. Захлопнулась фанерная дверь. Через некоторое время Фрэнк вновь сосредоточился на ложке, которую теперь держал за черенок, лопастью вверх. Он стукнул ею по одеялу, и, хотя ложка ярко выделялась на фоне темной ткани, удар был бесшумным, так что он снова поднес ее к лицу. Она становилась все больше и ярче, больше и ярче – как странно, – и тут он что-то почувствовал, но не в руке, а на лице – что-то надавило на него, стало немного больно. Ложка отодвинулась, и раздался звук: этот звук издал сам Фрэнк. Он взмахнул рукой, и ложка вновь отправилась в полет. Теперь она стала маленькой и непохожей на ложку. Фрэнк долго глядел на нее, а потом начал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь, до чего сумел бы дотянуться. Единственным, что попалось ему на глаза, была большая чистая картофелина, на которой мама вырезала глаза, нос и рот. Картофелина не особо интересовала Фрэнка, но она была рядом, поэтому, нащупав ее, он схватил клубень и потянул его в рот. По вкусу картофелина очень отличалась от ложки.
Куда больше Фрэнка заинтересовало появление кота – рыжего, длинного, размером с самого Фрэнка. Засмотревшись на кота, он бросил картофелину, а кот обнюхал его рот и пощекотал усами щеку Фрэнка, присел, чтобы рассмотреть картофелину, прижавшись к Фрэнку, отчего тот опять упал. Вскоре снова хлопнула дверь. Кот между тем с мурлыканьем устроился на перилах крыльца, а Фрэнк лежал на спине, глядя в дощатый навес над собой и дергая ножками – левой, правой, левой, правой. Мама подняла его, и, пролетев по воздуху, он оказался прижатым к ее плечу, головой и ухом на ее теплой шее. Он в последний раз увидел кота, и крыльцо завертелось вокруг него, а за ним – зелено-золотистая трава, и бледная горизонтальная линия проселочной дороги, и два поля, одно под овес – густо засаженное и колышущееся, – а второе под кукурузу, разделенное на тихие, неподвижные квадраты («Ветерок, – думала Розанна. – Открою-ка окна наверху»), а вокруг всего этого – нечто пустое, плоское и бескрайнее, покрывавшее весь мир.
Теперь Фрэнк лучше знал и понимал кухню. У него был стульчик с собственным столиком, за которым он сидел по нескольку раз в день, и с этого места очень удобно было обозревать помещение, где ему никогда не позволяли ползать. Он как раз недавно научился ползать. Почти всякий раз, как он сидел на кухне, туда заходили двое: папа и Рагнар. Папа говорил с мамой, мама отвечала, и Фрэнку казалось, он понимает кое-что из того, о чем они говорят. А вот Рагнар бубнил неразборчиво, и Фрэнк не понимал его, даже если мама или папа кивали. Когда кивают – это хорошо, потому что обычно при этом улыбаются. А еще Фрэнк не понимал, почему ему делается больно и появляется шум, когда он сам двигается или пытается издавать звуки. Звуки сопровождались болью. Сейчас мама протянула к нему руку. Фрэнк повторил ее жест, и мама вложила ему в ладонь что-то твердое, и поскольку он хотел есть, то сунул это в рот и укусил. Когда он это сделал, и боль, и шум немного ослабли.
– Ох, бедный малыш, – сказала мама. – Верхние всегда хуже нижних. – Слегка приподняв пальцем его верхнюю губу, она продолжала: – Слева, кажется, прорезался, но справа почти не видно.
– Моя мать говорила, что те, у кого зубы режутся поздно, всегда больше капризничают, – сказал папа. – У нас с Лесом прорезались в четыре месяца.
– Йа-йа-йа, – вставил Рагнар. – Slik liten tenner![2]
Рагнар и папа взяли вилки и начали есть. Фрэнк уже попробовал их еду, правда с ложки: пюре, немного курицы, зеленые бобы. Мама поставила свою тарелку на стол и села рядом со стульчиком Фрэнка. Вилкой она положила боб Фрэнку на поднос. Когда он дотронулся кончиком пальца до скользкого боба, папа, мама и Рагнар рассмеялись, хотя самому Фрэнку боб вовсе не показался смешным.
Но все без толку. Боль снова захватила его с ног до головы, а следом за ней – шум.
– Han nødvendig noe Akevitt[3], – сказал Рагнар.
– Нет у нас этой отравы, Рагнар, – ответил папа.
Шум в голове усилился.
Руки Фрэнка грохнулись на поднос, боб и корка хлеба подпрыгнули.
– Надо что-то сделать, – начала мама. – Моя мать говорит… – Но, взглянув на папу, она замолчала.
– Что? – спросил папа.
– Ну… Рагнар прав. Надо связать узлом чистую тряпку и смочить ее ви́ски. Он пожует тряпку, и боль уймется.
Шум стал не то чтобы громче, но более пронзительным и прерывистым. Фрэнк заколотил ногами по стулу.
Папа наклонил голову и сказал:
– Ладно, попробуй.
Положив вилку, мама встала из-за стола и вышла. Фрэнк проследил за ней взглядом.
На папу Фрэнк смотрел раз в пять или десять реже, чем на маму, даже если они оба были с ним в комнате. Это казалось ему совершенно естественным. Папа был высоким и шумным. У него был большой рот и крупные зубы, волосы торчали вверх, а нос резко выдавался вперед. Когда папа обнимал его, ему казалось, что его стискивают, а не ласкают. Когда папа поднимал его и приближал к нему свое лицо, Фрэнк ощущал какую-то резкость, от которой у него дергался нос. Когда папа касался его, он чувствовал грубую шершавость его пальцев и ладоней на своей детской коже. Рядом с папой он выглядел меньше. А еще Фрэнк обнаружил, что в присутствии папы шум в голове чаще усиливается. От Фрэнка это никак не зависело. Просто так получалось. И теперь, когда мама надолго ушла, Фрэнк отвернулся от папы и уставился в окно.
– Так, – вернувшись, сказала мама. – Вот, нашла в буфете. Но узел нужно слегка обсыпать сахаром, иначе ему будет слишком горько.
Она взяла с полки чашку и что-то налила в нее. Потом подняла столик стульчика Фрэнка, придерживая ребенка одной рукой, а затем взяла его на руки и посадила себе на покачивающееся колено. Шум заметно стих. Тем не менее она все же вложила что-то ему в рот, что-то обжигающее, но потом показавшееся ему влажным и сладким, да и в любом случае это вполне можно было сосать.
– Рагнар, – сказал папа, – по-английски это называется «сахарная титька».
– Ох, Уолтер, – возмутилась мама. – Честное слово…
– Sukker smokk, – повторил Рагнар.
– Уверена, что, пока вы чистите свинарник, ты учишь Рагнара отборным английским непристойностям, – сказала мама.
Рот Фрэнка принялся за работу, поглощая сладость через горечь. Обычно, пока он сосал, он смотрел на маму, на изгиб ее скулы и светлую прядь волос, прикрывавшую ухо, но сейчас он уставился в потолок. Тот был плоский, и чем больше он сосал, тем, как ему казалось, все ниже опускался потолок, становясь все ближе.
– Он заснул? – это было последнее, что услышал Фрэнк.
Покачивание продолжалось.
Научившись ползать, Фрэнк обнаружил, что многие двери для него закрыты. Большую часть времени он проводил в столовой – подальше от печки в гостиной или от духовки на кухне. Многого из того, что раньше доставляло ему удовольствие, теперь он был лишен, в том числе ежедневного чудесного полета ложки. Теперь ложку ему давали только тогда, когда он надежно устраивался на своем высоком стульчике в кухне (теперь его пристегивали ремнем, поскольку ему ничего не стоило, изогнув спину, сползти вниз под столик, чтобы оказаться на полу и отправиться его исследовать). Что бы он ни поднимал, пусть даже самую мелочь, у него тотчас отбирали, прежде чем он успевал хотя бы бегло рассмотреть добычу, не говоря уж о том, чтобы сунуть ее в рот. Все, что он успевал схватить, отнимали и заменяли крекером, но он уже досконально изучил крекеры и больше не находил в них ничего занимательного.
Ему не оставалось почти ничего, кроме как стоять возле одного из тростниковых стульев рядом с манежем и барабанить по нему руками – то одной, то другой, иногда по очереди, а иногда вместе. Тростниковое сиденье и деревянный каркас интересно сочетались друг с другом. Если он бил кулачком по дереву, ему было немного больно, но не слишком. Ударившись о тростник, кулачок подскакивал. Еще он смеялся, опрокидывая стул, однако при этом он и сам мог упасть: пускай он уже лучше умел держаться на ногах, но все еще пока не ходил. Эти соблазнительные ощущения все же не могли заменить все остальное в доме: лестницу, окна, корзину с хворостом, книги, которые можно было открывать, закрывать и рвать, кресло-качалку, которое можно было опрокинуть, кота, за которым можно было гоняться (но не поймать), бахрому ковра, которую можно было жевать. Он даже не мог больше выходить на крыльцо. Когда дверь открывалась, сквозь нее врывался холодный ветер, заставляя его резко вздыхать.
Мама с папой то приходили, то уходили. Когда он издал звук (теперь он знал, откуда берется звук и как его издать, когда хочется: нужно просто открыть рот и выдавить какой-нибудь из звуков, которые оказывали различное действие на маму с папой), из-за кухонной двери показалась мама. В руках она держала тряпку.
– Фрэнки хочет кушать? – спросила она. – Бедняжка. Еще две минутки, малыш.
Дверь закрылась, и она исчезла. Он принялся стучать кулаком по тростниковому стулу и издавать звуки: «Ма-ма-ма-ма-ма». Дверь из кухни снова распахнулась.
– Что ты сказал, Фрэнки? – спросила Розанна. Она зашла в манеж и присела перед ним. – Скажи еще раз, малыш. Скажи: «Мама».
Но он сказал что-то другое, непонятно что. Пока это был всего лишь шум. Когда она встала, он посмотрел на нее снизу вверх и протянул к ней руки. Это произвело желаемое воздействие.
– Ты самый красивый малыш! – воскликнула она.
Взяв его на руки, она села на тростниковый стул, расстегнула жесткий, сухой перед платья, а под ним находился желаемый теплый, мягкий предмет. Фрэнк поудобнее устроился у нее на коленях.
Впрочем, все было уже не так, как раньше. Когда-то ему хватало ее коленей, изгиба ее руки, груди и прекрасного соска – всего этого было довольно, чтобы доставить ему удовольствие. Но теперь, даже наслаждаясь этим, он постоянно отвлекался – окидывал взглядом комнату, обращая внимание на верхние углы дверей, на лепнину, на падающий из окон бледный свет, рисунок на обоях, мамино лицо, и снова по кругу в поисках чего-нибудь нового. Мама задумчиво гладила его по голове. В тишине комнаты (сам Фрэнк уже не шумел) стали слышны другие звуки: вой ветра, гуляющего вокруг дома, стук ледышек по дому (приглушенный) и окнам (резкий). Иногда ветер дул с такой силой, что весь дом скрипел. Вдруг за громким треском последовал более продолжительный, высокий звук, и мама выпрямилась. Она подняла Фрэнка повыше, пробормотав: «Что это такое?» – и встала.
Они подошли к окну.
Не было в мире ничего более удивительного, чем окна, но самостоятельно к ним не подобраться. В окно можно было смотреть много раз, и, хотя оно всегда оставалось на одном и том же месте, вид за ним постоянно менялся. Иногда там не было ничего, только черная пустота, но сейчас пустота была белой. Ее гладкость казалась ужасной. Когда Фрэнк протянул руку и положил ее на стекло, мама накрыла ее своей и вернула ее обратно к груди.
– Ах, большая ветка пекана, – сказала она. – И прямо во двор. Там, наверное, градусов десять мороза, малыш, или еще хуже. Что-то холодно для этого времени года. Боюсь даже представить, что будет, когда наступит настоящая зима. – Ее плечи вздрогнули. – И еще больше мокрого снега! Надеюсь, твой папа с Рагнаром загнали коров внутрь, надеюсь, что загнали! – Она опять поцеловала его, на сей раз в лоб. – Боже мой, что за жизнь… только не говори ему, что я так сказала!
Они снова сели, устроившись теперь по другую сторону манежа на большом стуле, и мама приложила его к другой груди, которую он любил больше, потому что там больше молока. Когда Фрэнк в следующий раз понял, где находится, он лежал на спине в колыбельке, до подбородка укрытый одеялом, а потом он уже вообще не знал, где находится.
Застегнув нательный комбинезон, мама разгладила у него на ногах носки, которые сама связала, посадила его и, стараясь не задеть носа и ушей, надела через голову рубашку, которую застегнула на пуговицы. Затем выпрямила ноги, согнутые в коленях, и просунула их в штанины. Пальцы правой ноги, зацепившись за штанину, изогнулись кверху, и Фрэнк захныкал. Мама расправила штанину и освободила его пальцы, потом начала пристегивать штаны к рубашке.
Пока она все это проделывала, Фрэнк чувствовал себя странно беспомощным. В штанах он обмяк еще сильнее, так что маме с трудом удалось засунуть его в тяжелый, жесткий зимний комбинезон. Сначала опять ноги, потом подтяжки, а когда она его посадила, он тяжело завалился вперед.
– На дорогу уйдет не меньше часа, а уже почти пять, – сказал папа.
Фрэнк почувствовал, как мамина хватка вокруг его плеч стала крепче. Сначала она никак не могла просунуть его руки в рукава комбинезона, а когда ей это удалось, он уже не мог их согнуть. Она надела ему варежки, натянула на голову шапку и завязала под подбородком веревочки, от которых у него все зачесалось. Потом надела ему на ноги башмачки и зашнуровала их. Фрэнк заскулил.
Но никто не обратил на него внимания. Мама завернула его в одеяло, на котором он лежал, прикрыла ему лицо и спросила:
– Джейк уже запряжен и готов, верно?
– У него своя попона, и в коляске полно одеял.
– А Рагнар чем займется вечером?
– Тут останется. У него завтра выходной.
Фрэнка, который ничего не видел из-за закрывавшего лицо одеяла, она передала папе и, кажется, ушла. Через минуту его окатил порыв холодного ветра, и он понял, что они вышли за дверь, на крыльцо. Он не смел – да и не мог – пошевелиться. Папа застыл на месте, потом начал спускаться, снова застыл, начал спускаться, застыл, продолжил спускаться.
– Ох, – раздался позади мамин голос. – Как скользко…
– Соль кончилась.
– Ты там поосторожнее.
– Ты тоже. У тебя пирог.
– Я и так осторожна. Пирогов будет достаточно.
– Надеюсь.
– А еще торт Фрэнки на день рождения. Моя мать приготовит свой бисквитный торт.
– Ммм, – протянул папа. Посадив Фрэнка себе на локоть, он покрепче обхватил его за лодыжку и сказал: – Добрый вечер, Рагнар. Когда вернемся, я сам отведу Джейка в стойло.
Дверь в коляску открылась, и ветер стих, а Фрэнк снова оказался на коленях у матери, но по-прежнему не мог пошевелить ни руками, ни головой. Он мог немного взбрыкнуть ногами. Странное это было стеснение. Оно поставило его в тупик, потому что не вызывало желания шуметь. Он просто тихо лежал, и они двинулись вперед, то вверх, то вниз (он уже испытывал это раньше, и ему нравилось), он смотрел, как за окном проносятся разные предметы, темные на темном фоне, а потом заснул.
И вот он опирается о мамино плечо и смотрит на папу, пока мама поднимается. Фрэнк все еще не мог двигаться в комбинезоне, а еще ему стало жарко. Руки торчали в обе стороны, а голова – вверх, вместо того чтобы лежать у мамы на плече, как ему нравилось. Папа посмотрел вниз и сказал:
– Ступеньки крутые. Можешь взяться за перила?
А мама ответила:
– Все хорошо, крыльцо расчищено.
Папино лицо сияло, а потом они оказались в ярком, шумном месте, и его забрали у мамы, а та сказала:
– Ну и ночка!
Тут была женщина, которая всегда говорила Фрэнку:
– А вот и мой милый! Ну-ка, улыбнись бабуле! Молодец! Улыбка точно как у моего отца, пусть даже зубов почти нет.
А кто-то другой сказал:
– У твоего отца зубов не намного больше, чем у этого ребенка, Мэри!
И все засмеялись, а его поцеловали в щеку, и бабушка усадила его себе на колени и начала постепенно разворачивать.
И вот он сидит на коленях у бабушки, она обнимает его, а он извивается, подскакивает и кричит, потому что весь этот свет и улыбки так его взволновали, что он уже не в силах держать себя в руках.
– Целый годик! – сказала бабушка. – Прямо не верится!
– Ровно год назад, – заявил папа, – я взглянул на доктора Геррита и сразу понял, что он пьян!
– Ох, Уолтер… – сказала мама.
– А что, так и было! Но знаешь, он как конь, который привык год за годом вспахивать одно и то же поле, просто знал, что надо делать, и все прошло хорошо.
– Это удача, Уолтер, – сказала бабушка. – Что бы мы делали без удачи?
Обладательница одного из незнакомых Фрэнку лиц сказала:
– Боже мой, Мэри, какой красивый малыш! Только посмотри на эти большие голубые глаза! А волосы какие! У блондинов такое нечасто увидишь. Дочке моей племянницы Лидии уже три, а у нее на голове все еще редкий пушок.
Бабушка наклонилась, чтобы поцеловать его, но промолчала. Фрэнк зашагал в сторону чьих-то ног в штанах, но ноги отступили. Он последовал за ними. Вокруг шелестели юбки. Когда он со стуком сел, руки подхватили его под мышки и поставили на ноги. Он направился к низенькому столику.
Сняв пальто, мама отнесла пирог на кухню. Она села на диван, где Фрэнку было ее хорошо видно, и сказала:
– По правде говоря, он появился в Новый год, а не в Сочельник. Родился не раньше трех часов ночи. – Фрэнк обогнул стол, прекрасно понимая, что приближается к ней. Ориентировался он отлично. – Доктор Геррит рассказывал мне, что малыш вышел и тут же попытался вернуться обратно. Наверное, ему было слишком холодно. Мой маленький! – Она коснулась пальцем его щеки.
Кто-то сказал:
– Как по мне, так любой зимний ребенок – это чудо. Моя сестра…
Но мама подняла Фрэнка, когда тот подошел к ней, обняла и осыпала поцелуями. Другой голос заметил:
– От весенней лихорадки появляются зимние детки.
А бабушка сказала:
– Неужели? Мне о таком никто не говорил.
И все опять засмеялись.
Это был великолепный праздник. Лица то наклонялись к нему, то отдалялись. Наверное, он никогда не видел столько улыбок. Улыбки – это хорошо. По-своему, на самом фундаментальном уровне, он понимал концепцию всеобщей любви. Фрэнк был здесь единственным ребенком. Других детей он никогда и не видел.
Теперь на диване разместились суровые люди с хриплыми голосами, как у папы. Один из них сказал:
– У Карла Лутца две коровы свалились в этот его овраг. Дыра в заборе, и две шортгорнские телочки пробрались туда, а никто и не заметил. Наверное, рухнули с обрыва.
Папа издал звук; потом кто-то другой издал звук. Люди качали головой, а не кивали. Фрэнк повернулся. Для этого ему пришлось опереться рукой о тот маленький столик, но у него получилось. Женщины были мягче и уделяли ему больше внимания. В тот момент, исходя из привычного опыта, Фрэнк решил, что на женщин просто гораздо приятнее смотреть, чем на мужчин. Он убрал руку со стола и поковылял в сторону женщин. Одной из них несколько секунд спустя пришлось поймать Фрэнка, потому что его тело двигалось быстрее, чем ноги, скованные тяжелыми неуклюжими башмаками. Он упал в ее объятия. Раньше он ее не встречал.
– Ужин! – крикнула бабушка, тогда все юбки и брюки выпрямились и зашевелились.
Мама наклонилась и подхватила Фрэнка, усадив его на согнутый локоть. Он был рад ее видеть и обнял рукой за шею.
У бабушки не было высокого стульчика, поэтому он сидел на коленях у папы, как бы зажатый между мамой и папой. Его подбородок едва возвышался над краем стола, и ему нравилось разглядывать красочную сверкающую посуду. Он знал, что это какая-то посуда, потому что на ней лежала еда, а когда он подкидывал вверх тарелку со своего подноса, мама всегда говорила:
– Фрэнки, не делай так! Не кидай посуду. Это очень плохо.
Однако, сидя у папы на коленях, он никак не мог дотянуться до посуды. Папа прижал его своей длинной рукой и не давал подобраться к столу. Мама вложила ему в руку зеленый боб. Пока он сжимал его, она поднесла к его губам ложку с чем-то. Фрэнк замялся, но открыл рот. Пюре. Он был достаточно голоден, чтобы съесть его.
– Пускай попробует свинину, – сказала бабушка. – Я весь день ее готовила. Может, ему понравится.
Мама использовала прибор – не ложку и не вилку, – который ему никогда не давали в руки, снова и снова надавливая им на свою тарелку. Потом она положила что-то себе на ложку и предложила ему. Пахло так приятно, что он открыл рот и проглотил.
– Прямо одним махом, – сказал папа, а Фрэнк открыл рот, чтобы ему дали еще. – А что там? – спросил папа.
– Как обычно. Немного лука и семян фенхеля. Совсем чуть-чуть. Готовила целую вечность.
– По правде говоря, ему почти все нравится, – сказала мама. – Недавно откусил кусочек печенки. Скривился, но проглотил.
– В нашей семье никогда не было привередливых едоков, – заметила бабушка. – Ты сама ела спаржу, когда тебе было восемь месяцев. Никогда не видела, чтобы ребенок вот так просто взял стебелек спаржи и скушал. Шинкованную капусту ела. Вареную. Да все.
– Это все немецкие корни, – прогремел низкий голос. – Ja[4], так и есть. Я сам в детстве больше всего любил квашеную капусту. Другие жить не могли без яблочного пирога, а я просил маму положить мне еще ложечку квашеной капусты.
– Ой, да ладно, – сказала бабушка, – а что еще тогда было есть? По мне, так капуста быстро надоедала.
Все это время мама давала ему самые разные угощения на кончике ложки, и он хорошо себя вел. Он узнал яблочное пюре, сладкий картофель и корочку хлеба. Съел еще свинины и зеленый боб. В воздухе гудели голоса, и он услышал много знакомых слов, значения которых не понимал: овес, кукуруза, свиньи, волы, ячмень, урожай, амбар, молотьба, хлев, снег, замерзать, – а также слова, смысл которых он знал: мокрый снег, холод, солнце, ложка, тетя, дядя, нет, хорошо, плохо, Фрэнк, еще, есть, спасибо. Он переводил взгляд с одного лица на другое, а потом бабушка сказала:
– Торт, – и это слово разлетелось по комнате.
– Только посмотрите на этот торт!
– Превосходный торт, Мэри!
– Мой любимый торт.
Со стола убрали всю посуду, и папа посадил Фрэнка прямо посередине, все это время придерживая его, и лица начали вместе шуметь. Это был неплохой шум – «С днем рождения тебя!» А потом мама снова посадила его к себе на колени и протянула ему что-то мягкое. Фрэнк попробовал и съел, но только потому, что хорошо кушал и хорошо себя вел и был ко всему готов. Мама отнесла его в темную комнату и дала молока, и – надо же – они оба заснули на кровати. Она обнимала его рукой, а он не выпускал изо рта ее сосок, потому что, хотя он был не особенно голоден, у него оставалось все меньше и меньше возможностей наслаждаться этим удовольствием.
Сначала Розанна договорилась, что ее сестра, Элоиза, переедет к ним жить – это всем пойдет на пользу, поскольку неподалеку, всего в миле от их дома, есть школа получше. А в свободное время она сможет присматривать за Фрэнком, который носится по дому на скорости одной мили в минуту. Затем Розанна и миссис Фредерик, жившая дальше по дороге, решили разводить в старом курятнике цыплят, для начала штук тридцать. Прежде чем сказать Уолтеру хоть слово, Розанна вычистила курятник. Она с детства выращивала цыплят и скучала по ним, да и Элоиза к цыплятам привыкла, а с Уолтером они оба знали, хотя и никогда не говорили об этом, что если в нынешнем году он опять останется без прибыли, то с продажи яиц у них будут хоть какие-то деньги. Она знала, что Уолтер не в восторге от кур, – с ними хлопот не оберешься, вечно путаются под ногами, повсюду следы помета, – да и яйца он не особенно любил, поскольку всю жизнь на завтрак ел жареную яичницу: это было любимое кушанье отца, вот мать постоянно и готовила яйца. Так, куры. Потом можно начать разводить уток и индюшек. А Элоиза может спать в комнате Фрэнка, поскольку третью спальню занимал Рагнар. Элоизу это вполне устраивало: лучше уж заботиться об одном ребенке, чем о трех братьях. И все такие молчаливые – иной раз Гас, Курт и Джон за весь день слова не вымолвят. Элоиза совсем другая, вон уже раз в двадцатый спрашивает:
– Так малыша Фрэнки не крестили?
Розанна гладила, а Элоиза складывала белье. Для Фрэнки наступило время дневного сна.
– Ты была на крещении, Элоиза? – сказала Розанна. – Нет, не была. Если бы его крестили, тебя бы позвали, а потом мы бы устроили праздничный завтрак, но ничего этого не было. Так чего ты все время спрашиваешь?
– Не знаю.
Розанна перевернула рубашку на гладильной доске и прижала кончик утюга к шву на воротнике. Утюг уже начал остывать, поэтому она отнесла его на плиту и взяла другой.
– Как думаешь, у нас когда-нибудь проведут электричество? – спросила Элоиза.
Розанна промолчала. Она не очень-то одобряла электричество, все эти провода, уходящие бог знает куда.
– Это что, мама отправляет тебе записочки с указанием постоянно спрашивать меня о крещении? – спросила Розанна.
Элоиза внимательно посмотрела на нее и сказала:
– Нет. – Потом добавила: – Да нет, в общем-то. – А потом еще: – Но я знаю, что она нервничает. Сынок кузины Джози проснулся как-то утром, все вроде бы нормально, а к ночи умер от холеры.
– Нет, он…
– А еще тот мальчик у нас в школе, совсем маленький, из первого класса… Лошади испугались, понесли, и колесо фургона проехало прямо по нему.
– А брат Уолтера умер, когда ему было два года, и Уолтер с этим так и не смирился, хотя сам тогда еще не появился на свет.
Розанна передала рубашку Элоизе. Та начала застегивать пуговицы. Розанна взяла из корзины для белья следующую. Ей нравилось гладить рубашки, ее это успокаивало, но и против штанов, комбинезонов, простыней и наволочек тоже ничего не имела. Если стирка была тяжким трудом, то глажка – наградой за него.
– Не думаю, что над этим стоит смеяться, – сказала Элоиза.
Розанна расправила рукав на доске.
– Я не смеюсь, но они больше говорят о Лестере, чем о Говарде, который скончался от гриппа.
– Лестер был ребенком.
– Он был старше Фрэнки.
– Об этом я и говорю, – сказала Элоиза.
Розанна прикусила губу и промолчала. То ли она сама загнала себя в угол, то ли в этом споре Элоиза одержала победу – непонятно, но с Элоизой всегда так. Даже учительница в школе как-то сказала Розанне: «Пришлось поставить ей условие: она имеет право затеять спор только двадцать раз утром и двадцать раз днем. Иначе замедляется учебный процесс».
Розанна стала гладить спинку рубашки, а Элоиза ушла на кухню проверить хлеб. Конечно, Розанна не просто так осторожничала с Фрэнки, обращалась с ним аккуратнее, чем того хотел Уолтер, а по-своему, даже аккуратнее, чем он осознавал. Если ребенка крестили по католическому обряду и тот умирал до первого причастия, он не был обречен на вечные муки в аду, но попадал в лимб, а затем, по мнению Розанны, которая не могла представить, что с детьми Божьими может произойти нечто действительно ужасное, перемещался в рай, и все с ним было хорошо целую вечность. Методисты тоже верили в первородный грех и крещение младенцев, но подвох в том – Розанна запомнила это, – что на церемонии мог присутствовать родитель или крестный, но не она, ведь она не крещена по протестантскому обряду, поэтому она не могла заставить себя согласиться на крещение. Таким образом, они с Уолтером оказались в тупике по поводу Фрэнки, даже не обсудив это дело.
Почему никто не упомянул об этом на свадьбе (на методистской свадьбе)? Ну, дело в том, что Розанна была упрямой и никогда особенно не увлекалась религией, просто она хотела выйти за Уолтера и вырваться из своей многолюдной семьи. Все остальное казалось ей неважным. О грехах начинаешь думать только после заключения брака, а если одна часть семьи (постоянно торчавшая рядом и навязывавшая свое мнение) верила в одно, а другая часть (тоже не оставлявшая в покое) верила в другое, приходилось делать вид, что все верования одинаково глупы, и жить с последствиями собственного легкомыслия.
Она протянула Элоизе вторую рубашку. Та спросила:
– Зачем ты испекла шесть буханок?
– Я обещала испечь три для мамы, потому что она на этой неделе сидит с тетей Розой и у нее нет времени печь хлеб самой.
– Тетя Роза поправится?
Розанна посмотрела на Элоизу, положила руки на бедра и сказала:
– Нет, – потому что, если уж Элоиза задает столько вопросов, иногда нужно давать честный ответ, не так ли?
– Она умрет?
– Если повезет. Она едва дышит и уже год не встает с постели.
– Даже в туалет?
– Я не знаю, Элоиза.
– Почему?
– Господи, Элоиза, ведешь себя, как будто тебе не пятнадцать лет, а восемь.
– Ах.
– Тете Розе шестьдесят восемь. У нее была тяжелая жизнь, муж ее бросил, чтобы играть в бейсбол в Де-Мойне или что-то такое, и она так и не оправилась после этого. Вот все, что я знаю. Мама тебе расскажет подробнее, когда мы следующий раз с ней увидимся.
– Можно взять Фрэнки на прогулку? Сейчас не так уж холодно. Мы могли бы пройтись вдоль дороги, поискать полевые цветы.
Розанна взяла стопку свернутой одежды и переложила ее в корзину. От нее пахло крахмалом и свежестью.
– Хорошо, – сказала она. – Вчера я там видела колокольчики.
Она повернулась к лестнице, услышав, как сын зовет ее: «Мама! Мама!» От одного лишь звука его голоса ей захотелось бросить бельевую корзину и бежать к нему, но она вынуждена была сохранять достоинство, поскольку Элоиза стояла прямо за спиной.
На Дне благодарения Элоиза смотрела на Фрэнка ровно в тот самый момент, когда он ошарашил всю семью, выкрикнув:
– Раз два три четыре пять шесть сем восем девть десить!
Мать прибежала из кухни, тетя Роза всплеснула руками, и даже Рольф, который с обычным для него глупым видом сгорбился над тарелкой, поднял голову и рассмеялся.
Опа[5] сказал:
– Ведь это ж надо!
А Розанна лишь глубоко вдохнула и самодовольно фыркнула. Фрэнка сразу же признали гением в семье. Мать Элоизы вспомнила какую-то тетушку, которая в четыре года уже умела читать, и что Розанна сказала отцу Бергеру: «Очень рада с вами познакомиться, сэр», – когда ей еще и двух не было, причем никто ее этому не учил. Но считать от одного до десяти, когда тебе еще и двух нет, – это что-то.
На Элоизу все это не произвело такого впечатления. Она уже девять месяцев присматривала за малышом Фрэнком и знала, что он отнюдь не идеален. Что ему удавалось лучше всего, так это не принимать «нет» в качестве ответа, однако, думала Элоиза, никто этого не знает, потому что никто, кроме нее, не говорит ему «нет». Розанна говорила: «Не думаю, дорогой» или «Может быть, попозже, Фрэнк, милый», а потом Фрэнк ныл и подлизывался, пока Розанна не давала ему то, чего он хотел, потому что он ведь такой милый, а потом Розанна всем рассказывала, какой он замечательный и покладистый малыш. Когда Элоиза говорила ему «нет» (например: «Нет, я не отдам тебе мое сахарное печенье»), Фрэнк широко открывал рот и начинал вопить. Розанна взбегала по лестнице и спрашивала:
– Почему он кричит? – но прежде чем Элоиза успевала ответить, она подхватывала Фрэнки и говорила: – Тише, детка. Тише, Фрэнки, пойдем вниз и дадим Элоизе спокойно позаниматься.
Конечно, печенье Фрэнки не получал, зато он получал кое-что получше, думала Элоиза, потому что Розанна до сих пор кормила его грудью, точно так же, как ее мать и тетя Хелен кормили грудью всех своих детей, кроме Элоизы («Она сама отказалась в девять месяцев. Никогда не пойму этого ребенка»), пока не рождался следующий.
Уолтера Фрэнк никогда ни о чем не просил. Иногда он смотрел на Уолтера и смеялся, когда Уолтер садился на пол и играл с чертиком из коробочки и барабаном. Еще он катался у Уолтера на плечах или висел вниз головой на его руке и хохотал, но Элоиза видела, что Фрэнк побаивается Уолтера. Да и кто бы не испугался? Уолтер ведь такой шумный.
Каждый день Фрэнк пытался провернуть с Элоизой то, что ему так отлично удавалось с Розанной, – поговорить. Сегодня, когда Элоиза оторвала Фрэнка от мозаики, на которую он смотрел (и жевал кусочки, вместо того чтобы складывать их вместе, – и в чем тут его гениальность?), чтобы уложить его в кроватку, он заревел и потянулся к мозаике, пытаясь спуститься.
– Пора баиньки, – сказала Элоиза.
Розанна пекла пироги с тыквой на кухне, так что никто не пришел ему на помощь.
– Мозяйка! – буркнул Фрэнк.
– После того, как поспишь, – обьяснила Элоиза.
Фрэнк перестал плакать и уставился на нее.
– Мозяйка! Одна мозяйка!
– Нет, – сказала Элоиза.
– Одна! – не унимался Фрэнк.
– Нет, – отрезала Элоиза.
И тут Фрэнк выгнул спину и закатил истерику, потому что Розанна всегда прямо-таки таяла, когда он говорил: «Одна мозяйка!» или «Попоззе!», шла у него на поводу и позволяла лечь через минутку или через десять. Дома, с братьями, было совсем не так. В свои четырнадцать, десять и семь лет они так привыкли слышать отказ, что стоило их матери раскрыть рот, чтобы ответить на какую бы то ни было просьбу, как Курт, Джон и Гас уже безмолвно произносили за нее «нет». А потом, когда ма говорила это, они начинали хохотать, а она не понимала почему.
Элоиза вела себя по-другому, полагая, что спрашивать о чем-либо бесполезно. Годы наблюдений за Розанной, которая всегда выбалтывала все свои планы, так что у ма заранее складывалось определенное мнение, или Рольфом, который просто делал то, что велел ему отец, научили Элоизу, что, если просто тихо делать свои дела, никто тебе не помешает, особенно в доме с шестью детьми, где еще иногда жили какая-нибудь тетушка или кузина, батрак или двое из Старого Света, да еще то и дело приходили Ома[6] и Опа. Куда проще изображать бурную деятельность, задавая при этом бесконечные вопросы, пока не надоешь, а потом спрятаться за корзину с кукурузой и спокойно почитать или порисовать. А если спрятать свои вещи под матрасом, никто о них не спросит. В школе то же самое. Если часто поднимать руку, сидя в первом ряду, тебя могут пересадить назад, почти за печку, и там ты закончишь уроки (всегда легкие) и продолжишь читать книжку, которую принесла в портфеле, например «Мисс Лулу Бетт» (эту книжку ее подруга Мэгги купила в магазине в Ашертоне). Они с подругами читали самые разные книги, о которых взрослые и понятия не имели, например, «Том Свифт и электрическое ружье» и очень толстый том под названием «Крошка Доррит», хотя последнюю пока не осилила ни одна из девочек. У них были экземпляры журнала «Приключения», «Выкройки», где печатали красивые модели платьев, которые Элоизе нравилось разглядывать, и четыре выпуска «МакКолл»[7]. Все девочки вели дневники – Мэгги подарила им тетради – и сшили для них матерчатые обложки. У Элоизы была обложка цвета бронзы с голубой вышивкой. Что такого особенного, думала она, в ребенке, который может произнести десять слов подряд лишь потому, что их при нем произносили много-много раз (например: «Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, кто не спрятался, я не виноват!»)? Но теперь родная мать Элоизы, которая всегда на все отвечала отказом, осыпала Фрэнка поцелуями, и все хохотали, а Опа сказал:
– Ja, может, он достаточно умен, чтобы не покупать себе ферму, как думаете?
Все смеялись, как будто это шутка.
«Я для этого достаточно умна, – подумала Элоиза. Глянув на Рольфа, который жевал свою порцию гуся, как будто его ничто в мире не тревожит, она сказала себе: – А вот Рольф – нет».
Она взяла ложку и положила себе еще немного картофельного пюре.
– Ему еще нет и двух лет, – сказала мама, обхватив его покрепче.
– Да ладно, ему понравится, – сказал папа. – Никогда не видел лошади спокойнее Джейка. Ты же на нем ездила. И я на нем ездил. Слушай, Элоиза, перелезь-ка через забор и покажи Розанне.
В большом сарае царил полумрак, то тут, то там темные стены пронзали черточки и искорки света. Фрэнк знал, что за существа содержатся в отдельных стойлах: «коровы», которые то заходили, то выходили, белые «овцы» с черными мордами (одна-две-три-четыре-пять-шесть), «петух», устроившийся на балке над ними, и самое главное существо – «лошадь» Джейк, светло-серый, почти белый, который повернул нос и глаза к Фрэнку и зафыркал. Фрэнк засмеялся.
– Я же в платье, – возразила Элоиза.
– Ты ж в кальсонах, да? Он чистый. Я его почистил перед твоим приходом.
Все они прошли вместе с Джейком по темной земле к указанному месту, потом Элоиза перебралась через забор, папа помог ей, и вскоре она уже сидела на спине у Джейка, держа его за гриву, а папа обхватил Фрэнка руками, поднял высоко в воздух, и Фрэнк начал размахивать ногами, а затем его усадили на спину Джейка перед Элоизой, и та обняла его рукой.
– Боже мой, – сказала мама. – Ну, это даже мило, несмотря ни на что.
– Я трех лет от роду ездил на пастбище на отцовских першеронах[8], – сказал Уолтер. – Вот на клейдесдалей[9] дяди Леона он меня не пускал, а першероны…
Под Фрэнком шевелилась теплая, округлая серая поверхность, а Элоиза взяла обе его руки в свои и положила их на гриву.
– Держись, Фрэнки, – сказала она, и он покрепче ухватился за лошадиные волосы.
Элоиза крепко прижимала его к себе – он чувствовал ее через свою одежду. Перед ним возвышался монументальный серый силуэт, оканчивающийся двумя кончиками, а потом серое существо зашевелилось, и они двинулись вперед. Фрэнк обожал двигаться вперед – неважно, на чем: фургоне, коляске, культиваторе. Он взмахнул руками, но Элоиза крепко держала его. Лошадь двигалась, а папина голова по-прежнему оставалась прямо у него перед глазами, но когда он повернулся посмотреть на маму, она показалась меньше. Мама стояла, положив руки на бедра. Все звери уставились на него – овцы, коровы, другая лошадь. Петух слетел с насеста, подняв крылья, и заквохтал.
– Молодец, – сказал папа.
За ужином Рагнар, Элоиза и папа сидели прямо, так что Фрэнк тоже выпрямился. Рагнар, Элоиза и папа никогда не вставали из-за стола во время ужина, и Фрэнк тоже оставался на месте. Рагнар, Элоиза и папа никогда не елозили на стуле, а Фрэнк елозил. Рагнар, Элоиза и папа взяли в руки ножи и вилки и стали резать сосиски. Фрэнк прижал внешнюю сторону ложки к своему сладкому картофелю, поднял ее и снова прижал.
– Поешь, Фрэнки, – сказала Элоиза, и Фрэнк сунул кончик ложки в оранжевую горку и поднял ее. К ложке немного пристало, Фрэнк поднес это ко рту.
– Молодец, – похвалил папа.
– Ja, jeg elske søt poteter, når det er alt det er[10], – сказал Рагнар.
– Может, Рагнару и не нравятся сосиски из кролика, – сказал папа, – а вот я их люблю. Всегда любил. Тебе стоит помнить, Элоиза, что фермеру не обязательно выращивать и продавать все, что он сам ест. Вокруг нас целый мир возможностей.
– Я люблю фазана, – сказала Элоиза.
– Я тоже, – согласился папа. – Вот выйдешь на кукурузное поле после сбора урожая, а фазаны там подклевывают упавшие зерна. В детстве мы их били из рогаток, просто для развлечения. Ну, и на ужин, конечно.
Фрэнк дотронулся пальцем до кусочка сосиски, потом подобрал его и положил в рот. Она была горькая, не то что сладкий картофель. Он скривился, но взял еще кусочек.
– Он готов есть что угодно, – сказал папа. – Полезное качество для фермера. Когда я был во Франции, там ели все, что движется или растет. Меня это восхищало.
– Ты ел улиток? – спросила Элоиза.
– Если повезет, – ответил папа. – Рыбку прямо с головой, зажаренную до жесткости. Это мне нравилось меньше. Их скотина тоже ест почти все. Тыкву. Репу. Пиво. Я как-то видел, как человек поил лошадь пивом.
– Во Франции есть пиво? – спросила Элоиза.
– На севере, где мы были, есть.
– Долго ты там был?
– Меньше года. Хотелось бы остаться подольше, повидать разные места.
Где же мама? Мысли Фрэнка обратились к ней. Может, она наверху? Хотя Фрэнк уже умел карабкаться по лестнице и спускаться обратно, не падая, папа не дал ему пройти. Фрэнк давно не видел маму, хотя иногда слышал ее голос в воздухе.
– Мама! – сказал Фрэнк.
– Тебе пока нельзя к маме, – сказал папа. – Но бабуля скоро спустится.
– Мама, – повторил Фрэнк.
Элоиза, сидевшая к нему ближе всех, легонько стукнула его по голове и указала вилкой на его сосиску.
– Ешь, тебе полезно, – сказала она. – Вырастешь большим и сильным.
Фрэнк покрепче сжал в руке ложку, поднял руку и опустил ложку на кучу сладкого картофеля. Куча подскочила.
– Нет, – сказал папа.
– Нет, – откликнулся Фрэнк.
– Ешь, – продолжил папа. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы это есть.
Рагнар и Элоиза переглянулись. Рагнар откашлялся.
– Jeg skjønner en tantrum komme[11].
– Чепуха, – буркнул папа. – Фрэнки, веди себя как большой мальчик и ешь свой ужин.
Элоиза покосилась на лестницу, затем с трудом перевела взгляд на стол и снова на Фрэнка.
– Фрэнки, нет… – сказала она.
Он знал, что означает «нет», и это слово его раздражало. Он положил обе ладони на край стола и сделал глубокий, глубокий вдох, обычно предшествовавший громкому, громкому звуку. Он чувствовал, как звук идет из его стула, даже из ног, которыми он колотил, и когда звук вырвался наружу, он изо всех сил оттолкнулся от стола, стул откинулся назад, Фрэнк увидел потолок и угол столовой, а потом спинка стула грохнулась на пол, Фрэнк выкатился набок, прочь от Элоизы, и помчался к лестнице. Папина большая рука поймала его за шкирку, ухватила за плечо и развернула. Он не знал, где находится, комната вертелась перед глазами слишком быстро, хотя Фрэнк изо всех сил пытался не отрывать взгляда от лестницы, наверху которой он увидел бабушку Мэри – вернее, только ее ноги, остального ему не было видно, а потом у него перед глазами оказался пол. Он лежал на коленях у папы со спущенными штанами, и каждый шлепок сопровождался словом:
– Не. Вздумай. Убегать. От. Меня. Молодой. Человек.
Папа поставил его на ноги и наклонился к нему, Фрэнк снова ощутил резкий запах, и жар, и красноту, и шум, и тогда он зажмурился и кричал до тех пор, пока папа основательно не наподдал ему, и только тогда Фрэнк замолчал. Все замолчали. Фрэнк лежал на спине. Перед глазами у него была раскрывшая рот Элоиза, а рядом с ней Рагнар. Звук бабушкиных шагов становился все ближе и ближе, и наконец она посадила его.
– Не знаю, что с ними происходит в два года, – вздохнула она. – Как будто родного ребенка кем-то подменили.
– Посадите его обратно на стул, – сказал папа. – Ему надо доесть.
Бабушка встала, подняла Фрэнка и усадила на стул, который Элоиза поставила в прежнее положение. Фрэнк затих. Все вернулось к тому, с чего началось: все сидели прямо, никто не елозил. Фрэнк хотел есть. Он с самого начала хотел есть. Бабушка Мэри вложила ему в руку ложку. Фрэнк пользовался ею как мог, но сосиску ел руками. Папа, судя по всему, не возражал.
После того как Фрэнк откусил три кусочка, папа спросил:
– Как Розанна?
– Устала, – ответила бабушка. – Очень устала. Скорее бы ребенок вышел. Скорее бы.
Комната перестала трястись, и Фрэнк несколько раз вздохнул.
Папа сказал:
– Он орет, но, надо признать, почти никогда не плачет и не ноет.
Уолтеру казалось, что, возможно, он выращивает слишком много овса, но когда ты Лэнгдон, а твоя мать – Чик, это так естественно: сажать овес, есть овес, кормить скотину овсом, спать на овсяной соломе и, самое главное, наслаждаться всеми этапами выращивания овса. Он уговорил своего шурина Рольфа – тот теперь управлял фермой Опы и Омы, хотя старики по-прежнему жили в доме, – и в этом году посадить сорок акров. Рольфу было двадцать лет, но здравого смысла – как у десятилетнего. У Розанны мозгов хватало на них обоих.
Больше всего Уолтеру нравилось вязать снопы и убирать овес в скирды. Стояла жара, пыль лезла повсюду – в волосы, одежду, сапоги, глаза и нос, – но поле убранного овса было достижением, предварявшим полный амбар сена и зерна, благодаря чему все – и люди и скотина – переживут зиму. Овсяная солома имела красивый желтый цвет, бледнее золота, но полезнее.
А еще Уолтеру нравилось, что август был месяцем гостей и больших компаний. Со всего графства к нему на ферму сходились мальчики и мужчины, а он ходил к ним, и всегда было полно еды и разговоров. К тому же Джейк и Эльза – терпеливые, сильные, элегантные серые лошадки – прекрасно справлялись с жатвенной машиной. Неважно, кто ими управлял. Ими мог управлять даже ребенок, и они все равно выполняли свою работу. Не убегали, как тяжеловозы Тео Уайтхеда в тот год, когда они сломали жатвенную машину о забор, из-за чего молотьбу пришлось отложить на четыре дня, пока занимались ее починкой.
Когда приходили гости, Розанна устраивала ужин на заднем дворе, под пеканами. В тени заранее расстилались скатерти, заставленные хлебом, бобами, карамелизованной морковью, сладкой кукурузой, арбузами и шинкованной капустой, и как только гости рассаживались, она выносила жаркое, два блюда, чтобы на всех хватило. Посередине лежало масло, которое она сама готовила, солила и продавала в городской лавке. Все говорили, что это лучшее масло во всем графстве.
Помимо их собственных семей, являлись Уайтхеды, Льюисы и Смиты, которых Уолтер и Розанна видели только во время жатвы и сбора урожая. Все приходили целыми семьями: мужчины помогали с жатвой, женщины готовили, а дети играли. Розанна устроила детей в боковом дворе, где было двое качелей – из шины и из доски, – а девочки под руководством Элоизы крутили рычаг маслобойки, в которой сбивали мороженое. Хотя Уолтер не выращивал персики и не знал никого, кто бы этим занимался, Розанна купила целую кучу персиков в городе и самые спелые добавила в мороженое. Из всех семейств, которые вместе занимались жатвой и, следовательно, вместе обедали, только семья Уолтера делала мороженое. День у Уолтера всегда длился долго, потому что он выращивал так много овса.
Но вы только посмотрите на Фрэнка – вот доказательство пользы овса. Он на несколько дюймов выше маленького Льюиса и бегает быстрее, а ведь тот на месяц старше. Как бишь его? Ах да, Орен. Старшего мальчика, которому скоро четыре, звали Дэвид. Когда Уолтер шел мимо, Дэвид Льюис стоял лицом к Фрэнку и кричал, а Фрэнк колотил по земле найденной им палкой. Орен просто молча переводил взгляд с одного на другого, и Уолтер услышал, как Дэвид крикнул:
– О’кей, Фрэнк, стой там и скажи, что мне делать.
Уолтер усмехнулся.
– Дэвид, беги ко мне, толкни меня! – крикнул Фрэнк, бросил палку и развел руки в стороны.
Когда Дэвид побежал, Фрэнк развернулся к нему плечом и сбил того с ног. Мальчишки покатились по траве. Грубые игры, и Уолтер знал, что его Розанна или Эмили Льюис быстро положили бы этому конец, но поскольку Фрэнк бросил палку, можно считать это всего лишь рукопашной схваткой. Уолтер полагал, что всем мальчишкам это занятие на пользу. Особенно Орену, который стоял на месте, сунув палец в рот. По мнению Уолтера, им с Говардом в детстве не хватало игр: когда они не работали, то должны были сидеть тихо, делать, что велено, говорить только тогда, когда к ним обращались. В результате ему иногда казалось, что он вообще не знал брата. Уолтер зашагал быстрее. Хотелось есть, а еще он не желал, чтобы Розанна пилила его за то, что он позволил мальчишкам лишнего.
Как только Уолтер вымыл руки у колонки, остальные поняли, что пора приводить себя в порядок и занимать место за столом.
Прежде всего каждый из них выпил залпом несколько стаканов воды, а затем пошли разговоры.
– Ну и жара! Как думаете, сколько сейчас? За сотню уже перевалило? Ну хоть не так влажно. Недавно у Билла Уайтхеда было хуже. Там у реки всегда влажно.
Покачали головами.
– Но надо отдать ему должное, урожай собрали знатный.
Потом:
– Вот, попробуй, Рольф. Розанна – мастер по части шинкованной капусты. Хороший кусок мяса, Уолтер. Тощий, но вкусный, это верно. Сколько будешь забивать в этом году? У меня подвал полон грудинкой и сосисками, не успеваю есть. В этом году аж до мая не пришлось забивать курицу. Арбузы хороши. Но для арбузов у нас почва недостаточно песчаная. А как у вас картошка в этом году? Я ее даже не сажал, просто прикрыл навозом и соломой. То и дело хватаю растение и поднимаю, смотрю на клубни.
А потом, когда наелись:
– Можешь сажать сколько угодно кукурузы, Отто, но на этом не заработаешь, разве что свиней кормить. Чем больше свиней, тем больше прибыли. Я их зову ходячими долларами. Кузен Марты подкинул нам в этом году нескольких дюроков[12]. Я люблю ветчину из гемпширов[13], но ее кузен говорит, из дюроков бекон лучше.
За этим последовало долгое обсуждение пород свиней. Сам Уолтер держал беркширов, и они любили овес. Впрочем, чего они не любили? Уолтер был счастлив. Заговорили о машинах: кузен Билла Уайтхеда в Сидар-Рапидс купил свой второй «Форд» модели «Т» за двести шестьдесят долларов, но ему пришлось выложить еще сорок за электрическое зажигание.
– По крайней мере, сейчас можно такое установить, – сказал Ральф Смит. – Мой дядя сломал руку, когда перед войной заводил эту штуку.
Уолтер откашлялся, но промолчал. Он пока не разобрался, как можно одновременно иметь заложенную ферму и машину, поэтому, как и отец, предпочитал лошадей.
Вышла Розанна с малышом Джо на руках. Джо исполнилось уже пять месяцев, он был крупным и здоровым. И не скажешь, что поначалу все было как-то неопределенно, хотя масштабов неопределенности не знал даже сам Уолтер. Ребенок родился совсем маленьким, хотя и припозднился, согласно расчетам Розанны и ее матери. По мнению матери Розанны, он даже выглядел поздним. «Как старичок, – сказала она, – весь изможденный и морщинистый». А потом еще и молока не было, ни в первый день, ни во второй, и Розанна, вне всякого сомнения, беспокоилась. Ну, а от доктора Геррита было настолько мало толку, что Мэри просто велела ему уйти. Сам Уолтер считал, что помогла овсянка. Розанна смогла поесть – сначала с водой, потом с молоком, потом со сливками, а потом и с маслом. Каждый день ей становилось лучше, а вслед за ней – и малышу Джо, и только посмотрите на него теперь. Мать Уолтера, как обычно, заметила, что он – копия самого Уолтера: густые темные волосы и толстые щечки. Уолтер наблюдал за тем, как Розанна обошла стол с Джо на руках, говоря:
– Джоуи, Джоуи, посмотри, все наши друзья пришли к тебе в гости!
Джоуи положил одну руку ей на щеку, а другую Розанна держала в своей. Она говорила, что Джо не такой развитый, как Фрэнки был в его возрасте, но сам Уолтер не помнил. Весенний малыш больше времени проводил на улице, и Уолтеру, видевшему его чаще, казалось, что он понимает Джоуи лучше, чем Фрэнка. Джоуи по-прежнему просыпался по ночам, но Розанна не жаловалась и слегка ему потакала.
Самое странное, что Фрэнк перестал обращать на Розанну внимание – как будто не слышал ее голоса. Он поворачивал голову только тогда, когда к нему обращались Элоиза или Рольф (редко) или сам Уолтер. Мэри считала, что это нормально, и мать Уолтера с ней соглашалась, но Розанне нелегко было с этим смириться.
– Когда-нибудь, – сказала ее мать, – у тебя их будет столько, что ты и не вспомнишь, чем один отличался от другого.
А Элоиза заметила:
– Но ты всегда вспоминаешь, что я была хуже всех.
– Кое-чего из памяти не выкинешь, мисс! – не уступила ей Мэри.
Уолтер, однако, и представить не мог, что бы они делали без Элоизы. Теперь она частично взяла на себя готовку, убирала постели, вытирала пыль. Она носила воду и всю зиму поддерживала огонь в камине, потому что Розанна сильно болела. Когда Уолтер бывал занят, она могла покормить свиней и овец. Сильная была девчонка – хорошо развитая, крупная. Уолтер считал, что она заслужила право жечь лампу столько, сколько ей надо было, когда хотелось почитать или заняться вязанием. Керосина хватало. Шитье ей давалось хуже, поэтому Розанна сшила ей два красивых платья и пальто. Года через три она выйдет замуж – наверняка за одного из парней, которые сейчас поглощают сладкую кукурузу Уолтера, – и что им тогда делать?
Розанна считала, что Уолтер вечно паникует заранее, но с такими низкими ценами было о чем волноваться. Как ни крути, но сейчас счета оплачивали свиньи и цыплята, яйца и сливки. Один парень в Эймсе разводил тяжеловозов и отправлял их на корабле в Европу, поскольку на войне погибло так много лошадей, что там некого было разводить, но что заставляло Уолтера нервничать (может, в силу его собственного военного опыта), так это длина цепочки поставок. Скажем, каждые сто миль кто-нибудь получает право урвать кусок пирога. Допустим. Значит, если отправлять кукурузу, овес, свиней или говядину в Су-Сити, ну, это двести миль, а Канзас-Сити – все двести пятьдесят. До Чикаго около трехсот двадцати пяти миль, а дальше Уолтеру даже и думать не хотелось. Можно сказать, чем дальше, тем куски становятся тоньше или доллары бледнее, – вот как Уолтер об этом думал. Так что отправлять тяжеловозов во Францию или Германию? Странное это дело. Как пшеницу в Австралию. Уолтер относился к этому с недоверием. Все его богатство здесь, вокруг этого стола: куры в курятнике, кукуруза в поле, коровы в хлеву, свиньи в свинарнике, Розанна на кухне с Джо и Фрэнком, притаившаяся в комнате задумчивая Элоиза. Уолтер осмотрелся. Рабочие уже освежились и травили анекдоты. Слышали про фермера, который выиграл в лотерею? Как будто лотереи еще проводились. Когда его спросили, что он собирается делать с миллионом долларов, доложил Тео Уайтхед, тот ответил: «Наверное, буду работать на ферме, пока все не потрачу».
Слишком много овса. Слишком много овса. С чего бы Уолтеру беспокоиться о таком изобилии…
Розанне нравилось ездить в коляске. В морозный денек в конце зимы, когда над заледеневшими полями нависало тусклое, суровое небо, а вдалеке ярко светило солнце, хорошо было заняться делами в городе, пока лошадей не забирали сеять и пахать. Нужно было сделать кое-какие дела, кое-кого проведать. Джейк резво бежал вперед, должно быть, радуясь легкости коляски, – совсем не то что тащить ее на поле по рыхлой земле, и Розанна едва прикасалась к поводьям. В городе, после того как она отвезет корзину яиц и масла в магазин Дэна Креста, она отведет Джейка в конюшню, при которой есть лавка с кормами, и он вдоволь наестся овса. Это была приятная прогулка, и Розанна собиралась вернуться на ферму к двум часам. Конечно, в будни дел было мало: Льюисы вывешивали сушиться белье, Эдгар Френч выгонял овец на выпас у дороги, – все люди чем-то занимались, и возникало ощущение, что жизнь не стоит на месте.
Но в субботу весь город бурлил. В Денби было три церкви: Сент-Олбанс (которую посещала семья Розанны), Первая методистская (которую посещала семья Уолтера) и лютеранская на Норт-стрит. Все дамы из каждой церкви были заняты то одним, то другим: либо убирали в церкви, либо собирались в кружки по рукоделию, либо совершали покупки, а некоторые вместе обедали. Если Розанна ездила в город в субботу (а учитывая, что Элоиза ходила в школу, у нее не было особенного выбора), ей приходилось надевать хорошую одежду – что-нибудь модное и хорошего качества. Ее все прекрасно знали, и никто не принял бы ее за городскую леди, но это не значило, что она может выглядеть так, будто притащилась с фермы. Поравнявшись с первыми домами (дом Линчей на северной стороне Вест-Мэйн и дом Бертов на южной стороне), она дважды щелкнула языком и тряхнула хлыстом, подгоняя Джейка. Лучше ехать побыстрее. Суббота отличалась от воскресенья, когда они ходили в церковь (хотя методистам не обязательно было приходить каждую неделю, особенно если ты с фермы). По воскресеньям они доставали лучшую воскресную одежду – строгую и унылую. По воскресеньям она надевала шляпку и стягивала волосы в тугой пучок. По субботам Розанна выглядела на свои двадцать три года; по воскресеньям – напоминала собственную мать.
Конечно, погода в городе стояла такая же, но казалось, будто было теплее. Светило солнце. Розанна опустила верх коляски и помахала рукой прохожим на тротуаре (миссис Лоуренс, ее старой учительнице; отцу Бергеру, который не утратил дружелюбия несмотря на то, что она перестала ходить в Сент-Олбанс; Милдред Клэр, которая знала ее мать всю жизнь). Помахав отцу Бергеру, она вспомнила о своем наивном беспокойстве по поводу крещения Фрэнка и Джо. С Джо она совсем с ума сходила, но потом это прошло. Она выглянула из-за откинутого верха коляски и снова посмотрела на отца Бергера. Совсем старик стал. Ее мать и другие дамы из алтарного общества бесконечно на него жаловались.
Потом ее остановила эта девица, Мэгги Берч, лучшая подруга Элоизы, и подбежала к коляске. Розанна мило улыбнулась ей, хотя считала девушку несколько легкомысленной или, может даже, «пронырливой». Но Мэгги тоже широко улыбалась.
– Доброе утро, миссис Лэнгдон. Я как раз надеялась вас встретить.
– Здравствуй, Мэгги. Как у тебя дела?
– Хорошо, спасибо, миссис Лэнгдон… – Она замялась.
– Элоиза говорила, ты собираешься учиться на секретаря, Мэгги, – сказала Розанна.
– Да, мама разрешила. Я могу поехать на курсы в Ашертон и пожить у тети Маргарет и ее мужа, доктора Лискомба. Вы с ними знакомы?
– К сожалению, нет.
– У них такой большой дом. Уверена, я заблужусь во всех этих комнатах. Но… я хотела спросить у вас…
– Что? – спросила Розанна.
– Ну… вы знаете театр «Стрэнд»?
– Конечно, – ответила Розанна.
Джейк фыркнул и тряхнул ушами – надо же, муха в это время года!
– Я бы очень хотела пойти туда и посмотреть кино, а у моего кузена Джорджа теперь есть автомобиль, и он обещал свозить меня, но я бы хотела взять с собой Элоизу.
– Это десять миль, – сказала Розанна. – А от нашего дома – все тринадцать.
– Джорджи хорошо водит машину, – заверила ее Мэгги.
Глядя на Мэгги, Розанна раздумывала, стоит ли задавать вертевшийся у нее на кончике языка вопрос: обсуждали ли они это с Элоизой? Девичья часть Розанны была уверена, что обсуждали, а материнская полагала, что лучше не знать. Так что Розанна дала ответ, который давали все матери с начала времен:
– Посмотрим.
Девушка помрачнела, и Розанна догадалась, что миссис Берч поставила ей условие: Мэгги поедет, только если с ней будет Элоиза или кто-нибудь еще. Розанна тряхнула поводьями, на этом закончив разговор. Если она встретит в городе мать Мэгги – что вполне вероятно, – она с ней это обсудит.
Этель Коркоран. Мартин Фиск. Герт Ханке. Лен Харт. Старая, молодой, старый, старый. Каждому из них Розанна махала хлыстом, улыбалась, с каждым здоровалась. Напротив лавки Креста она сказала Джейку «Стой!», хотя тот и так уже остановился у коновязи, где мальчишки метали пенни о стену магазина, прыгали и кричали. Розанна вышла и привязала Джейка к столбу между «Фордом» и новеньким «Шевроле купе».
– «Купе»! – пробормотала Розанна, доставая горшок с маслом.
Дэн Крест открыл перед ней дверь лавки и забрал у нее горшок.
– Как жаль, что вас не было в прошлую субботу, миссис Лэнгдон, – сказал он. – Приходили четверо – только вдумайтесь, четверо – ваших лучших клиентов, хотели вашего масла. Знаете миссис Карлайл? Она не может без него испечь основу для пирога.
– Сама я использую лярд[14], – сказала Розанна.
– Ну, она француженка по материнской линии, – заметил Дэн Крест. Поставив горшок на прилавок, он спросил: – Надеюсь, вы и яйца принесли?
– Всего три дюжины, – сказала Розанна. – Сама проверила их на свежесть. И они крупные. Сегодня утром снова их помыла.
Когда она вышла на улицу, чтобы взять ящик, один из мальчишек, которые метали пенни, гладил Джейка по носу. Розанна сказала:
– Родни Карсон, если приглядишь за Джейком, я дам тебе никель[15].
Никель равнялся цене одного яйца, если она соглашалась на обмен. Если же она просила денег, то получала четыре цента. Но она выручала пять долларов за масло и в придачу товаров на сумму шесть долларов.
– О’кей, миссис Лэнгдон, – ответил Родни Карсон. – Джейк – хорошая лошадка.
– Верно, – согласилась Розанна.
Удивительно, как даже от такого простого разговора у нее посветлело на душе. В это время года, когда все то таяло, то замерзало и было покрыто слякотью, на ферме было особенно грязно. Как же приятно просто надеть чистое платье, чистые туфли, красивые перчатки и лучшую шляпку и выехать в коляске на дорогу!
– Я скоро вернусь, Родни.
Когда она поставила ящик на прилавок, Дэн как раз аккуратно достал брикет масла из горшка и взвесил его. Десять фунтов.
– Что ж, другим дамам я даю всего сорок центов за фунт, миссис Лэнгдон, но вам предложу пятьдесят, раз уж на ваше масло такой спрос. Хотя, конечно, в это время года вкус у него не очень яркий…
– Полагаю, вы заметите, что у моего вкус есть, – сказала Розанна, едва заметно тряхнув головой. – Наши коровы едят очень хорошее сено, особенно в этом году.
Потом она прибавила:
– Вы не возражаете? – и отошла от прилавка в глубь магазина, как будто что-то ее там заинтересовало. Но там ничего не было. Она знала, что ей нужно. Некоторое время она притворялась, что всего лишь обдумывает его предложение, ей доставляло удовольствие с невозмутимым видом просто разглядывать товары у всех на виду. Это самое главное. По крайней мере, за пределами фермы она не собиралась постоянно волноваться, как Уолтер. Она намеревалась вести себя так, как делали это городские женщины, глядя на других с достоинством, хотя бы потому, что она тщательно проверяла все свои яйца на свежесть, чтобы среди них не попалось порченых, и масло у нее было жирное и вкусное, и они с Джейком так красиво смотрелись, когда ехали по дороге.
За прилавком Дэн Крест обслуживал женщину постарше, которую Розанна никогда раньше не видела, возможно, хозяйку «купе». Розанна замерла, прислушиваясь, так, чтобы даже платье не шуршало.
– Да, мэм, – говорил Дэн. – Превосходное свежее масло, только сегодня утром доставили с фермы. Лучшее в округе. – Она не слышала, что ответила женщина, а потом Дэн сказал: – Семьдесят пять центов за фунт, не побоюсь заметить.
– Боже мой! – сказала женщина.
– Французская семья в городе покупает только это.
– Неужели, – заметила женщина. Дэн только теперь покосился на Розанну. – Ну, я…
Но ему удалось продать масло – два фунта, – а еще посетительница купила сосисок. Когда Розанна вернулась к прилавку, он сказал:
– Шестьдесят два цента и ни пенни больше.
Розанна ответила лишь:
– Гляжу, у вас яблоки остались.
– А, – сказал Дэн, – это красновато-коричневые с востока. Знаете Шмидтов там?
Розанна покачала головой.
– Он хранит их в крытой яме, выкопанной недалеко от реки. Казалось бы, из-за сырости они должны там гнить, но нет, крепкие, хрустящие.
И вот начался торг. Розанна подумала, что могла бы быть кем угодно, если бы не была женой фермера. Но она не жалела об этом – она этим гордилась.
У Фрэнка в доме было любимое место, о котором никто не знал. Когда папа находился на улице, Джоуи спал, а мама была на кухне, Фрэнк взбирался по лестнице в комнату родителей, приподнимал краешек сине-зеленого стеганого покрывала, ложился на спину и заползал под кровать. Он скользил по гладкому полу в дальний угол у самой стены, клал руки за голову и смотрел на каркас маминой и папиной кровати. Снизу кровать интересовала его гораздо больше, чем сверху. У него как будто бы был собственный домик, темный и полный теней, и он мог рассматривать вещи, которые его увлекали. Например, ножки кровати напоминали перевернутые кексы со спиралями наверху: задние ножки извивались в одну сторону, а передние – в другую, совсем как на перилах лестницы, когда поднимаешься по ней – то туда, то сюда. Каркас кровати был сделан из гладкого красноватого дерева, которое Фрэнку тоже нравилось, и с обеих сторон торчали колышки. Лучше всего было то, что по низу кровати квадратиками шли веревки. Фрэнку нравилось проводить по ним пальцами, обводя по краю, но он никогда не просовывал палец между веревкой и тяжелым матрасом, потому что однажды он попытался и у него застрял палец, а вытаскивать было больно.
Под кроватью не было игрушек – но это не имело значения. Ему нравилось под кроватью, потому что там не было ничего: ни кур, ни Джоуи, ни Элоизы, ни овец, ни слова «нет». Он мог просто лежать здесь, и никто ему ничего не говорил. Под кроватью было так тихо, что иногда он засыпал. Мама не возражала против того, чтобы он там прятался. Она не раз говорила: «Что ж, по крайней мере, там тебе ничего не угрожает». Элоиза иногда подходила к кровати, отбрасывала покрывало и кричала: «Бу! Я тебя вижу!» – и они оба смеялись, особенно потому, что он заранее знал о ее приближении, ведь он видел ее ноги из-за края покрывала.
Но папе не нравилось, что он забирается под кровать, поэтому папа запретил ему там прятаться и всегда очень злился, если находил Фрэнка под кроватью. А сегодня воскресенье, и они едут на коляске к бабушке на ужин, и на Фрэнке хорошая одежда – чистые штанишки и рубашка. Ему велели сидеть внизу и не забираться под кровать, но, оставшись один, он сделал именно то, что ему запретили делать.
Фрэнк и сам не понимал, почему иногда делал именно то, что ему запрещали. Казалось, стоит кому-нибудь что-то ему запретить, как это оседало у него в голове, – и что еще оставалось делать? Это как пинать Джоуи. «Не бей своего брата. Никогда не бей своего брата, понимаешь? Если увижу, как ты бьешь брата, то выпорю тебя, понял?»
Но что значит бить? Иногда, когда Джоуи шел рядом, достаточно было просто дотронуться до него, и он тут же падал и начинал реветь. А бывало, врежешь ему как следует – и ничего. Больше всего Фрэнку нравилось пробовать что-то новое. Интереснее всего было испытывать что-то новое на Джоуи, тем более что кот всегда убегал, даже когда мама не выгоняла его из дома из-за грязи. Фрэнку было предельно ясно: если ты что-то держишь в руке, неважно, что именно, просто необходимо это как-то использовать. Если это камень – нужно поскрести им о землю или о стену. Если вилка – надо ткнуть ею в яйцо, или стол, или Джоуи. Если палка – нужно ею что-нибудь ударить. Если отвертка – нужно закрутить винт, папа показал ему, как это сделать. На Рождество мама подарила ему коробку с восемью карандашами (синий, зеленый, челный, количневый, филетовый, оланжевый, класный и жеееееелтый) и книжку-раскраску, но он обязан был испытать их на столе и на коврике, на полу и на стене, и даже на собственной коже. Только стена по-настоящему рассердила родителей – его за это выпороли, – но над пятнами оланжевого у него на ногах они смеялись.
Раздался крик:
– Фрэнки? Фрэнки, я тебя не вижу! Где ты?
Он молчал. Потом появились мамины туфли, взлетело одеяло, и она вытащила его за руку из-под кровати, поставила на ноги и похлопала по спине со словами:
– Я только что погладила эту рубашку, но посмотри на нее – вся в пыли! Не знаю, что мне с тобой делать, Фрэнки!
Она снова похлопала по нему и, схватив его за руку, отвела вниз. Возле лестницы стоял папа и смотрел на них.
– Где он был? – спросил он.
– Ох, у нас в комнате.
– Где?
– Господи, Уолтер, он просто…
– Под кроватью?
– Ну…
– Нечего защищать его, Розанна. Он знает, что под кровать нельзя, а ты ему десять минут назад сказала…
– Я просто надену свитер поверх…
– Фрэнк, сынок, иди сюда, – велел папа. – Встань вот сюда.
Папа указал на пол у самых своих ног. Мама слегка подтолкнула его, и Фрэнк подошел и встал, где надо.
– Ты был под кроватью?
Фрэнк покачал головой.
– Спрашиваю еще раз. Ты был под кроватью?
– Нет, – сказал Фрэнк, потому что больше сказать было нечего.
– Фрэнк, ты не послушался меня, а сейчас еще и врешь. Что мне теперь делать?
Фрэнк молча уставился на него.
– Ну же, скажи, что мне теперь делать.
Фрэнк опять покачал головой. Папа сказал:
– Придется тебя выпороть.
– Нам пора, – вмешалась мама. – Может, после…
– Ждать нельзя. Если наказать лошадь или собаку через пять минут после проделки, они не поймут, за что их наказывают. С мальчиком то же самое.
Розанна сделала шаг назад.
Уолтер снял ремень. Иногда он использовал ложку или щетку, потому что, как правило, был одет в рабочий комбинезон, но сейчас они собрались в гости, и у него был ремень. Он ухватил ремень за пряжку, и Фрэнку пришлось стоять лицом к окну, пока папа приспускал ему штаны и расстегивал его нательный комбинезон. Наконец папа стиснул плечо Фрэнка и начал хлестать его по попе. Фрэнк умел считать: он досчитал до шести, но боль затуманила его разум, и дальше он считать не смог. Но он не упал. Отчасти потому, что папа не позволил бы ему упасть, но еще потому, что Фрэнк не хотел падать. Каждый раз, как он заваливался вперед, папа удерживал его и наносил очередной удар. По щекам Фрэнка катились слезы, но он не стал вытирать их рукой или рукавом. Ему пришлось их слизывать, потому что они падали ему на губы. Потом все кончилось, и боль, и удары. Они с папой стояли молча, и папа застегнул ему нательный комбинезон и подтянул штаны. Затем он развернул его, и Фрэнк оказался лицом к папиным коленям. Уолтер наклонился вперед. Глаза у него горели.
– Фрэнки, – сказал он, – почему я тебя выпорол?
– Я забрался под кровать.
– А еще почему?
– За вранье.
– Скажи: «Я соврал».
После недолгого колебания Фрэнк повторил:
– Я соврал, – хотя ему казалось, что ложь у него вырвалась помимо воли.
– Ничего не бывает просто так, Фрэнки, – сказал Уолтер. – Тебя наказывают за непослушание и обман. Ты умный мальчик, смелый мальчик, и мы с твоей мамой очень тебя любим, но я никогда не видел никого более упрямого.
Папа встал, просунул ремень обратно в петли и застегнул пряжку. Вышла мама с заспанным Джоуи на руках.
Фрэнку казалось, что кожа у него под штанами горит огнем, но он держался прямо, пока слезы на щеках высыхали, а потом мама взяла его за руку и отвела на кухню. Усадив Джоуи на высокий стульчик, она окунула тряпку в ведро с водой и вытерла Фрэнку лицо.
– Не понимаю я тебя, Фрэнки, – сказала она. – Просто не понимаю. С виду настоящий ангелочек, но иногда в тебя будто дьявол вселяется!
Фрэнк промолчал. Несколько минут спустя они сели в коляску. Мама несла пирог и буханку хлеба.
– Ну, к ужину мы в любом случае поспеем, – сказала она.
Папа тряхнул поводьями и ответил:
– Да, должны.
– Но нас спросят, почему мы опоздали.
Папа пожал плечами. Фрэнк откинулся на подушку.
Следующий ребенок оказался девочкой, и с ней не было никаких хлопот. Бабушки никак не могли согласиться, в кого она пошла такая смирная: мать Уолтера, Элизабет, утверждала, что это, должно быть, наследственность со стороны Розанны, а мать Розанны, Мэри, не желая выглядеть менее любезной, клялась, что это наследственность со стороны Уолтера. Девочку назвали Мэри Элизабет в честь обеих бабушек. У нее были темные волосы, но голубые глаза.
– У моей бабки были голубые глаза, – сказала мать Уолтера. – В нашей семье они то появляются, то исчезают.
Но смотреть в глаза как Аугсбергерам, так и Фогелям было все равно что глядеть на небо в солнечный день.
После рождения Мэри Элизабет Розанна не вставала с постели две недели, но не потому, что чувствовала себя ужасно, как после Джоуи, а потому, что стояла зима, на улице было холодно, все замерзло, и ей, в общем-то, делать было нечего. Мать провела с Розанной неделю, потом на неделю ее сменила мать Уолтера, и Розанне оставалось только дремать, кормить младенца и пробовать все, что предлагали бабушки: разумеется, овес во всех видах, вкусный и успокаивающий, а еще блинчики и сушеные яблоки, сваренные в яблочном сидре с корицей и сахаром, или вафли (Элизабет привезла из дома вафельницу). Счастливее всего Розанна чувствовала себя, когда сидела на краешке кровати, кормила младенца и наблюдала в окно за Фрэнком, который, закутавшись так, что виднелись только глаза, играл в снежной крепости, которую мать Розанны помогла ему построить в боковом дворе. В этом году снег был отличным – глубоким, не слишком мерзлым и не слишком рассыпчатым. Как приятно было смотреть на Мэри Элизабет и видеть в ней просто ребенка, а не список того, что Розанна должна сделать, как было с Фрэнки и Джоуи. Уолтер тоже радовался тому, что в этот раз родилась девочка. («Может, с этой мы хоть немного передохнем», – сказал он.) А потом мать Уолтера открыла дверь и спросила:
– Розанна, я приготовила немного куриного бульона. Он так хорошо согревает. Хочешь тарелочку?
Фрэнки и Джоуи крепко спали – последний даже слегка похрапывал, чего, по мнению Элоизы, двухлетний ребенок не должен был делать, – но Элоиза бодрствовала, слушая, как в соседней комнате Розанна и Уолтер обсуждают подержанный «Форд» модели «Т». Розанна хотела, чтобы Уолтер купил его, но тот был против. Они спорили уже целую неделю. Уолтер утверждал, что слишком потратился на семена. Как бы дешево продавец их ни отдавал, все равно получилось слишком дорого. Розанна настаивала, что у нее есть двадцать долларов и она знает, что у Уолтера есть тридцать, а машине уже пять лет.
– Я выращиваю топливо для лошадей. Как я могу вырастить топливо для машины? Если соберешься в город, то сначала придется поехать в тот же город за бензином.
Элоиза, которой нравилось ездить в кино в Ашертон с Мэгги и Джорджем (они уже несколько раз ездили), не понимала, зачем Розанне машина. Если верить Джорджу, «Фордом» почти невозможно научиться управлять, если тебе больше двадцати, но Розанна была убеждена, что научится, и притом быстро.
– Будь у меня деньги, я бы скорее потратил их на трактор. Он бы мне больше пригодился, – сказал Уолтер.
Элоиза полностью была с ним согласна. Ферма располагалась в трех милях от города – в хорошую погоду туда и обратно можно и пешком дойти. Но она не могла не восхищаться Розанной: та никогда не кричала, не злилась, даже не ныла. Она просто без конца упоминала об этом, а если Уолтер терял терпение, опускала глаза и замолкала. Но потом, разумеется, начинала все сначала. «Даже не пытайся в чем-либо отказывать Розанне, – всегда говорила их мать, – этим ничего не добьешься». Особенно в полночь, подумала Элоиза, в середине посевного сезона. Она повернулась набок и сунула голову под подушку.
Теперь, когда Фрэнку почти исполнилось пять, у него появились определенные обязанности. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он должен был раскладывать на полу одежду на следующий день – она выглядела так, как будто там лежал человек (он сам), но этот человек улетел (или лег спать). Утром он должен был одеться, прежде чем спуститься вниз и пойти кормить кур и лошадей (свиней и овец папа кормил сам). Возле двери висело его пальто, и его он тоже надевал сам, вместе с шапкой и варежками. Сапоги стояли на крыльце. Фрэнк с папой надевали сапоги одновременно. Иногда он надевал их не на ту ногу, но даже так ему все равно приходилось в них выходить: на то, чтобы переодеться, времени не было, потому что животные хотели есть.
Сначала они несли овес и сено лошадям: Фрэнк высыпал овес из ведра в кормушку, а папа вилами накладывал им сено. Затем, взяв еще одно ведро овса, Фрэнк обходил двор и бросал зерно курам, а папа тем временем проверял, есть ли у кур яйца. Иногда, если яиц было много, Фрэнк тоже относил несколько штук в дом, но делать это надо было осторожно, чтобы они не разбились. Яйца – это и еда, и деньги, и Фрэнк прекрасно понимал, что это значит.
Когда они возвращались в кухню, Джоуи сидел на высоком стульчике и ел приготовленный мамой завтрак, а Мэри Элизабет сидела в корзинке на столе и смотрела на потолок. Фрэнк любил подойти к ней и начать подпрыгивать. Иногда она начинала плакать, но он делал это не для того, чтобы заставить ее разреветься. Он просто хотел, чтобы она повернула голову, или подняла руки, или начала сучить ножками. Мама всегда говорила:
– Будь добр к сестричке, Фрэнки.
– Я добр, – отвечал Фрэнки.
– Хмм, – изрекал папа.
Джоуи просто смотрел на них, поворачивая голову то к Фрэнку, то к маме, то к папе, то назад к Фрэнку. Джоуи никогда не кормил лошадей или кур. Это была работа Фрэнка.
А еще Фрэнку доверяли отводить лошадей на пастбище. Начинали с Джейка. Папа надевал на голову Джейка нечто под названием недоуздок[16] и вкладывал веревку в руку Фрэнка, а тот шагал вперед по прямой, не оглядываясь. Когда они добирались до уже открытых папой ворот на пастбище, Фрэнк заводил Джейка внутрь и разворачивал его. Они стояли смирно, пока папа снимал недоуздок, а потом Фрэнк с папой делали шаг назад и папа закрывал ворота. Та же процедура повторялась с Эльзой. В хорошую погоду папа разрешал Фрэнку кататься на Джейке, но на Эльзе – никогда. По словам папы, Эльза была немного «склочной» и не вполне надежной. Днем Фрэнк отводил лошадей домой. Этой работой он особенно гордился.
А вот сидеть в «Форде», положив обе руки на руль и делая вид, что поворачиваешь его вправо и влево, было весело и совсем не похоже на работу. Если бы он куда-нибудь ехал, ему пришлось бы встать на сиденье, но ему этого не разрешали. Просто сидеть и издавать всякие звуки было куда веселее. Смешнее всего было издавать такой звук, как будто автомобиль подскакивает на ухабе, и потом подпрыгивать на сиденье.
Мама тоже давала ему поручения. Он поправлял на их с Джоуи кровати оранжевое покрывало, которое сшила для них бабушка Элизабет, и убирал под него подушки, подбирал их с Джоуи грязную одежду и складывал ее в корзину. У Джоуи одежда всегда была грязнее, чем у Фрэнка. Трудно было не признать, что Джоуи его ужасно разочаровал. Как говорил папа, Джоуи – ужасный нытик, и ему все время надо говорить, чтобы он перестал. Фрэнк прекрасно знал, что уж он-то никогда не ноет. А еще Джоуи снились кошмары, и он кричал по ночам, так что Фрэнк взял на себя обязанность (на этот счет мама ничего ему не говорила) будить Джоуи, если тому снился страшный сон. Иногда он довольно сильно тряс брата, но не сильнее, чем это делал папа.
Помимо всего прочего, Фрэнк учился читать. Он еще не дорос до школы, но мама взяла у учителя букварь, и он уже почти все прочел. Это было легко. И каждый раз, как он читал очередную страницу, мама обнимала его и восклицала:
– О, милый Фрэнки, ты ведь станешь президентом, правда?
Иногда Джо хотелось тишины и покоя. Вот как сейчас, например, когда он сидел на нижней ступеньке крыльца, все было почти идеально. Его мучитель, Фрэнки, куда-то запропастился – кто знает куда, да и кому какое дело? – а мама меняла подгузник Мэри Элизабет в доме. Она знала, что Джо никуда не уйдет, раз ему было велено оставаться на месте – он оставался. Она дала ему коробку домино, его любимую, и он раскладывал костяшки друг за другом на второй ступеньке так, чтобы уголки соприкасались. Мама пересчитала для него точки и показала, что на некоторых костяшках точек больше, а на других меньше, но Джо не было дела до точек, разве что ему нравилось, как они выглядят на фоне черных прямоугольников. Больше всего ему нравилось смотреть на целый ряд, а еще лучше поле костяшек домино, плоское, прямое и чтобы не было ничего лишнего. Его очень огорчало, если случалось выложить целое поле так, как надо, а в коробке при этом еще оставалось домино, но еще хуже, когда костяшки заканчивались, а в поле оставался пробел. Он подозревал, что можно было определить заранее, что получится, но не знал, как это сделать. Он также знал, что время от времени приходил Фрэнки и вынимал костяшки из коробки, из ряда, из поля и держал при себе или бросал куда-нибудь, так что Джо приходилось их искать, или даже засовывал в рот и высовывал, как язык, если Джо просил их вернуть. Мама очень редко заставала Фрэнки за этим занятием. Каждый раз, как Джо пытался сообщить что-то важное насчет Фрэнки, ему велели прекращать ныть. Несмотря на то что Фрэнки и все его проделки очень донимали Джо, он понятия не имел, что с этим делать.
Он встал и посмотрел на собранный ряд домино. Довольно длинный. Джо улыбнулся.
Фрэнк глубоко вжался в диван, надеясь спрятаться от мамы, чтобы, когда она спустится вниз, уложив Джо спать, она его не заметила и не стала загонять в постель. Он чувствовал себя так, будто внутри у него бушует сильный ветер, и, попробуй она уложить его спать, ветер сдует его прямо с кровати и понесет обратно вниз. Он попытался как можно лучше спрятаться и напрягся изо всех сил – так его будет сложнее поднять, а ему будет легче возражать.
Вот она идет.
Мама все-таки заметила его, но, закусив губу, прошла в столовую. Расслабившись, Фрэнк снова сел и принялся разглядывать все лица. Да, бабушка Мэри. Да, Элоиза. Да, дядя Рольф. Да, дед Отто. Да, Ома и Опа. С этими и с некоторыми другими он был хорошо знаком. Но тут были еще Том (ему семь лет), Генриетта (шесть) и Мартин (девять) – его дальние родственники, которые, как говорила Розанна, жили далеко-далеко, в городе, где нет коров, свиней, кур и даже лошадей, одни только высокие дома, твердые дороги и много-много автомобилей. Троюродные братья и сестра приехали на День благодарения и жили у бабушки Мэри.
– Ох, – вздохнул Опа, – опять я объелся. И как такое произошло, я вас спрашиваю?
– Опа, – сказала бабушка, – можно вдоволь наесться гуся или пирога, но не того и другого сразу.
– Ja, ja, ja, – отвечал Опа. – И все же я застрял на стуле и больше никогда не смогу двигаться.
Вернувшись в комнату, мама поцеловала Фрэнка в темя, где у него не было волос.
– Если будем так сидеть и ничего не делать, то заснем, – сказал папа. – Давайте сыграем во что-нибудь.
– Что-нибудь веселое для детей, Уолтер, – предложила бабушка.
Папа посмотрел на Фрэнка, потом на маму, а та сказала:
– Ничего, ляжет попозже.
Но Фрэнк сидел тихо, зная, что мама может в любой момент передумать.
Потом он перебрался за стол, где сидели все остальные. Он стоял на коленях на стуле между Мартином и Генриеттой. Он наклонился вперед, уперевшись в край стола. В руке он держал веревку, к которой была привязана пробка. Фрэнк знал о пробках все, потому что они с Джо играли с пробками в ванной. Если погрузить пробку под воду, она всплывет, а иногда и вовсе выскочит из воды. Пробки – это весело. Все девять пробок лежали по кругу посередине стола, и к каждой пробке была привязана веревка. Помимо детей, играли еще бабушка Мэри, Опа и папа. Папа положил на стол зеленые кости. Иногда Фрэнк играл и с костями, считая точки и складывая два числа. Папа считал, что это для него хорошая практика. Джо даже точки считать не умел. Прямо перед Фрэнком высилась небольшая горстка бобов – всего десять. Когда папа выложил их перед ним, он попросил его пересчитать их. В этом не было ничего трудного, но все лица озарились улыбками. Фрэнк отлично понимал, что бобы – это его деньги, и он хотел получить еще.
Папа показал ему, что надо делать. Он бросил кости раз, два, три раза, и на третий раз вышло число семь, и Фрэнк должен был потянуть за веревку так, чтобы его пробка не попала под крышку от горшка, которую папа опустил на стол. Крышка опустилась очень быстро и с резким грохотом, а когда папа поднял ее, под ней обнаружилась пробка Фрэнка, поэтому ему пришлось отдать папе один боб. Пробка Мартина успела улизнуть, так что папа дал Мартину один боб. Генриетта и Опа отдали папе по бобу и так далее. Теперь у Фрэнка осталось девять бобов.
Фрэнку не хотелось расставаться с бобами, но сначала он не мог понять, как этого избежать. Каждый игрок бросал кости, и все молча смотрели на них, а пока Фрэнк складывал числа, крышка то опускалась, то нет. Хуже всего было, если он тянул за веревку просто для подстраховки. Так ему пришлось отдать три боба. Фрэнк почувствовал, что начинает злиться. Но Мартин смеялся, Том смеялся, даже Генриетта смеялась, хотя она потеряла много бобов. Фрэнк знал, что если заплачет, закричит или закатит истерику, его тут же уложат спать, поэтому он поджал губы и пристально смотрел на кости. Опустилась крышка. Крышка поднялась. Ему пришлось заплатить один боб бабушке Мэри. В этот момент Мартин прошептал ему на ухо:
– Это всегда семь, Фрэнки. Просто следи за семеркой.
Фрэнк прекрасно знал, что семь – это шесть плюс один, пять плюс два или три плюс четыре. В следующий раз, когда выпала семерка, он дернул за веревку, и пробка приземлилась ему на колени. Он поднял голову. Папа вручил ему боб. У него оставалось три боба, а теперь их стало четыре. Он засмеялся. В следующее мгновение кости и крышка перешли к нему.
– Сможешь опустить крышку, Фрэнки? – спросил папа. – Я могу сделать это за тебя.
Фрэнк взял в руку крышку. Вытянувшись на стуле, он наклонился над столом. Все пробки лежали посередине, кругом, и из них торчала веревка. Фрэнк стиснул в руке кости и бросил их на стол. Они упали далеко друг от друга. Шесть и два. Не семь. Он снова взял кости. На сей раз он немного расслабил руку, как делал Мартин, и позволил костям перекатиться туда-сюда по ладони. Затем снова бросил их. Один кубик подскочил. Четыре и три. Он опустил крышку на пробки. Раздался громкий стук.
– Не так сильно, Фрэнки, – сказал папа.
Фрэнк поднял крышку. Под ней осталось пять пробок. Пять человек отдали ему свои бобы. Он отдал три боба и сделал это прежде, чем ему объяснили, что надо делать.
– Ja, ja, – сказал Опа. – У мальчишки природный дар. Когда-нибудь мы расскажем ему про дядю Ганса.
– Нет никакого дяди Ганса, – вмешалась бабушка Мэри. – У меня ушли годы на то, чтобы это понять.
– Кто такой дядя Ганс? – спросил папа, стоя за спиной у Фрэнка.
– Дядя Ганс был везунчик, – сказал Опа.
– Нет никакого дяди Ганса, – повторила бабушка Мэри.
– Верно, – сказал Опа, и все рассмеялись.
Однако Ганс существовал на самом деле. Опа уже рассказывал Фрэнку эту историю.
Однажды Ганс вышел из деревни и направился к темным горам. Навстречу ему из леса вышел ежик и спросил Ганса: «Хочешь жить со мной в лесу? Я дам тебе огромную ель, и ты сможешь поселиться на ней. Она будет вся твоя». Но Ганс отказался и пошел дальше. Через некоторое время из норы в земле вылезла лиса и обратилась к Гансу: «Доброе утро! Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе прекрасную пещеру, всю украшенную прозрачными, сияющими, красивыми сосульками». Но Ганс посмотрел на нору и сказал: «Нет, спасибо». Он пошел дальше, и тут с высокого дерева спустилась синяя птичка и сказала: «Я дам тебе волшебное перо, и если ты сожмешь его в руке, то сможешь подняться высоко в небо и увидеть прекрасное озеро со множеством лодок». Ганс едва не соблазнился, но чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что он повернулся и пошел дальше. А затем к нему подскочил волк с большими зубами и длинной, грубой шерстью, и Ганс очень испугался. А волк зарычал: «У меня для тебя ничего нет! А ты можешь мне что-нибудь дать?» – «У меня есть пенни, – пролепетал Ганс. – Это все, что у меня есть, чтобы начать жизнь в городе».
Глаза волка загорелись желтым светом, и он прорычал: «Могу я взять у тебя пенни? У меня нет даже пенни». И Ганс отдал ему пенни, не столько от страха, сколько из жалости. Из всех повстречавшихся ему зверей волк был единственным, у кого ничего не было. Забрав пенни Ганса, волк спросил: «Хочешь, я тебя подвезу?»
Ганс кивнул. Волк припал к земле, и Ганс вскарабкался ему на спину. А потом волк встал и помчался по дороге. Утопая в его мехе, Ганс крепко обхватил его за шею, и в мгновение ока волк превратился в великого принца, который жил во дворце. Когда они достигли дворцовых ворот, волк сказал: «Из всех моих подданных лишь ты один готов был дать мне пенни, потому я нарекаю тебя лордом Гансом, Гансом-Везунчиком, и ты до конца жизни будешь жить со мной у меня во дворце». И ворота открылись. Что бы там ни говорила бабушка Мэри, Фрэнк знал, что и для него, и для Опы Ганс-Везунчик существовал на самом деле.
Когда игра закончилась, мама взяла его на руки. У него было одиннадцать бобов – на четыре больше, чем у Генриетты, и на один больше, чем у Тома. Мама отнесла его в постель. Ему как раз хватило сил спрятать бобы под подушку, прежде чем он уснул.
Со своего места Мэри Элизабет видела несколько новых интересных предметов в комнате. Ближе всего из них были ее собственные ноги, торчавшие перед ней, как это часто бывало, указывающие наверх, но не двигающиеся, хотя ей казалось, будто они шевелятся. Ей удавалось только слегка покачивать ими то вперед, то назад, но Мэри Элизабет догадалась, что причина этой новой неподвижности в том, что мама обула ее в новые башмачки. Они были новыми и интересными, потому что привлекали внимание своим ярким цветом. Она наблюдала за ними. А потом Джоуи присел на корточки рядом с ней и услужливо сказал:
– Мэй Лиз красные туфельки. Мэй Лиз красные туфельки.
За туфельками и за Джоуи был Фрэнки. У Фрэнки имелся другой новый и интересный предмет: он торчал позади него, волочась по полу, а также выглядывал спереди. У него были уши и глаза, но он не выглядел живым. Фрэнки носился по комнате, и предмет следовал за ним. Фрэнки помахал рукой. Мэри Элизабет повернула голову и тело сначала в одну сторону, потом в другую, наблюдая за Фрэнки. Потом Джоуи подбежал к нему, схватил нижний край предмета и дернул его вверх, и Фрэнки упал.
– Это мое! – сказал Джоуи.
Затем мальчишки занялись тем, что всегда занимало Мэри Элизабет: они начали тянуть и толкаться, то туда, то сюда, пока Фрэнки не пихнул Джоуи так, что тот упал назад и начал кричать. Фрэнки ударил его и сказал:
– Хватит ныть, а то я тебе врежу, мало не покажется!
Мэри Элизабет подтянулась, используя тот же стул, о который опиралась всегда, – это было проще простого, особенно в туфельках, – и, преисполнившись волнения, обогнула стул, засмеялась, убрала руку со стула и помахала. Джоуи повернулся к ней. Слезы немного поутихли. Он полежал на полу, вздохнул и сел. Фрэнки и новый предмет убежали в столовую, и Мэри Элизабет услышала мамин голос:
– Мальчики, чем вы там опять занимаетесь? Если еще раз услышу вопли, свяжу вас вместе, как на прошлой неделе, и вам придется снова учиться действовать сообща! Ваши драки сводят меня с ума!
Мэри Элизабет сделала еще два шага, но ее ноги и туфельки не слишком хорошо работали, и хотя она все еще держалась одной рукой за стул, а второй махала, она не была уверена, что сумеет добраться от стула к столу. Да, она запуталась, вне всякого сомнения. Замерев, она посмотрела на Джоуи.
Джоуи к тому моменту как раз сел, скрестив ноги, и уставился на нее.
И действительно – она отпустила стул и махала в воздухе обеими руками. Такого раньше не случалось.
Улыбаясь, Джоуи подполз к ней, присел на корточки и сказал:
– Давай!
Она наклонилась к нему.
Верхний край красных туфелек врезался ей в кожу.
Она согнула колено – правое, то, которое чаще знало, что делает.
Она не упала.
Она согнула левое колено. Затем снова правое.
Джоуи подполз ближе и протянул к ней руки.
Она замахала руками, упала ему в объятия, и он засмеялся. Она тоже захихикала.
В комнату снова ворвался Фрэнки.
– Мама на тебя сердится, – сообщил он.
Мэри Элизабет оперлась о руки и колени, поползла назад к любимому стулу, подтянулась и залезла на него.
Фрэнки и Джоуи опять катались по полу и дрались. В комнату влетела мама, схватила их и резко поставила на ноги. Ложкой, которую она держала в руке, она шлепнула обоих по попе, потом подошла к Мэри Элизабет и взяла ее на руки.
– Бог ты мой, как я переживу эту зиму? – пробормотала она.
Уолтер сидел за столом в кухне. Было еще темно, и Розанна с Мэри Элизабет пока не спустились. Рагнар кормил свиней, и в любую минуту должен был появиться Фрэнк, одетый и готовый кормить лошадей, так что Уолтер с некоторым нетерпением ждал завтрака. За плитой стояла Ирма, которая заменила Элоизу в качестве помощницы по домашнему хозяйству. Росту в ней было от силы футов пять.
Уолтер не знал, что и думать об этой девушке, на которой женился Рагнар. Она говорила, ей девятнадцать, хороший возраст, но выглядела она значительно моложе и была до ужаса неуклюжа. У нее были хорошие волосы, и она могла бы быть симпатичной, если бы не лишилась двух передних зубов, и, хотя Рагнар не говорил, как это произошло, Уолтер подозревал, что это был несчастный случай. С тех пор как Рагнар привел ее домой, она уже один раз потеряла сознание, стукнувшись о потолок курятника. Вышла собрать яйца, а когда не вернулась, Розанна пошла проверить, что с ней, и увидела, что та лежит на спине, в руке два разбитых яйца, а на ней сидят курицы. На то, чтобы как следует прийти в себя после этого, ей понадобилось два дня. Еще она уронила две тарелки и чашку и прищемила себе палец дверью. Нередко она спотыкалась о порог.
– Боже мой, – всегда говорила она, – как глупо! – как будто собственная неуклюжесть каждый раз саму ее удивляла.
Уолтер не понимал, в чем дело. У нее были не особенно большие ноги для ее малого роста. Они с Розанной с нетерпением ждали, когда она заменит Элоизу в доме, но по сравнению с ней Элоиза работала, как машина.
– Мы как будто обзавелись четвертым ребенком, – заметила Розанна.
Что ж, по крайней мере, девчонка была с легким характером, нетребовательная. Пока что они жили в спальне Рагнара. Уолтер намеревался попросить Рольфа и Отто летом помочь ему сделать пристройку с западной стороны дома, с отдельным входом. Тогда Мэри Элизабет получит собственную комнату, а Фрэнк и Джоуи переедут в комнату попросторнее.
– Ой, из одного вытекает желток, – сказала Ирма.
– Ничего, сделай яичницу, – сказал Уолтер.
– Хотите, чтобы я сделала яичницу?
– Да, Ирма.
Она отвернулась, и через минуту-другую ей удалось вывалить яичную массу ему на тарелку рядом с недоеденной колбасой. Выглядело не слишком аппетитно. Он принялся ложкой соскребать остатки овсянки со дна миски. Как же ему хотелось, чтобы завтраком вновь занялась Розанна, но тогда что останется делать Ирме? Она же ничего не умеет – выросла не на ферме и училась недостаточно хорошо, чтобы получить сертификат преподавателя. Иногда Розанна поручала ей прибраться в доме, но и это у нее выходило из рук вон плохо, а стоило указать на недостатки в ее уборке, она страшно расстраивалась и начинала каяться.
– О, Розанна, я родилась неудачницей, верно? Так всегда говорила моя матушка.
С тех пор как Рагнар привел ее в дом, прошло три недели.
Зато Фрэнки ее обожал. Он сбежал вниз по лестнице, пока Уолтер резал вилкой колбасу.
– Доброе утро, папа! – пропел он. – Доброе утро, Ирма!
А Ирма в ответ:
– О, милый Фрэнки, вот и ты! Я как раз гадала, когда ты спустишься поесть. Смотри, я посыпала твою овсянку коричневым сахаром. – Она покосилась на Уолтера. – Совсем чуть-чуть. Тебе что-нибудь снилось, Фрэнки?
– Мне снилось, что я сижу на кленовом дереве, а вокруг зеленая трава, а потом ветви дерева вдруг опустились, и я съехал на землю.
– Наверное, замечательный был сон!
Уолтеру пришло в голову, что он никогда не спрашивал Фрэнки, что ему снилось. Розанна, конечно, спрашивала. Самому Уолтеру снились самые прозаические сны на свете, например о том, как он пытается повернуть сеялку в углу одного из полей, а та застряла.
– А еще, – сказал Фрэнк, – у меня в комнате был Джейк, и он сидел на стуле в углу.
– Какой забавный сон! – засмеялась Ирма.
Фрэнки тоже захихикал. Он проглотил овсянку, и Ирма положила ему кусок колбасы и яичницу.
– Было вкусно, – сказал он, когда доел.
– Ну и дурачок же ты, – сказала Ирма.
Уолтер отодвинул свой стул от стола.
– Смотри-ка, прояснилось. Может, выдастся погожий денек.
Фрэнки соскочил со стула.
По мнению Розанны, самым полезным качеством Ирмы было то терпение, которое она проявляла с Джоуи, а он и правда требовал адского терпения. Возможно, это их и сблизило, ведь сама Ирма тоже требовала безграничного терпения. Розанне, как правило, его недоставало. Ей казалось, будто она топает по дому в состоянии бесконечного раздражения. Она даже написала Элоизе, которая осваивала домоводство в Университете штата Айова (и была отличницей – кого этим удивишь?), жила в женском общежитии и училась играть на пианино.
«Если я недостаточно говорила тебе, как ценю твою опрятность и неиссякаемую энергию, – писала Розанна, – прошу меня простить. Я очень это ценила».
В ответ Элоиза написала:
«Ты не могла бы сшить мне вельветовое платье, если я пришлю тебе выкройки? Уверена, мама в обморок упадет от одного вида выкройки! Très au courant![17]»
Да уж наверняка, подумала Розанна, но платье сшила. Выкройка оказалась довольно простой, и она сама почувствовала себя très au courant.
Подшивая подол, она наблюдала за тем, как Ирма и Джо играют с вездесущей коробкой домино. Эту коробку она подарила Джо прошлым летом, и теперь он глаз с нее не спускал. Сама коробка уже почти разваливалась, но он не позволял Розанне переложить костяшки в другую. А еще у него над правой бровью был приклеен кусочек изоленты. Под ней ничего не было, но Джоуи утверждал, что это место у него болит, а от боли помогает только «пластырь». «Пластырь» дала ему Ирма, которая привезла его в сумочке с собой. Розанна никогда такого не видела, но потом оказалось, что их продает и Дэн Крест. Они помогали при царапинах и маленьких порезах, но в доме «пластырями» пользовались только Джоуи и Ирма.
Ирма помогала Джоуи ставить костяшки вертикально, не очень длинными рядами, а потом опрокидывать их, толкая первую костяшку в ряду. Это была хорошая игра для Джо, требовавшая много времени, и у него получалось все лучше и лучше: он мог поставить в ряд девять или десять костяшек, не опрокинув их раньше, чем ему захочется (или пока их не опрокинет Фрэнки, но Ирма ловко и быстро пресекала это). Иногда ей удавалось отвлечь Джоуи от домино, и тогда она помогала ему учиться прыгать и крутиться, а также кататься на подаренной ему на Рождество игрушечной лошадке. Каким-то образом ей отлично удавалось создать вокруг Джоуи пространство, куда Фрэнк не мог ворваться с насмешками, пинками и побоями. Это оттого (Розанна ценила это и не ревновала), что Фрэнки тоже любил Ирму. Ирма рассказывала Фрэнки разные истории, и он ей тоже иногда что-нибудь рассказывал. Поэтому Розанна готова была взвалить на себя больше домашней работы, лишь бы освободиться от забот, связанных с ее такими разными сыновьями.
Однако с Мэри Элизабет (которая как раз проснулась и звала маму) она Ирме такой свободы не давала. Розанна отложила шитье и, когда Ирма подняла голову, жестом велела ей продолжать то, чем она занималась. Розанну одолевали кошмары: ей представлялось, как Ирма падает с лестницы с Мэри Элизабет на руках, или ударяет голову ребенка о край кухонного шкафа, или спотыкается и падает на девочку. Розанна не могла избавиться от своих страхов, но вслух о них никогда не говорила.
Мэри Элизабет была не такой активной, как Фрэнки, и не такой боязливой, как Джоуи. Кое-что она готова была попробовать, но не все. Розанна считала, что у нее на лице задумчивое выражение. Как-то раз, незадолго до Рождества, когда ей было – сколько? – месяцев десять, она подползла к книге и взяла ее в руки. На глазах у Розанны она открыла книгу и принялась переворачивать страницы, аккуратно прижимая крошечный указательный пальчик к уголку страницы, загибая его, а затем сжимая страницу между большим и указательным пальцем и переворачивая. Она не порвала ни одной страницы. Сейчас она стояла в колыбельке, вытянув вперед руки.
Розанна уложила ее на спину, чтобы сменить подгузник. Эту процедуру дочка тоже переносила спокойно. Ее легко было приучить к горшку (Розанна всегда начинала рано и действовала решительно, потому что с этим делом лучше не тянуть). Она сняла с Мэри Элизабет распашонку, оказавшуюся сухой, и посадила девочку на горшок. Мэри Элизабет сидела спокойно, не подпрыгивая и не ерзая. Когда она сделала свои дела, Розанна протянула ей кусок бумаги и помогла вытереться. Мэри Элизабет такой послушный ребенок, и из нее вырастет полезная девушка, это ли не мечта? Розанна обожала ее, хотя дочка была несколько невзрачной (Розанна видела это, но никогда-никогда не говорила об этом и проявляла, возможно, чрезмерную заботу). По правде говоря, ребенку весьма шло ее имя: Мэри (простушка) Элизабет (респектабельная). Розанна думала, что, если у нее родится еще одна девочка, она даст ей имя поизящнее. Доркас? В городе есть Доркас. Элен? Есть ли в городе Элен? Да, в семье Карсонов. Она, вероятно, начала свой жизненный путь как обычная Хелен. Мэри Элизабет вытянула ручки, и Розанна надела на нее детский комбинезон, который связала осенью. Она осторожно обхватила девочку за талию, пока та засовывала ноги в башмачки. Завязав шнурки, Розанна подвела ее к лестнице и, крепко держа за руку, принялась спускаться вместе с ней. Лестница была крутая, покруче многих, поэтому Розанна редко позволяла детям бегать по ней и только в ее присутствии (даже Джоуи, которому уже почти три, даже Фрэнки, которому пять, – с этой лестницей лучше не шутить).
Внизу ее поджидал сияющий Джоуи.
– Мама! Мама! Смотри! – крикнул он, указывая на ряд костяшек домино.
– Сколько всего костяшек, Джоуи? – спросила Розанна.
Джоуи посмотрел на Ирму. Ирма что-то беззвучно прошептала, и Джоуи выкрикнул:
– Шестнадцать!
– Шестнадцать! Ну надо же, как много!
– Мэй Лиз! – сказал Джоуи. – Дотронься!
– Ты серьезно? – спросила Розанна. – Хочешь, чтобы Мэри Элизабет их опрокинула?
Джоуи возбужденно закивал. Ирма тоже кивнула. Наверное, это ее идея. Мэри Элизабет подошла к столу и коснулась первой костяшки; весь ряд рухнул, и наблюдать за тем, какое удовольствие получили от этого дети, было действительно волнующе.
– Ты хороший мальчик, Джоуи, – сказала Розанна.
– О да, – поддакнула Ирма, – я тоже так считаю.
В этом году, когда пришло время стричь овец, у Фрэнка появились новые обязанности. Заранее никто не знал, когда появятся стригали, в какое-нибудь утро они внезапно объявлялись, стригли двадцать овец, которых держал папа, оставались пообедать, а потом шли на ферму на другой окраине города, где было голов сто овец. Перед их приходом Фрэнку всегда велели не путаться под ногами: ему позволялось сидеть на заборе и смотреть, но спускаться в загон или заходить в сарай запрещалось, а то мало ли что он там натворит, пока никто за ним не приглядывает. Фрэнк и правда все время что-нибудь вытворял, когда никто за ним не следил, пусть даже потом ему грозила порка. Но наблюдать за тем, как стригут овец, было интереснее, чем что-нибудь вытворять. В этом году ему поручили прыгать на уложенной в мешок шерсти, чтобы туда больше вместилось. Это было отличное занятие.
В то утро, когда пришли стригали, мама выглянула в окно и, увидев их, позвала папу к задней двери. Погода стояла солнечная, сухая. Папа вышел к стригалям, чтобы обсудить с ними оплату, пока мама искала для Фрэнка рубашку с длинными рукавами и высоким воротом. Прежде чем он успел выскочить за дверь, мама заправила ему в носки штанины комбинезона и сказала:
– Учти, сегодня тебя ждет ванна, и не вздумай капризничать.
Фрэнк скатился вниз по ступенькам крыльца.
Феликс и Хармон чередовались. Папа и Рагнар ловили овцу, накидывали ей на шею веревку и подтаскивали к стригалям. Затем Феликс или Хармон переворачивал овцу на спину и клал у себя между ног. Сначала он состригал шерсть у нее на голове, затем вокруг шеи. Потом переходил к животу и выстригал гладкие ряды сверху вниз. Шерсть ложилась на землю, будто одеяло, а овцы постепенно становились все тише и тише, даже переставали блеять, потому что, по словам папы, радовались, что им не придется все лето таскать на себе всю эту шерсть. Если не подстричь их, они, чего доброго, под ее тяжестью повалятся на землю и подохнут. Однако без шерсти они смотрелись ужасно. Фрэнку они казались глупыми и будто бы удивленными.
После того как руно падало на землю, папа или Рагнар складывали и скатывали его, а потом убирали в мешок. Тут-то и подходила очередь Фрэнка: он забирался в мешок и, пока папа или Рагнар держали его за руку, прыгал по всему руну. Он подпрыгивал так высоко, как только мог, и почти на одном месте. Пока он был занят этим, тот из взрослых, кто не держал его за руку, ловил следующую овцу. Фрэнк не собирался отдыхать, потому что ему хотелось показать Феликсу и Хармону, как хорошо он умеет прыгать. А после всех двадцати овец наступило время обеда. Фрэнк нежился на солнышке, а все овцы сгрудились вместе у кормушки. У нестриженых так бы не получилось. После ухода стригалей мама заставила Фрэнка раздеться догола и принять ванну в кухне. Когда он помылся и вытерся насухо, она отвела его к окну и осмотрела, нет ли на нем клещей. Двух нашла на спине, двух на ногах и одного в волосах. Она прижгла их горячей спичкой, и они отвалились. Все это время она приговаривала:
– Ух, ненавижу клещей! – а Фрэнк послушно стоял неподвижно.
Каждый год Уолтер заявлял, что намерен вырвать, или выкопать, или каким бы то ни было иным способом избавиться от зарослей шелковицы, отделявших поле за амбаром от остальных акров его земли, и каждый год они с Рагнаром ходили туда, и он с минуту чесал затылок, а потом просто обрезал ветви деревьев. Как говаривал его отец, они были «высотой с лошадь, обладали бычьей силой и упрямством свиньи», но они мешали ему работать на заднем поле. А дело было в том, что в зарослях шириной в пару футов, протянувшихся на четверть мили, повсюду торчали шипы. Если нужно было попасть на заднее поле, приходилось обходить их, потому что через них, понятное дело, пройти было невозможно. Для этой полосы такие деревья были нетипичны. Уолтер слышал, что на юге они встречались чаще. В середине прошлого столетия (когда все американские фермеры намеревались – от мысли о том, до чего это глупо, Уолтер усмехался – в подражание английскому дворянству на протяжении многих поколений ухаживать за своей землей да еще охотиться на лис) установилась мода на подобные живые изгороди. Однако если заменить их колючей проволокой, придется все время следить, чтобы в ограде не было дыр, а если появятся – срочно латать их, чтобы ни одно животное не выскочило. Через живую изгородь из красильной шелковицы никакая скотина не проберется. По правде говоря, никакой зверь в своем уме к ней даже не подойдет. Но эта штука казалась вечной, более вечной, чем амбар и дом, потому что ее посадили еще до их постройки. Наверное, старик Литчфилд, у которого Уолтер купил ферму, выстроил здесь амбар как раз из-за живой изгороди – все-таки на четверть мили меньше забора, за которым надо приглядывать. В результате амбар стоял не там, где предпочел бы его видеть Уолтер. Это была очередная вещь, раздражавшая его на ферме. Впрочем, Розанне дом нравился.
Поразительно, думал Уолтер, затачивая садовые ножницы, как какие-то вещи на ферме, которые тебя вообще не волновали, когда ты ее покупал, – которых ты на самом деле даже не замечал! – по прошествии лет начинают тебя изводить. Когда в первый раз ступаешь на собственную землю, так радуешься ее приобретению, что все кажется прекрасным. Даже совершенным. Но год за годом – а прошло уже шесть лет, шесть раз наступала весна, лето, осень и зима (грязь, жара, нечеловеческая усталость от сбора урожая, снег), – всякие лишние действия начинали действовать на нервы. А все, что шло не так на ферме, требовало дополнительных действий. Именно это и олицетворяла для Уолтера длинная, непроходимая живая изгородь.
И все же Уолтер понимал, что почти не может представить себе иной жизни. Ему уже тридцать. Десять лет назад он трудился на отца, опустив голову и поднимая глаза лишь затем, чтобы посмотреть на следующий поросший кукурузой холм. У него имелись навыки, которые одобрял его отец: например, он мог идеально ровно засеять поле кукурузой или починить упряжь так, что она выглядела почти новой. А потом будто взорвалась бомба, и где он оказался два года спустя? На севере Франции, если считать Камбре Францией (некоторые не считали и называли его Камерик[18]), и кукурузное поле превратилось в акры крови и грязи, но его внимание привлекали не танки, которые использовались там якобы впервые, а едва слышное среди грохота снарядов пение птиц и крошечные фиолетовые ягодки на разнесенных взрывами кустах. Не считая танков, сражений и траншей, Камбре казался почти знакомым. Ландшафт был такой плоский, горизонт – такой низкий. А потом все закончилось, и по пути домой, в Джорджии, он подхватил грипп, но поправился, а Говард, болевший на ферме с родителями, – нет, хотя мама выздоровела, и потом она неоднократно говорила: «Вместо него должна была умереть я», – и при этом отец всегда уходил из комнаты, а мама закрывала лицо руками. Уолтер мог лишь похлопать ее по колену.
Но вот он здесь, и закупочные цены поднялись, и у него есть Розанна, и все те идеи, которые приходили ему в голову, когда он проезжал через разные города – Сидар-Рапидс, Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, – просто испарились. Он вырос на ферме. А теперь он и сам фермер и уже не мальчишка, и его аж с толку сбивает, как быстро Фрэнки обошел его, став надеждой его собственных родителей и жены на что-то, что не имеет отношения к красильной шелковице, неудобно расположенным амбарам, перебору коров и недобору свиней (или наоборот).
Что ж, подстригать шелковицу было легко. Утром он мог пройтись с одной стороны, днем – с другой и покончить с этим делом за один день, но изгородь оставалась там, где была, – жесткая, плотная и тернистая, словно заноза в заднице, хотя досаждала она только ему: отец, например, мечтал о такой, поскольку его бесило, что коровы все время прислоняются к забору, а к шелковице попробуй прислонись. Фрэнки любил бросать плоды в стенку амбара, Розанна находила их необычайно вкусными, хоть и труднодоступными, а зимой дерево горело ярко и давало много тепла. Еще Розанне нравилось, что плоды – лжеапельсины – можно разрезать, натереть ими плинтусы, дверь и подоконники, и это прогонит насекомых и пауков. Иногда из прямых и крепких стволов шелковицы Уолтер даже вырезал столбы для забора. Список можно продолжать и дальше. Уолтер уколол палец о шип, но, справедливости ради, уколоться можно было и о проволоку, что с ним не раз случалось.
Если кто и помнил о том, как опасно растить детей на ферме, так это Розанна. Одним глазом она всегда поглядывала в окно и за дверь. Постоянно проверяла, закрыты ли ворота напротив крыльца, от которого уходила тропинка в большой-пребольшой мир (особенно на дорогу). Всегда выставляла за дверь ботинки и сапоги и часто мыла руки, не говоря уж о том, чтобы стирать носовые платки и банданы. Уолтеру бесплатно предложили хорошего годовалого бычка, но Розанна решила, что не позволит мужу завести его до тех пор, пока… да она, в общем-то, пока не решила. И никаких здоровых боровов, только поросят, которых продавали через несколько месяцев. Дети не играли в амбаре без присмотра, и их не пускали на сеновал, хотя братья и кузены Розанны в детстве обожали прыгать в сено. Она и сама это любила – высохшие стебли были такие гладкие и душистые, – но с чьим-то ребенком… где-то… что-то случилось на сеновале. Она точно не знала, что. Однако она точно знала то, что понимали все фермеры: ценой работы на ферме часто бывала смерть кого-нибудь из ее обитателей, нередко ребенка. Грустно, но правда, и во многом, не только в этом, за фермерство приходилось платить слишком высокую цену.
Когда это случилось, она о подобных вещах не думала, зато много размышляла о них до и после трагедии. В тот день, в субботу, шел дождь. Обед был готов – простое блюдо из оставшейся картошки с кусочками курицы. Рагнар и Ирма отправились в город, а Уолтер в амбаре чинил лущилку. Они с Рагнаром считали, что за дождем пойдут заморозки, а вслед за этим можно будет собирать кукурузу. Уолтер каждую свободную минуту старался посвящать починке оборудования.
Розанна вязала. У нее появилась хорошая шерсть, не от их овец (та, по ее мнению, была грубовата), а тонкое темно-серое руно лестерских длинношерстных овец, которых держала подруга ее матери возле Ньютона. Она вязала Уолтеру свитер крупной вязки в подарок на Рождество и не хотела, чтобы он увидел его заранее, поэтому могла вязать только в его отсутствие. На диване Джоуи играл со своим домино – она все-таки уговорила его переложить костяшки в новую коробку. Она приглядывала за Фрэнки, который следил за домино, но в присутствии Розанны не осмеливался отнимать его у брата. Фрэнки она вручила колоду карт. Пока что он их переворачивал одну за другой, но с минуты на минуту наверняка попросит ее сыграть с ним. Скорее всего, они будут играть в «старую деву». Фрэнку эта игра не очень нравилась, но он ее знал. Он поднял взгляд.
– Попробуй-ка построить домик. Помнишь, мы с тобой строили?
– Это было трудно.
– Да, но чем дальше, тем легче. Однажды дядя Рольф использовал почти всю колоду.
– Сколько карт?
Розанна перевернула вязание и назвала число наобум:
– Сорок шесть карт.
Это заставило Фрэнка замолчать.
Теперь она повернулась к Мэри Элизабет, которая сначала складывала кубики, а потом подняла голову и уставилась на вспышку молнии за окнами. Раздался удар грома. Вслед за этим все дети посмотрели на Розанну, но она лишь сказала:
– Это далеко, не меньше чем за пять-шесть миль от нас, и двигается на запад.
Разумеется, ее пугала молния – на плоской местности она напугала бы кого угодно. Но ее успокаивало, что они в доме и везде стоят громоотводы. Кто же…
Мэри Элизабет встала и, когда снова прогремел гром, начала подпрыгивать на месте. Она не плакала и, кажется, не испугалась, просто перевозбудилась. Розанна протянула к ней руку, и в этот самый момент окна снова вспыхнули, Мэри Элизабет упала, просто рухнула на спину и ударилась затылком об угол деревянного ящика из-под яиц. Прогремел раскат грома. Девочка затихла и замерла. Розанна смотрела на нее, сжав в поднятых руках вязание. Тишину нарушил Фрэнки:
– Мама, что с ней?
Бросив вязание, Розанна вскочила с кресла-качалки и упала на колени возле ребенка, не прикасаясь к ней. Вспышка молнии озарила окна, и снова прогремел гром, а по крыше и крыльцу забарабанил дождь. Лило как из ведра. Розанна понятия не имела, что делать.
Левой рукой она, словно во сне, взяла Мэри Элизабет за руку, а правую приложила ей ко лбу, как будто проверяя, нет ли у нее жара, хотя, разумеется, ничего подобного не было.
– Мэри Элизабет? – тихо позвала Розанна. – Солнышко…
Казалось, гроза никогда не утихнет. Она окинула взглядом комнату. Фрэнки стоял прямо у нее за спиной, а Джоуи таращился с дивана.
– Мне нужно… – начала она.
Но что ей нужно сделать? Казалось, ничего невозможно сделать. Вновь молния озарила комнату и взревел гром, на сей раз почти одновременно, хором, и Розанна уперлась локтями в колени и закрыла лицо руками, всего на минуту.
– Мама? Она умерла? – спросил Фрэнки прямо ей в ухо.
Розанна выпрямилась и воскликнула, пытаясь перекричать грохот дождя:
– Нет, конечно, нет. С ней все будет в порядке!
И в этот момент Мэри Элизабет открыла глаза и заревела. Розанна осторожно взяла девочку на руки, встала и отнесла ее на диван. Там она просидела с ней, наверное, минут сорок пять, не меньше. Дочка стонала у нее на руках. Наконец буря утихла, и из сарая вернулся насквозь вымокший Уолтер. Ему не терпелось поделиться новостями. Еще не войдя, он начал:
– Вы бы видели… Я думал… – Но, остановившись в дверях столовой, он спросил: – Что случилось?
– Мэй Лиз упала, – ответил Фрэнки.
Уолтер смахнул с лица мокрые волосы и подошел ближе.
– С ней все в порядке?
Нет, она даже не пыталась сесть, хотя произнесла несколько слов.
– Как она упала? Куда-то полезла, что ли?
– Кажется, она ударилась затылком об угол ящика из-под яиц, – сказала Розанна.
– Все будет хорошо, – успокоил ее Уолтер. – Просто надо дать ей полежать пару часов.
Перед ужином у девочки началась рвота. Уолтер выбежал из дома, чтобы завести «Форд», и потащил с собой Фрэнки и Джоуи, чтобы те не дергали Розанну. Розанна закутала Мэри Элизабет в одеяльце и вынесла под дождь, прикрывая ее своим телом, чтобы та не промокла. Уолтер открыл перед ней дверь, и Розанна устроилась на пассажирском сиденье «Форда». Мальчики сидели сзади. По дороге в город (мимо приемной доктора Геррита к доктору Крэддоку, который был моложе и поселился здесь недавно) Розанна поняла, что продолжает путь лишь для вида. Хотя она говорила мальчикам, что Мэри Элизабет спит, чтобы они вели себя потише, сон, вне всякого сомнения, уже ушел в прошлое.
В газете Розанна прочитала, что из Чикаго приезжает Билли Сандей[19], чтобы прочесть проповедь в Мейсон-Сити – и не в шатре, как раньше, а в театре, всего два вечера. Он по-прежнему довольно часто приезжал в Айову, потому что именно здесь много лет назад началась его карьера, здесь он играл в бейсбол, жил в сиротском приюте, и у него сохранились теплые воспоминания об этом месте и жителях.
Отец Бергер считал Билли Сандея воплощением дьявола, и никто из родственников Розанны никогда его не видел. Хотя он был очень знаменит, они вели себя так, словно его не существовало. Но Розанне будто шлея под хвост попала, и ей не терпелось поехать с мальчиками в Мейсон-Сити посмотреть на известного человека.
С того ужасного, пронизанного раскатами грома дня, когда Мэри Элизабет, столь милое дитя, покинула сей мир без всякой на то причины, прошло – сколько? – уже пять с половиной месяцев… У нее на теле не было ни царапины, но вот она, еще недавно болтавшая и бегавшая по комнате, лежала на руках у Розанны, а потом ее похоронили на семейном участке Уолтера на кладбище – и все это за пару выходных. И кто в этом виноват, если не Розанна? Впрочем, никто ей и слова не сказал. Напротив, все ее утешали: что, дескать, она могла сделать, это просто жуткий несчастный случай, как в тот раз, когда… На этом месте Розанна переставала слушать. По прошествии месяца или двух ее стали горячо хвалить за то, что она не позволила горю сломить себя, но разве на ферме себе такое позволишь? Кукурузе ведь не велишь подождать, коровам не прикажешь пока не давать молоко, да и мальчикам не скажешь сегодня не вставать. И не заявишь зиме: не хочу сегодня разжигать огонь.
Но она изменилась. Теперь она почти не ездила в город. Яйца и масло Дэну Кресту отвозила Ирма и выручала за них сколько могла. Розанна тщательно убирала и готовила, но теперь не только зимние холода удерживали ее в доме, не только работа удерживала Уолтера в амбаре. Если Уолтер избегал смотреть на то место, где их ребенок отошел в мир иной, то Розанна, напротив, не хотела покидать его. Стоило ей увидеть заметку в газете, как она почувствовала (не подумала – она, честно говоря, вообще ни о чем не думала), что Билли Сандей может дать ей какое-то новое воспоминание или новое понимание, которое проникнет в нее, как солнечный свет в окно. Кто виноват в случившемся? Разумеется, она, но, кроме того, погода и небеса. В комнате было так темно и шумно.
Уолтер ничего не имел против Билли Сандея. В детстве он побывал на собрании в шатре в Сидар-Рапидс, которое длилось неделю (хотя Лэнгдоны задержались всего на три дня). В те времена Билли эффектно появлялся на середине сцены (как когда-то на основной базе, когда играл в Чикаго у Кэпа Энсона[20]). Он прыгал и кричал, и Уолтера веселило, как он убеждал аудиторию «перейти на воду!». Мать считала, что Сандеи, наверное, были очень несчастной семьей. Конечно, в те дни – во время и после Гражданской войны – жизнь была тяжелее, видит бог, надо было как-то пробиваться, и Мэри Джейн Сандей (в девичестве Кори) делала, что могла, но это все же были люди не того сорта, что Чикки, Чики и Лэнгдоны, так что у нее был иммунитет против его проповедей. Уолтер помнил, как она чопорно восседала в шатре и с легкой улыбкой оглядывалась по сторонам. Отец оказался более подвержен влиянию, может, из-за атлетического сложения Сандея и его энергии, не говоря уж о том, что его дед был хорошим фермером в округе Стори. После собрания отец две недели по вечерам читал Библию. Но апатия одержала верх, и они вернулись к прежним религиозным привычкам: делали ровно столько, сколько давало им возможность сказать, что они принимают участие, и не лишиться дружбы других прихожан. Они не танцевали (не любили), но в карты играли (юкер и криббидж), а отец считал, что капелька виски время от времени не поставит душу под угрозу. То, что Розанна хотела тащить мальчишек аж в Мейсон-Сити и жить там в отеле (три доллара за ночь), казалось Уолтеру странным, но, если это поможет ей пережить тяжелые времена, он мог лишь поддержать ее решение. Когда он упомянул об этом в городе, его мать с ним согласилась.
– Она знает, чего хочет, – сказала та, – хотя, может, и не знает, что именно поможет. Но если ты ей не уступишь, остаток жизни она будет думать, что именно это могло ей помочь.
Все говорили, что Билли Сандей теперь уже не так популярен, как в былые времена, но, когда они подошли к театру, Уолтера впечатлила толпа вокруг. Он нес Джоуи на руках и жалел, что у него нет веревки, чтобы привязать к себе Фрэнки, поскольку тот все время исчезал, хотя и объявлялся, как только Уолтер начинал паниковать. Розанна все повторяла:
– Фрэнки, держи меня за руку!
Но она тоже все время отвлекалась. Она едва улыбнулась, когда Уолтер, полушутя, заметил:
– Надо было заранее его выпороть!
Секунду спустя, когда Фрэнки врезался в ноги Уолтера, тот схватил его за плечо и самым строгим голосом, на какой был способен, сказал:
– Если будешь все время отходить от меня, тебе не позволят войти, а мы-то пройдем, и что ты тогда будешь делать?
Фрэнки посмотрел на него снизу вверх и ответил:
– Убегу!
Но все-таки взял отца за руку и не отходил от него, пока они не вошли внутрь. К счастью, за дверью толстяк, на голове у которого был носовой платок, а поверх него – шляпа, увидев, как Фрэнки скачет на месте, сказал:
– Мальчик, веди себя тихо в присутствии преподобного Сандея, а то он не переносит шума среди зрителей и сразу же тебя выгонит. Я своими глазами такое видел.
Фрэнк широко раскрыл рот (Уолтеру показалось, что необъятные габариты мужчины произвели на него большее впечатление, нежели угроза), ну а сам Уолтер воспользовался возможностью и спросил, на скольких собраниях толстяк уже побывал.
– Это для меня двенадцатое. Я посещаю их где-то раз в год. Я был на самом первом, в Гарнере. Тогда он в первый раз выступал перед зрителями. Историческое событие. – Он вдруг нагнулся и пристально посмотрел на Фрэнки. – Веди себя как следует, слышишь? Я за тобой слежу!
По правде говоря, Уолтер был этому рад. Розанна не сводила глаз со сцены, хора и всей этой толпы. Он разок окликнул ее, но она как будто не слышала.
Джо ужасно раздражал гвалт вокруг. Огромное помещение, в котором они оказались, прямо-таки содрогалось от шума, поэтому он перво-наперво постарался положить голову папе на грудь, прижать ухо к его рубашке, второе ухо зажать рукой и закрыть глаза. Стало немного получше, но шум оказался не просто звуком, но еще топотом, от которого все вокруг содрогалось. Казалось, будто он слышит это всем телом – от макушки головы и до пальцев ног. Джо постарался вспомнить самые громкие звуки, которые когда-либо слышал (раскаты грома, мычание стада коров, вопли Фрэнки прямо ему в ухо), и решил, что это еще хуже. Он повернулся, чтобы прижать к папе другое ухо, но это тоже не помогло. Ужасно! Ему захотелось закричать в ответ на этот шум (он глянул на отца, потом мать), но он не осмелился. Ладно, хотя бы Фрэнки не приставал к нему. В машине, как только мама сказала: «А теперь, мальчики, успокойтесь и постарайтесь помолчать минуток пять», Фрэнки достал гвоздь и начал тыкать Джо в бок, прямо за правой рукой. Когда Джо застонал, Фрэнки быстренько зажал гвоздь в руке и мама, обернувшись, ничего не увидела. Потом, когда мама снова смотрела в окно, Джо краем глаза заметил, что Фрэнки высунул язык. Джо знал, что Фрэнки знает, что Джо знает, что он высунул язык, так что не было смысла притворяться, будто ничего не происходит. Мама с папой ни разу не додумались проверить карманы Фрэнки на предмет оружия. Они лишь смотрели на него, а он улыбался этой своей улыбкой, и кто-нибудь из взрослых обязательно говорил:
– Джоуи, ради всего святого, прекрати ныть.
Фрэнк решил, что человек на сцене чем-то напоминает дедушку Уилмера, вот только он подпрыгивал, и кричал, и размахивал руками, как будто его что-то сильно тревожило и он не знал, что с этим делать. Дедушка Уилмер себя так не вел. Дедушка Уилмер никогда не повышал голос, даже когда случалось что-то плохое, как, например, прошлым летом, когда годовалый бычок просунул рог в отверстие в стене амбара и застрял. Его не смогли вытащить, и он прямо там сломал себе шею. Они как раз приехали туда во время жатвы, и Фрэнку казалось, что он никогда не забудет это зрелище. Это был бычок девонской породы (так сказал папа), рыжий, с белыми рогами, непохожий на коричневатых шортгорнских, которых держал папа. Такой красивый бычок, и вот он погиб, повиснув на застрявшем в стене амбара роге. Погиб, как погибла месяц спустя Мэй Лиз.
Человек на сцене сделал шаг назад, и другие люди в белых одеждах с книжками в руках исполнили несколько песен. Сюда почти не проникало солнце, а народу было столько, что Фрэнку захотелось прыгать, прыгать и прыгать, но тот человек, великан, который велел ему вести себя как следует, потому что он следит за ним, действительно глаз с него не спускал. Он сидел с краю, через три ряда от них, и между ними было четыре-пять человек, так что, если бы Фрэнк зашумел, этот гигант смог бы встать и выволочь его из зала. Фрэнк ухватился за край скамейки и крепко вцепился в нее, что помогло ему усидеть на месте. Рядом с ним плакал Джоуи. Он не всхлипывал, но из-под опущенных век по щекам у него катились слезы. Фрэнк порадовался, что сам он так никогда не делает.
Обстановка оправдала ожидания Розанны – много народу и немного страшно, – но все вели себя дружелюбно, и Розанна это почувствовала. Она ощутила, как постепенно перестает обращать внимание на раздражение, которое явно испытывали мальчики, да и Уолтер тоже. Понятно, что Уолтер не хотел ехать. Девяносто с лишним миль и две ночи вдали от фермы, которую пришлось оставить на Рагнара с Ирмой. Уолтер нервничал. Но когда Розанна заявила, что в таком случае поедет одна, хотя пока не научилась водить автомобиль, он занервничал еще сильнее и согласился потратить два вечера и один день, при условии, что в понедельник утром они встанут до пяти и сразу поедут домой. Чтобы не акцентировать внимание семьи на своих надеждах, которые она возлагала на встречу с проповедником, Розанна просто сказала: «Что ж, было бы хорошо хоть раз куда-нибудь съездить. Пусть даже всего лишь в Мейсон-Сити». И действительно. Местность не сильно отличалась от того, к чему они привыкли, но было здорово проезжать города хотя бы из-за их названий – Элдора, Стимбоут-Рок, Экли – и указатели на места типа Свейлдейла, в которых она вряд ли когда-нибудь побывает. Да, наверняка они ничем не отличались от Денби, но названия придавали им какую-то живость.
Она думала, здесь будет сурово и страшно, поскольку Билли Сандей славился своими проповедями про адское пекло. Но большинство тех, чьи разговоры она подслушала, приходили сюда уже не в первый раз. Они не просто знали, чего ожидать, но уже были спасены. Розанна поняла, что это как открыть счет в банке. Все утверждали, что одного раза достаточно навечно, но дважды – надежнее, и так далее. Слушать проповедь про ад означало слушать, что произойдет с другими, но не с тобой. Видимо, поэтому в толпе царило неожиданно хорошее настроение. Все так просто, совсем не как тяжелый, пустой путь, в который верили католики.
Розанна тщательно подобрала скромную одежду, убрала пучок в сеточку и надела простую шляпку. Она уже приняла решение отказаться от тщеславия. Учитывая, какую тихую жизнь она теперь вела, это было нетрудно. Но в этот раз, собираясь выйти в люди, не была в себе уверена. У нее были платья красивее, шляпки посимпатичнее, она знала, как лучше уложить волосы, но всему этому пришел конец. Не такая уж высокая цена. В этой большой толпе никто на нее не смотрел. Такого никогда раньше не случалось, но это было правильно.
Она была благодарна Уолтеру за то, что тот держал Джоуи и усадил Фрэнки рядом с собой, дав ей возможность полностью сосредоточиться на преподобном Сандее. Очень яркий человек. Он как будто повидал все на свете и то, о чем он говорил, познал на собственном опыте, а не из книг, как отец Бергер. Это успокаивало. Судя по всему, он говорил, что можно выбрать легкий или трудный путь, но, в конце концов, зачем намеренно выбирать лишние трудности? Что говорилось в той библейской истории, «Притче о работниках в винограднике»? Розанна всегда считала несправедливым, что работники, пришедшие позже, получили столько же, сколько те, кто пришел рано, но она не думала о трудностях, из-за которых эти люди могли опоздать. День на винограднике явно был не из легких, но день за его пределами, наверное, был кошмаром. Она не то чтобы слушала преподобного Сандея, а скорее просто сидела молча, позволяя его словам и действиям разжечь огонь ее собственных мыслей.
Это был настоящий спектакль – большой хор, пение, разговоры. Но это и понятно. В конце концов, месса – тоже своего рода спектакль, не так ли? Она никогда об этом не задумывалась. Разве что месса – это спектакль на латыни. Спектакль на английском воспринимался лучше. Розанна осмотрелась. Началась та часть представления, о которой ей рассказывала мать Уолтера, когда преподобный Сандей напрямую обращался к зрителям, и люди вставали и подходили к нему, чтобы обрести спасение, а толпа все сильнее возбуждалась от восторга. «Только не увлекайся этим, милая, – предупредила мать Уолтера. – Это не очень хорошо. Ты вполне можешь обрести спасение, не выставляя себя напоказ». Розанна с ней согласилась. Теперь она смотрела, как люди выходят вперед, и жалела их: среди них была пара на костылях и вроде бы слепой мальчик, которого поддерживал друг. Не все были такими – в очереди было полно обычных людей, – но если Розанна во что и отказывалась верить, так это в чудесное исцеление. Впрочем, преподобный Сандей ничего и не говорил об исцелении. Он все больше говорил про алкоголь. Она сидела тихо.
После возвращения из Европы Уолтер ни разу не ночевал в гостинице, да и там жил в отеле лишь один раз. Гостиница в Мейсон-Сити отличалась от той в Амьене, где он останавливался во время увольнительной во Франции. (Он тогда не знал, чем себя занять, кроме как гулять по городу и разглядывать все, что стояло там уже сотни лет.) Отличалась она и от того странного, не похожего ни на одно когда-либо виденное Уолтером здание, где размещался артиллерийский парк. Гостиница в Мейсон-Сити была самой обычной: ванная в конце коридора, окно, выходящее на улицу, две кровати. Одну заняли Розанна с Джоуи, вторую – Уолтер. Фрэнки они позволили закутаться в одеяло и спать на полу, правда, не рядом с дверью. Фрэнки рос настоящим дикарем, иначе не скажешь. По сравнению с ним Уолтер и его братья в детстве были сущими ангелочками.
Уолтеру не спалось, скорее всего, мешали доносившиеся с улицы звуки. Всю ночь по ней гоняли машины, как будто днем людям нечем было заняться, а может, так и было. Что им еще делать, кроме как покупать и продавать все, что Уолтер получал с фермы: кукурузу и овес, или, скажем, свинину, курятину, говядину, яйца или сливки и масло? Идя по улицам такого города, как Мейсон-Сити, невозможно не удивляться тамошней жизни. Уолтер превратился в такого же брюзгу, как и его отец, которого он за это презирал: ферма – источник всего добра, и то, что ты не можешь вырастить или произвести там, тебе не нужно. У городских было слишком много свободного времени, вот они и строили себе всякие лавки, кинотеатры и даже парки, лишь бы чем-то себя занять. Но на самом деле они ничего не делали. Только все потребляли. В голове Уолтера звучал голос отца, похожий на его собственный, и сопровождался непривычным острым ощущением несправедливости. Возможно, он бы себя так не чувствовал, если бы за фермерские продукты платили хоть немного больше. Например, почему Дэн Крест теперь давал за яйцо три цента, но за два вареных яйца на завтрак в этой гостинице Уолтер вынужден был платить семьдесят пять центов? Мало кто из фермеров куда-либо ездил, но те, кто выезжал, гордились тем, что брали с собой целые корзины с собственными продуктами, и утверждали, что это лучше, чем готовая еда на месте. И это правда. Но Уолтеру было обидно, что фермер, куда бы он ни поехал, не мог себе позволить хорошо поесть. Он проснулся до рассвета, не сразу поняв, где находится и чем нужно заняться с утра. Оказалось, что делать ничего не нужно. Наконец-то (он слышал через окно) на улицы опустилась тишина, но сон, разумеется, не шел. Время можно было провести двумя способами: с беспокойством думать о том, как Рагнар справляется с работой вне дома, или же о том, как Ирма работает в доме одна. Когда занялся рассвет, Уолтер, судя по всему, уже волновался и по тому и по другому поводу.
Наконец проснувшись, Фрэнки сел и спросил:
– Что это?
– Это городские часы бьют восемь, – ответила мама. – Вы, мальчики, долго спали.
– Я проснулся до рассвета, – сказал папа.
– Во сколько это было? – спросила мама.
– Во всяком случае, раньше шести. Я слышал, как часы пробили шесть.
Для Фрэнки время оставалось загадкой. Мама с Ирмой показали ему, как стрелки ходят по кругу на кухонных часах. Он бы поместил наверх цифру один. Он не понимал, почему там стоит двенадцать. Это как кататься на санках с холма – стрелка должна начинать от единицы и идти дальше вниз. Когда он спросил об этом маму, она объяснила, что двенадцать стоит воспринимать как ноль, хотя на часах единственный нолик был в десятке. Иногда, сидя за столом во время завтрака или обеда, он глазел на часы и пытался в них разобраться. По мнению Фрэнка, половину времени взрослые несли бессмыслицу. Вот, к примеру, он любил сказки, но часто что-то в этих историях казалось ему неправильным. Ирма рассказала ему историю под названием «Гамельнский крысолов». В ней в городок приходит человек, играет на дудочке, и крысы сходят с ума и бросаются в реку. Фрэнк считал, что такое вряд ли возможно. Потом горожане отказываются ему платить. Фрэнк знал, что вот такое запросто могло случиться: папа все время размышлял, заплатят ему за урожай или нет. А потом Крысолов сыграл песенку, которая заставила всех детей в городе пойти за ним и исчезнуть. Осталось только три мальчика: хромой, который не мог за ними поспеть, слепой, не видевший, куда идти, и глухой, не слышавший песенки. Вот с этим Фрэнк никак не мог смириться. А разве не нашлось мальчика, который просто не захотел идти за Крысоловом? Непослушного мальчика? Ирма ничего не рассказала о таком мальчике, поэтому Фрэнк заявил: «А я бы не пошел», – и она просто рассмеялась.
– Пора одеваться, – сказала мама. – Служба начинается в десять, а я бы хотела перед этим немного прогуляться.
– А что на завтрак? – спросил Джоуи.
– Много всего, – сказала мама. – Давайте посмотрим.
Преподобный Сандей казался сегодня более нетерпеливым. А еще сердитым, а потом выяснилось, что сердится он на дьявола, который присутствовал в зале и не подпускал народ к сцене. Конечно, дьявол имеет приятную наружность, говорил преподобный Сандей, приятный характер и нашептывает сомнения всем в уши. Простые сомнения: у меня неплохая жизнь, я ценю свои удовольствия, я никому не причиняю вреда, ни разу в жизни не напивался до потери сознания, у меня есть работа, или супруга, или автомобиль, или что-то еще. Я молод – у меня впереди вся жизнь. Дьявол всегда говорит таким рассудительным голосом, и преподобный Сандей поначалу тоже говорил спокойно.
– Я знаю дьявола, – сказал он. – Дьявол все время пытается притвориться моим другом, и, хотя он мне не друг, я хорошо его знаю.
А потом лицо преподобного помрачнело, и он принялся спорить с дьяволом, убеждать дьявола рассказать людям, каков ад на самом деле, что это не простое место, где все легко, но ужасное, черное, пылающее место, а вы говорите, что у вас впереди еще много лет, но годы, потраченные впустую, прежде чем обрести спасение (если до этого вообще дойдет), промелькнут в мгновение ока по сравнению с годами, проведенными в аду. В аду и годов-то нет, одна только вечность. Потом Сандей начал кричать на дьявола, чтобы тот убирался из зала, и из этих людей, и из самого преподобного Сандея:
– Отойди от меня, Сатана!
Он повернулся спиной к залу и подскочил, как будто Сатана наносил ему удары, затем резко развернулся, вскинул руки и начал бить Сатану. Джоуи, сидевший рядом с Розанной, снова заплакал, но она застыла, широко распахнув глаза и прикрыв рот ладонью. Она и сама не помнила, как вскочила на ноги и схватила Джоуи за руку. Когда она встала со скамьи, пара человек взяли у нее Джоуи, и чей-то добрый голос сказал:
– Он еще слишком мал, мэм, но вы идите.
И она пошла по проходу к сцене. Преподобный Сандей снова изменился: изгнав Сатану со сцены, он встал перед зрителями, поднял руки и громко благодарил Господа за то, что тот говорил с людьми через него.
В давке было трудно дышать, но Розанну это скорее успокаивало, нежели пугало. В конце каждого ряда люди аккуратно направляли очередь и подбадривали стоявших в ней, а если кто-то спотыкался или слишком сильно плакал и не различал пути, эти люди поддерживали его за локоть. У сцены можно было встать на колени, и тут хор запел неизвестную Розанне, но красивую песню на четыре голоса, и те, кто знал слова, начали подпевать. А Розанна сказала:
– Мэри Элизабет, я знаю, что ты попала в рай. Именно сейчас, в эту самую минуту, я знаю, что ты покинула меня и попала в рай, там твой дом.
И много лет спустя она все еще вспоминала, как в эту минуту Мэри Элизабет разжала свои объятия и улетела прочь.
Розанна обрела спасение в марте – если точнее, двадцать четвертого марта, – а ровно через шесть месяцев, в тот же день, но на час позже – двадцать четвертого сентября, около восьми вечера – родилась малышка Лиллиан, и с первого же взгляда (а какие были легкие роды!) Розанна поняла, что Лиллиан – дар Божий. Никогда еще она не видела столь красивого ребенка. Даже Фрэнки ей в подметки не годился, все так сказали: ее мать, бабуля Элизабет, а Уолтер просто молча уставился на младенца. Она была здоровая – полненькая, но не слишком, кушала с удовольствием и легко успокаивалась. Розанна заметила, что каждый ребенок с рождения по-своему реагировал на объятия. Фрэнки дергал ножками, Джоуи немножко обмякал (совсем чуть-чуть, так-то с ним все было в порядке), а Мэри Элизабет просто лежала, как аккуратный маленький сверток, позволяя себя обнимать, но не отдаваясь объятию. С возрастом это не изменилось. Ну а Лиллиан вела себя так, будто лучше материнского объятия ничего на свете нету. Роды прошли настолько легко, что Розанна потом даже не заснула и чувствовала себя прекрасно, так что, когда все пошли спать, часов в одиннадцать, она села и принялась разглядывать лежавшую в колыбельке Лиллиан. Уолтер остался на ночь с мальчиками, и они были с дочкой вдвоем.
Никто не упомянул о том, что через четыре дня будет годовщина смерти Мэри Элизабет. Розанна думала, что по крайней мере мать Уолтера и некоторые другие родственники считали столь краткий промежуток между смертью и рождением неприличным, но сама Розанна никак не могла с этим согласиться, зная, что Мэри Элизабет смотрит на них с Лиллиан с небес и благословляет их. Ее кузина, родившая ребенка через год после выкидыша, как-то сказала Розанне: «Только подумай, не потеряй я того ребенка, у меня не было бы Арне», – но Розанна воспринимала свою ситуацию иначе. Она бы все равно родила Лиллиан, но Лиллиан не была бы таким благословением, ее даже звали бы не Лиллиан, а как-нибудь вроде Хелен. Произошло вот что: как-то летом Розанна все напевала себе под нос «Бог видит, как падает воробушек» и вдруг замолчала, вдумываясь в слова: «Он раскрашивает полевые лилии, насыщает ароматом каждую лилию», – и она решила, что ребенок, которого она носит, – девочка, и ее будут звать Лиллиан, хотя среди Лэнгдонов, Чиков, Чикков, Аугсбергеров и Фогелей никогда не было Лиллиан. Она никогда не придумывала мальчику имя заранее. Уолтер не сказал ни слова, когда она заявила, что у них будет девочка. Он не говорил, какие мужские имена ему нравятся. Так что Лиллиан уже много месяцев была Лиллиан – Лиллиан Элизабет, – по крайней мере, в мыслях Розанны. Розанна знала, что ее мать суеверно относилась к тому, чтобы произносить имя ребенка до его рождения, а еще ей не нравилось, что Розанна читает на ночь Библию – католики так не делали, – но с Розанны хватит подобных суеверий. Лиллиан – благословенный ребенок. Ее благословила сама Мэри Элизабет.
Теперь, когда Фрэнк каждый день ходил в школу, даже в самую холодную и снежную погоду, он многое понимал лучше, чем раньше, и не только азбуку или один-два-три. Прежде всего, он понял, что он выше ростом, чем другой семилетний мальчик, Люк Кастен. Люк тоже это понял, поэтому держался от него подальше. Он также был выше ростом, чем восьмилетка и один из девятилетних (Дональд Гатри и Мэттью Грэхам). Остальные мальчики (всего пятеро) были выше и сильнее, но не такие умные. Парочка из тех, что постарше, едва умели читать. Фрэнка это немало удивило, ведь нет ничего проще чтения. Девочек в школе было семь, и все старше Фрэнка. Лучше всех была Минни Фредерик, которая жила неподалеку от них. Ей уже исполнилось восемь. Иногда она брала Фрэнка за руку, если кто-нибудь из мальчишек его задирал, и говорила: «Забудь о них, Фрэнки, они дураки». Но Фрэнк не собирался ничего забывать – никак нет, сэр, как выразился бы дядя Рольф.
С тех пор как в сентябре началась школа, мальчишки напали на него шесть раз. Заманили его в сарай для угля и заперли дверь. Подглядывали за ним в уборной. Свистнули его пальто и целый день не отдавали, хотя все время лил дождь. Обрызгали его грязью из лужи. Ударили его. Насыпали землю ему в штаны. Фрэнк не был единственной жертвой – мальчишки постарше нападали на Люка Кастена десять раз, на Мэттью Грэхама – девять, а на Дональда Гатри – шесть. Может быть, другие не вели счет, но Фрэнк все подсчитывал, потому что это давалось ему легко. Он уже даже умел умножать. Что касается мисс Дженкинс, учительницы, то она всегда глядела на него так, как делала это Ирма, прежде чем купила очки, поэтому Фрэнк был уверен, что она почти ничего не видит. Может, как Ирма, она не знала, что ей нужны очки. Ирма, например, надев впервые очки, воскликнула: «Листья! Птицы! Я никогда раньше их не видела!» Или у нее не было денег. По словам мамы, очки – это дорого, и она сказала Ирме, что, если та потеряет свои, неизвестно, смогут ли они позволить себе новую пару. Так или иначе, на задних партах или в дальнем конце школьного двора мальчики незаметно совершали самые разные проделки, например, забирались на деревья, кидались друг в друга желудями или что-нибудь похуже. Сегодня в конце перемены, когда Фрэнк просто стоял и никого не трогал, к нему подбежали Бобби Даган и Хоуи Принс, повалили его на спину, натерли ему лицо снегом и с хохотом убежали. Фрэнк продолжал считать.
Помимо Минни Фредерик, в классе было две невзрачных девочки, две больших и устрашающих (они напомнили ему Элоизу) и две очень красивых. Одну из них звали Элис Кэнхам, а второй была ее сестра Мари. Элис было девять, и она ни разу даже не взглянула на него. Мари было десять, и она считала его гадом. Единственной красивой девочкой, которой он нравился, была Минни, но зато нравился он ей очень сильно. Дорога в школу пролегала мимо фермы ее отца – большая территория в триста акров полностью окупалась. Мама с папой иногда обсуждали «ферму Фредерика», но Фредерики были квакерами, так что в гости друг к другу они почти не ходили. Но это и хорошо, «никаких лишних споров», как сказал бы папа. А выпечка мамы Минни славилась во всей округе. Все дамы с ферм гордились своей выпечкой, но миссис Фредерик знала особенные рецепты – не просто хлеб, и пироги, и фунтовый кекс, но и пончики и печенье, которыми Минни делилась с другими детьми в школе. Когда у Минни в ноябре был день рождения, ее мать прислала шахматный торт, кусочки которого – шоколадные и белые – были выложены на тарелке в виде шахматной доски. Удивительное роскошество, но как раз на такие вещи у мамы не было времени, а бабуля Мэри с бабулей Элизабет считали это глупостью. Так что Фрэнк дружил с Минни – еще и потому, что если мальчишки постарше приставали к ней, она просто вскидывала голову и тыкала их остро заточенными карандашами.
Фрэнк поднялся, как следует стряхнул снег и направился ко входу в школу, возле которого мисс Дженкинс звонила в колокольчик. Когда он подошел, она прищурилась и сказала:
– Юный Фрэнк, привычку к пунктуальности лучше развивать с детства. Ты об этом не пожалеешь!
Она зашла внутрь сразу за ним, но ни слова не сказала о том, что у него по спине стекали потоки растаявшего снега. Фрэнк высыхал в течение всего урока по чтению и арифметике, обеда, потом пения и чистописания. Все это время он обдумывал план мести. Бобби Даган нападал на него уже в четвертый раз, а Хоуи Принс – в третий, и это только то, что они сделали с ним. В общей сложности Бобби нападал на кого-нибудь раз или два в неделю, а Хоуи помогал ему как минимум в половине случаев. Чаще всего Бобби присоединялся к мальчику еще старше, Далласу Коггинсу, но сейчас Даллас болел дома гриппом. Даллас нападал на кого-нибудь почти каждый день, иногда даже на Бобби. Но Далласу четырнадцать. Четырнадцать – это дважды семь. Вряд ли у Фрэнка был шанс одолеть Далласа.
Хорошо, что Фрэнк сидел позади Бобби и мог тайно наблюдать за ним. А еще он видел содержимое его парты, каждый раз как Бобби открывал ее. Там был страшный беспорядок, при виде которого у Фрэнка появилась замечательная, а главное, легко выполнимая идея.
Из школы он пришел домой еще засветло. Мама расхаживала по гостиной, держа Лиллиан на руках, и поглядывала в окно, ожидая Фрэнка, как она это делала каждый день. В одиночку Фрэнк должен был пройти всего четверть мили, и то по дороге, а до этого он шел с Минни, Мэттью Грэхамом и Леоной Грэхам, одной из невзрачных девочек, которой было тринадцать. От школы дом Грэхамов отделяли поля, но мистер Грэхам выводил лошадей и уплотнял для них снег. Дальше Фрэнк шел наедине с Минни, а затем мать Минни в фартуке следила за ним, пока в поле его зрения не возникал его собственный амбар.
Когда он поднялся на крыльцо, мама уложила Лиллиан в колыбельку внизу, открыла входную дверь и помогла ему снять сапоги. Из кухни молча вышел Джо с большим пальцем во рту. Нет, Фрэнк не голоден. Да, день в школе прошел хорошо. Фрэнк понимал, что не может открыто пойти в амбар или даже наверх: мама все время его в чем-то подозревала.
– Фрэнки, отнеси пальто в заднюю прихожую и повесь его там, – сказала она.
В темном углу прихожей он увидел подходящего размера мышеловку, о которой совсем забыл, – достаточно большую, чтобы причинить боль, но достаточно маленькую, чтобы поместиться в парте. Он осмотрел ее, но в руки брать не стал, потому что прямо за ним стоял Джоуи.
Джоуи всегда предчувствовал, когда Фрэнк что-то замышлял, поэтому весь остаток вечера, все время, что Фрэнк провел в доме, Джо следовал за ним по пятам. Помогая папе и Рагнару с коровами, лошадьми и овцами, Фрэнк поискал другие мышеловки, но все они оказались слишком большими. С первого взгляда было понятно: ни одну из них в парте Бобби не спрячешь. Кроме того, папа, как и все остальные, не спускал с него глаз. Терпения Фрэнку было не занимать, хотя никто так не считал и вечно кто-нибудь говорил ему: «Придержи коней, Фрэнки». Однако никто не понимал, что, если он чего-то очень, очень сильно хотел, запасы его терпения были поистине безграничны.
Утром, когда он собирался в школу, ему удалось очень аккуратно задеть мышеловку ногой. Она сработала, при
Jane Smiley
SOME LUCK
© Jane Smiley, 2014
© Перевод. М. Прокопьева, 2022
© Издание на русском языке AST Publishers, 2022
1920
Ограду вдоль ручья Уолтер Лэнгдон не проверял уже несколько месяцев – теперь, когда коров устроили в загоне возле амбара, чтобы зимой их легче было доить, он все откладывал починку забора, – поэтому ничего не знал о совином гнезде на большом вязе. Уолтер давно подумывал спилить полумертвое дерево и пустить его на дрова, но в одиночку с этим не справиться – вяз был футов восемьдесят, а то и больше, в высоту и четыре фута в обхвате. Да и дрова получатся так себе, чего зря силы тратить. И вдруг он увидел, как из большого дупла футах в десяти-двенадцати от земли вылетела сова – то ли крупная самка, то ли огромный самец, но это был самый большой виргинский филин, которого Уолтер когда-либо видел. Он замер, овеваемый полуденным ветерком, напрягая слух, но не услышал ни звука. Через минуту он понял, почему. Бесшумно пролетев ярдов двадцать, сова камнем рухнула к заснеженному пастбищу. Раздался громкий писк, и сова снова взмыла в воздух, сжимая в когтях взрослого кролика, который поначалу дергался, а потом замер, видимо, парализованный страхом. Уолтер встряхнулся.
Наблюдая за совой, он посмотрел наверх, и взгляд его устремился дальше, вдоль южного горизонта по ту сторону забора, скользнув по крошечному ручейку, за дорогу. Кроме большого вяза и двух поменьше глазу не за что было зацепиться – бесконечные снега плавно перетекали в огромные облака, затянувшие небо. Уолтер едва различал флюгер и край куполообразной крыши амбара Гарольда Грубера, стоявшего более чем в миле к югу. Появление гигантской совы нарушило это монотонное однообразие и словно бы пробудило Уолтера. Кролик, кричащий кролик? Что ж, весной этот кролик не будет портить посевы овса. В мире полно кроликов, а вот сов не так уж и много, особенно таких, как эта, – огромных и бесшумных. Тем временем сова развернулась и полетела назад к дереву. И хотя сумерки еще не наступили, свет был настолько тусклым, что Уолтер не мог с уверенностью сказать, действительно ли он разглядел похожие на рожки перья на голове второй совы, выглянувшей из дупла в стволе вяза. Может, и разглядел. Ему бы хотелось так думать. Он забыл, зачем пришел.
Двадцать пять. Завтра ему исполняется двадцать пять лет. В какие-то годы к дню его рождения снег уже стаивал, но нынче зима выдалась долгая, и всю ее Уолтер проторчал возле коров. Последние пару лет у него было пять дойных коров, но за этот год их количество выросло до десяти. Он и не подозревал, насколько труднее это будет, даже с помощью Рагнара, а ведь Рагнар коров не любил. Но как раз из-за Рагнара Уолтер и завел новых коров – ему нужен был какой-нибудь источник дохода, чтобы платить работнику, – но коровы сторонились Рагнара, и Уолтеру приходилось доить их самому. Ну и, конечно, цены на молоко упадут. Отец предупреждал, что так и будет: прошло два года, как кончилась война, и европейцы уже встали на ноги или, по крайней мере, достаточно уверенно встают на них, чтобы цены на молоко упали.
Уолтер постарался отогнать эту мрачную мысль. Когда он сообщил отцу, что в этом году его доходы были равны расходам, он ожидал, что тот, как всегда, покачает головой и объявит покупку фермы, когда цены на землю так высоки, сущим безумием. Но, и это забавно, отец лишь похлопал его по спине и поздравил. «Включало ли это проценты по долгу?» Уолтер кивнул в ответ. «Значит, год хороший», – сказал отец. Отцу принадлежало триста двадцать акров полностью оплаченной земли, дом на четыре спальни и большой амбар, доверху набитый сеном. Уолтер мог бы по-прежнему жить там, даже с Розанной, даже с ребенком, особенно сейчас, когда Говард скончался от гриппа и в доме было полно места, но тогда отец день и ночь заходил бы без стука к нему в комнату, горя желанием сообщить Уолтеру об очередном деле, которое тому следовало сделать, запомнить или закончить. Отец был строг и во всем любил порядок. Он даже за матерью наблюдал, пока та стряпала на кухне, и так было всегда. Розанна тогда ни слова не сказала – Уолтер сам хотел иметь собственный дом, сам приглядел маленькую ферму (стены были такие тонкие, что казались едва ли не прозрачными), сам обходил поля и думал, что ради такой долины стоит потерпеть невзрачный домишко, а поля все прямоугольные – легко вспахивать и никаких неудобных лишних углов. Все решения Уолтер принимал самостоятельно, так что ему некого было винить, кроме себя самого, в охватившей его панике, которую он пытался побороть в канун дня своего рождения. Разве знает он хоть одного человека его возраста, который имел бы собственную ферму? Ни одного, во всяком случае в этих краях.
Глядя на Розанну, и не скажешь, что она из семьи потомственных немецких фермеров и сама выросла на ферме. Она была белокурой, стройной и очень изящной, когда она восхищалась красотой их ребенка, то как будто не осознавала, что он является точной ее копией. Подобное сходство Уолтер наблюдал у некоторых коров: телят как будто штамповали по одной форме, и даже то, как они поворачивали голову или взбрыкивали задними ногами, напоминало о прошлогоднем теленке и о том, что был за год до этого. В семье Уолтера все были с примесями, как говаривал дедушка: к Лэнгдонам примешались эти рыжие, с удлиненными головами, с шотландской границы, а еще темноволосые ирландцы из Уэксфорда, произошедшие якобы от моряков из Испанской армады, а еще высокие, лысоватые из пригорода Глазго, которым всегда требовались очки. Мать по своей линии разнообразила все это выходцами из Уэссекса («дерзкие Чики и робкие Чикки»[1], – всегда говорила она), но, глядя на семью Уолтера, нельзя было вот так сразу понять, что они состоят в родстве, в отличие от семьи Розанны. И все же из всех своих теток, дядьев и кузенов, из всех Аугсбергеров и Фогелей Розанна была самой красивой, потому-то он, вернувшись с фронта и повнимательнее к ней приглядевшись, решил завоевать ее, хотя она и была католичкой. Ферма Лэнгдонов и ферма Фогелей находились недалеко друг от друга – их разделяло не больше мили, – но даже в таком маленьком городке, как Денби, людям почти нечего сказать тем, кто посещает другую церковь или, нельзя не отметить, говорит у себя дома на другом языке.
О, Розанна, ей всего двадцать, но самообладанием и грацией она не уступит любой взрослой женщине! Подойдя к дому в сумерках, Уолтер увидел в окне профиль жены, очерченный светом лампы у нее за спиной. Она высматривала его. Уже по тому, как она держала голову, было понятно, что она обдумывает какую-то идею. И он, конечно же, согласится. В конце концов, птенцам всегда приходится нелегко, будь ты фермер или ворона. Разве не знал он с самого детства, что птенцы выпадают из гнезда и скачут, пищат и плачут, пока у них не отрастут перья и они не научатся летать? Родители беспомощно кружат над ними, иногда подбрасывают им немного еды, но взлететь или погибнуть – это зависит лишь от самого птенца. Уолтер поставил ногу на первую ступеньку крыльца и ощутил привычный прилив бодрости от этой мысли. Стряхнув грязь с обуви на крыльце, он скинул сапоги. Когда открылась дверь, Розанна обняла его и запустила руки под его расстегнутую куртку.
На переднем крыльце на сложенном одеяле сидел (только что научившись этому) пятимесячный Фрэнк Лэнгдон и играл с ложкой. Он держал ее в правой руке за потускневшую серебряную лопасть, а когда подносил к лицу, глаза его сходились на переносице, что изрядно веселило его мать, Розанну, которая в это время чистила горох. Теперь, когда он уже умел сидеть, он мог ронять ложку, а затем осторожненько поднимать ее. Раньше ему нравилось лежать на спине и размахивать ложкой в воздухе, но стоило той упасть, как развлечению приходил конец. Теперь все обстояло иначе. Упорство было одним из качеств, которое Розанна приписывала малышу Фрэнку. Если у него в руках оказывалась ложка, то он хотел играть только с ней. Если же ему случалось выронить ложку и мать давала ему взамен тряпичную куклу (которую ее сестра, Элоиза, сшила специально для малыша), Фрэнк капризничал до тех пор, пока она не возвращала ему ложку. А теперь, сидя, он клал ложку на пол и снова подбирал ее, опускал и поднимал. Он явно предпочитал ложку кукле, Розанна, однако, всегда рассказывала Элоизе и своей матери, как сильно Фрэнку полюбилась эта кукла. Теперь Элоиза вязала ему шерстяную шапочку. Она впервые что-то вязала и рассчитывала закончить к октябрю. Розанна достала из корзины последнюю горсть стручков. Ей нравилось чистить горох.
Фрэнк был спокойным ребенком и редко капризничал. По словам матери Розанны, таким характером обладали все члены семьи по ее линии. Кстати, о горохе: Розанна и пятеро ее братьев и сестер все были одинаково хорошими детками, и Фрэнк был той же породы – светловолосый, очаровательный и спокойный, полненький, но без капли жира, очень живой, но не капризный, хорошо засыпал каждую ночь и просыпался всего один раз, будто по расписанию, на рассвете, а потом снова засыпал на два часа, пока Розанна готовила завтрак для Уолтера и наемного работника. Можно ли желать лучшего?
Покончив с горохом, Розанна поставила миску на одеяло, встала на колени перед Фрэнком и сказала:
– Мой малыш! Какой же ты хороший! Ты ведь мой милый малыш?
И поцеловала его в лобик, потому что ее мать ясно дала ей понять, что никогда не следует целовать ребенка в губы. Розанна нежно положила руку ему на голову.
Не выпуская ложки из рук, Фрэнк зачарованно изучал лицо матери. Он следил за тем, как оно отодвинулось, когда она улыбнулась, и улыбнулся в ответ, а затем засмеялся и замахал руками, отчего ложка – впервые! – выскочила у него из руки и упала на другой конец одеяла. Он видел, как она летит, как падает, и слегка повернул голову, чтобы понаблюдать за ней.
Розанна рассмеялась, потому что на лице у него появилось выражение искреннего удивления, очень взрослое по мнению Розанны (хотя она должна была признать, что на своих братьев и сестер она совсем не обращала внимания, кроме тех случаев, когда они ей мешали или ей было велено за ними присматривать, – не сказать чтобы это занятие доставляло ей удовольствие или у нее это хорошо получалось). Фрэнк подался вперед и вдруг повалился на бок. Одеяло смягчило падение. Как обычно, он не заплакал. Розанна посадила его обратно и дала ему ложку, затем встала, подумав, что стоит поскорее вернуться в дом и поставить в разогретую духовку хлеб, который уже должен был подняться во второй раз. Она вернется через пару минут. За пару минут ничего не случится.
Сжимая в руке ложку, Фрэнк услышал шелест платья матери и увидел, как она заходит в дом. Захлопнулась фанерная дверь. Через некоторое время Фрэнк вновь сосредоточился на ложке, которую теперь держал за черенок, лопастью вверх. Он стукнул ею по одеялу, и, хотя ложка ярко выделялась на фоне темной ткани, удар был бесшумным, так что он снова поднес ее к лицу. Она становилась все больше и ярче, больше и ярче – как странно, – и тут он что-то почувствовал, но не в руке, а на лице – что-то надавило на него, стало немного больно. Ложка отодвинулась, и раздался звук: этот звук издал сам Фрэнк. Он взмахнул рукой, и ложка вновь отправилась в полет. Теперь она стала маленькой и непохожей на ложку. Фрэнк долго глядел на нее, а потом начал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь, до чего сумел бы дотянуться. Единственным, что попалось ему на глаза, была большая чистая картофелина, на которой мама вырезала глаза, нос и рот. Картофелина не особо интересовала Фрэнка, но она была рядом, поэтому, нащупав ее, он схватил клубень и потянул его в рот. По вкусу картофелина очень отличалась от ложки.
Куда больше Фрэнка заинтересовало появление кота – рыжего, длинного, размером с самого Фрэнка. Засмотревшись на кота, он бросил картофелину, а кот обнюхал его рот и пощекотал усами щеку Фрэнка, присел, чтобы рассмотреть картофелину, прижавшись к Фрэнку, отчего тот опять упал. Вскоре снова хлопнула дверь. Кот между тем с мурлыканьем устроился на перилах крыльца, а Фрэнк лежал на спине, глядя в дощатый навес над собой и дергая ножками – левой, правой, левой, правой. Мама подняла его, и, пролетев по воздуху, он оказался прижатым к ее плечу, головой и ухом на ее теплой шее. Он в последний раз увидел кота, и крыльцо завертелось вокруг него, а за ним – зелено-золотистая трава, и бледная горизонтальная линия проселочной дороги, и два поля, одно под овес – густо засаженное и колышущееся, – а второе под кукурузу, разделенное на тихие, неподвижные квадраты («Ветерок, – думала Розанна. – Открою-ка окна наверху»), а вокруг всего этого – нечто пустое, плоское и бескрайнее, покрывавшее весь мир.
Теперь Фрэнк лучше знал и понимал кухню. У него был стульчик с собственным столиком, за которым он сидел по нескольку раз в день, и с этого места очень удобно было обозревать помещение, где ему никогда не позволяли ползать. Он как раз недавно научился ползать. Почти всякий раз, как он сидел на кухне, туда заходили двое: папа и Рагнар. Папа говорил с мамой, мама отвечала, и Фрэнку казалось, он понимает кое-что из того, о чем они говорят. А вот Рагнар бубнил неразборчиво, и Фрэнк не понимал его, даже если мама или папа кивали. Когда кивают – это хорошо, потому что обычно при этом улыбаются. А еще Фрэнк не понимал, почему ему делается больно и появляется шум, когда он сам двигается или пытается издавать звуки. Звуки сопровождались болью. Сейчас мама протянула к нему руку. Фрэнк повторил ее жест, и мама вложила ему в ладонь что-то твердое, и поскольку он хотел есть, то сунул это в рот и укусил. Когда он это сделал, и боль, и шум немного ослабли.
– Ох, бедный малыш, – сказала мама. – Верхние всегда хуже нижних. – Слегка приподняв пальцем его верхнюю губу, она продолжала: – Слева, кажется, прорезался, но справа почти не видно.
– Моя мать говорила, что те, у кого зубы режутся поздно, всегда больше капризничают, – сказал папа. – У нас с Лесом прорезались в четыре месяца.
– Йа-йа-йа, – вставил Рагнар. – Slik liten tenner![2]
Рагнар и папа взяли вилки и начали есть. Фрэнк уже попробовал их еду, правда с ложки: пюре, немного курицы, зеленые бобы. Мама поставила свою тарелку на стол и села рядом со стульчиком Фрэнка. Вилкой она положила боб Фрэнку на поднос. Когда он дотронулся кончиком пальца до скользкого боба, папа, мама и Рагнар рассмеялись, хотя самому Фрэнку боб вовсе не показался смешным.
Но все без толку. Боль снова захватила его с ног до головы, а следом за ней – шум.
– Han nødvendig noe Akevitt[3], – сказал Рагнар.
– Нет у нас этой отравы, Рагнар, – ответил папа.
Шум в голове усилился.
Руки Фрэнка грохнулись на поднос, боб и корка хлеба подпрыгнули.
– Надо что-то сделать, – начала мама. – Моя мать говорит… – Но, взглянув на папу, она замолчала.
– Что? – спросил папа.
– Ну… Рагнар прав. Надо связать узлом чистую тряпку и смочить ее ви́ски. Он пожует тряпку, и боль уймется.
Шум стал не то чтобы громче, но более пронзительным и прерывистым. Фрэнк заколотил ногами по стулу.
Папа наклонил голову и сказал:
– Ладно, попробуй.
Положив вилку, мама встала из-за стола и вышла. Фрэнк проследил за ней взглядом.
На папу Фрэнк смотрел раз в пять или десять реже, чем на маму, даже если они оба были с ним в комнате. Это казалось ему совершенно естественным. Папа был высоким и шумным. У него был большой рот и крупные зубы, волосы торчали вверх, а нос резко выдавался вперед. Когда папа обнимал его, ему казалось, что его стискивают, а не ласкают. Когда папа поднимал его и приближал к нему свое лицо, Фрэнк ощущал какую-то резкость, от которой у него дергался нос. Когда папа касался его, он чувствовал грубую шершавость его пальцев и ладоней на своей детской коже. Рядом с папой он выглядел меньше. А еще Фрэнк обнаружил, что в присутствии папы шум в голове чаще усиливается. От Фрэнка это никак не зависело. Просто так получалось. И теперь, когда мама надолго ушла, Фрэнк отвернулся от папы и уставился в окно.
– Так, – вернувшись, сказала мама. – Вот, нашла в буфете. Но узел нужно слегка обсыпать сахаром, иначе ему будет слишком горько.
Она взяла с полки чашку и что-то налила в нее. Потом подняла столик стульчика Фрэнка, придерживая ребенка одной рукой, а затем взяла его на руки и посадила себе на покачивающееся колено. Шум заметно стих. Тем не менее она все же вложила что-то ему в рот, что-то обжигающее, но потом показавшееся ему влажным и сладким, да и в любом случае это вполне можно было сосать.
– Рагнар, – сказал папа, – по-английски это называется «сахарная титька».
– Ох, Уолтер, – возмутилась мама. – Честное слово…
– Sukker smokk, – повторил Рагнар.
– Уверена, что, пока вы чистите свинарник, ты учишь Рагнара отборным английским непристойностям, – сказала мама.
Рот Фрэнка принялся за работу, поглощая сладость через горечь. Обычно, пока он сосал, он смотрел на маму, на изгиб ее скулы и светлую прядь волос, прикрывавшую ухо, но сейчас он уставился в потолок. Тот был плоский, и чем больше он сосал, тем, как ему казалось, все ниже опускался потолок, становясь все ближе.
– Он заснул? – это было последнее, что услышал Фрэнк.
Покачивание продолжалось.
Научившись ползать, Фрэнк обнаружил, что многие двери для него закрыты. Большую часть времени он проводил в столовой – подальше от печки в гостиной или от духовки на кухне. Многого из того, что раньше доставляло ему удовольствие, теперь он был лишен, в том числе ежедневного чудесного полета ложки. Теперь ложку ему давали только тогда, когда он надежно устраивался на своем высоком стульчике в кухне (теперь его пристегивали ремнем, поскольку ему ничего не стоило, изогнув спину, сползти вниз под столик, чтобы оказаться на полу и отправиться его исследовать). Что бы он ни поднимал, пусть даже самую мелочь, у него тотчас отбирали, прежде чем он успевал хотя бы бегло рассмотреть добычу, не говоря уж о том, чтобы сунуть ее в рот. Все, что он успевал схватить, отнимали и заменяли крекером, но он уже досконально изучил крекеры и больше не находил в них ничего занимательного.
Ему не оставалось почти ничего, кроме как стоять возле одного из тростниковых стульев рядом с манежем и барабанить по нему руками – то одной, то другой, иногда по очереди, а иногда вместе. Тростниковое сиденье и деревянный каркас интересно сочетались друг с другом. Если он бил кулачком по дереву, ему было немного больно, но не слишком. Ударившись о тростник, кулачок подскакивал. Еще он смеялся, опрокидывая стул, однако при этом он и сам мог упасть: пускай он уже лучше умел держаться на ногах, но все еще пока не ходил. Эти соблазнительные ощущения все же не могли заменить все остальное в доме: лестницу, окна, корзину с хворостом, книги, которые можно было открывать, закрывать и рвать, кресло-качалку, которое можно было опрокинуть, кота, за которым можно было гоняться (но не поймать), бахрому ковра, которую можно было жевать. Он даже не мог больше выходить на крыльцо. Когда дверь открывалась, сквозь нее врывался холодный ветер, заставляя его резко вздыхать.
Мама с папой то приходили, то уходили. Когда он издал звук (теперь он знал, откуда берется звук и как его издать, когда хочется: нужно просто открыть рот и выдавить какой-нибудь из звуков, которые оказывали различное действие на маму с папой), из-за кухонной двери показалась мама. В руках она держала тряпку.
– Фрэнки хочет кушать? – спросила она. – Бедняжка. Еще две минутки, малыш.
Дверь закрылась, и она исчезла. Он принялся стучать кулаком по тростниковому стулу и издавать звуки: «Ма-ма-ма-ма-ма». Дверь из кухни снова распахнулась.
– Что ты сказал, Фрэнки? – спросила Розанна. Она зашла в манеж и присела перед ним. – Скажи еще раз, малыш. Скажи: «Мама».
Но он сказал что-то другое, непонятно что. Пока это был всего лишь шум. Когда она встала, он посмотрел на нее снизу вверх и протянул к ней руки. Это произвело желаемое воздействие.
– Ты самый красивый малыш! – воскликнула она.
Взяв его на руки, она села на тростниковый стул, расстегнула жесткий, сухой перед платья, а под ним находился желаемый теплый, мягкий предмет. Фрэнк поудобнее устроился у нее на коленях.
Впрочем, все было уже не так, как раньше. Когда-то ему хватало ее коленей, изгиба ее руки, груди и прекрасного соска – всего этого было довольно, чтобы доставить ему удовольствие. Но теперь, даже наслаждаясь этим, он постоянно отвлекался – окидывал взглядом комнату, обращая внимание на верхние углы дверей, на лепнину, на падающий из окон бледный свет, рисунок на обоях, мамино лицо, и снова по кругу в поисках чего-нибудь нового. Мама задумчиво гладила его по голове. В тишине комнаты (сам Фрэнк уже не шумел) стали слышны другие звуки: вой ветра, гуляющего вокруг дома, стук ледышек по дому (приглушенный) и окнам (резкий). Иногда ветер дул с такой силой, что весь дом скрипел. Вдруг за громким треском последовал более продолжительный, высокий звук, и мама выпрямилась. Она подняла Фрэнка повыше, пробормотав: «Что это такое?» – и встала.
Они подошли к окну.
Не было в мире ничего более удивительного, чем окна, но самостоятельно к ним не подобраться. В окно можно было смотреть много раз, и, хотя оно всегда оставалось на одном и том же месте, вид за ним постоянно менялся. Иногда там не было ничего, только черная пустота, но сейчас пустота была белой. Ее гладкость казалась ужасной. Когда Фрэнк протянул руку и положил ее на стекло, мама накрыла ее своей и вернула ее обратно к груди.
– Ах, большая ветка пекана, – сказала она. – И прямо во двор. Там, наверное, градусов десять мороза, малыш, или еще хуже. Что-то холодно для этого времени года. Боюсь даже представить, что будет, когда наступит настоящая зима. – Ее плечи вздрогнули. – И еще больше мокрого снега! Надеюсь, твой папа с Рагнаром загнали коров внутрь, надеюсь, что загнали! – Она опять поцеловала его, на сей раз в лоб. – Боже мой, что за жизнь… только не говори ему, что я так сказала!
Они снова сели, устроившись теперь по другую сторону манежа на большом стуле, и мама приложила его к другой груди, которую он любил больше, потому что там больше молока. Когда Фрэнк в следующий раз понял, где находится, он лежал на спине в колыбельке, до подбородка укрытый одеялом, а потом он уже вообще не знал, где находится.
Застегнув нательный комбинезон, мама разгладила у него на ногах носки, которые сама связала, посадила его и, стараясь не задеть носа и ушей, надела через голову рубашку, которую застегнула на пуговицы. Затем выпрямила ноги, согнутые в коленях, и просунула их в штанины. Пальцы правой ноги, зацепившись за штанину, изогнулись кверху, и Фрэнк захныкал. Мама расправила штанину и освободила его пальцы, потом начала пристегивать штаны к рубашке.
Пока она все это проделывала, Фрэнк чувствовал себя странно беспомощным. В штанах он обмяк еще сильнее, так что маме с трудом удалось засунуть его в тяжелый, жесткий зимний комбинезон. Сначала опять ноги, потом подтяжки, а когда она его посадила, он тяжело завалился вперед.
– На дорогу уйдет не меньше часа, а уже почти пять, – сказал папа.
Фрэнк почувствовал, как мамина хватка вокруг его плеч стала крепче. Сначала она никак не могла просунуть его руки в рукава комбинезона, а когда ей это удалось, он уже не мог их согнуть. Она надела ему варежки, натянула на голову шапку и завязала под подбородком веревочки, от которых у него все зачесалось. Потом надела ему на ноги башмачки и зашнуровала их. Фрэнк заскулил.
Но никто не обратил на него внимания. Мама завернула его в одеяло, на котором он лежал, прикрыла ему лицо и спросила:
– Джейк уже запряжен и готов, верно?
– У него своя попона, и в коляске полно одеял.
– А Рагнар чем займется вечером?
– Тут останется. У него завтра выходной.
Фрэнка, который ничего не видел из-за закрывавшего лицо одеяла, она передала папе и, кажется, ушла. Через минуту его окатил порыв холодного ветра, и он понял, что они вышли за дверь, на крыльцо. Он не смел – да и не мог – пошевелиться. Папа застыл на месте, потом начал спускаться, снова застыл, начал спускаться, застыл, продолжил спускаться.
– Ох, – раздался позади мамин голос. – Как скользко…
– Соль кончилась.
– Ты там поосторожнее.
– Ты тоже. У тебя пирог.
– Я и так осторожна. Пирогов будет достаточно.
– Надеюсь.
– А еще торт Фрэнки на день рождения. Моя мать приготовит свой бисквитный торт.
– Ммм, – протянул папа. Посадив Фрэнка себе на локоть, он покрепче обхватил его за лодыжку и сказал: – Добрый вечер, Рагнар. Когда вернемся, я сам отведу Джейка в стойло.
Дверь в коляску открылась, и ветер стих, а Фрэнк снова оказался на коленях у матери, но по-прежнему не мог пошевелить ни руками, ни головой. Он мог немного взбрыкнуть ногами. Странное это было стеснение. Оно поставило его в тупик, потому что не вызывало желания шуметь. Он просто тихо лежал, и они двинулись вперед, то вверх, то вниз (он уже испытывал это раньше, и ему нравилось), он смотрел, как за окном проносятся разные предметы, темные на темном фоне, а потом заснул.
И вот он опирается о мамино плечо и смотрит на папу, пока мама поднимается. Фрэнк все еще не мог двигаться в комбинезоне, а еще ему стало жарко. Руки торчали в обе стороны, а голова – вверх, вместо того чтобы лежать у мамы на плече, как ему нравилось. Папа посмотрел вниз и сказал:
– Ступеньки крутые. Можешь взяться за перила?
А мама ответила:
– Все хорошо, крыльцо расчищено.
Папино лицо сияло, а потом они оказались в ярком, шумном месте, и его забрали у мамы, а та сказала:
– Ну и ночка!
Тут была женщина, которая всегда говорила Фрэнку:
– А вот и мой милый! Ну-ка, улыбнись бабуле! Молодец! Улыбка точно как у моего отца, пусть даже зубов почти нет.
А кто-то другой сказал:
– У твоего отца зубов не намного больше, чем у этого ребенка, Мэри!
И все засмеялись, а его поцеловали в щеку, и бабушка усадила его себе на колени и начала постепенно разворачивать.
И вот он сидит на коленях у бабушки, она обнимает его, а он извивается, подскакивает и кричит, потому что весь этот свет и улыбки так его взволновали, что он уже не в силах держать себя в руках.
– Целый годик! – сказала бабушка. – Прямо не верится!
– Ровно год назад, – заявил папа, – я взглянул на доктора Геррита и сразу понял, что он пьян!
– Ох, Уолтер… – сказала мама.
– А что, так и было! Но знаешь, он как конь, который привык год за годом вспахивать одно и то же поле, просто знал, что надо делать, и все прошло хорошо.
– Это удача, Уолтер, – сказала бабушка. – Что бы мы делали без удачи?
Обладательница одного из незнакомых Фрэнку лиц сказала:
– Боже мой, Мэри, какой красивый малыш! Только посмотри на эти большие голубые глаза! А волосы какие! У блондинов такое нечасто увидишь. Дочке моей племянницы Лидии уже три, а у нее на голове все еще редкий пушок.
Бабушка наклонилась, чтобы поцеловать его, но промолчала. Фрэнк зашагал в сторону чьих-то ног в штанах, но ноги отступили. Он последовал за ними. Вокруг шелестели юбки. Когда он со стуком сел, руки подхватили его под мышки и поставили на ноги. Он направился к низенькому столику.
Сняв пальто, мама отнесла пирог на кухню. Она села на диван, где Фрэнку было ее хорошо видно, и сказала:
– По правде говоря, он появился в Новый год, а не в Сочельник. Родился не раньше трех часов ночи. – Фрэнк обогнул стол, прекрасно понимая, что приближается к ней. Ориентировался он отлично. – Доктор Геррит рассказывал мне, что малыш вышел и тут же попытался вернуться обратно. Наверное, ему было слишком холодно. Мой маленький! – Она коснулась пальцем его щеки.
Кто-то сказал:
– Как по мне, так любой зимний ребенок – это чудо. Моя сестра…
Но мама подняла Фрэнка, когда тот подошел к ней, обняла и осыпала поцелуями. Другой голос заметил:
– От весенней лихорадки появляются зимние детки.
А бабушка сказала:
– Неужели? Мне о таком никто не говорил.
И все опять засмеялись.
Это был великолепный праздник. Лица то наклонялись к нему, то отдалялись. Наверное, он никогда не видел столько улыбок. Улыбки – это хорошо. По-своему, на самом фундаментальном уровне, он понимал концепцию всеобщей любви. Фрэнк был здесь единственным ребенком. Других детей он никогда и не видел.
Теперь на диване разместились суровые люди с хриплыми голосами, как у папы. Один из них сказал:
– У Карла Лутца две коровы свалились в этот его овраг. Дыра в заборе, и две шортгорнские телочки пробрались туда, а никто и не заметил. Наверное, рухнули с обрыва.
Папа издал звук; потом кто-то другой издал звук. Люди качали головой, а не кивали. Фрэнк повернулся. Для этого ему пришлось опереться рукой о тот маленький столик, но у него получилось. Женщины были мягче и уделяли ему больше внимания. В тот момент, исходя из привычного опыта, Фрэнк решил, что на женщин просто гораздо приятнее смотреть, чем на мужчин. Он убрал руку со стола и поковылял в сторону женщин. Одной из них несколько секунд спустя пришлось поймать Фрэнка, потому что его тело двигалось быстрее, чем ноги, скованные тяжелыми неуклюжими башмаками. Он упал в ее объятия. Раньше он ее не встречал.
– Ужин! – крикнула бабушка, тогда все юбки и брюки выпрямились и зашевелились.
Мама наклонилась и подхватила Фрэнка, усадив его на согнутый локоть. Он был рад ее видеть и обнял рукой за шею.
У бабушки не было высокого стульчика, поэтому он сидел на коленях у папы, как бы зажатый между мамой и папой. Его подбородок едва возвышался над краем стола, и ему нравилось разглядывать красочную сверкающую посуду. Он знал, что это какая-то посуда, потому что на ней лежала еда, а когда он подкидывал вверх тарелку со своего подноса, мама всегда говорила:
– Фрэнки, не делай так! Не кидай посуду. Это очень плохо.
Однако, сидя у папы на коленях, он никак не мог дотянуться до посуды. Папа прижал его своей длинной рукой и не давал подобраться к столу. Мама вложила ему в руку зеленый боб. Пока он сжимал его, она поднесла к его губам ложку с чем-то. Фрэнк замялся, но открыл рот. Пюре. Он был достаточно голоден, чтобы съесть его.
– Пускай попробует свинину, – сказала бабушка. – Я весь день ее готовила. Может, ему понравится.
Мама использовала прибор – не ложку и не вилку, – который ему никогда не давали в руки, снова и снова надавливая им на свою тарелку. Потом она положила что-то себе на ложку и предложила ему. Пахло так приятно, что он открыл рот и проглотил.
– Прямо одним махом, – сказал папа, а Фрэнк открыл рот, чтобы ему дали еще. – А что там? – спросил папа.
– Как обычно. Немного лука и семян фенхеля. Совсем чуть-чуть. Готовила целую вечность.
– По правде говоря, ему почти все нравится, – сказала мама. – Недавно откусил кусочек печенки. Скривился, но проглотил.
– В нашей семье никогда не было привередливых едоков, – заметила бабушка. – Ты сама ела спаржу, когда тебе было восемь месяцев. Никогда не видела, чтобы ребенок вот так просто взял стебелек спаржи и скушал. Шинкованную капусту ела. Вареную. Да все.
– Это все немецкие корни, – прогремел низкий голос. – Ja[4], так и есть. Я сам в детстве больше всего любил квашеную капусту. Другие жить не могли без яблочного пирога, а я просил маму положить мне еще ложечку квашеной капусты.
– Ой, да ладно, – сказала бабушка, – а что еще тогда было есть? По мне, так капуста быстро надоедала.
Все это время мама давала ему самые разные угощения на кончике ложки, и он хорошо себя вел. Он узнал яблочное пюре, сладкий картофель и корочку хлеба. Съел еще свинины и зеленый боб. В воздухе гудели голоса, и он услышал много знакомых слов, значения которых не понимал: овес, кукуруза, свиньи, волы, ячмень, урожай, амбар, молотьба, хлев, снег, замерзать, – а также слова, смысл которых он знал: мокрый снег, холод, солнце, ложка, тетя, дядя, нет, хорошо, плохо, Фрэнк, еще, есть, спасибо. Он переводил взгляд с одного лица на другое, а потом бабушка сказала:
– Торт, – и это слово разлетелось по комнате.
– Только посмотрите на этот торт!
– Превосходный торт, Мэри!
– Мой любимый торт.
Со стола убрали всю посуду, и папа посадил Фрэнка прямо посередине, все это время придерживая его, и лица начали вместе шуметь. Это был неплохой шум – «С днем рождения тебя!» А потом мама снова посадила его к себе на колени и протянула ему что-то мягкое. Фрэнк попробовал и съел, но только потому, что хорошо кушал и хорошо себя вел и был ко всему готов. Мама отнесла его в темную комнату и дала молока, и – надо же – они оба заснули на кровати. Она обнимала его рукой, а он не выпускал изо рта ее сосок, потому что, хотя он был не особенно голоден, у него оставалось все меньше и меньше возможностей наслаждаться этим удовольствием.
1921
Сначала Розанна договорилась, что ее сестра, Элоиза, переедет к ним жить – это всем пойдет на пользу, поскольку неподалеку, всего в миле от их дома, есть школа получше. А в свободное время она сможет присматривать за Фрэнком, который носится по дому на скорости одной мили в минуту. Затем Розанна и миссис Фредерик, жившая дальше по дороге, решили разводить в старом курятнике цыплят, для начала штук тридцать. Прежде чем сказать Уолтеру хоть слово, Розанна вычистила курятник. Она с детства выращивала цыплят и скучала по ним, да и Элоиза к цыплятам привыкла, а с Уолтером они оба знали, хотя и никогда не говорили об этом, что если в нынешнем году он опять останется без прибыли, то с продажи яиц у них будут хоть какие-то деньги. Она знала, что Уолтер не в восторге от кур, – с ними хлопот не оберешься, вечно путаются под ногами, повсюду следы помета, – да и яйца он не особенно любил, поскольку всю жизнь на завтрак ел жареную яичницу: это было любимое кушанье отца, вот мать постоянно и готовила яйца. Так, куры. Потом можно начать разводить уток и индюшек. А Элоиза может спать в комнате Фрэнка, поскольку третью спальню занимал Рагнар. Элоизу это вполне устраивало: лучше уж заботиться об одном ребенке, чем о трех братьях. И все такие молчаливые – иной раз Гас, Курт и Джон за весь день слова не вымолвят. Элоиза совсем другая, вон уже раз в двадцатый спрашивает:
– Так малыша Фрэнки не крестили?
Розанна гладила, а Элоиза складывала белье. Для Фрэнки наступило время дневного сна.
– Ты была на крещении, Элоиза? – сказала Розанна. – Нет, не была. Если бы его крестили, тебя бы позвали, а потом мы бы устроили праздничный завтрак, но ничего этого не было. Так чего ты все время спрашиваешь?
– Не знаю.
Розанна перевернула рубашку на гладильной доске и прижала кончик утюга к шву на воротнике. Утюг уже начал остывать, поэтому она отнесла его на плиту и взяла другой.
– Как думаешь, у нас когда-нибудь проведут электричество? – спросила Элоиза.
Розанна промолчала. Она не очень-то одобряла электричество, все эти провода, уходящие бог знает куда.
– Это что, мама отправляет тебе записочки с указанием постоянно спрашивать меня о крещении? – спросила Розанна.
Элоиза внимательно посмотрела на нее и сказала:
– Нет. – Потом добавила: – Да нет, в общем-то. – А потом еще: – Но я знаю, что она нервничает. Сынок кузины Джози проснулся как-то утром, все вроде бы нормально, а к ночи умер от холеры.
– Нет, он…
– А еще тот мальчик у нас в школе, совсем маленький, из первого класса… Лошади испугались, понесли, и колесо фургона проехало прямо по нему.
– А брат Уолтера умер, когда ему было два года, и Уолтер с этим так и не смирился, хотя сам тогда еще не появился на свет.
Розанна передала рубашку Элоизе. Та начала застегивать пуговицы. Розанна взяла из корзины для белья следующую. Ей нравилось гладить рубашки, ее это успокаивало, но и против штанов, комбинезонов, простыней и наволочек тоже ничего не имела. Если стирка была тяжким трудом, то глажка – наградой за него.
– Не думаю, что над этим стоит смеяться, – сказала Элоиза.
Розанна расправила рукав на доске.
– Я не смеюсь, но они больше говорят о Лестере, чем о Говарде, который скончался от гриппа.
– Лестер был ребенком.
– Он был старше Фрэнки.
– Об этом я и говорю, – сказала Элоиза.
Розанна прикусила губу и промолчала. То ли она сама загнала себя в угол, то ли в этом споре Элоиза одержала победу – непонятно, но с Элоизой всегда так. Даже учительница в школе как-то сказала Розанне: «Пришлось поставить ей условие: она имеет право затеять спор только двадцать раз утром и двадцать раз днем. Иначе замедляется учебный процесс».
Розанна стала гладить спинку рубашки, а Элоиза ушла на кухню проверить хлеб. Конечно, Розанна не просто так осторожничала с Фрэнки, обращалась с ним аккуратнее, чем того хотел Уолтер, а по-своему, даже аккуратнее, чем он осознавал. Если ребенка крестили по католическому обряду и тот умирал до первого причастия, он не был обречен на вечные муки в аду, но попадал в лимб, а затем, по мнению Розанны, которая не могла представить, что с детьми Божьими может произойти нечто действительно ужасное, перемещался в рай, и все с ним было хорошо целую вечность. Методисты тоже верили в первородный грех и крещение младенцев, но подвох в том – Розанна запомнила это, – что на церемонии мог присутствовать родитель или крестный, но не она, ведь она не крещена по протестантскому обряду, поэтому она не могла заставить себя согласиться на крещение. Таким образом, они с Уолтером оказались в тупике по поводу Фрэнки, даже не обсудив это дело.
Почему никто не упомянул об этом на свадьбе (на методистской свадьбе)? Ну, дело в том, что Розанна была упрямой и никогда особенно не увлекалась религией, просто она хотела выйти за Уолтера и вырваться из своей многолюдной семьи. Все остальное казалось ей неважным. О грехах начинаешь думать только после заключения брака, а если одна часть семьи (постоянно торчавшая рядом и навязывавшая свое мнение) верила в одно, а другая часть (тоже не оставлявшая в покое) верила в другое, приходилось делать вид, что все верования одинаково глупы, и жить с последствиями собственного легкомыслия.
Она протянула Элоизе вторую рубашку. Та спросила:
– Зачем ты испекла шесть буханок?
– Я обещала испечь три для мамы, потому что она на этой неделе сидит с тетей Розой и у нее нет времени печь хлеб самой.
– Тетя Роза поправится?
Розанна посмотрела на Элоизу, положила руки на бедра и сказала:
– Нет, – потому что, если уж Элоиза задает столько вопросов, иногда нужно давать честный ответ, не так ли?
– Она умрет?
– Если повезет. Она едва дышит и уже год не встает с постели.
– Даже в туалет?
– Я не знаю, Элоиза.
– Почему?
– Господи, Элоиза, ведешь себя, как будто тебе не пятнадцать лет, а восемь.
– Ах.
– Тете Розе шестьдесят восемь. У нее была тяжелая жизнь, муж ее бросил, чтобы играть в бейсбол в Де-Мойне или что-то такое, и она так и не оправилась после этого. Вот все, что я знаю. Мама тебе расскажет подробнее, когда мы следующий раз с ней увидимся.
– Можно взять Фрэнки на прогулку? Сейчас не так уж холодно. Мы могли бы пройтись вдоль дороги, поискать полевые цветы.
Розанна взяла стопку свернутой одежды и переложила ее в корзину. От нее пахло крахмалом и свежестью.
– Хорошо, – сказала она. – Вчера я там видела колокольчики.
Она повернулась к лестнице, услышав, как сын зовет ее: «Мама! Мама!» От одного лишь звука его голоса ей захотелось бросить бельевую корзину и бежать к нему, но она вынуждена была сохранять достоинство, поскольку Элоиза стояла прямо за спиной.
На Дне благодарения Элоиза смотрела на Фрэнка ровно в тот самый момент, когда он ошарашил всю семью, выкрикнув:
– Раз два три четыре пять шесть сем восем девть десить!
Мать прибежала из кухни, тетя Роза всплеснула руками, и даже Рольф, который с обычным для него глупым видом сгорбился над тарелкой, поднял голову и рассмеялся.
Опа[5] сказал:
– Ведь это ж надо!
А Розанна лишь глубоко вдохнула и самодовольно фыркнула. Фрэнка сразу же признали гением в семье. Мать Элоизы вспомнила какую-то тетушку, которая в четыре года уже умела читать, и что Розанна сказала отцу Бергеру: «Очень рада с вами познакомиться, сэр», – когда ей еще и двух не было, причем никто ее этому не учил. Но считать от одного до десяти, когда тебе еще и двух нет, – это что-то.
На Элоизу все это не произвело такого впечатления. Она уже девять месяцев присматривала за малышом Фрэнком и знала, что он отнюдь не идеален. Что ему удавалось лучше всего, так это не принимать «нет» в качестве ответа, однако, думала Элоиза, никто этого не знает, потому что никто, кроме нее, не говорит ему «нет». Розанна говорила: «Не думаю, дорогой» или «Может быть, попозже, Фрэнк, милый», а потом Фрэнк ныл и подлизывался, пока Розанна не давала ему то, чего он хотел, потому что он ведь такой милый, а потом Розанна всем рассказывала, какой он замечательный и покладистый малыш. Когда Элоиза говорила ему «нет» (например: «Нет, я не отдам тебе мое сахарное печенье»), Фрэнк широко открывал рот и начинал вопить. Розанна взбегала по лестнице и спрашивала:
– Почему он кричит? – но прежде чем Элоиза успевала ответить, она подхватывала Фрэнки и говорила: – Тише, детка. Тише, Фрэнки, пойдем вниз и дадим Элоизе спокойно позаниматься.
Конечно, печенье Фрэнки не получал, зато он получал кое-что получше, думала Элоиза, потому что Розанна до сих пор кормила его грудью, точно так же, как ее мать и тетя Хелен кормили грудью всех своих детей, кроме Элоизы («Она сама отказалась в девять месяцев. Никогда не пойму этого ребенка»), пока не рождался следующий.
Уолтера Фрэнк никогда ни о чем не просил. Иногда он смотрел на Уолтера и смеялся, когда Уолтер садился на пол и играл с чертиком из коробочки и барабаном. Еще он катался у Уолтера на плечах или висел вниз головой на его руке и хохотал, но Элоиза видела, что Фрэнк побаивается Уолтера. Да и кто бы не испугался? Уолтер ведь такой шумный.
Каждый день Фрэнк пытался провернуть с Элоизой то, что ему так отлично удавалось с Розанной, – поговорить. Сегодня, когда Элоиза оторвала Фрэнка от мозаики, на которую он смотрел (и жевал кусочки, вместо того чтобы складывать их вместе, – и в чем тут его гениальность?), чтобы уложить его в кроватку, он заревел и потянулся к мозаике, пытаясь спуститься.
– Пора баиньки, – сказала Элоиза.
Розанна пекла пироги с тыквой на кухне, так что никто не пришел ему на помощь.
– Мозяйка! – буркнул Фрэнк.
– После того, как поспишь, – обьяснила Элоиза.
Фрэнк перестал плакать и уставился на нее.
– Мозяйка! Одна мозяйка!
– Нет, – сказала Элоиза.
– Одна! – не унимался Фрэнк.
– Нет, – отрезала Элоиза.
И тут Фрэнк выгнул спину и закатил истерику, потому что Розанна всегда прямо-таки таяла, когда он говорил: «Одна мозяйка!» или «Попоззе!», шла у него на поводу и позволяла лечь через минутку или через десять. Дома, с братьями, было совсем не так. В свои четырнадцать, десять и семь лет они так привыкли слышать отказ, что стоило их матери раскрыть рот, чтобы ответить на какую бы то ни было просьбу, как Курт, Джон и Гас уже безмолвно произносили за нее «нет». А потом, когда ма говорила это, они начинали хохотать, а она не понимала почему.
Элоиза вела себя по-другому, полагая, что спрашивать о чем-либо бесполезно. Годы наблюдений за Розанной, которая всегда выбалтывала все свои планы, так что у ма заранее складывалось определенное мнение, или Рольфом, который просто делал то, что велел ему отец, научили Элоизу, что, если просто тихо делать свои дела, никто тебе не помешает, особенно в доме с шестью детьми, где еще иногда жили какая-нибудь тетушка или кузина, батрак или двое из Старого Света, да еще то и дело приходили Ома[6] и Опа. Куда проще изображать бурную деятельность, задавая при этом бесконечные вопросы, пока не надоешь, а потом спрятаться за корзину с кукурузой и спокойно почитать или порисовать. А если спрятать свои вещи под матрасом, никто о них не спросит. В школе то же самое. Если часто поднимать руку, сидя в первом ряду, тебя могут пересадить назад, почти за печку, и там ты закончишь уроки (всегда легкие) и продолжишь читать книжку, которую принесла в портфеле, например «Мисс Лулу Бетт» (эту книжку ее подруга Мэгги купила в магазине в Ашертоне). Они с подругами читали самые разные книги, о которых взрослые и понятия не имели, например, «Том Свифт и электрическое ружье» и очень толстый том под названием «Крошка Доррит», хотя последнюю пока не осилила ни одна из девочек. У них были экземпляры журнала «Приключения», «Выкройки», где печатали красивые модели платьев, которые Элоизе нравилось разглядывать, и четыре выпуска «МакКолл»[7]. Все девочки вели дневники – Мэгги подарила им тетради – и сшили для них матерчатые обложки. У Элоизы была обложка цвета бронзы с голубой вышивкой. Что такого особенного, думала она, в ребенке, который может произнести десять слов подряд лишь потому, что их при нем произносили много-много раз (например: «Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, кто не спрятался, я не виноват!»)? Но теперь родная мать Элоизы, которая всегда на все отвечала отказом, осыпала Фрэнка поцелуями, и все хохотали, а Опа сказал:
– Ja, может, он достаточно умен, чтобы не покупать себе ферму, как думаете?
Все смеялись, как будто это шутка.
«Я для этого достаточно умна, – подумала Элоиза. Глянув на Рольфа, который жевал свою порцию гуся, как будто его ничто в мире не тревожит, она сказала себе: – А вот Рольф – нет».
Она взяла ложку и положила себе еще немного картофельного пюре.
– Ему еще нет и двух лет, – сказала мама, обхватив его покрепче.
– Да ладно, ему понравится, – сказал папа. – Никогда не видел лошади спокойнее Джейка. Ты же на нем ездила. И я на нем ездил. Слушай, Элоиза, перелезь-ка через забор и покажи Розанне.
В большом сарае царил полумрак, то тут, то там темные стены пронзали черточки и искорки света. Фрэнк знал, что за существа содержатся в отдельных стойлах: «коровы», которые то заходили, то выходили, белые «овцы» с черными мордами (одна-две-три-четыре-пять-шесть), «петух», устроившийся на балке над ними, и самое главное существо – «лошадь» Джейк, светло-серый, почти белый, который повернул нос и глаза к Фрэнку и зафыркал. Фрэнк засмеялся.
– Я же в платье, – возразила Элоиза.
– Ты ж в кальсонах, да? Он чистый. Я его почистил перед твоим приходом.
Все они прошли вместе с Джейком по темной земле к указанному месту, потом Элоиза перебралась через забор, папа помог ей, и вскоре она уже сидела на спине у Джейка, держа его за гриву, а папа обхватил Фрэнка руками, поднял высоко в воздух, и Фрэнк начал размахивать ногами, а затем его усадили на спину Джейка перед Элоизой, и та обняла его рукой.
– Боже мой, – сказала мама. – Ну, это даже мило, несмотря ни на что.
– Я трех лет от роду ездил на пастбище на отцовских першеронах[8], – сказал Уолтер. – Вот на клейдесдалей[9] дяди Леона он меня не пускал, а першероны…
Под Фрэнком шевелилась теплая, округлая серая поверхность, а Элоиза взяла обе его руки в свои и положила их на гриву.
– Держись, Фрэнки, – сказала она, и он покрепче ухватился за лошадиные волосы.
Элоиза крепко прижимала его к себе – он чувствовал ее через свою одежду. Перед ним возвышался монументальный серый силуэт, оканчивающийся двумя кончиками, а потом серое существо зашевелилось, и они двинулись вперед. Фрэнк обожал двигаться вперед – неважно, на чем: фургоне, коляске, культиваторе. Он взмахнул руками, но Элоиза крепко держала его. Лошадь двигалась, а папина голова по-прежнему оставалась прямо у него перед глазами, но когда он повернулся посмотреть на маму, она показалась меньше. Мама стояла, положив руки на бедра. Все звери уставились на него – овцы, коровы, другая лошадь. Петух слетел с насеста, подняв крылья, и заквохтал.
– Молодец, – сказал папа.
1922
За ужином Рагнар, Элоиза и папа сидели прямо, так что Фрэнк тоже выпрямился. Рагнар, Элоиза и папа никогда не вставали из-за стола во время ужина, и Фрэнк тоже оставался на месте. Рагнар, Элоиза и папа никогда не елозили на стуле, а Фрэнк елозил. Рагнар, Элоиза и папа взяли в руки ножи и вилки и стали резать сосиски. Фрэнк прижал внешнюю сторону ложки к своему сладкому картофелю, поднял ее и снова прижал.
– Поешь, Фрэнки, – сказала Элоиза, и Фрэнк сунул кончик ложки в оранжевую горку и поднял ее. К ложке немного пристало, Фрэнк поднес это ко рту.
– Молодец, – похвалил папа.
– Ja, jeg elske søt poteter, når det er alt det er[10], – сказал Рагнар.
– Может, Рагнару и не нравятся сосиски из кролика, – сказал папа, – а вот я их люблю. Всегда любил. Тебе стоит помнить, Элоиза, что фермеру не обязательно выращивать и продавать все, что он сам ест. Вокруг нас целый мир возможностей.
– Я люблю фазана, – сказала Элоиза.
– Я тоже, – согласился папа. – Вот выйдешь на кукурузное поле после сбора урожая, а фазаны там подклевывают упавшие зерна. В детстве мы их били из рогаток, просто для развлечения. Ну, и на ужин, конечно.
Фрэнк дотронулся пальцем до кусочка сосиски, потом подобрал его и положил в рот. Она была горькая, не то что сладкий картофель. Он скривился, но взял еще кусочек.
– Он готов есть что угодно, – сказал папа. – Полезное качество для фермера. Когда я был во Франции, там ели все, что движется или растет. Меня это восхищало.
– Ты ел улиток? – спросила Элоиза.
– Если повезет, – ответил папа. – Рыбку прямо с головой, зажаренную до жесткости. Это мне нравилось меньше. Их скотина тоже ест почти все. Тыкву. Репу. Пиво. Я как-то видел, как человек поил лошадь пивом.
– Во Франции есть пиво? – спросила Элоиза.
– На севере, где мы были, есть.
– Долго ты там был?
– Меньше года. Хотелось бы остаться подольше, повидать разные места.
Где же мама? Мысли Фрэнка обратились к ней. Может, она наверху? Хотя Фрэнк уже умел карабкаться по лестнице и спускаться обратно, не падая, папа не дал ему пройти. Фрэнк давно не видел маму, хотя иногда слышал ее голос в воздухе.
– Мама! – сказал Фрэнк.
– Тебе пока нельзя к маме, – сказал папа. – Но бабуля скоро спустится.
– Мама, – повторил Фрэнк.
Элоиза, сидевшая к нему ближе всех, легонько стукнула его по голове и указала вилкой на его сосиску.
– Ешь, тебе полезно, – сказала она. – Вырастешь большим и сильным.
Фрэнк покрепче сжал в руке ложку, поднял руку и опустил ложку на кучу сладкого картофеля. Куча подскочила.
– Нет, – сказал папа.
– Нет, – откликнулся Фрэнк.
– Ешь, – продолжил папа. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы это есть.
Рагнар и Элоиза переглянулись. Рагнар откашлялся.
– Jeg skjønner en tantrum komme[11].
– Чепуха, – буркнул папа. – Фрэнки, веди себя как большой мальчик и ешь свой ужин.
Элоиза покосилась на лестницу, затем с трудом перевела взгляд на стол и снова на Фрэнка.
– Фрэнки, нет… – сказала она.
Он знал, что означает «нет», и это слово его раздражало. Он положил обе ладони на край стола и сделал глубокий, глубокий вдох, обычно предшествовавший громкому, громкому звуку. Он чувствовал, как звук идет из его стула, даже из ног, которыми он колотил, и когда звук вырвался наружу, он изо всех сил оттолкнулся от стола, стул откинулся назад, Фрэнк увидел потолок и угол столовой, а потом спинка стула грохнулась на пол, Фрэнк выкатился набок, прочь от Элоизы, и помчался к лестнице. Папина большая рука поймала его за шкирку, ухватила за плечо и развернула. Он не знал, где находится, комната вертелась перед глазами слишком быстро, хотя Фрэнк изо всех сил пытался не отрывать взгляда от лестницы, наверху которой он увидел бабушку Мэри – вернее, только ее ноги, остального ему не было видно, а потом у него перед глазами оказался пол. Он лежал на коленях у папы со спущенными штанами, и каждый шлепок сопровождался словом:
– Не. Вздумай. Убегать. От. Меня. Молодой. Человек.
Папа поставил его на ноги и наклонился к нему, Фрэнк снова ощутил резкий запах, и жар, и красноту, и шум, и тогда он зажмурился и кричал до тех пор, пока папа основательно не наподдал ему, и только тогда Фрэнк замолчал. Все замолчали. Фрэнк лежал на спине. Перед глазами у него была раскрывшая рот Элоиза, а рядом с ней Рагнар. Звук бабушкиных шагов становился все ближе и ближе, и наконец она посадила его.
– Не знаю, что с ними происходит в два года, – вздохнула она. – Как будто родного ребенка кем-то подменили.
– Посадите его обратно на стул, – сказал папа. – Ему надо доесть.
Бабушка встала, подняла Фрэнка и усадила на стул, который Элоиза поставила в прежнее положение. Фрэнк затих. Все вернулось к тому, с чего началось: все сидели прямо, никто не елозил. Фрэнк хотел есть. Он с самого начала хотел есть. Бабушка Мэри вложила ему в руку ложку. Фрэнк пользовался ею как мог, но сосиску ел руками. Папа, судя по всему, не возражал.
После того как Фрэнк откусил три кусочка, папа спросил:
– Как Розанна?
– Устала, – ответила бабушка. – Очень устала. Скорее бы ребенок вышел. Скорее бы.
Комната перестала трястись, и Фрэнк несколько раз вздохнул.
Папа сказал:
– Он орет, но, надо признать, почти никогда не плачет и не ноет.
Уолтеру казалось, что, возможно, он выращивает слишком много овса, но когда ты Лэнгдон, а твоя мать – Чик, это так естественно: сажать овес, есть овес, кормить скотину овсом, спать на овсяной соломе и, самое главное, наслаждаться всеми этапами выращивания овса. Он уговорил своего шурина Рольфа – тот теперь управлял фермой Опы и Омы, хотя старики по-прежнему жили в доме, – и в этом году посадить сорок акров. Рольфу было двадцать лет, но здравого смысла – как у десятилетнего. У Розанны мозгов хватало на них обоих.
Больше всего Уолтеру нравилось вязать снопы и убирать овес в скирды. Стояла жара, пыль лезла повсюду – в волосы, одежду, сапоги, глаза и нос, – но поле убранного овса было достижением, предварявшим полный амбар сена и зерна, благодаря чему все – и люди и скотина – переживут зиму. Овсяная солома имела красивый желтый цвет, бледнее золота, но полезнее.
А еще Уолтеру нравилось, что август был месяцем гостей и больших компаний. Со всего графства к нему на ферму сходились мальчики и мужчины, а он ходил к ним, и всегда было полно еды и разговоров. К тому же Джейк и Эльза – терпеливые, сильные, элегантные серые лошадки – прекрасно справлялись с жатвенной машиной. Неважно, кто ими управлял. Ими мог управлять даже ребенок, и они все равно выполняли свою работу. Не убегали, как тяжеловозы Тео Уайтхеда в тот год, когда они сломали жатвенную машину о забор, из-за чего молотьбу пришлось отложить на четыре дня, пока занимались ее починкой.
Когда приходили гости, Розанна устраивала ужин на заднем дворе, под пеканами. В тени заранее расстилались скатерти, заставленные хлебом, бобами, карамелизованной морковью, сладкой кукурузой, арбузами и шинкованной капустой, и как только гости рассаживались, она выносила жаркое, два блюда, чтобы на всех хватило. Посередине лежало масло, которое она сама готовила, солила и продавала в городской лавке. Все говорили, что это лучшее масло во всем графстве.
Помимо их собственных семей, являлись Уайтхеды, Льюисы и Смиты, которых Уолтер и Розанна видели только во время жатвы и сбора урожая. Все приходили целыми семьями: мужчины помогали с жатвой, женщины готовили, а дети играли. Розанна устроила детей в боковом дворе, где было двое качелей – из шины и из доски, – а девочки под руководством Элоизы крутили рычаг маслобойки, в которой сбивали мороженое. Хотя Уолтер не выращивал персики и не знал никого, кто бы этим занимался, Розанна купила целую кучу персиков в городе и самые спелые добавила в мороженое. Из всех семейств, которые вместе занимались жатвой и, следовательно, вместе обедали, только семья Уолтера делала мороженое. День у Уолтера всегда длился долго, потому что он выращивал так много овса.
Но вы только посмотрите на Фрэнка – вот доказательство пользы овса. Он на несколько дюймов выше маленького Льюиса и бегает быстрее, а ведь тот на месяц старше. Как бишь его? Ах да, Орен. Старшего мальчика, которому скоро четыре, звали Дэвид. Когда Уолтер шел мимо, Дэвид Льюис стоял лицом к Фрэнку и кричал, а Фрэнк колотил по земле найденной им палкой. Орен просто молча переводил взгляд с одного на другого, и Уолтер услышал, как Дэвид крикнул:
– О’кей, Фрэнк, стой там и скажи, что мне делать.
Уолтер усмехнулся.
– Дэвид, беги ко мне, толкни меня! – крикнул Фрэнк, бросил палку и развел руки в стороны.
Когда Дэвид побежал, Фрэнк развернулся к нему плечом и сбил того с ног. Мальчишки покатились по траве. Грубые игры, и Уолтер знал, что его Розанна или Эмили Льюис быстро положили бы этому конец, но поскольку Фрэнк бросил палку, можно считать это всего лишь рукопашной схваткой. Уолтер полагал, что всем мальчишкам это занятие на пользу. Особенно Орену, который стоял на месте, сунув палец в рот. По мнению Уолтера, им с Говардом в детстве не хватало игр: когда они не работали, то должны были сидеть тихо, делать, что велено, говорить только тогда, когда к ним обращались. В результате ему иногда казалось, что он вообще не знал брата. Уолтер зашагал быстрее. Хотелось есть, а еще он не желал, чтобы Розанна пилила его за то, что он позволил мальчишкам лишнего.
Как только Уолтер вымыл руки у колонки, остальные поняли, что пора приводить себя в порядок и занимать место за столом.
Прежде всего каждый из них выпил залпом несколько стаканов воды, а затем пошли разговоры.
– Ну и жара! Как думаете, сколько сейчас? За сотню уже перевалило? Ну хоть не так влажно. Недавно у Билла Уайтхеда было хуже. Там у реки всегда влажно.
Покачали головами.
– Но надо отдать ему должное, урожай собрали знатный.
Потом:
– Вот, попробуй, Рольф. Розанна – мастер по части шинкованной капусты. Хороший кусок мяса, Уолтер. Тощий, но вкусный, это верно. Сколько будешь забивать в этом году? У меня подвал полон грудинкой и сосисками, не успеваю есть. В этом году аж до мая не пришлось забивать курицу. Арбузы хороши. Но для арбузов у нас почва недостаточно песчаная. А как у вас картошка в этом году? Я ее даже не сажал, просто прикрыл навозом и соломой. То и дело хватаю растение и поднимаю, смотрю на клубни.
А потом, когда наелись:
– Можешь сажать сколько угодно кукурузы, Отто, но на этом не заработаешь, разве что свиней кормить. Чем больше свиней, тем больше прибыли. Я их зову ходячими долларами. Кузен Марты подкинул нам в этом году нескольких дюроков[12]. Я люблю ветчину из гемпширов[13], но ее кузен говорит, из дюроков бекон лучше.
За этим последовало долгое обсуждение пород свиней. Сам Уолтер держал беркширов, и они любили овес. Впрочем, чего они не любили? Уолтер был счастлив. Заговорили о машинах: кузен Билла Уайтхеда в Сидар-Рапидс купил свой второй «Форд» модели «Т» за двести шестьдесят долларов, но ему пришлось выложить еще сорок за электрическое зажигание.
– По крайней мере, сейчас можно такое установить, – сказал Ральф Смит. – Мой дядя сломал руку, когда перед войной заводил эту штуку.
Уолтер откашлялся, но промолчал. Он пока не разобрался, как можно одновременно иметь заложенную ферму и машину, поэтому, как и отец, предпочитал лошадей.
Вышла Розанна с малышом Джо на руках. Джо исполнилось уже пять месяцев, он был крупным и здоровым. И не скажешь, что поначалу все было как-то неопределенно, хотя масштабов неопределенности не знал даже сам Уолтер. Ребенок родился совсем маленьким, хотя и припозднился, согласно расчетам Розанны и ее матери. По мнению матери Розанны, он даже выглядел поздним. «Как старичок, – сказала она, – весь изможденный и морщинистый». А потом еще и молока не было, ни в первый день, ни во второй, и Розанна, вне всякого сомнения, беспокоилась. Ну, а от доктора Геррита было настолько мало толку, что Мэри просто велела ему уйти. Сам Уолтер считал, что помогла овсянка. Розанна смогла поесть – сначала с водой, потом с молоком, потом со сливками, а потом и с маслом. Каждый день ей становилось лучше, а вслед за ней – и малышу Джо, и только посмотрите на него теперь. Мать Уолтера, как обычно, заметила, что он – копия самого Уолтера: густые темные волосы и толстые щечки. Уолтер наблюдал за тем, как Розанна обошла стол с Джо на руках, говоря:
– Джоуи, Джоуи, посмотри, все наши друзья пришли к тебе в гости!
Джоуи положил одну руку ей на щеку, а другую Розанна держала в своей. Она говорила, что Джо не такой развитый, как Фрэнки был в его возрасте, но сам Уолтер не помнил. Весенний малыш больше времени проводил на улице, и Уолтеру, видевшему его чаще, казалось, что он понимает Джоуи лучше, чем Фрэнка. Джоуи по-прежнему просыпался по ночам, но Розанна не жаловалась и слегка ему потакала.
Самое странное, что Фрэнк перестал обращать на Розанну внимание – как будто не слышал ее голоса. Он поворачивал голову только тогда, когда к нему обращались Элоиза или Рольф (редко) или сам Уолтер. Мэри считала, что это нормально, и мать Уолтера с ней соглашалась, но Розанне нелегко было с этим смириться.
– Когда-нибудь, – сказала ее мать, – у тебя их будет столько, что ты и не вспомнишь, чем один отличался от другого.
А Элоиза заметила:
– Но ты всегда вспоминаешь, что я была хуже всех.
– Кое-чего из памяти не выкинешь, мисс! – не уступила ей Мэри.
Уолтер, однако, и представить не мог, что бы они делали без Элоизы. Теперь она частично взяла на себя готовку, убирала постели, вытирала пыль. Она носила воду и всю зиму поддерживала огонь в камине, потому что Розанна сильно болела. Когда Уолтер бывал занят, она могла покормить свиней и овец. Сильная была девчонка – хорошо развитая, крупная. Уолтер считал, что она заслужила право жечь лампу столько, сколько ей надо было, когда хотелось почитать или заняться вязанием. Керосина хватало. Шитье ей давалось хуже, поэтому Розанна сшила ей два красивых платья и пальто. Года через три она выйдет замуж – наверняка за одного из парней, которые сейчас поглощают сладкую кукурузу Уолтера, – и что им тогда делать?
Розанна считала, что Уолтер вечно паникует заранее, но с такими низкими ценами было о чем волноваться. Как ни крути, но сейчас счета оплачивали свиньи и цыплята, яйца и сливки. Один парень в Эймсе разводил тяжеловозов и отправлял их на корабле в Европу, поскольку на войне погибло так много лошадей, что там некого было разводить, но что заставляло Уолтера нервничать (может, в силу его собственного военного опыта), так это длина цепочки поставок. Скажем, каждые сто миль кто-нибудь получает право урвать кусок пирога. Допустим. Значит, если отправлять кукурузу, овес, свиней или говядину в Су-Сити, ну, это двести миль, а Канзас-Сити – все двести пятьдесят. До Чикаго около трехсот двадцати пяти миль, а дальше Уолтеру даже и думать не хотелось. Можно сказать, чем дальше, тем куски становятся тоньше или доллары бледнее, – вот как Уолтер об этом думал. Так что отправлять тяжеловозов во Францию или Германию? Странное это дело. Как пшеницу в Австралию. Уолтер относился к этому с недоверием. Все его богатство здесь, вокруг этого стола: куры в курятнике, кукуруза в поле, коровы в хлеву, свиньи в свинарнике, Розанна на кухне с Джо и Фрэнком, притаившаяся в комнате задумчивая Элоиза. Уолтер осмотрелся. Рабочие уже освежились и травили анекдоты. Слышали про фермера, который выиграл в лотерею? Как будто лотереи еще проводились. Когда его спросили, что он собирается делать с миллионом долларов, доложил Тео Уайтхед, тот ответил: «Наверное, буду работать на ферме, пока все не потрачу».
Слишком много овса. Слишком много овса. С чего бы Уолтеру беспокоиться о таком изобилии…
1923
Розанне нравилось ездить в коляске. В морозный денек в конце зимы, когда над заледеневшими полями нависало тусклое, суровое небо, а вдалеке ярко светило солнце, хорошо было заняться делами в городе, пока лошадей не забирали сеять и пахать. Нужно было сделать кое-какие дела, кое-кого проведать. Джейк резво бежал вперед, должно быть, радуясь легкости коляски, – совсем не то что тащить ее на поле по рыхлой земле, и Розанна едва прикасалась к поводьям. В городе, после того как она отвезет корзину яиц и масла в магазин Дэна Креста, она отведет Джейка в конюшню, при которой есть лавка с кормами, и он вдоволь наестся овса. Это была приятная прогулка, и Розанна собиралась вернуться на ферму к двум часам. Конечно, в будни дел было мало: Льюисы вывешивали сушиться белье, Эдгар Френч выгонял овец на выпас у дороги, – все люди чем-то занимались, и возникало ощущение, что жизнь не стоит на месте.
Но в субботу весь город бурлил. В Денби было три церкви: Сент-Олбанс (которую посещала семья Розанны), Первая методистская (которую посещала семья Уолтера) и лютеранская на Норт-стрит. Все дамы из каждой церкви были заняты то одним, то другим: либо убирали в церкви, либо собирались в кружки по рукоделию, либо совершали покупки, а некоторые вместе обедали. Если Розанна ездила в город в субботу (а учитывая, что Элоиза ходила в школу, у нее не было особенного выбора), ей приходилось надевать хорошую одежду – что-нибудь модное и хорошего качества. Ее все прекрасно знали, и никто не принял бы ее за городскую леди, но это не значило, что она может выглядеть так, будто притащилась с фермы. Поравнявшись с первыми домами (дом Линчей на северной стороне Вест-Мэйн и дом Бертов на южной стороне), она дважды щелкнула языком и тряхнула хлыстом, подгоняя Джейка. Лучше ехать побыстрее. Суббота отличалась от воскресенья, когда они ходили в церковь (хотя методистам не обязательно было приходить каждую неделю, особенно если ты с фермы). По воскресеньям они доставали лучшую воскресную одежду – строгую и унылую. По воскресеньям она надевала шляпку и стягивала волосы в тугой пучок. По субботам Розанна выглядела на свои двадцать три года; по воскресеньям – напоминала собственную мать.
Конечно, погода в городе стояла такая же, но казалось, будто было теплее. Светило солнце. Розанна опустила верх коляски и помахала рукой прохожим на тротуаре (миссис Лоуренс, ее старой учительнице; отцу Бергеру, который не утратил дружелюбия несмотря на то, что она перестала ходить в Сент-Олбанс; Милдред Клэр, которая знала ее мать всю жизнь). Помахав отцу Бергеру, она вспомнила о своем наивном беспокойстве по поводу крещения Фрэнка и Джо. С Джо она совсем с ума сходила, но потом это прошло. Она выглянула из-за откинутого верха коляски и снова посмотрела на отца Бергера. Совсем старик стал. Ее мать и другие дамы из алтарного общества бесконечно на него жаловались.
Потом ее остановила эта девица, Мэгги Берч, лучшая подруга Элоизы, и подбежала к коляске. Розанна мило улыбнулась ей, хотя считала девушку несколько легкомысленной или, может даже, «пронырливой». Но Мэгги тоже широко улыбалась.
– Доброе утро, миссис Лэнгдон. Я как раз надеялась вас встретить.
– Здравствуй, Мэгги. Как у тебя дела?
– Хорошо, спасибо, миссис Лэнгдон… – Она замялась.
– Элоиза говорила, ты собираешься учиться на секретаря, Мэгги, – сказала Розанна.
– Да, мама разрешила. Я могу поехать на курсы в Ашертон и пожить у тети Маргарет и ее мужа, доктора Лискомба. Вы с ними знакомы?
– К сожалению, нет.
– У них такой большой дом. Уверена, я заблужусь во всех этих комнатах. Но… я хотела спросить у вас…
– Что? – спросила Розанна.
– Ну… вы знаете театр «Стрэнд»?
– Конечно, – ответила Розанна.
Джейк фыркнул и тряхнул ушами – надо же, муха в это время года!
– Я бы очень хотела пойти туда и посмотреть кино, а у моего кузена Джорджа теперь есть автомобиль, и он обещал свозить меня, но я бы хотела взять с собой Элоизу.
– Это десять миль, – сказала Розанна. – А от нашего дома – все тринадцать.
– Джорджи хорошо водит машину, – заверила ее Мэгги.
Глядя на Мэгги, Розанна раздумывала, стоит ли задавать вертевшийся у нее на кончике языка вопрос: обсуждали ли они это с Элоизой? Девичья часть Розанны была уверена, что обсуждали, а материнская полагала, что лучше не знать. Так что Розанна дала ответ, который давали все матери с начала времен:
– Посмотрим.
Девушка помрачнела, и Розанна догадалась, что миссис Берч поставила ей условие: Мэгги поедет, только если с ней будет Элоиза или кто-нибудь еще. Розанна тряхнула поводьями, на этом закончив разговор. Если она встретит в городе мать Мэгги – что вполне вероятно, – она с ней это обсудит.
Этель Коркоран. Мартин Фиск. Герт Ханке. Лен Харт. Старая, молодой, старый, старый. Каждому из них Розанна махала хлыстом, улыбалась, с каждым здоровалась. Напротив лавки Креста она сказала Джейку «Стой!», хотя тот и так уже остановился у коновязи, где мальчишки метали пенни о стену магазина, прыгали и кричали. Розанна вышла и привязала Джейка к столбу между «Фордом» и новеньким «Шевроле купе».
– «Купе»! – пробормотала Розанна, доставая горшок с маслом.
Дэн Крест открыл перед ней дверь лавки и забрал у нее горшок.
– Как жаль, что вас не было в прошлую субботу, миссис Лэнгдон, – сказал он. – Приходили четверо – только вдумайтесь, четверо – ваших лучших клиентов, хотели вашего масла. Знаете миссис Карлайл? Она не может без него испечь основу для пирога.
– Сама я использую лярд[14], – сказала Розанна.
– Ну, она француженка по материнской линии, – заметил Дэн Крест. Поставив горшок на прилавок, он спросил: – Надеюсь, вы и яйца принесли?
– Всего три дюжины, – сказала Розанна. – Сама проверила их на свежесть. И они крупные. Сегодня утром снова их помыла.
Когда она вышла на улицу, чтобы взять ящик, один из мальчишек, которые метали пенни, гладил Джейка по носу. Розанна сказала:
– Родни Карсон, если приглядишь за Джейком, я дам тебе никель[15].
Никель равнялся цене одного яйца, если она соглашалась на обмен. Если же она просила денег, то получала четыре цента. Но она выручала пять долларов за масло и в придачу товаров на сумму шесть долларов.
– О’кей, миссис Лэнгдон, – ответил Родни Карсон. – Джейк – хорошая лошадка.
– Верно, – согласилась Розанна.
Удивительно, как даже от такого простого разговора у нее посветлело на душе. В это время года, когда все то таяло, то замерзало и было покрыто слякотью, на ферме было особенно грязно. Как же приятно просто надеть чистое платье, чистые туфли, красивые перчатки и лучшую шляпку и выехать в коляске на дорогу!
– Я скоро вернусь, Родни.
Когда она поставила ящик на прилавок, Дэн как раз аккуратно достал брикет масла из горшка и взвесил его. Десять фунтов.
– Что ж, другим дамам я даю всего сорок центов за фунт, миссис Лэнгдон, но вам предложу пятьдесят, раз уж на ваше масло такой спрос. Хотя, конечно, в это время года вкус у него не очень яркий…
– Полагаю, вы заметите, что у моего вкус есть, – сказала Розанна, едва заметно тряхнув головой. – Наши коровы едят очень хорошее сено, особенно в этом году.
Потом она прибавила:
– Вы не возражаете? – и отошла от прилавка в глубь магазина, как будто что-то ее там заинтересовало. Но там ничего не было. Она знала, что ей нужно. Некоторое время она притворялась, что всего лишь обдумывает его предложение, ей доставляло удовольствие с невозмутимым видом просто разглядывать товары у всех на виду. Это самое главное. По крайней мере, за пределами фермы она не собиралась постоянно волноваться, как Уолтер. Она намеревалась вести себя так, как делали это городские женщины, глядя на других с достоинством, хотя бы потому, что она тщательно проверяла все свои яйца на свежесть, чтобы среди них не попалось порченых, и масло у нее было жирное и вкусное, и они с Джейком так красиво смотрелись, когда ехали по дороге.
За прилавком Дэн Крест обслуживал женщину постарше, которую Розанна никогда раньше не видела, возможно, хозяйку «купе». Розанна замерла, прислушиваясь, так, чтобы даже платье не шуршало.
– Да, мэм, – говорил Дэн. – Превосходное свежее масло, только сегодня утром доставили с фермы. Лучшее в округе. – Она не слышала, что ответила женщина, а потом Дэн сказал: – Семьдесят пять центов за фунт, не побоюсь заметить.
– Боже мой! – сказала женщина.
– Французская семья в городе покупает только это.
– Неужели, – заметила женщина. Дэн только теперь покосился на Розанну. – Ну, я…
Но ему удалось продать масло – два фунта, – а еще посетительница купила сосисок. Когда Розанна вернулась к прилавку, он сказал:
– Шестьдесят два цента и ни пенни больше.
Розанна ответила лишь:
– Гляжу, у вас яблоки остались.
– А, – сказал Дэн, – это красновато-коричневые с востока. Знаете Шмидтов там?
Розанна покачала головой.
– Он хранит их в крытой яме, выкопанной недалеко от реки. Казалось бы, из-за сырости они должны там гнить, но нет, крепкие, хрустящие.
И вот начался торг. Розанна подумала, что могла бы быть кем угодно, если бы не была женой фермера. Но она не жалела об этом – она этим гордилась.
У Фрэнка в доме было любимое место, о котором никто не знал. Когда папа находился на улице, Джоуи спал, а мама была на кухне, Фрэнк взбирался по лестнице в комнату родителей, приподнимал краешек сине-зеленого стеганого покрывала, ложился на спину и заползал под кровать. Он скользил по гладкому полу в дальний угол у самой стены, клал руки за голову и смотрел на каркас маминой и папиной кровати. Снизу кровать интересовала его гораздо больше, чем сверху. У него как будто бы был собственный домик, темный и полный теней, и он мог рассматривать вещи, которые его увлекали. Например, ножки кровати напоминали перевернутые кексы со спиралями наверху: задние ножки извивались в одну сторону, а передние – в другую, совсем как на перилах лестницы, когда поднимаешься по ней – то туда, то сюда. Каркас кровати был сделан из гладкого красноватого дерева, которое Фрэнку тоже нравилось, и с обеих сторон торчали колышки. Лучше всего было то, что по низу кровати квадратиками шли веревки. Фрэнку нравилось проводить по ним пальцами, обводя по краю, но он никогда не просовывал палец между веревкой и тяжелым матрасом, потому что однажды он попытался и у него застрял палец, а вытаскивать было больно.
Под кроватью не было игрушек – но это не имело значения. Ему нравилось под кроватью, потому что там не было ничего: ни кур, ни Джоуи, ни Элоизы, ни овец, ни слова «нет». Он мог просто лежать здесь, и никто ему ничего не говорил. Под кроватью было так тихо, что иногда он засыпал. Мама не возражала против того, чтобы он там прятался. Она не раз говорила: «Что ж, по крайней мере, там тебе ничего не угрожает». Элоиза иногда подходила к кровати, отбрасывала покрывало и кричала: «Бу! Я тебя вижу!» – и они оба смеялись, особенно потому, что он заранее знал о ее приближении, ведь он видел ее ноги из-за края покрывала.
Но папе не нравилось, что он забирается под кровать, поэтому папа запретил ему там прятаться и всегда очень злился, если находил Фрэнка под кроватью. А сегодня воскресенье, и они едут на коляске к бабушке на ужин, и на Фрэнке хорошая одежда – чистые штанишки и рубашка. Ему велели сидеть внизу и не забираться под кровать, но, оставшись один, он сделал именно то, что ему запретили делать.
Фрэнк и сам не понимал, почему иногда делал именно то, что ему запрещали. Казалось, стоит кому-нибудь что-то ему запретить, как это оседало у него в голове, – и что еще оставалось делать? Это как пинать Джоуи. «Не бей своего брата. Никогда не бей своего брата, понимаешь? Если увижу, как ты бьешь брата, то выпорю тебя, понял?»
Но что значит бить? Иногда, когда Джоуи шел рядом, достаточно было просто дотронуться до него, и он тут же падал и начинал реветь. А бывало, врежешь ему как следует – и ничего. Больше всего Фрэнку нравилось пробовать что-то новое. Интереснее всего было испытывать что-то новое на Джоуи, тем более что кот всегда убегал, даже когда мама не выгоняла его из дома из-за грязи. Фрэнку было предельно ясно: если ты что-то держишь в руке, неважно, что именно, просто необходимо это как-то использовать. Если это камень – нужно поскрести им о землю или о стену. Если вилка – надо ткнуть ею в яйцо, или стол, или Джоуи. Если палка – нужно ею что-нибудь ударить. Если отвертка – нужно закрутить винт, папа показал ему, как это сделать. На Рождество мама подарила ему коробку с восемью карандашами (синий, зеленый, челный, количневый, филетовый, оланжевый, класный и жеееееелтый) и книжку-раскраску, но он обязан был испытать их на столе и на коврике, на полу и на стене, и даже на собственной коже. Только стена по-настоящему рассердила родителей – его за это выпороли, – но над пятнами оланжевого у него на ногах они смеялись.
Раздался крик:
– Фрэнки? Фрэнки, я тебя не вижу! Где ты?
Он молчал. Потом появились мамины туфли, взлетело одеяло, и она вытащила его за руку из-под кровати, поставила на ноги и похлопала по спине со словами:
– Я только что погладила эту рубашку, но посмотри на нее – вся в пыли! Не знаю, что мне с тобой делать, Фрэнки!
Она снова похлопала по нему и, схватив его за руку, отвела вниз. Возле лестницы стоял папа и смотрел на них.
– Где он был? – спросил он.
– Ох, у нас в комнате.
– Где?
– Господи, Уолтер, он просто…
– Под кроватью?
– Ну…
– Нечего защищать его, Розанна. Он знает, что под кровать нельзя, а ты ему десять минут назад сказала…
– Я просто надену свитер поверх…
– Фрэнк, сынок, иди сюда, – велел папа. – Встань вот сюда.
Папа указал на пол у самых своих ног. Мама слегка подтолкнула его, и Фрэнк подошел и встал, где надо.
– Ты был под кроватью?
Фрэнк покачал головой.
– Спрашиваю еще раз. Ты был под кроватью?
– Нет, – сказал Фрэнк, потому что больше сказать было нечего.
– Фрэнк, ты не послушался меня, а сейчас еще и врешь. Что мне теперь делать?
Фрэнк молча уставился на него.
– Ну же, скажи, что мне теперь делать.
Фрэнк опять покачал головой. Папа сказал:
– Придется тебя выпороть.
– Нам пора, – вмешалась мама. – Может, после…
– Ждать нельзя. Если наказать лошадь или собаку через пять минут после проделки, они не поймут, за что их наказывают. С мальчиком то же самое.
Розанна сделала шаг назад.
Уолтер снял ремень. Иногда он использовал ложку или щетку, потому что, как правило, был одет в рабочий комбинезон, но сейчас они собрались в гости, и у него был ремень. Он ухватил ремень за пряжку, и Фрэнку пришлось стоять лицом к окну, пока папа приспускал ему штаны и расстегивал его нательный комбинезон. Наконец папа стиснул плечо Фрэнка и начал хлестать его по попе. Фрэнк умел считать: он досчитал до шести, но боль затуманила его разум, и дальше он считать не смог. Но он не упал. Отчасти потому, что папа не позволил бы ему упасть, но еще потому, что Фрэнк не хотел падать. Каждый раз, как он заваливался вперед, папа удерживал его и наносил очередной удар. По щекам Фрэнка катились слезы, но он не стал вытирать их рукой или рукавом. Ему пришлось их слизывать, потому что они падали ему на губы. Потом все кончилось, и боль, и удары. Они с папой стояли молча, и папа застегнул ему нательный комбинезон и подтянул штаны. Затем он развернул его, и Фрэнк оказался лицом к папиным коленям. Уолтер наклонился вперед. Глаза у него горели.
– Фрэнки, – сказал он, – почему я тебя выпорол?
– Я забрался под кровать.
– А еще почему?
– За вранье.
– Скажи: «Я соврал».
После недолгого колебания Фрэнк повторил:
– Я соврал, – хотя ему казалось, что ложь у него вырвалась помимо воли.
– Ничего не бывает просто так, Фрэнки, – сказал Уолтер. – Тебя наказывают за непослушание и обман. Ты умный мальчик, смелый мальчик, и мы с твоей мамой очень тебя любим, но я никогда не видел никого более упрямого.
Папа встал, просунул ремень обратно в петли и застегнул пряжку. Вышла мама с заспанным Джоуи на руках.
Фрэнку казалось, что кожа у него под штанами горит огнем, но он держался прямо, пока слезы на щеках высыхали, а потом мама взяла его за руку и отвела на кухню. Усадив Джоуи на высокий стульчик, она окунула тряпку в ведро с водой и вытерла Фрэнку лицо.
– Не понимаю я тебя, Фрэнки, – сказала она. – Просто не понимаю. С виду настоящий ангелочек, но иногда в тебя будто дьявол вселяется!
Фрэнк промолчал. Несколько минут спустя они сели в коляску. Мама несла пирог и буханку хлеба.
– Ну, к ужину мы в любом случае поспеем, – сказала она.
Папа тряхнул поводьями и ответил:
– Да, должны.
– Но нас спросят, почему мы опоздали.
Папа пожал плечами. Фрэнк откинулся на подушку.
1924
Следующий ребенок оказался девочкой, и с ней не было никаких хлопот. Бабушки никак не могли согласиться, в кого она пошла такая смирная: мать Уолтера, Элизабет, утверждала, что это, должно быть, наследственность со стороны Розанны, а мать Розанны, Мэри, не желая выглядеть менее любезной, клялась, что это наследственность со стороны Уолтера. Девочку назвали Мэри Элизабет в честь обеих бабушек. У нее были темные волосы, но голубые глаза.
– У моей бабки были голубые глаза, – сказала мать Уолтера. – В нашей семье они то появляются, то исчезают.
Но смотреть в глаза как Аугсбергерам, так и Фогелям было все равно что глядеть на небо в солнечный день.
После рождения Мэри Элизабет Розанна не вставала с постели две недели, но не потому, что чувствовала себя ужасно, как после Джоуи, а потому, что стояла зима, на улице было холодно, все замерзло, и ей, в общем-то, делать было нечего. Мать провела с Розанной неделю, потом на неделю ее сменила мать Уолтера, и Розанне оставалось только дремать, кормить младенца и пробовать все, что предлагали бабушки: разумеется, овес во всех видах, вкусный и успокаивающий, а еще блинчики и сушеные яблоки, сваренные в яблочном сидре с корицей и сахаром, или вафли (Элизабет привезла из дома вафельницу). Счастливее всего Розанна чувствовала себя, когда сидела на краешке кровати, кормила младенца и наблюдала в окно за Фрэнком, который, закутавшись так, что виднелись только глаза, играл в снежной крепости, которую мать Розанны помогла ему построить в боковом дворе. В этом году снег был отличным – глубоким, не слишком мерзлым и не слишком рассыпчатым. Как приятно было смотреть на Мэри Элизабет и видеть в ней просто ребенка, а не список того, что Розанна должна сделать, как было с Фрэнки и Джоуи. Уолтер тоже радовался тому, что в этот раз родилась девочка. («Может, с этой мы хоть немного передохнем», – сказал он.) А потом мать Уолтера открыла дверь и спросила:
– Розанна, я приготовила немного куриного бульона. Он так хорошо согревает. Хочешь тарелочку?
Фрэнки и Джоуи крепко спали – последний даже слегка похрапывал, чего, по мнению Элоизы, двухлетний ребенок не должен был делать, – но Элоиза бодрствовала, слушая, как в соседней комнате Розанна и Уолтер обсуждают подержанный «Форд» модели «Т». Розанна хотела, чтобы Уолтер купил его, но тот был против. Они спорили уже целую неделю. Уолтер утверждал, что слишком потратился на семена. Как бы дешево продавец их ни отдавал, все равно получилось слишком дорого. Розанна настаивала, что у нее есть двадцать долларов и она знает, что у Уолтера есть тридцать, а машине уже пять лет.
– Я выращиваю топливо для лошадей. Как я могу вырастить топливо для машины? Если соберешься в город, то сначала придется поехать в тот же город за бензином.
Элоиза, которой нравилось ездить в кино в Ашертон с Мэгги и Джорджем (они уже несколько раз ездили), не понимала, зачем Розанне машина. Если верить Джорджу, «Фордом» почти невозможно научиться управлять, если тебе больше двадцати, но Розанна была убеждена, что научится, и притом быстро.
– Будь у меня деньги, я бы скорее потратил их на трактор. Он бы мне больше пригодился, – сказал Уолтер.
Элоиза полностью была с ним согласна. Ферма располагалась в трех милях от города – в хорошую погоду туда и обратно можно и пешком дойти. Но она не могла не восхищаться Розанной: та никогда не кричала, не злилась, даже не ныла. Она просто без конца упоминала об этом, а если Уолтер терял терпение, опускала глаза и замолкала. Но потом, разумеется, начинала все сначала. «Даже не пытайся в чем-либо отказывать Розанне, – всегда говорила их мать, – этим ничего не добьешься». Особенно в полночь, подумала Элоиза, в середине посевного сезона. Она повернулась набок и сунула голову под подушку.
Теперь, когда Фрэнку почти исполнилось пять, у него появились определенные обязанности. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он должен был раскладывать на полу одежду на следующий день – она выглядела так, как будто там лежал человек (он сам), но этот человек улетел (или лег спать). Утром он должен был одеться, прежде чем спуститься вниз и пойти кормить кур и лошадей (свиней и овец папа кормил сам). Возле двери висело его пальто, и его он тоже надевал сам, вместе с шапкой и варежками. Сапоги стояли на крыльце. Фрэнк с папой надевали сапоги одновременно. Иногда он надевал их не на ту ногу, но даже так ему все равно приходилось в них выходить: на то, чтобы переодеться, времени не было, потому что животные хотели есть.
Сначала они несли овес и сено лошадям: Фрэнк высыпал овес из ведра в кормушку, а папа вилами накладывал им сено. Затем, взяв еще одно ведро овса, Фрэнк обходил двор и бросал зерно курам, а папа тем временем проверял, есть ли у кур яйца. Иногда, если яиц было много, Фрэнк тоже относил несколько штук в дом, но делать это надо было осторожно, чтобы они не разбились. Яйца – это и еда, и деньги, и Фрэнк прекрасно понимал, что это значит.
Когда они возвращались в кухню, Джоуи сидел на высоком стульчике и ел приготовленный мамой завтрак, а Мэри Элизабет сидела в корзинке на столе и смотрела на потолок. Фрэнк любил подойти к ней и начать подпрыгивать. Иногда она начинала плакать, но он делал это не для того, чтобы заставить ее разреветься. Он просто хотел, чтобы она повернула голову, или подняла руки, или начала сучить ножками. Мама всегда говорила:
– Будь добр к сестричке, Фрэнки.
– Я добр, – отвечал Фрэнки.
– Хмм, – изрекал папа.
Джоуи просто смотрел на них, поворачивая голову то к Фрэнку, то к маме, то к папе, то назад к Фрэнку. Джоуи никогда не кормил лошадей или кур. Это была работа Фрэнка.
А еще Фрэнку доверяли отводить лошадей на пастбище. Начинали с Джейка. Папа надевал на голову Джейка нечто под названием недоуздок[16] и вкладывал веревку в руку Фрэнка, а тот шагал вперед по прямой, не оглядываясь. Когда они добирались до уже открытых папой ворот на пастбище, Фрэнк заводил Джейка внутрь и разворачивал его. Они стояли смирно, пока папа снимал недоуздок, а потом Фрэнк с папой делали шаг назад и папа закрывал ворота. Та же процедура повторялась с Эльзой. В хорошую погоду папа разрешал Фрэнку кататься на Джейке, но на Эльзе – никогда. По словам папы, Эльза была немного «склочной» и не вполне надежной. Днем Фрэнк отводил лошадей домой. Этой работой он особенно гордился.
А вот сидеть в «Форде», положив обе руки на руль и делая вид, что поворачиваешь его вправо и влево, было весело и совсем не похоже на работу. Если бы он куда-нибудь ехал, ему пришлось бы встать на сиденье, но ему этого не разрешали. Просто сидеть и издавать всякие звуки было куда веселее. Смешнее всего было издавать такой звук, как будто автомобиль подскакивает на ухабе, и потом подпрыгивать на сиденье.
Мама тоже давала ему поручения. Он поправлял на их с Джоуи кровати оранжевое покрывало, которое сшила для них бабушка Элизабет, и убирал под него подушки, подбирал их с Джоуи грязную одежду и складывал ее в корзину. У Джоуи одежда всегда была грязнее, чем у Фрэнка. Трудно было не признать, что Джоуи его ужасно разочаровал. Как говорил папа, Джоуи – ужасный нытик, и ему все время надо говорить, чтобы он перестал. Фрэнк прекрасно знал, что уж он-то никогда не ноет. А еще Джоуи снились кошмары, и он кричал по ночам, так что Фрэнк взял на себя обязанность (на этот счет мама ничего ему не говорила) будить Джоуи, если тому снился страшный сон. Иногда он довольно сильно тряс брата, но не сильнее, чем это делал папа.
Помимо всего прочего, Фрэнк учился читать. Он еще не дорос до школы, но мама взяла у учителя букварь, и он уже почти все прочел. Это было легко. И каждый раз, как он читал очередную страницу, мама обнимала его и восклицала:
– О, милый Фрэнки, ты ведь станешь президентом, правда?
Иногда Джо хотелось тишины и покоя. Вот как сейчас, например, когда он сидел на нижней ступеньке крыльца, все было почти идеально. Его мучитель, Фрэнки, куда-то запропастился – кто знает куда, да и кому какое дело? – а мама меняла подгузник Мэри Элизабет в доме. Она знала, что Джо никуда не уйдет, раз ему было велено оставаться на месте – он оставался. Она дала ему коробку домино, его любимую, и он раскладывал костяшки друг за другом на второй ступеньке так, чтобы уголки соприкасались. Мама пересчитала для него точки и показала, что на некоторых костяшках точек больше, а на других меньше, но Джо не было дела до точек, разве что ему нравилось, как они выглядят на фоне черных прямоугольников. Больше всего ему нравилось смотреть на целый ряд, а еще лучше поле костяшек домино, плоское, прямое и чтобы не было ничего лишнего. Его очень огорчало, если случалось выложить целое поле так, как надо, а в коробке при этом еще оставалось домино, но еще хуже, когда костяшки заканчивались, а в поле оставался пробел. Он подозревал, что можно было определить заранее, что получится, но не знал, как это сделать. Он также знал, что время от времени приходил Фрэнки и вынимал костяшки из коробки, из ряда, из поля и держал при себе или бросал куда-нибудь, так что Джо приходилось их искать, или даже засовывал в рот и высовывал, как язык, если Джо просил их вернуть. Мама очень редко заставала Фрэнки за этим занятием. Каждый раз, как Джо пытался сообщить что-то важное насчет Фрэнки, ему велели прекращать ныть. Несмотря на то что Фрэнки и все его проделки очень донимали Джо, он понятия не имел, что с этим делать.
Он встал и посмотрел на собранный ряд домино. Довольно длинный. Джо улыбнулся.
Фрэнк глубоко вжался в диван, надеясь спрятаться от мамы, чтобы, когда она спустится вниз, уложив Джо спать, она его не заметила и не стала загонять в постель. Он чувствовал себя так, будто внутри у него бушует сильный ветер, и, попробуй она уложить его спать, ветер сдует его прямо с кровати и понесет обратно вниз. Он попытался как можно лучше спрятаться и напрягся изо всех сил – так его будет сложнее поднять, а ему будет легче возражать.
Вот она идет.
Мама все-таки заметила его, но, закусив губу, прошла в столовую. Расслабившись, Фрэнк снова сел и принялся разглядывать все лица. Да, бабушка Мэри. Да, Элоиза. Да, дядя Рольф. Да, дед Отто. Да, Ома и Опа. С этими и с некоторыми другими он был хорошо знаком. Но тут были еще Том (ему семь лет), Генриетта (шесть) и Мартин (девять) – его дальние родственники, которые, как говорила Розанна, жили далеко-далеко, в городе, где нет коров, свиней, кур и даже лошадей, одни только высокие дома, твердые дороги и много-много автомобилей. Троюродные братья и сестра приехали на День благодарения и жили у бабушки Мэри.
– Ох, – вздохнул Опа, – опять я объелся. И как такое произошло, я вас спрашиваю?
– Опа, – сказала бабушка, – можно вдоволь наесться гуся или пирога, но не того и другого сразу.
– Ja, ja, ja, – отвечал Опа. – И все же я застрял на стуле и больше никогда не смогу двигаться.
Вернувшись в комнату, мама поцеловала Фрэнка в темя, где у него не было волос.
– Если будем так сидеть и ничего не делать, то заснем, – сказал папа. – Давайте сыграем во что-нибудь.
– Что-нибудь веселое для детей, Уолтер, – предложила бабушка.
Папа посмотрел на Фрэнка, потом на маму, а та сказала:
– Ничего, ляжет попозже.
Но Фрэнк сидел тихо, зная, что мама может в любой момент передумать.
Потом он перебрался за стол, где сидели все остальные. Он стоял на коленях на стуле между Мартином и Генриеттой. Он наклонился вперед, уперевшись в край стола. В руке он держал веревку, к которой была привязана пробка. Фрэнк знал о пробках все, потому что они с Джо играли с пробками в ванной. Если погрузить пробку под воду, она всплывет, а иногда и вовсе выскочит из воды. Пробки – это весело. Все девять пробок лежали по кругу посередине стола, и к каждой пробке была привязана веревка. Помимо детей, играли еще бабушка Мэри, Опа и папа. Папа положил на стол зеленые кости. Иногда Фрэнк играл и с костями, считая точки и складывая два числа. Папа считал, что это для него хорошая практика. Джо даже точки считать не умел. Прямо перед Фрэнком высилась небольшая горстка бобов – всего десять. Когда папа выложил их перед ним, он попросил его пересчитать их. В этом не было ничего трудного, но все лица озарились улыбками. Фрэнк отлично понимал, что бобы – это его деньги, и он хотел получить еще.
Папа показал ему, что надо делать. Он бросил кости раз, два, три раза, и на третий раз вышло число семь, и Фрэнк должен был потянуть за веревку так, чтобы его пробка не попала под крышку от горшка, которую папа опустил на стол. Крышка опустилась очень быстро и с резким грохотом, а когда папа поднял ее, под ней обнаружилась пробка Фрэнка, поэтому ему пришлось отдать папе один боб. Пробка Мартина успела улизнуть, так что папа дал Мартину один боб. Генриетта и Опа отдали папе по бобу и так далее. Теперь у Фрэнка осталось девять бобов.
Фрэнку не хотелось расставаться с бобами, но сначала он не мог понять, как этого избежать. Каждый игрок бросал кости, и все молча смотрели на них, а пока Фрэнк складывал числа, крышка то опускалась, то нет. Хуже всего было, если он тянул за веревку просто для подстраховки. Так ему пришлось отдать три боба. Фрэнк почувствовал, что начинает злиться. Но Мартин смеялся, Том смеялся, даже Генриетта смеялась, хотя она потеряла много бобов. Фрэнк знал, что если заплачет, закричит или закатит истерику, его тут же уложат спать, поэтому он поджал губы и пристально смотрел на кости. Опустилась крышка. Крышка поднялась. Ему пришлось заплатить один боб бабушке Мэри. В этот момент Мартин прошептал ему на ухо:
– Это всегда семь, Фрэнки. Просто следи за семеркой.
Фрэнк прекрасно знал, что семь – это шесть плюс один, пять плюс два или три плюс четыре. В следующий раз, когда выпала семерка, он дернул за веревку, и пробка приземлилась ему на колени. Он поднял голову. Папа вручил ему боб. У него оставалось три боба, а теперь их стало четыре. Он засмеялся. В следующее мгновение кости и крышка перешли к нему.
– Сможешь опустить крышку, Фрэнки? – спросил папа. – Я могу сделать это за тебя.
Фрэнк взял в руку крышку. Вытянувшись на стуле, он наклонился над столом. Все пробки лежали посередине, кругом, и из них торчала веревка. Фрэнк стиснул в руке кости и бросил их на стол. Они упали далеко друг от друга. Шесть и два. Не семь. Он снова взял кости. На сей раз он немного расслабил руку, как делал Мартин, и позволил костям перекатиться туда-сюда по ладони. Затем снова бросил их. Один кубик подскочил. Четыре и три. Он опустил крышку на пробки. Раздался громкий стук.
– Не так сильно, Фрэнки, – сказал папа.
Фрэнк поднял крышку. Под ней осталось пять пробок. Пять человек отдали ему свои бобы. Он отдал три боба и сделал это прежде, чем ему объяснили, что надо делать.
– Ja, ja, – сказал Опа. – У мальчишки природный дар. Когда-нибудь мы расскажем ему про дядю Ганса.
– Нет никакого дяди Ганса, – вмешалась бабушка Мэри. – У меня ушли годы на то, чтобы это понять.
– Кто такой дядя Ганс? – спросил папа, стоя за спиной у Фрэнка.
– Дядя Ганс был везунчик, – сказал Опа.
– Нет никакого дяди Ганса, – повторила бабушка Мэри.
– Верно, – сказал Опа, и все рассмеялись.
Однако Ганс существовал на самом деле. Опа уже рассказывал Фрэнку эту историю.
Однажды Ганс вышел из деревни и направился к темным горам. Навстречу ему из леса вышел ежик и спросил Ганса: «Хочешь жить со мной в лесу? Я дам тебе огромную ель, и ты сможешь поселиться на ней. Она будет вся твоя». Но Ганс отказался и пошел дальше. Через некоторое время из норы в земле вылезла лиса и обратилась к Гансу: «Доброе утро! Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе прекрасную пещеру, всю украшенную прозрачными, сияющими, красивыми сосульками». Но Ганс посмотрел на нору и сказал: «Нет, спасибо». Он пошел дальше, и тут с высокого дерева спустилась синяя птичка и сказала: «Я дам тебе волшебное перо, и если ты сожмешь его в руке, то сможешь подняться высоко в небо и увидеть прекрасное озеро со множеством лодок». Ганс едва не соблазнился, но чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что он повернулся и пошел дальше. А затем к нему подскочил волк с большими зубами и длинной, грубой шерстью, и Ганс очень испугался. А волк зарычал: «У меня для тебя ничего нет! А ты можешь мне что-нибудь дать?» – «У меня есть пенни, – пролепетал Ганс. – Это все, что у меня есть, чтобы начать жизнь в городе».
Глаза волка загорелись желтым светом, и он прорычал: «Могу я взять у тебя пенни? У меня нет даже пенни». И Ганс отдал ему пенни, не столько от страха, сколько из жалости. Из всех повстречавшихся ему зверей волк был единственным, у кого ничего не было. Забрав пенни Ганса, волк спросил: «Хочешь, я тебя подвезу?»
Ганс кивнул. Волк припал к земле, и Ганс вскарабкался ему на спину. А потом волк встал и помчался по дороге. Утопая в его мехе, Ганс крепко обхватил его за шею, и в мгновение ока волк превратился в великого принца, который жил во дворце. Когда они достигли дворцовых ворот, волк сказал: «Из всех моих подданных лишь ты один готов был дать мне пенни, потому я нарекаю тебя лордом Гансом, Гансом-Везунчиком, и ты до конца жизни будешь жить со мной у меня во дворце». И ворота открылись. Что бы там ни говорила бабушка Мэри, Фрэнк знал, что и для него, и для Опы Ганс-Везунчик существовал на самом деле.
Когда игра закончилась, мама взяла его на руки. У него было одиннадцать бобов – на четыре больше, чем у Генриетты, и на один больше, чем у Тома. Мама отнесла его в постель. Ему как раз хватило сил спрятать бобы под подушку, прежде чем он уснул.
Со своего места Мэри Элизабет видела несколько новых интересных предметов в комнате. Ближе всего из них были ее собственные ноги, торчавшие перед ней, как это часто бывало, указывающие наверх, но не двигающиеся, хотя ей казалось, будто они шевелятся. Ей удавалось только слегка покачивать ими то вперед, то назад, но Мэри Элизабет догадалась, что причина этой новой неподвижности в том, что мама обула ее в новые башмачки. Они были новыми и интересными, потому что привлекали внимание своим ярким цветом. Она наблюдала за ними. А потом Джоуи присел на корточки рядом с ней и услужливо сказал:
– Мэй Лиз красные туфельки. Мэй Лиз красные туфельки.
За туфельками и за Джоуи был Фрэнки. У Фрэнки имелся другой новый и интересный предмет: он торчал позади него, волочась по полу, а также выглядывал спереди. У него были уши и глаза, но он не выглядел живым. Фрэнки носился по комнате, и предмет следовал за ним. Фрэнки помахал рукой. Мэри Элизабет повернула голову и тело сначала в одну сторону, потом в другую, наблюдая за Фрэнки. Потом Джоуи подбежал к нему, схватил нижний край предмета и дернул его вверх, и Фрэнки упал.
– Это мое! – сказал Джоуи.
Затем мальчишки занялись тем, что всегда занимало Мэри Элизабет: они начали тянуть и толкаться, то туда, то сюда, пока Фрэнки не пихнул Джоуи так, что тот упал назад и начал кричать. Фрэнки ударил его и сказал:
– Хватит ныть, а то я тебе врежу, мало не покажется!
Мэри Элизабет подтянулась, используя тот же стул, о который опиралась всегда, – это было проще простого, особенно в туфельках, – и, преисполнившись волнения, обогнула стул, засмеялась, убрала руку со стула и помахала. Джоуи повернулся к ней. Слезы немного поутихли. Он полежал на полу, вздохнул и сел. Фрэнки и новый предмет убежали в столовую, и Мэри Элизабет услышала мамин голос:
– Мальчики, чем вы там опять занимаетесь? Если еще раз услышу вопли, свяжу вас вместе, как на прошлой неделе, и вам придется снова учиться действовать сообща! Ваши драки сводят меня с ума!
Мэри Элизабет сделала еще два шага, но ее ноги и туфельки не слишком хорошо работали, и хотя она все еще держалась одной рукой за стул, а второй махала, она не была уверена, что сумеет добраться от стула к столу. Да, она запуталась, вне всякого сомнения. Замерев, она посмотрела на Джоуи.
Джоуи к тому моменту как раз сел, скрестив ноги, и уставился на нее.
И действительно – она отпустила стул и махала в воздухе обеими руками. Такого раньше не случалось.
Улыбаясь, Джоуи подполз к ней, присел на корточки и сказал:
– Давай!
Она наклонилась к нему.
Верхний край красных туфелек врезался ей в кожу.
Она согнула колено – правое, то, которое чаще знало, что делает.
Она не упала.
Она согнула левое колено. Затем снова правое.
Джоуи подполз ближе и протянул к ней руки.
Она замахала руками, упала ему в объятия, и он засмеялся. Она тоже захихикала.
В комнату снова ворвался Фрэнки.
– Мама на тебя сердится, – сообщил он.
Мэри Элизабет оперлась о руки и колени, поползла назад к любимому стулу, подтянулась и залезла на него.
Фрэнки и Джоуи опять катались по полу и дрались. В комнату влетела мама, схватила их и резко поставила на ноги. Ложкой, которую она держала в руке, она шлепнула обоих по попе, потом подошла к Мэри Элизабет и взяла ее на руки.
– Бог ты мой, как я переживу эту зиму? – пробормотала она.
1925
Уолтер сидел за столом в кухне. Было еще темно, и Розанна с Мэри Элизабет пока не спустились. Рагнар кормил свиней, и в любую минуту должен был появиться Фрэнк, одетый и готовый кормить лошадей, так что Уолтер с некоторым нетерпением ждал завтрака. За плитой стояла Ирма, которая заменила Элоизу в качестве помощницы по домашнему хозяйству. Росту в ней было от силы футов пять.
Уолтер не знал, что и думать об этой девушке, на которой женился Рагнар. Она говорила, ей девятнадцать, хороший возраст, но выглядела она значительно моложе и была до ужаса неуклюжа. У нее были хорошие волосы, и она могла бы быть симпатичной, если бы не лишилась двух передних зубов, и, хотя Рагнар не говорил, как это произошло, Уолтер подозревал, что это был несчастный случай. С тех пор как Рагнар привел ее домой, она уже один раз потеряла сознание, стукнувшись о потолок курятника. Вышла собрать яйца, а когда не вернулась, Розанна пошла проверить, что с ней, и увидела, что та лежит на спине, в руке два разбитых яйца, а на ней сидят курицы. На то, чтобы как следует прийти в себя после этого, ей понадобилось два дня. Еще она уронила две тарелки и чашку и прищемила себе палец дверью. Нередко она спотыкалась о порог.
– Боже мой, – всегда говорила она, – как глупо! – как будто собственная неуклюжесть каждый раз саму ее удивляла.
Уолтер не понимал, в чем дело. У нее были не особенно большие ноги для ее малого роста. Они с Розанной с нетерпением ждали, когда она заменит Элоизу в доме, но по сравнению с ней Элоиза работала, как машина.
– Мы как будто обзавелись четвертым ребенком, – заметила Розанна.
Что ж, по крайней мере, девчонка была с легким характером, нетребовательная. Пока что они жили в спальне Рагнара. Уолтер намеревался попросить Рольфа и Отто летом помочь ему сделать пристройку с западной стороны дома, с отдельным входом. Тогда Мэри Элизабет получит собственную комнату, а Фрэнк и Джоуи переедут в комнату попросторнее.
– Ой, из одного вытекает желток, – сказала Ирма.
– Ничего, сделай яичницу, – сказал Уолтер.
– Хотите, чтобы я сделала яичницу?
– Да, Ирма.
Она отвернулась, и через минуту-другую ей удалось вывалить яичную массу ему на тарелку рядом с недоеденной колбасой. Выглядело не слишком аппетитно. Он принялся ложкой соскребать остатки овсянки со дна миски. Как же ему хотелось, чтобы завтраком вновь занялась Розанна, но тогда что останется делать Ирме? Она же ничего не умеет – выросла не на ферме и училась недостаточно хорошо, чтобы получить сертификат преподавателя. Иногда Розанна поручала ей прибраться в доме, но и это у нее выходило из рук вон плохо, а стоило указать на недостатки в ее уборке, она страшно расстраивалась и начинала каяться.
– О, Розанна, я родилась неудачницей, верно? Так всегда говорила моя матушка.
С тех пор как Рагнар привел ее в дом, прошло три недели.
Зато Фрэнки ее обожал. Он сбежал вниз по лестнице, пока Уолтер резал вилкой колбасу.
– Доброе утро, папа! – пропел он. – Доброе утро, Ирма!
А Ирма в ответ:
– О, милый Фрэнки, вот и ты! Я как раз гадала, когда ты спустишься поесть. Смотри, я посыпала твою овсянку коричневым сахаром. – Она покосилась на Уолтера. – Совсем чуть-чуть. Тебе что-нибудь снилось, Фрэнки?
– Мне снилось, что я сижу на кленовом дереве, а вокруг зеленая трава, а потом ветви дерева вдруг опустились, и я съехал на землю.
– Наверное, замечательный был сон!
Уолтеру пришло в голову, что он никогда не спрашивал Фрэнки, что ему снилось. Розанна, конечно, спрашивала. Самому Уолтеру снились самые прозаические сны на свете, например о том, как он пытается повернуть сеялку в углу одного из полей, а та застряла.
– А еще, – сказал Фрэнк, – у меня в комнате был Джейк, и он сидел на стуле в углу.
– Какой забавный сон! – засмеялась Ирма.
Фрэнки тоже захихикал. Он проглотил овсянку, и Ирма положила ему кусок колбасы и яичницу.
– Было вкусно, – сказал он, когда доел.
– Ну и дурачок же ты, – сказала Ирма.
Уолтер отодвинул свой стул от стола.
– Смотри-ка, прояснилось. Может, выдастся погожий денек.
Фрэнки соскочил со стула.
По мнению Розанны, самым полезным качеством Ирмы было то терпение, которое она проявляла с Джоуи, а он и правда требовал адского терпения. Возможно, это их и сблизило, ведь сама Ирма тоже требовала безграничного терпения. Розанне, как правило, его недоставало. Ей казалось, будто она топает по дому в состоянии бесконечного раздражения. Она даже написала Элоизе, которая осваивала домоводство в Университете штата Айова (и была отличницей – кого этим удивишь?), жила в женском общежитии и училась играть на пианино.
«Если я недостаточно говорила тебе, как ценю твою опрятность и неиссякаемую энергию, – писала Розанна, – прошу меня простить. Я очень это ценила».
В ответ Элоиза написала:
«Ты не могла бы сшить мне вельветовое платье, если я пришлю тебе выкройки? Уверена, мама в обморок упадет от одного вида выкройки! Très au courant![17]»
Да уж наверняка, подумала Розанна, но платье сшила. Выкройка оказалась довольно простой, и она сама почувствовала себя très au courant.
Подшивая подол, она наблюдала за тем, как Ирма и Джо играют с вездесущей коробкой домино. Эту коробку она подарила Джо прошлым летом, и теперь он глаз с нее не спускал. Сама коробка уже почти разваливалась, но он не позволял Розанне переложить костяшки в другую. А еще у него над правой бровью был приклеен кусочек изоленты. Под ней ничего не было, но Джоуи утверждал, что это место у него болит, а от боли помогает только «пластырь». «Пластырь» дала ему Ирма, которая привезла его в сумочке с собой. Розанна никогда такого не видела, но потом оказалось, что их продает и Дэн Крест. Они помогали при царапинах и маленьких порезах, но в доме «пластырями» пользовались только Джоуи и Ирма.
Ирма помогала Джоуи ставить костяшки вертикально, не очень длинными рядами, а потом опрокидывать их, толкая первую костяшку в ряду. Это была хорошая игра для Джо, требовавшая много времени, и у него получалось все лучше и лучше: он мог поставить в ряд девять или десять костяшек, не опрокинув их раньше, чем ему захочется (или пока их не опрокинет Фрэнки, но Ирма ловко и быстро пресекала это). Иногда ей удавалось отвлечь Джоуи от домино, и тогда она помогала ему учиться прыгать и крутиться, а также кататься на подаренной ему на Рождество игрушечной лошадке. Каким-то образом ей отлично удавалось создать вокруг Джоуи пространство, куда Фрэнк не мог ворваться с насмешками, пинками и побоями. Это оттого (Розанна ценила это и не ревновала), что Фрэнки тоже любил Ирму. Ирма рассказывала Фрэнки разные истории, и он ей тоже иногда что-нибудь рассказывал. Поэтому Розанна готова была взвалить на себя больше домашней работы, лишь бы освободиться от забот, связанных с ее такими разными сыновьями.
Однако с Мэри Элизабет (которая как раз проснулась и звала маму) она Ирме такой свободы не давала. Розанна отложила шитье и, когда Ирма подняла голову, жестом велела ей продолжать то, чем она занималась. Розанну одолевали кошмары: ей представлялось, как Ирма падает с лестницы с Мэри Элизабет на руках, или ударяет голову ребенка о край кухонного шкафа, или спотыкается и падает на девочку. Розанна не могла избавиться от своих страхов, но вслух о них никогда не говорила.
Мэри Элизабет была не такой активной, как Фрэнки, и не такой боязливой, как Джоуи. Кое-что она готова была попробовать, но не все. Розанна считала, что у нее на лице задумчивое выражение. Как-то раз, незадолго до Рождества, когда ей было – сколько? – месяцев десять, она подползла к книге и взяла ее в руки. На глазах у Розанны она открыла книгу и принялась переворачивать страницы, аккуратно прижимая крошечный указательный пальчик к уголку страницы, загибая его, а затем сжимая страницу между большим и указательным пальцем и переворачивая. Она не порвала ни одной страницы. Сейчас она стояла в колыбельке, вытянув вперед руки.
Розанна уложила ее на спину, чтобы сменить подгузник. Эту процедуру дочка тоже переносила спокойно. Ее легко было приучить к горшку (Розанна всегда начинала рано и действовала решительно, потому что с этим делом лучше не тянуть). Она сняла с Мэри Элизабет распашонку, оказавшуюся сухой, и посадила девочку на горшок. Мэри Элизабет сидела спокойно, не подпрыгивая и не ерзая. Когда она сделала свои дела, Розанна протянула ей кусок бумаги и помогла вытереться. Мэри Элизабет такой послушный ребенок, и из нее вырастет полезная девушка, это ли не мечта? Розанна обожала ее, хотя дочка была несколько невзрачной (Розанна видела это, но никогда-никогда не говорила об этом и проявляла, возможно, чрезмерную заботу). По правде говоря, ребенку весьма шло ее имя: Мэри (простушка) Элизабет (респектабельная). Розанна думала, что, если у нее родится еще одна девочка, она даст ей имя поизящнее. Доркас? В городе есть Доркас. Элен? Есть ли в городе Элен? Да, в семье Карсонов. Она, вероятно, начала свой жизненный путь как обычная Хелен. Мэри Элизабет вытянула ручки, и Розанна надела на нее детский комбинезон, который связала осенью. Она осторожно обхватила девочку за талию, пока та засовывала ноги в башмачки. Завязав шнурки, Розанна подвела ее к лестнице и, крепко держа за руку, принялась спускаться вместе с ней. Лестница была крутая, покруче многих, поэтому Розанна редко позволяла детям бегать по ней и только в ее присутствии (даже Джоуи, которому уже почти три, даже Фрэнки, которому пять, – с этой лестницей лучше не шутить).
Внизу ее поджидал сияющий Джоуи.
– Мама! Мама! Смотри! – крикнул он, указывая на ряд костяшек домино.
– Сколько всего костяшек, Джоуи? – спросила Розанна.
Джоуи посмотрел на Ирму. Ирма что-то беззвучно прошептала, и Джоуи выкрикнул:
– Шестнадцать!
– Шестнадцать! Ну надо же, как много!
– Мэй Лиз! – сказал Джоуи. – Дотронься!
– Ты серьезно? – спросила Розанна. – Хочешь, чтобы Мэри Элизабет их опрокинула?
Джоуи возбужденно закивал. Ирма тоже кивнула. Наверное, это ее идея. Мэри Элизабет подошла к столу и коснулась первой костяшки; весь ряд рухнул, и наблюдать за тем, какое удовольствие получили от этого дети, было действительно волнующе.
– Ты хороший мальчик, Джоуи, – сказала Розанна.
– О да, – поддакнула Ирма, – я тоже так считаю.
В этом году, когда пришло время стричь овец, у Фрэнка появились новые обязанности. Заранее никто не знал, когда появятся стригали, в какое-нибудь утро они внезапно объявлялись, стригли двадцать овец, которых держал папа, оставались пообедать, а потом шли на ферму на другой окраине города, где было голов сто овец. Перед их приходом Фрэнку всегда велели не путаться под ногами: ему позволялось сидеть на заборе и смотреть, но спускаться в загон или заходить в сарай запрещалось, а то мало ли что он там натворит, пока никто за ним не приглядывает. Фрэнк и правда все время что-нибудь вытворял, когда никто за ним не следил, пусть даже потом ему грозила порка. Но наблюдать за тем, как стригут овец, было интереснее, чем что-нибудь вытворять. В этом году ему поручили прыгать на уложенной в мешок шерсти, чтобы туда больше вместилось. Это было отличное занятие.
В то утро, когда пришли стригали, мама выглянула в окно и, увидев их, позвала папу к задней двери. Погода стояла солнечная, сухая. Папа вышел к стригалям, чтобы обсудить с ними оплату, пока мама искала для Фрэнка рубашку с длинными рукавами и высоким воротом. Прежде чем он успел выскочить за дверь, мама заправила ему в носки штанины комбинезона и сказала:
– Учти, сегодня тебя ждет ванна, и не вздумай капризничать.
Фрэнк скатился вниз по ступенькам крыльца.
Феликс и Хармон чередовались. Папа и Рагнар ловили овцу, накидывали ей на шею веревку и подтаскивали к стригалям. Затем Феликс или Хармон переворачивал овцу на спину и клал у себя между ног. Сначала он состригал шерсть у нее на голове, затем вокруг шеи. Потом переходил к животу и выстригал гладкие ряды сверху вниз. Шерсть ложилась на землю, будто одеяло, а овцы постепенно становились все тише и тише, даже переставали блеять, потому что, по словам папы, радовались, что им не придется все лето таскать на себе всю эту шерсть. Если не подстричь их, они, чего доброго, под ее тяжестью повалятся на землю и подохнут. Однако без шерсти они смотрелись ужасно. Фрэнку они казались глупыми и будто бы удивленными.
После того как руно падало на землю, папа или Рагнар складывали и скатывали его, а потом убирали в мешок. Тут-то и подходила очередь Фрэнка: он забирался в мешок и, пока папа или Рагнар держали его за руку, прыгал по всему руну. Он подпрыгивал так высоко, как только мог, и почти на одном месте. Пока он был занят этим, тот из взрослых, кто не держал его за руку, ловил следующую овцу. Фрэнк не собирался отдыхать, потому что ему хотелось показать Феликсу и Хармону, как хорошо он умеет прыгать. А после всех двадцати овец наступило время обеда. Фрэнк нежился на солнышке, а все овцы сгрудились вместе у кормушки. У нестриженых так бы не получилось. После ухода стригалей мама заставила Фрэнка раздеться догола и принять ванну в кухне. Когда он помылся и вытерся насухо, она отвела его к окну и осмотрела, нет ли на нем клещей. Двух нашла на спине, двух на ногах и одного в волосах. Она прижгла их горячей спичкой, и они отвалились. Все это время она приговаривала:
– Ух, ненавижу клещей! – а Фрэнк послушно стоял неподвижно.
Каждый год Уолтер заявлял, что намерен вырвать, или выкопать, или каким бы то ни было иным способом избавиться от зарослей шелковицы, отделявших поле за амбаром от остальных акров его земли, и каждый год они с Рагнаром ходили туда, и он с минуту чесал затылок, а потом просто обрезал ветви деревьев. Как говаривал его отец, они были «высотой с лошадь, обладали бычьей силой и упрямством свиньи», но они мешали ему работать на заднем поле. А дело было в том, что в зарослях шириной в пару футов, протянувшихся на четверть мили, повсюду торчали шипы. Если нужно было попасть на заднее поле, приходилось обходить их, потому что через них, понятное дело, пройти было невозможно. Для этой полосы такие деревья были нетипичны. Уолтер слышал, что на юге они встречались чаще. В середине прошлого столетия (когда все американские фермеры намеревались – от мысли о том, до чего это глупо, Уолтер усмехался – в подражание английскому дворянству на протяжении многих поколений ухаживать за своей землей да еще охотиться на лис) установилась мода на подобные живые изгороди. Однако если заменить их колючей проволокой, придется все время следить, чтобы в ограде не было дыр, а если появятся – срочно латать их, чтобы ни одно животное не выскочило. Через живую изгородь из красильной шелковицы никакая скотина не проберется. По правде говоря, никакой зверь в своем уме к ней даже не подойдет. Но эта штука казалась вечной, более вечной, чем амбар и дом, потому что ее посадили еще до их постройки. Наверное, старик Литчфилд, у которого Уолтер купил ферму, выстроил здесь амбар как раз из-за живой изгороди – все-таки на четверть мили меньше забора, за которым надо приглядывать. В результате амбар стоял не там, где предпочел бы его видеть Уолтер. Это была очередная вещь, раздражавшая его на ферме. Впрочем, Розанне дом нравился.
Поразительно, думал Уолтер, затачивая садовые ножницы, как какие-то вещи на ферме, которые тебя вообще не волновали, когда ты ее покупал, – которых ты на самом деле даже не замечал! – по прошествии лет начинают тебя изводить. Когда в первый раз ступаешь на собственную землю, так радуешься ее приобретению, что все кажется прекрасным. Даже совершенным. Но год за годом – а прошло уже шесть лет, шесть раз наступала весна, лето, осень и зима (грязь, жара, нечеловеческая усталость от сбора урожая, снег), – всякие лишние действия начинали действовать на нервы. А все, что шло не так на ферме, требовало дополнительных действий. Именно это и олицетворяла для Уолтера длинная, непроходимая живая изгородь.
И все же Уолтер понимал, что почти не может представить себе иной жизни. Ему уже тридцать. Десять лет назад он трудился на отца, опустив голову и поднимая глаза лишь затем, чтобы посмотреть на следующий поросший кукурузой холм. У него имелись навыки, которые одобрял его отец: например, он мог идеально ровно засеять поле кукурузой или починить упряжь так, что она выглядела почти новой. А потом будто взорвалась бомба, и где он оказался два года спустя? На севере Франции, если считать Камбре Францией (некоторые не считали и называли его Камерик[18]), и кукурузное поле превратилось в акры крови и грязи, но его внимание привлекали не танки, которые использовались там якобы впервые, а едва слышное среди грохота снарядов пение птиц и крошечные фиолетовые ягодки на разнесенных взрывами кустах. Не считая танков, сражений и траншей, Камбре казался почти знакомым. Ландшафт был такой плоский, горизонт – такой низкий. А потом все закончилось, и по пути домой, в Джорджии, он подхватил грипп, но поправился, а Говард, болевший на ферме с родителями, – нет, хотя мама выздоровела, и потом она неоднократно говорила: «Вместо него должна была умереть я», – и при этом отец всегда уходил из комнаты, а мама закрывала лицо руками. Уолтер мог лишь похлопать ее по колену.
Но вот он здесь, и закупочные цены поднялись, и у него есть Розанна, и все те идеи, которые приходили ему в голову, когда он проезжал через разные города – Сидар-Рапидс, Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, – просто испарились. Он вырос на ферме. А теперь он и сам фермер и уже не мальчишка, и его аж с толку сбивает, как быстро Фрэнки обошел его, став надеждой его собственных родителей и жены на что-то, что не имеет отношения к красильной шелковице, неудобно расположенным амбарам, перебору коров и недобору свиней (или наоборот).
Что ж, подстригать шелковицу было легко. Утром он мог пройтись с одной стороны, днем – с другой и покончить с этим делом за один день, но изгородь оставалась там, где была, – жесткая, плотная и тернистая, словно заноза в заднице, хотя досаждала она только ему: отец, например, мечтал о такой, поскольку его бесило, что коровы все время прислоняются к забору, а к шелковице попробуй прислонись. Фрэнки любил бросать плоды в стенку амбара, Розанна находила их необычайно вкусными, хоть и труднодоступными, а зимой дерево горело ярко и давало много тепла. Еще Розанне нравилось, что плоды – лжеапельсины – можно разрезать, натереть ими плинтусы, дверь и подоконники, и это прогонит насекомых и пауков. Иногда из прямых и крепких стволов шелковицы Уолтер даже вырезал столбы для забора. Список можно продолжать и дальше. Уолтер уколол палец о шип, но, справедливости ради, уколоться можно было и о проволоку, что с ним не раз случалось.
Если кто и помнил о том, как опасно растить детей на ферме, так это Розанна. Одним глазом она всегда поглядывала в окно и за дверь. Постоянно проверяла, закрыты ли ворота напротив крыльца, от которого уходила тропинка в большой-пребольшой мир (особенно на дорогу). Всегда выставляла за дверь ботинки и сапоги и часто мыла руки, не говоря уж о том, чтобы стирать носовые платки и банданы. Уолтеру бесплатно предложили хорошего годовалого бычка, но Розанна решила, что не позволит мужу завести его до тех пор, пока… да она, в общем-то, пока не решила. И никаких здоровых боровов, только поросят, которых продавали через несколько месяцев. Дети не играли в амбаре без присмотра, и их не пускали на сеновал, хотя братья и кузены Розанны в детстве обожали прыгать в сено. Она и сама это любила – высохшие стебли были такие гладкие и душистые, – но с чьим-то ребенком… где-то… что-то случилось на сеновале. Она точно не знала, что. Однако она точно знала то, что понимали все фермеры: ценой работы на ферме часто бывала смерть кого-нибудь из ее обитателей, нередко ребенка. Грустно, но правда, и во многом, не только в этом, за фермерство приходилось платить слишком высокую цену.
Когда это случилось, она о подобных вещах не думала, зато много размышляла о них до и после трагедии. В тот день, в субботу, шел дождь. Обед был готов – простое блюдо из оставшейся картошки с кусочками курицы. Рагнар и Ирма отправились в город, а Уолтер в амбаре чинил лущилку. Они с Рагнаром считали, что за дождем пойдут заморозки, а вслед за этим можно будет собирать кукурузу. Уолтер каждую свободную минуту старался посвящать починке оборудования.
Розанна вязала. У нее появилась хорошая шерсть, не от их овец (та, по ее мнению, была грубовата), а тонкое темно-серое руно лестерских длинношерстных овец, которых держала подруга ее матери возле Ньютона. Она вязала Уолтеру свитер крупной вязки в подарок на Рождество и не хотела, чтобы он увидел его заранее, поэтому могла вязать только в его отсутствие. На диване Джоуи играл со своим домино – она все-таки уговорила его переложить костяшки в новую коробку. Она приглядывала за Фрэнки, который следил за домино, но в присутствии Розанны не осмеливался отнимать его у брата. Фрэнки она вручила колоду карт. Пока что он их переворачивал одну за другой, но с минуты на минуту наверняка попросит ее сыграть с ним. Скорее всего, они будут играть в «старую деву». Фрэнку эта игра не очень нравилась, но он ее знал. Он поднял взгляд.
– Попробуй-ка построить домик. Помнишь, мы с тобой строили?
– Это было трудно.
– Да, но чем дальше, тем легче. Однажды дядя Рольф использовал почти всю колоду.
– Сколько карт?
Розанна перевернула вязание и назвала число наобум:
– Сорок шесть карт.
Это заставило Фрэнка замолчать.
Теперь она повернулась к Мэри Элизабет, которая сначала складывала кубики, а потом подняла голову и уставилась на вспышку молнии за окнами. Раздался удар грома. Вслед за этим все дети посмотрели на Розанну, но она лишь сказала:
– Это далеко, не меньше чем за пять-шесть миль от нас, и двигается на запад.
Разумеется, ее пугала молния – на плоской местности она напугала бы кого угодно. Но ее успокаивало, что они в доме и везде стоят громоотводы. Кто же…
Мэри Элизабет встала и, когда снова прогремел гром, начала подпрыгивать на месте. Она не плакала и, кажется, не испугалась, просто перевозбудилась. Розанна протянула к ней руку, и в этот самый момент окна снова вспыхнули, Мэри Элизабет упала, просто рухнула на спину и ударилась затылком об угол деревянного ящика из-под яиц. Прогремел раскат грома. Девочка затихла и замерла. Розанна смотрела на нее, сжав в поднятых руках вязание. Тишину нарушил Фрэнки:
– Мама, что с ней?
Бросив вязание, Розанна вскочила с кресла-качалки и упала на колени возле ребенка, не прикасаясь к ней. Вспышка молнии озарила окна, и снова прогремел гром, а по крыше и крыльцу забарабанил дождь. Лило как из ведра. Розанна понятия не имела, что делать.
Левой рукой она, словно во сне, взяла Мэри Элизабет за руку, а правую приложила ей ко лбу, как будто проверяя, нет ли у нее жара, хотя, разумеется, ничего подобного не было.
– Мэри Элизабет? – тихо позвала Розанна. – Солнышко…
Казалось, гроза никогда не утихнет. Она окинула взглядом комнату. Фрэнки стоял прямо у нее за спиной, а Джоуи таращился с дивана.
– Мне нужно… – начала она.
Но что ей нужно сделать? Казалось, ничего невозможно сделать. Вновь молния озарила комнату и взревел гром, на сей раз почти одновременно, хором, и Розанна уперлась локтями в колени и закрыла лицо руками, всего на минуту.
– Мама? Она умерла? – спросил Фрэнки прямо ей в ухо.
Розанна выпрямилась и воскликнула, пытаясь перекричать грохот дождя:
– Нет, конечно, нет. С ней все будет в порядке!
И в этот момент Мэри Элизабет открыла глаза и заревела. Розанна осторожно взяла девочку на руки, встала и отнесла ее на диван. Там она просидела с ней, наверное, минут сорок пять, не меньше. Дочка стонала у нее на руках. Наконец буря утихла, и из сарая вернулся насквозь вымокший Уолтер. Ему не терпелось поделиться новостями. Еще не войдя, он начал:
– Вы бы видели… Я думал… – Но, остановившись в дверях столовой, он спросил: – Что случилось?
– Мэй Лиз упала, – ответил Фрэнки.
Уолтер смахнул с лица мокрые волосы и подошел ближе.
– С ней все в порядке?
Нет, она даже не пыталась сесть, хотя произнесла несколько слов.
– Как она упала? Куда-то полезла, что ли?
– Кажется, она ударилась затылком об угол ящика из-под яиц, – сказала Розанна.
– Все будет хорошо, – успокоил ее Уолтер. – Просто надо дать ей полежать пару часов.
Перед ужином у девочки началась рвота. Уолтер выбежал из дома, чтобы завести «Форд», и потащил с собой Фрэнки и Джоуи, чтобы те не дергали Розанну. Розанна закутала Мэри Элизабет в одеяльце и вынесла под дождь, прикрывая ее своим телом, чтобы та не промокла. Уолтер открыл перед ней дверь, и Розанна устроилась на пассажирском сиденье «Форда». Мальчики сидели сзади. По дороге в город (мимо приемной доктора Геррита к доктору Крэддоку, который был моложе и поселился здесь недавно) Розанна поняла, что продолжает путь лишь для вида. Хотя она говорила мальчикам, что Мэри Элизабет спит, чтобы они вели себя потише, сон, вне всякого сомнения, уже ушел в прошлое.
1926
В газете Розанна прочитала, что из Чикаго приезжает Билли Сандей[19], чтобы прочесть проповедь в Мейсон-Сити – и не в шатре, как раньше, а в театре, всего два вечера. Он по-прежнему довольно часто приезжал в Айову, потому что именно здесь много лет назад началась его карьера, здесь он играл в бейсбол, жил в сиротском приюте, и у него сохранились теплые воспоминания об этом месте и жителях.
Отец Бергер считал Билли Сандея воплощением дьявола, и никто из родственников Розанны никогда его не видел. Хотя он был очень знаменит, они вели себя так, словно его не существовало. Но Розанне будто шлея под хвост попала, и ей не терпелось поехать с мальчиками в Мейсон-Сити посмотреть на известного человека.
С того ужасного, пронизанного раскатами грома дня, когда Мэри Элизабет, столь милое дитя, покинула сей мир без всякой на то причины, прошло – сколько? – уже пять с половиной месяцев… У нее на теле не было ни царапины, но вот она, еще недавно болтавшая и бегавшая по комнате, лежала на руках у Розанны, а потом ее похоронили на семейном участке Уолтера на кладбище – и все это за пару выходных. И кто в этом виноват, если не Розанна? Впрочем, никто ей и слова не сказал. Напротив, все ее утешали: что, дескать, она могла сделать, это просто жуткий несчастный случай, как в тот раз, когда… На этом месте Розанна переставала слушать. По прошествии месяца или двух ее стали горячо хвалить за то, что она не позволила горю сломить себя, но разве на ферме себе такое позволишь? Кукурузе ведь не велишь подождать, коровам не прикажешь пока не давать молоко, да и мальчикам не скажешь сегодня не вставать. И не заявишь зиме: не хочу сегодня разжигать огонь.
Но она изменилась. Теперь она почти не ездила в город. Яйца и масло Дэну Кресту отвозила Ирма и выручала за них сколько могла. Розанна тщательно убирала и готовила, но теперь не только зимние холода удерживали ее в доме, не только работа удерживала Уолтера в амбаре. Если Уолтер избегал смотреть на то место, где их ребенок отошел в мир иной, то Розанна, напротив, не хотела покидать его. Стоило ей увидеть заметку в газете, как она почувствовала (не подумала – она, честно говоря, вообще ни о чем не думала), что Билли Сандей может дать ей какое-то новое воспоминание или новое понимание, которое проникнет в нее, как солнечный свет в окно. Кто виноват в случившемся? Разумеется, она, но, кроме того, погода и небеса. В комнате было так темно и шумно.
Уолтер ничего не имел против Билли Сандея. В детстве он побывал на собрании в шатре в Сидар-Рапидс, которое длилось неделю (хотя Лэнгдоны задержались всего на три дня). В те времена Билли эффектно появлялся на середине сцены (как когда-то на основной базе, когда играл в Чикаго у Кэпа Энсона[20]). Он прыгал и кричал, и Уолтера веселило, как он убеждал аудиторию «перейти на воду!». Мать считала, что Сандеи, наверное, были очень несчастной семьей. Конечно, в те дни – во время и после Гражданской войны – жизнь была тяжелее, видит бог, надо было как-то пробиваться, и Мэри Джейн Сандей (в девичестве Кори) делала, что могла, но это все же были люди не того сорта, что Чикки, Чики и Лэнгдоны, так что у нее был иммунитет против его проповедей. Уолтер помнил, как она чопорно восседала в шатре и с легкой улыбкой оглядывалась по сторонам. Отец оказался более подвержен влиянию, может, из-за атлетического сложения Сандея и его энергии, не говоря уж о том, что его дед был хорошим фермером в округе Стори. После собрания отец две недели по вечерам читал Библию. Но апатия одержала верх, и они вернулись к прежним религиозным привычкам: делали ровно столько, сколько давало им возможность сказать, что они принимают участие, и не лишиться дружбы других прихожан. Они не танцевали (не любили), но в карты играли (юкер и криббидж), а отец считал, что капелька виски время от времени не поставит душу под угрозу. То, что Розанна хотела тащить мальчишек аж в Мейсон-Сити и жить там в отеле (три доллара за ночь), казалось Уолтеру странным, но, если это поможет ей пережить тяжелые времена, он мог лишь поддержать ее решение. Когда он упомянул об этом в городе, его мать с ним согласилась.
– Она знает, чего хочет, – сказала та, – хотя, может, и не знает, что именно поможет. Но если ты ей не уступишь, остаток жизни она будет думать, что именно это могло ей помочь.
Все говорили, что Билли Сандей теперь уже не так популярен, как в былые времена, но, когда они подошли к театру, Уолтера впечатлила толпа вокруг. Он нес Джоуи на руках и жалел, что у него нет веревки, чтобы привязать к себе Фрэнки, поскольку тот все время исчезал, хотя и объявлялся, как только Уолтер начинал паниковать. Розанна все повторяла:
– Фрэнки, держи меня за руку!
Но она тоже все время отвлекалась. Она едва улыбнулась, когда Уолтер, полушутя, заметил:
– Надо было заранее его выпороть!
Секунду спустя, когда Фрэнки врезался в ноги Уолтера, тот схватил его за плечо и самым строгим голосом, на какой был способен, сказал:
– Если будешь все время отходить от меня, тебе не позволят войти, а мы-то пройдем, и что ты тогда будешь делать?
Фрэнки посмотрел на него снизу вверх и ответил:
– Убегу!
Но все-таки взял отца за руку и не отходил от него, пока они не вошли внутрь. К счастью, за дверью толстяк, на голове у которого был носовой платок, а поверх него – шляпа, увидев, как Фрэнки скачет на месте, сказал:
– Мальчик, веди себя тихо в присутствии преподобного Сандея, а то он не переносит шума среди зрителей и сразу же тебя выгонит. Я своими глазами такое видел.
Фрэнк широко раскрыл рот (Уолтеру показалось, что необъятные габариты мужчины произвели на него большее впечатление, нежели угроза), ну а сам Уолтер воспользовался возможностью и спросил, на скольких собраниях толстяк уже побывал.
– Это для меня двенадцатое. Я посещаю их где-то раз в год. Я был на самом первом, в Гарнере. Тогда он в первый раз выступал перед зрителями. Историческое событие. – Он вдруг нагнулся и пристально посмотрел на Фрэнки. – Веди себя как следует, слышишь? Я за тобой слежу!
По правде говоря, Уолтер был этому рад. Розанна не сводила глаз со сцены, хора и всей этой толпы. Он разок окликнул ее, но она как будто не слышала.
Джо ужасно раздражал гвалт вокруг. Огромное помещение, в котором они оказались, прямо-таки содрогалось от шума, поэтому он перво-наперво постарался положить голову папе на грудь, прижать ухо к его рубашке, второе ухо зажать рукой и закрыть глаза. Стало немного получше, но шум оказался не просто звуком, но еще топотом, от которого все вокруг содрогалось. Казалось, будто он слышит это всем телом – от макушки головы и до пальцев ног. Джо постарался вспомнить самые громкие звуки, которые когда-либо слышал (раскаты грома, мычание стада коров, вопли Фрэнки прямо ему в ухо), и решил, что это еще хуже. Он повернулся, чтобы прижать к папе другое ухо, но это тоже не помогло. Ужасно! Ему захотелось закричать в ответ на этот шум (он глянул на отца, потом мать), но он не осмелился. Ладно, хотя бы Фрэнки не приставал к нему. В машине, как только мама сказала: «А теперь, мальчики, успокойтесь и постарайтесь помолчать минуток пять», Фрэнки достал гвоздь и начал тыкать Джо в бок, прямо за правой рукой. Когда Джо застонал, Фрэнки быстренько зажал гвоздь в руке и мама, обернувшись, ничего не увидела. Потом, когда мама снова смотрела в окно, Джо краем глаза заметил, что Фрэнки высунул язык. Джо знал, что Фрэнки знает, что Джо знает, что он высунул язык, так что не было смысла притворяться, будто ничего не происходит. Мама с папой ни разу не додумались проверить карманы Фрэнки на предмет оружия. Они лишь смотрели на него, а он улыбался этой своей улыбкой, и кто-нибудь из взрослых обязательно говорил:
– Джоуи, ради всего святого, прекрати ныть.
Фрэнк решил, что человек на сцене чем-то напоминает дедушку Уилмера, вот только он подпрыгивал, и кричал, и размахивал руками, как будто его что-то сильно тревожило и он не знал, что с этим делать. Дедушка Уилмер себя так не вел. Дедушка Уилмер никогда не повышал голос, даже когда случалось что-то плохое, как, например, прошлым летом, когда годовалый бычок просунул рог в отверстие в стене амбара и застрял. Его не смогли вытащить, и он прямо там сломал себе шею. Они как раз приехали туда во время жатвы, и Фрэнку казалось, что он никогда не забудет это зрелище. Это был бычок девонской породы (так сказал папа), рыжий, с белыми рогами, непохожий на коричневатых шортгорнских, которых держал папа. Такой красивый бычок, и вот он погиб, повиснув на застрявшем в стене амбара роге. Погиб, как погибла месяц спустя Мэй Лиз.
Человек на сцене сделал шаг назад, и другие люди в белых одеждах с книжками в руках исполнили несколько песен. Сюда почти не проникало солнце, а народу было столько, что Фрэнку захотелось прыгать, прыгать и прыгать, но тот человек, великан, который велел ему вести себя как следует, потому что он следит за ним, действительно глаз с него не спускал. Он сидел с краю, через три ряда от них, и между ними было четыре-пять человек, так что, если бы Фрэнк зашумел, этот гигант смог бы встать и выволочь его из зала. Фрэнк ухватился за край скамейки и крепко вцепился в нее, что помогло ему усидеть на месте. Рядом с ним плакал Джоуи. Он не всхлипывал, но из-под опущенных век по щекам у него катились слезы. Фрэнк порадовался, что сам он так никогда не делает.
Обстановка оправдала ожидания Розанны – много народу и немного страшно, – но все вели себя дружелюбно, и Розанна это почувствовала. Она ощутила, как постепенно перестает обращать внимание на раздражение, которое явно испытывали мальчики, да и Уолтер тоже. Понятно, что Уолтер не хотел ехать. Девяносто с лишним миль и две ночи вдали от фермы, которую пришлось оставить на Рагнара с Ирмой. Уолтер нервничал. Но когда Розанна заявила, что в таком случае поедет одна, хотя пока не научилась водить автомобиль, он занервничал еще сильнее и согласился потратить два вечера и один день, при условии, что в понедельник утром они встанут до пяти и сразу поедут домой. Чтобы не акцентировать внимание семьи на своих надеждах, которые она возлагала на встречу с проповедником, Розанна просто сказала: «Что ж, было бы хорошо хоть раз куда-нибудь съездить. Пусть даже всего лишь в Мейсон-Сити». И действительно. Местность не сильно отличалась от того, к чему они привыкли, но было здорово проезжать города хотя бы из-за их названий – Элдора, Стимбоут-Рок, Экли – и указатели на места типа Свейлдейла, в которых она вряд ли когда-нибудь побывает. Да, наверняка они ничем не отличались от Денби, но названия придавали им какую-то живость.
Она думала, здесь будет сурово и страшно, поскольку Билли Сандей славился своими проповедями про адское пекло. Но большинство тех, чьи разговоры она подслушала, приходили сюда уже не в первый раз. Они не просто знали, чего ожидать, но уже были спасены. Розанна поняла, что это как открыть счет в банке. Все утверждали, что одного раза достаточно навечно, но дважды – надежнее, и так далее. Слушать проповедь про ад означало слушать, что произойдет с другими, но не с тобой. Видимо, поэтому в толпе царило неожиданно хорошее настроение. Все так просто, совсем не как тяжелый, пустой путь, в который верили католики.
Розанна тщательно подобрала скромную одежду, убрала пучок в сеточку и надела простую шляпку. Она уже приняла решение отказаться от тщеславия. Учитывая, какую тихую жизнь она теперь вела, это было нетрудно. Но в этот раз, собираясь выйти в люди, не была в себе уверена. У нее были платья красивее, шляпки посимпатичнее, она знала, как лучше уложить волосы, но всему этому пришел конец. Не такая уж высокая цена. В этой большой толпе никто на нее не смотрел. Такого никогда раньше не случалось, но это было правильно.
Она была благодарна Уолтеру за то, что тот держал Джоуи и усадил Фрэнки рядом с собой, дав ей возможность полностью сосредоточиться на преподобном Сандее. Очень яркий человек. Он как будто повидал все на свете и то, о чем он говорил, познал на собственном опыте, а не из книг, как отец Бергер. Это успокаивало. Судя по всему, он говорил, что можно выбрать легкий или трудный путь, но, в конце концов, зачем намеренно выбирать лишние трудности? Что говорилось в той библейской истории, «Притче о работниках в винограднике»? Розанна всегда считала несправедливым, что работники, пришедшие позже, получили столько же, сколько те, кто пришел рано, но она не думала о трудностях, из-за которых эти люди могли опоздать. День на винограднике явно был не из легких, но день за его пределами, наверное, был кошмаром. Она не то чтобы слушала преподобного Сандея, а скорее просто сидела молча, позволяя его словам и действиям разжечь огонь ее собственных мыслей.
Это был настоящий спектакль – большой хор, пение, разговоры. Но это и понятно. В конце концов, месса – тоже своего рода спектакль, не так ли? Она никогда об этом не задумывалась. Разве что месса – это спектакль на латыни. Спектакль на английском воспринимался лучше. Розанна осмотрелась. Началась та часть представления, о которой ей рассказывала мать Уолтера, когда преподобный Сандей напрямую обращался к зрителям, и люди вставали и подходили к нему, чтобы обрести спасение, а толпа все сильнее возбуждалась от восторга. «Только не увлекайся этим, милая, – предупредила мать Уолтера. – Это не очень хорошо. Ты вполне можешь обрести спасение, не выставляя себя напоказ». Розанна с ней согласилась. Теперь она смотрела, как люди выходят вперед, и жалела их: среди них была пара на костылях и вроде бы слепой мальчик, которого поддерживал друг. Не все были такими – в очереди было полно обычных людей, – но если Розанна во что и отказывалась верить, так это в чудесное исцеление. Впрочем, преподобный Сандей ничего и не говорил об исцелении. Он все больше говорил про алкоголь. Она сидела тихо.
После возвращения из Европы Уолтер ни разу не ночевал в гостинице, да и там жил в отеле лишь один раз. Гостиница в Мейсон-Сити отличалась от той в Амьене, где он останавливался во время увольнительной во Франции. (Он тогда не знал, чем себя занять, кроме как гулять по городу и разглядывать все, что стояло там уже сотни лет.) Отличалась она и от того странного, не похожего ни на одно когда-либо виденное Уолтером здание, где размещался артиллерийский парк. Гостиница в Мейсон-Сити была самой обычной: ванная в конце коридора, окно, выходящее на улицу, две кровати. Одну заняли Розанна с Джоуи, вторую – Уолтер. Фрэнки они позволили закутаться в одеяло и спать на полу, правда, не рядом с дверью. Фрэнки рос настоящим дикарем, иначе не скажешь. По сравнению с ним Уолтер и его братья в детстве были сущими ангелочками.
Уолтеру не спалось, скорее всего, мешали доносившиеся с улицы звуки. Всю ночь по ней гоняли машины, как будто днем людям нечем было заняться, а может, так и было. Что им еще делать, кроме как покупать и продавать все, что Уолтер получал с фермы: кукурузу и овес, или, скажем, свинину, курятину, говядину, яйца или сливки и масло? Идя по улицам такого города, как Мейсон-Сити, невозможно не удивляться тамошней жизни. Уолтер превратился в такого же брюзгу, как и его отец, которого он за это презирал: ферма – источник всего добра, и то, что ты не можешь вырастить или произвести там, тебе не нужно. У городских было слишком много свободного времени, вот они и строили себе всякие лавки, кинотеатры и даже парки, лишь бы чем-то себя занять. Но на самом деле они ничего не делали. Только все потребляли. В голове Уолтера звучал голос отца, похожий на его собственный, и сопровождался непривычным острым ощущением несправедливости. Возможно, он бы себя так не чувствовал, если бы за фермерские продукты платили хоть немного больше. Например, почему Дэн Крест теперь давал за яйцо три цента, но за два вареных яйца на завтрак в этой гостинице Уолтер вынужден был платить семьдесят пять центов? Мало кто из фермеров куда-либо ездил, но те, кто выезжал, гордились тем, что брали с собой целые корзины с собственными продуктами, и утверждали, что это лучше, чем готовая еда на месте. И это правда. Но Уолтеру было обидно, что фермер, куда бы он ни поехал, не мог себе позволить хорошо поесть. Он проснулся до рассвета, не сразу поняв, где находится и чем нужно заняться с утра. Оказалось, что делать ничего не нужно. Наконец-то (он слышал через окно) на улицы опустилась тишина, но сон, разумеется, не шел. Время можно было провести двумя способами: с беспокойством думать о том, как Рагнар справляется с работой вне дома, или же о том, как Ирма работает в доме одна. Когда занялся рассвет, Уолтер, судя по всему, уже волновался и по тому и по другому поводу.
Наконец проснувшись, Фрэнки сел и спросил:
– Что это?
– Это городские часы бьют восемь, – ответила мама. – Вы, мальчики, долго спали.
– Я проснулся до рассвета, – сказал папа.
– Во сколько это было? – спросила мама.
– Во всяком случае, раньше шести. Я слышал, как часы пробили шесть.
Для Фрэнки время оставалось загадкой. Мама с Ирмой показали ему, как стрелки ходят по кругу на кухонных часах. Он бы поместил наверх цифру один. Он не понимал, почему там стоит двенадцать. Это как кататься на санках с холма – стрелка должна начинать от единицы и идти дальше вниз. Когда он спросил об этом маму, она объяснила, что двенадцать стоит воспринимать как ноль, хотя на часах единственный нолик был в десятке. Иногда, сидя за столом во время завтрака или обеда, он глазел на часы и пытался в них разобраться. По мнению Фрэнка, половину времени взрослые несли бессмыслицу. Вот, к примеру, он любил сказки, но часто что-то в этих историях казалось ему неправильным. Ирма рассказала ему историю под названием «Гамельнский крысолов». В ней в городок приходит человек, играет на дудочке, и крысы сходят с ума и бросаются в реку. Фрэнк считал, что такое вряд ли возможно. Потом горожане отказываются ему платить. Фрэнк знал, что вот такое запросто могло случиться: папа все время размышлял, заплатят ему за урожай или нет. А потом Крысолов сыграл песенку, которая заставила всех детей в городе пойти за ним и исчезнуть. Осталось только три мальчика: хромой, который не мог за ними поспеть, слепой, не видевший, куда идти, и глухой, не слышавший песенки. Вот с этим Фрэнк никак не мог смириться. А разве не нашлось мальчика, который просто не захотел идти за Крысоловом? Непослушного мальчика? Ирма ничего не рассказала о таком мальчике, поэтому Фрэнк заявил: «А я бы не пошел», – и она просто рассмеялась.
– Пора одеваться, – сказала мама. – Служба начинается в десять, а я бы хотела перед этим немного прогуляться.
– А что на завтрак? – спросил Джоуи.
– Много всего, – сказала мама. – Давайте посмотрим.
Преподобный Сандей казался сегодня более нетерпеливым. А еще сердитым, а потом выяснилось, что сердится он на дьявола, который присутствовал в зале и не подпускал народ к сцене. Конечно, дьявол имеет приятную наружность, говорил преподобный Сандей, приятный характер и нашептывает сомнения всем в уши. Простые сомнения: у меня неплохая жизнь, я ценю свои удовольствия, я никому не причиняю вреда, ни разу в жизни не напивался до потери сознания, у меня есть работа, или супруга, или автомобиль, или что-то еще. Я молод – у меня впереди вся жизнь. Дьявол всегда говорит таким рассудительным голосом, и преподобный Сандей поначалу тоже говорил спокойно.
– Я знаю дьявола, – сказал он. – Дьявол все время пытается притвориться моим другом, и, хотя он мне не друг, я хорошо его знаю.
А потом лицо преподобного помрачнело, и он принялся спорить с дьяволом, убеждать дьявола рассказать людям, каков ад на самом деле, что это не простое место, где все легко, но ужасное, черное, пылающее место, а вы говорите, что у вас впереди еще много лет, но годы, потраченные впустую, прежде чем обрести спасение (если до этого вообще дойдет), промелькнут в мгновение ока по сравнению с годами, проведенными в аду. В аду и годов-то нет, одна только вечность. Потом Сандей начал кричать на дьявола, чтобы тот убирался из зала, и из этих людей, и из самого преподобного Сандея:
– Отойди от меня, Сатана!
Он повернулся спиной к залу и подскочил, как будто Сатана наносил ему удары, затем резко развернулся, вскинул руки и начал бить Сатану. Джоуи, сидевший рядом с Розанной, снова заплакал, но она застыла, широко распахнув глаза и прикрыв рот ладонью. Она и сама не помнила, как вскочила на ноги и схватила Джоуи за руку. Когда она встала со скамьи, пара человек взяли у нее Джоуи, и чей-то добрый голос сказал:
– Он еще слишком мал, мэм, но вы идите.
И она пошла по проходу к сцене. Преподобный Сандей снова изменился: изгнав Сатану со сцены, он встал перед зрителями, поднял руки и громко благодарил Господа за то, что тот говорил с людьми через него.
В давке было трудно дышать, но Розанну это скорее успокаивало, нежели пугало. В конце каждого ряда люди аккуратно направляли очередь и подбадривали стоявших в ней, а если кто-то спотыкался или слишком сильно плакал и не различал пути, эти люди поддерживали его за локоть. У сцены можно было встать на колени, и тут хор запел неизвестную Розанне, но красивую песню на четыре голоса, и те, кто знал слова, начали подпевать. А Розанна сказала:
– Мэри Элизабет, я знаю, что ты попала в рай. Именно сейчас, в эту самую минуту, я знаю, что ты покинула меня и попала в рай, там твой дом.
И много лет спустя она все еще вспоминала, как в эту минуту Мэри Элизабет разжала свои объятия и улетела прочь.
Розанна обрела спасение в марте – если точнее, двадцать четвертого марта, – а ровно через шесть месяцев, в тот же день, но на час позже – двадцать четвертого сентября, около восьми вечера – родилась малышка Лиллиан, и с первого же взгляда (а какие были легкие роды!) Розанна поняла, что Лиллиан – дар Божий. Никогда еще она не видела столь красивого ребенка. Даже Фрэнки ей в подметки не годился, все так сказали: ее мать, бабуля Элизабет, а Уолтер просто молча уставился на младенца. Она была здоровая – полненькая, но не слишком, кушала с удовольствием и легко успокаивалась. Розанна заметила, что каждый ребенок с рождения по-своему реагировал на объятия. Фрэнки дергал ножками, Джоуи немножко обмякал (совсем чуть-чуть, так-то с ним все было в порядке), а Мэри Элизабет просто лежала, как аккуратный маленький сверток, позволяя себя обнимать, но не отдаваясь объятию. С возрастом это не изменилось. Ну а Лиллиан вела себя так, будто лучше материнского объятия ничего на свете нету. Роды прошли настолько легко, что Розанна потом даже не заснула и чувствовала себя прекрасно, так что, когда все пошли спать, часов в одиннадцать, она села и принялась разглядывать лежавшую в колыбельке Лиллиан. Уолтер остался на ночь с мальчиками, и они были с дочкой вдвоем.
Никто не упомянул о том, что через четыре дня будет годовщина смерти Мэри Элизабет. Розанна думала, что по крайней мере мать Уолтера и некоторые другие родственники считали столь краткий промежуток между смертью и рождением неприличным, но сама Розанна никак не могла с этим согласиться, зная, что Мэри Элизабет смотрит на них с Лиллиан с небес и благословляет их. Ее кузина, родившая ребенка через год после выкидыша, как-то сказала Розанне: «Только подумай, не потеряй я того ребенка, у меня не было бы Арне», – но Розанна воспринимала свою ситуацию иначе. Она бы все равно родила Лиллиан, но Лиллиан не была бы таким благословением, ее даже звали бы не Лиллиан, а как-нибудь вроде Хелен. Произошло вот что: как-то летом Розанна все напевала себе под нос «Бог видит, как падает воробушек» и вдруг замолчала, вдумываясь в слова: «Он раскрашивает полевые лилии, насыщает ароматом каждую лилию», – и она решила, что ребенок, которого она носит, – девочка, и ее будут звать Лиллиан, хотя среди Лэнгдонов, Чиков, Чикков, Аугсбергеров и Фогелей никогда не было Лиллиан. Она никогда не придумывала мальчику имя заранее. Уолтер не сказал ни слова, когда она заявила, что у них будет девочка. Он не говорил, какие мужские имена ему нравятся. Так что Лиллиан уже много месяцев была Лиллиан – Лиллиан Элизабет, – по крайней мере, в мыслях Розанны. Розанна знала, что ее мать суеверно относилась к тому, чтобы произносить имя ребенка до его рождения, а еще ей не нравилось, что Розанна читает на ночь Библию – католики так не делали, – но с Розанны хватит подобных суеверий. Лиллиан – благословенный ребенок. Ее благословила сама Мэри Элизабет.
1927
Теперь, когда Фрэнк каждый день ходил в школу, даже в самую холодную и снежную погоду, он многое понимал лучше, чем раньше, и не только азбуку или один-два-три. Прежде всего, он понял, что он выше ростом, чем другой семилетний мальчик, Люк Кастен. Люк тоже это понял, поэтому держался от него подальше. Он также был выше ростом, чем восьмилетка и один из девятилетних (Дональд Гатри и Мэттью Грэхам). Остальные мальчики (всего пятеро) были выше и сильнее, но не такие умные. Парочка из тех, что постарше, едва умели читать. Фрэнка это немало удивило, ведь нет ничего проще чтения. Девочек в школе было семь, и все старше Фрэнка. Лучше всех была Минни Фредерик, которая жила неподалеку от них. Ей уже исполнилось восемь. Иногда она брала Фрэнка за руку, если кто-нибудь из мальчишек его задирал, и говорила: «Забудь о них, Фрэнки, они дураки». Но Фрэнк не собирался ничего забывать – никак нет, сэр, как выразился бы дядя Рольф.
С тех пор как в сентябре началась школа, мальчишки напали на него шесть раз. Заманили его в сарай для угля и заперли дверь. Подглядывали за ним в уборной. Свистнули его пальто и целый день не отдавали, хотя все время лил дождь. Обрызгали его грязью из лужи. Ударили его. Насыпали землю ему в штаны. Фрэнк не был единственной жертвой – мальчишки постарше нападали на Люка Кастена десять раз, на Мэттью Грэхама – девять, а на Дональда Гатри – шесть. Может быть, другие не вели счет, но Фрэнк все подсчитывал, потому что это давалось ему легко. Он уже даже умел умножать. Что касается мисс Дженкинс, учительницы, то она всегда глядела на него так, как делала это Ирма, прежде чем купила очки, поэтому Фрэнк был уверен, что она почти ничего не видит. Может, как Ирма, она не знала, что ей нужны очки. Ирма, например, надев впервые очки, воскликнула: «Листья! Птицы! Я никогда раньше их не видела!» Или у нее не было денег. По словам мамы, очки – это дорого, и она сказала Ирме, что, если та потеряет свои, неизвестно, смогут ли они позволить себе новую пару. Так или иначе, на задних партах или в дальнем конце школьного двора мальчики незаметно совершали самые разные проделки, например, забирались на деревья, кидались друг в друга желудями или что-нибудь похуже. Сегодня в конце перемены, когда Фрэнк просто стоял и никого не трогал, к нему подбежали Бобби Даган и Хоуи Принс, повалили его на спину, натерли ему лицо снегом и с хохотом убежали. Фрэнк продолжал считать.
Помимо Минни Фредерик, в классе было две невзрачных девочки, две больших и устрашающих (они напомнили ему Элоизу) и две очень красивых. Одну из них звали Элис Кэнхам, а второй была ее сестра Мари. Элис было девять, и она ни разу даже не взглянула на него. Мари было десять, и она считала его гадом. Единственной красивой девочкой, которой он нравился, была Минни, но зато нравился он ей очень сильно. Дорога в школу пролегала мимо фермы ее отца – большая территория в триста акров полностью окупалась. Мама с папой иногда обсуждали «ферму Фредерика», но Фредерики были квакерами, так что в гости друг к другу они почти не ходили. Но это и хорошо, «никаких лишних споров», как сказал бы папа. А выпечка мамы Минни славилась во всей округе. Все дамы с ферм гордились своей выпечкой, но миссис Фредерик знала особенные рецепты – не просто хлеб, и пироги, и фунтовый кекс, но и пончики и печенье, которыми Минни делилась с другими детьми в школе. Когда у Минни в ноябре был день рождения, ее мать прислала шахматный торт, кусочки которого – шоколадные и белые – были выложены на тарелке в виде шахматной доски. Удивительное роскошество, но как раз на такие вещи у мамы не было времени, а бабуля Мэри с бабулей Элизабет считали это глупостью. Так что Фрэнк дружил с Минни – еще и потому, что если мальчишки постарше приставали к ней, она просто вскидывала голову и тыкала их остро заточенными карандашами.
Фрэнк поднялся, как следует стряхнул снег и направился ко входу в школу, возле которого мисс Дженкинс звонила в колокольчик. Когда он подошел, она прищурилась и сказала:
– Юный Фрэнк, привычку к пунктуальности лучше развивать с детства. Ты об этом не пожалеешь!
Она зашла внутрь сразу за ним, но ни слова не сказала о том, что у него по спине стекали потоки растаявшего снега. Фрэнк высыхал в течение всего урока по чтению и арифметике, обеда, потом пения и чистописания. Все это время он обдумывал план мести. Бобби Даган нападал на него уже в четвертый раз, а Хоуи Принс – в третий, и это только то, что они сделали с ним. В общей сложности Бобби нападал на кого-нибудь раз или два в неделю, а Хоуи помогал ему как минимум в половине случаев. Чаще всего Бобби присоединялся к мальчику еще старше, Далласу Коггинсу, но сейчас Даллас болел дома гриппом. Даллас нападал на кого-нибудь почти каждый день, иногда даже на Бобби. Но Далласу четырнадцать. Четырнадцать – это дважды семь. Вряд ли у Фрэнка был шанс одолеть Далласа.
Хорошо, что Фрэнк сидел позади Бобби и мог тайно наблюдать за ним. А еще он видел содержимое его парты, каждый раз как Бобби открывал ее. Там был страшный беспорядок, при виде которого у Фрэнка появилась замечательная, а главное, легко выполнимая идея.
Из школы он пришел домой еще засветло. Мама расхаживала по гостиной, держа Лиллиан на руках, и поглядывала в окно, ожидая Фрэнка, как она это делала каждый день. В одиночку Фрэнк должен был пройти всего четверть мили, и то по дороге, а до этого он шел с Минни, Мэттью Грэхамом и Леоной Грэхам, одной из невзрачных девочек, которой было тринадцать. От школы дом Грэхамов отделяли поля, но мистер Грэхам выводил лошадей и уплотнял для них снег. Дальше Фрэнк шел наедине с Минни, а затем мать Минни в фартуке следила за ним, пока в поле его зрения не возникал его собственный амбар.
Когда он поднялся на крыльцо, мама уложила Лиллиан в колыбельку внизу, открыла входную дверь и помогла ему снять сапоги. Из кухни молча вышел Джо с большим пальцем во рту. Нет, Фрэнк не голоден. Да, день в школе прошел хорошо. Фрэнк понимал, что не может открыто пойти в амбар или даже наверх: мама все время его в чем-то подозревала.
– Фрэнки, отнеси пальто в заднюю прихожую и повесь его там, – сказала она.
В темном углу прихожей он увидел подходящего размера мышеловку, о которой совсем забыл, – достаточно большую, чтобы причинить боль, но достаточно маленькую, чтобы поместиться в парте. Он осмотрел ее, но в руки брать не стал, потому что прямо за ним стоял Джоуи.
Джоуи всегда предчувствовал, когда Фрэнк что-то замышлял, поэтому весь остаток вечера, все время, что Фрэнк провел в доме, Джо следовал за ним по пятам. Помогая папе и Рагнару с коровами, лошадьми и овцами, Фрэнк поискал другие мышеловки, но все они оказались слишком большими. С первого взгляда было понятно: ни одну из них в парте Бобби не спрячешь. Кроме того, папа, как и все остальные, не спускал с него глаз. Терпения Фрэнку было не занимать, хотя никто так не считал и вечно кто-нибудь говорил ему: «Придержи коней, Фрэнки». Однако никто не понимал, что, если он чего-то очень, очень сильно хотел, запасы его терпения были поистине безграничны.
Утром, когда он собирался в школу, ему удалось очень аккуратно задеть мышеловку ногой. Она сработала, приманка подскочила. Фрэнк сунул мышеловку в карман. Он чувствовал ее острые края, а пружина (судя по тому, как она сработала) была хорошего качества. Он застегнул пальто, вышел на крыльцо, чтобы надеть сапоги, затем натянул шапку и варежки. Мама стояла в дверях, держа на руках Лиллиан и стараясь укрыться от ветра. Она поцеловала его на прощание, а затем посмотрела на него и сказала:
– Если ты задумал что-то недоброе, молодой человек, выкинь это из головы.
Фрэнк встретился с ней взглядом и покачал головой.
– Я хорошо себя веду, мама, – сказал он. – Вчера мисс Дженкинс играла на пианино и предложила мне спеть все куплеты самому. Остальные пели только припев.
– Что ж, прекрасно, – ответила мама, закрывая дверь.
Но даже когда она ушла, Фрэнк не стал совать руку в карман. У дома Минни миссис Фредерик дала ему пончик в сахарной пудре, «чтобы согреться», и дети поспешили к ферме Грэхамов. Снег покрылся ледяной коркой и затвердел, но вообще-то было не так уж холодно. Минни не пыталась взять его за руку. Фрэнк не был уверен, видела ли она, как его вчера толкнули.
Он решил, что нужно вести себя тихо, но не настолько, чтобы это показалось странным. Так он и сделал. Он отвечал, когда к нему обращались, и делал, что велели, а когда происходило что-то смешное, по мнению других мальчишек, смеялся вместе со всеми. По прошествии всего четырех месяцев учебы он понял, что если не смеяться, когда смеются остальные, они возненавидят тебя еще сильнее. Поэтому пришлось смеяться, когда Бобби поставил подножку Элис Кэнхам, которая возвращалась на свое место, заточив карандаш. Сразу после обеда Фрэнк ненадолго остался в классе один, наладил мышеловку и в готовом виде спрятал ее к себе в парту.
Проблема заключалась в том, что мисс Дженкинс везде заставляла их ходить строем – утром в класс, потом на перемену, снова внутрь, снова наружу, снова внутрь, потом домой. Да, она многого не замечала, но уж точно заметила бы, как Фрэнк лезет в парту Бобби. Накануне ночью перед сном, лежа в кровати рядом с Джоуи, Фрэнк пытался что-нибудь придумать, но в конце концов заснул.
Никогда раньше он не обращал особенного внимания на Бобби Дагана – лишь пытался не попадаться ему под ноги, – но теперь стал внимательно следить за ним. Прежде всего, он заметил, что Бобби вместе с Далласом и Хоуи сворачивали сигареты и на переменах курили в углу школьного двора. После обеда они снова этим занимались. Фрэнк не знал никого, кто бы курил. А еще он заметил, что Бобби ходит в уборную и проводит там много времени. Через некоторое время Фрэнк сам пошел в уборную и задержался, чтобы осмотреться. Он встал на цыпочки на сиденье, поднял руки и нащупал место, где крыша соединялась со стеной. Там, в тайничке, он обнаружил коробку табака и спички.
На следующий день, придя в школу, он первым делом подошел к мисс Дженкинс и прошептал, что плохо себя чувствует и ему, возможно, нужно посетить уборную. А еще, поскольку так холодно, можно он не будет снимать пальто в классе? Мисс Дженкинс потрогала его лоб, и Фрэнк сказал:
– Мама говорит, жара у меня нет.
– Действительно, нет. Что ж, посмотрим, как ты будешь себя чувствовать. Возможно, придется отпустить тебя домой во время обеда.
Когда мисс Дженкинс вызвала к столу для чтения детей постарше, Фрэнк незаметно сунул мышеловку в карман. Весь первый час, во время урока географии, он, сгорбившись, просидел за партой. А когда наступил подходящий, по его мнению, момент, он, шатаясь, вышел из класса и направился в уборную. Закрыв за собой дверь, Фрэнк забрался на сиденье и аккуратно поместил установленную ловушку на коробок спичек в глубине тайника. Несколько раз кашлянув, он нетвердой походкой вернулся в класс и сел на место. Через полчаса ему стало лучше. К обеду он снял пальто и повесил его на крюк.
После обеда все сработало идеально. Даллас отобрал у Леоны Грэхам печенье, но есть не стал, а вместо этого с хохотом раздавил его сапогом в снегу. Потом они с Хоуи и Бобби пошли в свой угол, несмотря на то что их окликнула мисс Дженкинс. По дороге Бобби зашел в уборную. И, разумеется, всего через несколько секунд после того, как он скрылся, Фрэнк услышал вопль и несколько бранных слов. Мисс Дженкинс поспешила к двери уборной, а когда Бобби вышел, посасывая пальцы, она пригрозила рассказать его отцу, что тот сквернословил. Тут она заметила коробку у него в руках и протянула за ней руку. Он нехотя отдал ей коробку, открыв которую мисс Дженкинс обнаружила папиросную бумагу и табак. Она покачала головой. После этого Бобби целый месяц не ходил в школу. Минни рассказала Фрэнку, что отец Бобби заставил его чистить свинарник.
Собака родила щенят. Мама обнаружила их только недели две спустя, когда Джо уже знал об их существовании. Десять дней подряд он ходил за амбар и наблюдал за ними. Щенят было пятеро. Сначала было семь, но двое умерли, и Джо выкопал ямку возле дальнего края зарослей шелковицы, куда уж точно никто не зашел бы, завернул каждого щенка в носовой платок, который стащил из корзины для стирки, и похоронил их вместе. Даже Фрэнки не видел его и не знал, чем он занимается, еще не хватало, чтобы Фрэнки обнаружил щенков, поэтому Джо, как мог, хранил все в тайне.
Собака была приблудная, объявилась на ферме во время осенней вспашки. Мама думала, она чем-то больна, может, бешенством, и просила папу пристрелить ее, но папа сказал, что собака похожа на пастушью овчарку, и зимой, когда овцы выходили, она умело загоняла их обратно. У собаки была коричневая с белым шерсть и один глаз голубой. Когда никто не видел, Джо гладил ее по голове, а она, завидев его, махала своим длинным хвостом, но собака, кажется, понимала, что их дружба должна оставаться в тайне. Он назвал ее Подружка, но никогда не произносил кличку вслух. После рождения щенков Джо иногда приносил собаке всякие угощения – половинку сосиски с обеда, вареное яйцо с завтрака, кусочек бекона. Мама ничего не замечала, и Фрэнки тоже, это точно.
Джо присел неподалеку от логова, которое устроила себе собака, и, упершись руками в колени, рассматривал их. Один щенок был почти весь белый, двое – коричневые с белым, как их мать, а двое – целиком коричневые с белыми носочками на лапах. Ушки были отведены назад, а носики всегда подняты, а еще у них были очень короткие хвостики, как маленькие червячки. Они тихонько поскуливали. Папа думал, что собака ушла вниз по дороге искать другое место обитания.
Как-то ночью, ворочаясь во сне, Джо толкнул Фрэнки. Фрэнки разбудил его и прошептал:
– Я знаю про щенков. И если я расскажу, их утопят в пруду, вот увидишь.
Но мама сама нашла их. Она шла вокруг амбара с садовыми ножницами и корзинкой, чтобы срезать сирень с кустов, росших вдоль забора. Джо видел ее вдалеке, пока дожидался возможности тайно покормить щенков. В кармане у него была вареная картошка. И тут он увидел, как мама выпрямилась и повернула голову. Она посмотрела вниз, вверх, а потом пошла к амбару. Джо тихонько последовал за ней. Мама поставила корзинку на землю, подошла к дыре в стене и нагнулась.
Джо подбежал к ней и, увидев, что она нашла щенков и Подружку, спросил:
– Что там такое?
Мама положила руку ему на грудь и отодвинула его назад.
– Эта жуткая псина ощенилась, – сказала она. – Я-то думала, она ушла. Что ж, папе придется с этим что-то сделать!
– Почему?
– Мало ли что у них – глисты наверняка есть. Так и знала, нельзя было оставлять тут эту собаку.
– Папа говорил, это хорошая собака…
– Оглянуться не успеешь, как она проберется в дом. Это надо пресечь, пока не поздно. – Она развернулась. – А ты что здесь делаешь?
– Ничего. Я увидел тебя…
– Джоуи, ну ты и проныра. Фрэнки все время что-то замышляет, но он, по крайней мере, шумный и не шныряет повсюду, пугая людей.
Джоуи извинился.
– Вот, возьми корзинку, – сказала мама. – Мне нужно вернуться, пока не проснулась Лиллиан.
Они подошли к кустам сирени, и Джоуи шел рядом, держа корзинку обеими руками, пока мама срезала фиолетовые цветы с гладкими темно-зелеными листьями и бросала их в корзинку. Аромат плыл в воздухе вокруг него. Пока они занимались сиренью, мимо по дороге проехали две машины – миссис Фредерик за рулем «Франклина» и миссис Карсон в «Форде»; женщины помахали им рукой. Джоуи нравились машины. За дорогой зеленело поле, поросшее толстыми зелеными побегами овса. Покончив с сиренью, мама убрала ножницы в карман фартука и взяла у Джоуи корзинку.
– Я бы мог их продать, – предложил он. – Ну… щенков.
– Ох, ради всего святого! Ни в коем случае.
– Это хорошие щенки.
Они прошли молча шагов восемь-десять, затем мама остановилась, повернулась к нему и наклонилась.
– Давно ты знал про щенков?
– Давно.
– А папе рассказал?
Джо помотал головой.
– Почему?
– Папа утопит их, а собаку пристрелит.
– Так и надо. Ты когда-нибудь трогал собаку или щенков?
Джо покачал головой.
– Ты говоришь правду?
Джо пожал плечами.
– Что ж, по крайней мере, это честно.
Джо отвернулся и зашагал к амбару. Ему пришлось это сделать, потому что он готов был вот-вот расплакаться, а мама этого терпеть не могла. Она крикнула ему вслед:
– Не трогай этих грязных тварей!
Конечно, он должен был признаться, что похоронил мертвых щенков, но не посмел. В любом случае он прикасался к ним только платками и с тех пор много раз мыл руки. С тех пор прошла уже целая неделя.
Подружка лежала у себя в логове в амбаре, и вдоль живота у нее кормились щенки – коричневый, белый, коричневый с белым, коричневый с белым, коричневый. Джо сделал кое-что, чего не должен был: прошептал их имена.
– Брауни, Молочко, Сахарок, Спот, Билл.
Фрэнки счел бы эти имена дурацкими, но Джо они нравились. Остаток дня он просидел на корточках возле щенков, наблюдая за ними, и мама могла бы оттащить его за ухо, если бы захотела, но не стала. Самое странное, что папа с Рагнаром, вечером вернувшиеся с работы, тоже не пытались отогнать его от амбара. К ужину Джо вернулся в дом. О щенках никто не вспоминал, хотя Ирма то и дело цокала языком над тарелкой с жареной курицей и не смотрела на него. Наступила ночь. Почитали Библию и легли спать. Джо знал, что, когда утром он выйдет на улицу, не будет уже ни щенков, ни Подружки. Так и случилось. Некоторое время спустя мама сказала, что у бабули Элизабет появились котята; может, он хочет взять одного? Среди них есть красивая трехцветка с отметиной, похожей на восклицательный знак, на спинке. Джо отказался.
А позже папа присел рядом с ним на верхней ступеньке заднего крыльца. Откашлявшись раз шесть, он произнес:
– Джоуи, я знал про этих щенков. Я не знал, что ты знаешь.
– Я знал. – Потом: – Это были хорошие щенки.
– Может быть. Трудно сказать. Сучка могла бы принести пользу, если бы не ощенилась.
– Мама ее ненавидела.
– Вовсе нет. Но мама знает, что бродячая собака может быть чем-нибудь больна. Чумкой или молочной лихорадкой, а может, даже бешенством. Даже если бы вы с Фрэнки и Лиллиан ничем от нее не заразились, коровы могли бы что-нибудь подхватить. Или овцы. Или свиньи. Не знаю, Джоуи. Не знаю.
– Ты ее пристрелил?
Папа не ответил.
Джоуи встал и ушел в дом.
1928
После сбора урожая Уолтер и Рагнар с помощью Рольфа, Курта и Джона сделали пристройку к западному крылу дома с комнатой для Фрэнки и Джоуи, чтобы Лиллиан могла переехать в их прежнюю спальню. Уолтер не мог позволить себе двухэтажную пристройку – теперь, если мальчикам нужно было позвать Розанну и Уолтера, им приходилось пройти через переднюю к лестнице и кликнуть их, – но к тому моменту, как ее достроили, Фрэнку уже исполнилось восемь, да и вообще, разве в доме родителей Розанны Джон и Гас не спали внизу на заднем крыльце со стороны кухни с тех пор, как Гасу исполнилось пять, а Джону семь?
С южной стороны пристройки Уолтер вырезал два окна, с запада – еще одно, но с севера окон не было. Еще он наметил, где можно в дальнейшем повесить дверь, но от одной мысли о Фрэнки, в распоряжении которого вдруг появилась бы собственная дверь, у него мурашки по коже побежали. Он не жалел розог и, стало быть, не испортил ребенка, но ни один из знакомых ему детей не мог сравниться с Фрэнки в упрямстве. Фрэнки превзошел его самого, Говарда, Рольфа и всех в семье Розанны. Такое чувство, что когда сын видел некоторые вещи, его разум просто цеплялся за них и отказывался их отпускать. Дело даже не в своеволии. В половине случаев Уолтер мог сказать: «Фрэнки, не делай этого», – и Фрэнки не делал, потому что ему было все равно. Но в остальных случаях не имело никакого значения, что говорил Уолтер или даже что говорил сам Фрэнки.
Взять, к примеру, ведро с гвоздями длиной в три с половиной дюйма. Уолтер сказал:
– Фрэнки, не подходи к гвоздям.
– Хорошо, папа.
– Я серьезно.
– Да, папа.
Через час ведро было перевернуто, а Фрэнки копался в гвоздях.
– Фрэнки, я же говорил не трогать гвозди.
– Я хотел кое-что найти.
– Что?
– Гвоздь подлиннее.
– Я сказал не трогать гвозди.
– Но я хотел найти его.
– Я же тебе запретил.
– Но я хотел найти его.
– И как, нашел?
– Нет.
– Теперь придется тебя выпороть. – Уолтер снял ремень, взялся за пряжку, схватил Фрэнки за руку и велел ему снять штаны. – Что я тебе сказал? – Удар.
– Не трогать гвозди. – Удар.
– Если я велю тебе не трогать гвозди, ты не должен их трогать. – Удар.
– Я хотел его найти. – Удар.
– Что я сделаю, если ты тронешь гвозди, хотя я просил тебя их не трогать? – Удар.
– Выпорешь меня. – Удар.
– Зачем ты трогал гвозди? – Удар.
– Я хотел найти его. – Удар.
– Ты сделаешь это снова, если я велю тебе этого не делать? – Удар.
– Нет, папа. – Удар.
Но он, конечно же, это сделал. В конце концов, гвозди – это же не то что заползти под крыльцо, или забраться на самый верх дерева, или спрыгнуть с сеновала (где ему вообще запрещалось бывать) на спину Джейку. Уолтер и представить не мог, что может произойти, если им проведут электричество (по округе ходили упорные слухи, что такое вот-вот случится, особенно учитывая их близость к городу; это, конечно, дорого, но все говорят, оно того стоит). Провода будут постоянно манить Фрэнки – ткнуть в них отверткой или вилкой. Казалось, Фрэнки нужно преподавать все уроки во всех возможных вариантах. Да, мисс Дженкинс, школьная учительница, говорила, что Фрэнки – самый умный ребенок из всех, кого она видела в жизни, уже осваивает деление, не говоря уж о подготовке к конкурсу на знание орфографии («Я и не знаю, сможет ли кто-то с ним соперничать»). В школу он каждое утро отправлялся с явной охотой, даже с энтузиазмом – хоть это хорошо.
Уолтер не знал, что и думать о своих мальчишках. С определенной точки зрения Джоуи следовало выпороть, чтобы не был таким рохлей, но он никогда не делал ничего, заслуживавшего порки (кишка тонка), а Фрэнки розги ничему не научили. Оглядываясь назад, на собственное детство, Уолтер видел куда более организованную систему: отец или мать устанавливали для детей определенные правила. Если правила нарушались, пускай даже без умысла, детей пороли, чтобы запомнили на будущее, и они запоминали, а значит, их пороли все реже, и они выросли мальчиками, которые аккуратно делали свою работу, а поскольку дел всегда было много, работать тоже приходилось много. Такова была жизнь, по мнению Уолтера: осматриваешь ландшафт, отмечаешь все необходимое, а потом выполняешь работу, и завершенные дела копятся у тебя за спиной, будто своего рода сокровище или, по крайней мере, свидетельство добродетели. Какой видел жизнь Фрэнки, он даже вообразить не мог.
Жизнь Лиллиан была разноцветной. Как только мальчишки переехали в другую комнату, Розанна тут же съездила в город, купила у Дэна Креста полгаллона розовой краски и выкрасила стены спальни Лиллиан в розовый. Когда краска подсохла, она повесила сшитые ею занавески, розовые с белыми полосками и рюшами по краю. Потом выяснилось, что бабушка Мэри с сестрой всю зиму плели и шили разноцветный коврик – десятифутовый овал, розовый с белым и зеленым, – а мать Уолтера связала для Лиллиан розовое покрывало. Розанна вставила в рамки вырезанные ею из бумаги силуэты людей и животных – фермера с супругой, коровы, лошадки, свинки, ягненка, кролика, белки, лисички и птички – и развесила их по стенам. На то, чтобы обставить комнату, у нее ушло целых два дня.
Вне всякого сомнения, это теперь была самая красивая комната в доме, даже красивее гостиной. Но все это было не ради соседей. Уолтер понял это, когда утром, в день окончания ремонта комнаты, остановился на лестнице напротив двери и наблюдал за тем, как Розанна, держа полуторагодовалую Лиллиан на руках, ходит от картинки к картинке и приговаривает:
– А на ферме у него был кто? Свинка! Да! Какая хорошая девочка!
Роланд Фредерик купил себе трактор – серии «Фармолл», небольшой, серый и легкий, с близкопосаженными передними колесами, чем-то напоминавший трехколесный велосипед. При определенном направлении ветра Уолтер слышал звуки трактора. Дважды за одну и ту же неделю, выйдя на поле за шелковицей, он видел, как трактор легко и шумно пробирается по сорока западным акрам Роланда. В очередной раз отправившись в город, Уолтер узнал историю появления трактора.
Приехавший в Денби представитель «Фармолл», выяснив, у кого самый большой дом и лучший амбар, предложил Роланду трактор на неделю для пробы. Прошло десять дней, и, не получив от Роланда известий, он нанял шофера, чтобы тот пригнал трактор в город. Но Роланда нигде не удалось найти, а трактор, оставленный у амбара, не заводился – не было бензина, – поэтому представитель «Фармолл» оставил Роланду записку, предупредив, что вернется на следующий день.
Конечно же, в тот самый день Уолтер видел и слышал, как Роланд поспешно заканчивает сев – без лошадей или какой-либо помощи. Грохот стоял страшный, но на Уолтера это произвело впечатление. Его ферма была вполовину меньше фермы Роланда, и он сажал куда меньше кукурузы, но они с Рагнаром пока управились лишь наполовину – выставили проволоку на последнем отрезке поля, но дискованием[21] он пока не занялся. Понаблюдав за тем, как Роланд – вернее трактор, на сиденье которого виднелась крошечная фигура Роланда, – движется вдоль горизонта, Уолтер зашел в амбар.
Конечно же, Джейк и Эльза были на месте, и, конечно же, при его появлении они заржали (видать, решили, что настало время ужина). В этом году Эльзе стукнуло пятнадцать лет, а Джейку тринадцать, они совсем поседели, стали почти белыми. Отец подарил их Уолтеру, когда тот вернулся с войны, им тогда было шесть и четыре. Лошади были сильными, красивыми, в темных пятнах и вели себя отлично, настоящая призовая команда. В тот самый год молодые английские тяжеловозы Роланда Фредерика затащили его плуг в глубокую канаву. Одна из лошадей сломала ногу, а плуг больше нельзя было использовать – Роланду даже пришлось одолжить у кого-то плуг, чтобы в тот год закончить сев. Уолтер с отцом тогда чувствовали некоторое превосходство над Роландом, потому что у них хватило ума разводить першеронов, к тому же с хорошей родословной. По правде говоря, учитывая, что Роланд Фредерик плохо разбирался в лошадях, не было ничего удивительного в том, что именно он сидел за рулем первого трактора, который увидел в жизни Уолтер. Уолтер вышел на улицу и смотрел на трактор до тех пор, пока его силуэт не скрылся в сумерках, а потом отправился домой ужинать.
Он даже представить себе не мог, сколько стоит трактор. Тысячу долларов? Если так, то это его доход за весь год, не считая двухсот шестидесяти восьми долларов, на которые он сделал пристройку к дому. И хотя отец собирался сворачивать свой бизнес по разведению лошадей, Эльза была еще не так стара: Уолтер мог либо спарить ее с отцовским жеребцом сейчас и получить готовую к работе лошадь через четыре года, когда Джейку будет семнадцать, а Эльзе девятнадцать, либо купить у отца жеребенка или двух и самостоятельно вырастить их. Сама мысль об этом успокаивала его. Сколько продержится трактор? Никто не знал. Да и вырастить собственный бензин, чтобы кормить эту штуку, уж точно невозможно. Он вымыл руки в кадке с водой, которую Розанна оставила возле сухой раковины на заднем крыльце, и стащил сапоги, с удовлетворением думая, что все решил правильно.
За ужином, когда они ели приготовленный Розанной мясной рулет, он спросил Фрэнки и Джоуи:
– Мальчики, вы видели трактор мистера Фредерика?
– Я его слышала, – сказала Розанна. – Такой шумный! Не знаю, как Роланд выдерживает этот грохот, сидя прямо в его центре.
– Я его видел, – сказал Фрэнки.
– Как тебе это удалось? – спросил Уолтер.
Фрэнки пожал плечами.
«Опять на сеновал лазил», – подумал Уолтер, но не стал придираться.
– И что ты подумал? – спросил он.
– Мистер Фредерик теперь пристрелит своих лошадей? – спросил Джоуи.
– Ох, ради всего святого! – воскликнула Розанна.
– Скорее отправит на скотобойню, – высказался Рагнар.
– У них всего две, обе старые, – сказал Уолтер. – Если он купит этот трактор, то может отправить их на свободный выпас. У него достаточно травы и для коров, и для двух лошадей.
– А если у нас будет трактор, ты пристрелишь Джейка и Эльзу? – спросил Джоуи.
– Нет, – ответил Уолтер. – В любом случае я предпочитаю лошадей. Ведь что делают лошади? Мальчики, вы слушаете? – Раскрыв рты, Джоуи и Фрэнки уставились на него. – Каждую весну лошади тащат плуг, а потом сеялку и таким образом сажают овес для себя же. Летом они тянут молотилку. Что такое молотилка, Фрэнки?
– Молотилка отделяет овес от соломы. Этим летом я поеду на молотилке и буду следить, чтобы овес падал прямо в кузов.
– Правильно. Стало быть, при молотьбе овса лошади заботятся о собственной кормежке, а когда они везут овес и сено в амбар, то везут свой ужин. А что происходит потом?
Рты мальчиков приоткрылись еще больше.
– Зимой, – продолжал Уолтер, – лошади распределяют собственный навоз по овсяному полю. Зачем это делается?
– Для удобрения! – выкрикнул Фрэнки. Джоуи кивнул.
– А откуда лошади берут корм?
– Из амбара, – ответил Джоуи.
– Оттуда, куда сами его положили, – подтвердил Уолтер. – А где мистер Фредерик берет бензин для трактора?
Этот вопрос поставил их в тупик.
Мальчики не знали ответа.
Уолтер откусил кусок мясного рулета с картошкой и сказал:
– В Техасе. А если вам приходится за чем-либо ехать в Техас, мальчики, значит, вам это не нужно.
Разумеется, он говорил с некоторой долей самодовольства. При этом все равно знал, что мысль о тракторе будет жужжать у него в голове точно назойливая муха. Так и случилось – всю ночь эта мысль преследовала его, переходя из одного сна в другой и объединяя никак не связанные между собой картины.
Розанна знала, что это известие расстроит не только Уолтера, но и бабулю Элизабет и вообще всех Лэнгдонов, а потому не стала ничего говорить заранее. В то воскресное утро она встала рано и к шести уже приготовила завтрак – очень хороший завтрак: блинчики со свежесобранной малиной, бекон и, конечно, овсянка, посыпанная коричневым сахаром, потому что Уолтер не мог начать день без овсянки. Затем, пока они ели, она разложила воскресные костюмы мальчиков, которые вчера целый час гладила, и, разумеется, они подумали, что идут в собственную методистскую церковь в городе, куда всегда ходили все Лэнгдоны, ту самую церковь, которую Розанна когда-то считала слишком радикальной и страшной. «Но нет, – сказала она, одев Лиллиан в красивое зеленое платьице с белым передником (сама она была одета очень скромно, в непритязательное синее платье, а волосы убрала в тугой пучок), – они пойдут чуть дальше, просто чтобы попробовать, – в церковь Ассамблеи Бога[22] в Ашертоне».
– Ашертон! – нахмурился Уолтер. – Это…
– Одиннадцать миль от двери до двери, – сказала Розанна. – Двадцать минут и прямо в северном конце Второй улицы. Мы проезжали мимо две недели назад, когда ездили в кино.
Уолтер хотел пойти в кино и увидеть Бастера Китона в картине «Пароход Билл-младший». Зная, что это даст ей возможность поискать церковь, Розанна согласилась и не сказала ни слова о том, что тем вечером они пропустят чтение Библии. И все же она не была уверена, как следует воспринимать кино.
– Ну, я… – пробормотал Уолтер.
– Мы должны попробовать, – сказала Розанна. – Нам это нужно.
Ее голос так дрожал (непреднамеренно), что Уолтер даже не договорил.
Розанна вздохнула с облегчением, как только Уолтер начал готовить мальчиков, а затем и Рагнара к тому, что их не будет почти три часа вместо одного, как обычно в воскресенье. По правде говоря, в последнее время Розанна чувствовала, что ей угрожает опасность – с каждым днем, с каждой неделей все сильнее, и даже рьяное чтение Библии не приносило облегчения. Она все перепробовала: читала с самого начала, открывала случайную страницу в поисках знакомых историй или начинала с пассажа, который пастор Гордон использовал в воскресной проповеди. Но рано или поздно она путалась. Начав с начала, она никак не могла пробраться сквозь множество имен и генеалогий, потому что толком не знала, что за ними скрывается. Если открыть случайную страницу, можно было многое узнать, но это тоже часто вводило ее в заблуждение: допустим, открывала она Левит, а там множество непонятных ей правил. Впрочем, Иисус тоже иногда совершал загадочные дела – не чудеса, как с хлебом и рыбой, но вот, например, он проклял дерево, потому что оно не дало ему плодов. Католики не читали Библию, это вообще не приветствовалось, и дело, несомненно, именно в этом. В католической церкви главными были молитвенник и череда церковных праздников, и все было ясно, однако католическая церковь не даровала спасения – Розанна это знала, – а значит, ясности недостаточно. Проповеди пастора Гордона были очень сухими, почти всегда либо про любовь к ближнему, либо про службу сообществу, но никогда о спасении, об ощущении спасения, как будто сам пастор Гордон еще не испытал этого. Значит… это ничего не значило.
Розанна хотела, чтобы Уолтер и особенно Фрэнки и Джоуи обрели спасение, как обрела его она, но Первая методистская церковь (вторую так и не построили) Денби, штат Айова, не могла им этого дать. Розанна услышала, как Люси Морган и Дэн Крест обсуждали в лавке церковь Ассамблеи Бога и тамошнего пастора, Роджера Рэнкина, близкого друга кого-то по имени Ю. Н. Белл[23], который был знаменитым и важным лицом, и Розанна оценила это, хотя и не знала почему. «А какой страстный проповедник, – сказала Люси. – Растопит даже лед!» Дэн Крест рассмеялся. Розанна поняла, что именно это и нужно Уолтеру. А мальчикам нужно заниматься в воскресной школе чем-то большим, чем просто разрисовывать многоцветный плащ Иосифа.
Стоял великолепный день, особенно для конца июня – было не слишком жарко, дул легкий ветерок. Стоило вытащить Уолтера с фермы, как он обычно переставал возражать против поездки – ему нравилось видеть, что он работал больше или, по крайней мере, лучше, чем другие фермеры, державшие угодья вдоль дороги. Они объехали город, так что до реки Айова вокруг были одни лишь фермы и поля. Проехав эти тенистые места, через минуту-другую они были у церкви. Лишь когда они уже ехали по улице, Розанна вспомнила, что никого в церкви не знает – даже Люси Морган, если уж на то пошло. Ее мать знала Люси Морган, но сама Розанна разговаривала с ней только один раз. Наверное, надо было сказать Люси Морган, что Розанна хотела бы посетить ее церковь.
Они остановились дальше по улице и пошли назад к зданию церкви. Не очень-то оно большое. Лиллиан настояла на том, чтобы идти самой, но покорно позволила Розанне держать ее за руку и не задавала никаких вопросов. Какой замечательный ребенок. Как будто девочка знала, куда они идут и что ей там будут рады. Едва осознавая, что делает, Розанна замедлила шаг, чтобы Лиллиан оказалась чуть впереди. Пускай люди первым делом увидят красивое, сияющее личико Лиллиан.
Догнав ее, Уолтер сказал:
– Джоуи, оставайся с мамой. – А Розанне: – Мне бы с этим управиться.
Да, похоже на то.
– Куда мы идем? Там будет бабуля Элизабет? Я сказал бабуле Элизабет… Отпусти, я могу сам идти!
Розанна опустила взгляд и сказала:
– Джозеф, вытащи палец изо рта.
Он послушался, но большой палец выглядел розовым и слюнявым. Позор. Они уже стояли перед входом в церковь.
Войти оказалось нелегко. Церковь была маленькая – всего две ступеньки крыльца, а двустворчатые двери закрыты, что, скорее всего, означало, что служба уже началась. Розанна редко знала точное время, а кроме того, всегда ошибалась, пытаясь рассчитать, сколько времени нужно, чтобы собраться и доехать куда-либо.
– Мы по адресу? – спросил Уолтер.
– Наверное.
– Ну, тут написано, что да. – Он указал на небольшую табличку возле двустворчатых дверей.
– Наверняка мы опоздали.
– Не намного. Может, на минуту-две, если служба начинается точно по расписанию.
Они с Фрэнки поднялись на две ступени, и он положил руку на дверную ручку. Розанна почувствовала, как непроизвольно делает шаг назад. Это было похоже на колдовство – будто что-то в этой церкви отталкивало ее. Закрытые двери казались страшно неприступными, и, несмотря на все ее старания, они с Уолтером и дети выглядели типичной деревенщиной, особенно она – унылая и безвкусная, будто кукурузная каша. Она покачала головой и сказала:
– Мы опоздали.
Уолтер пробормотал что-то, чего она не расслышала, а вот Фрэнки сказал:
– Черт побери!
Наверняка он повторил это за отцом.
– Фрэнки! – возмутилась она. – Какие гадкие слова!
Фрэнки поднял глаза на Уолтера. Уолтер на минуту замер, а потом спросил:
– Ну так что, мы идем? Разоделись, как щеголи.
Розанне казалось, что вот-вот произойдет нечто ужасное, но она не могла даже представить, что именно. На тихой улице Ашертона стояло теплое воскресное утро, автомобилей почти не было, кленовые деревья вдоль тротуаров едва заметно подрагивали на ветру, а листья шелестели, как бывает, когда они чуть-чуть подсохли. Розанна отпустила руку Джоуи и подняла ее к лицу. Джоуи схватился за ее юбку. Ее страх передавался ему? Или же его страх передавался ей? Неужели Джоуи именно так себя и чувствовал все время? Раньше ей это никогда не приходило в голову. Она глянула вниз на него.
А потом обе двери распахнулись, вышли двое мужчин в хорошей одежде и заклинили их. Небольшими группками стали выходить прихожане. Первые четыре-пять человек остановились и подождали, пока не вышел пастор (так подумала Розанна) и не протянул руку, чтобы они пожали ее и пожелали ему хорошего дня. И тут Лиллиан отпустила мамину руку, вскарабкалась по ступенькам, и люди расступились, пропуская ее. Держалась она более чем уверенно.
– Ох, какая милая крошка, не правда ли? – сказала одна женщина, а какой-то мужчина спросил:
– Как тебя зовут, девочка?
И Лиллиан ответила:
– Я – Лиллиан, как у вас дела?
Некоторые усмехнулись, а другая женщина воскликнула:
– До чего же прелестный ребенок!
И в этот момент Уолтер выступил вперед и протянул руку пастору.
– Простите за вторжение, сэр. Мы надеялись попасть на службу.
А первая леди сказала:
– И малое дитя будет водить их[24].
Скоро Уолтер выяснил, что следующая служба начнется через полчаса и им там, разумеется, будут рады. Розанна оставила страх позади, как будто покинула тесное, душное помещение, и, когда она пошла вслед за Уолтером и Лиллиан, от удовольствия по коже у нее пробежали мурашки.
Молодой человек проводил их на скамью примерно посередине зала, и они сели – даже Фрэнки притих, – оглядываясь на прихожан, явившихся на следующую службу. Лиллиан сидела между Розанной и Уолтером, и Розанна смотрела на ее светлые волосы, искрившиеся в свете лившегося из окон солнца. Ее немного – совсем немного – поразило, что она родила это создание. Она бросила взгляд на Уолтера. Он выглядел так, будто не знал, что происходит. Но Розанна знала. Она все знала, пускай и вынуждена была держать это при себе.
Лиллиан сидела на собственном стуле, а перед ней сидели ее куклы. Перед каждой стояла чайная чашка, у двух – Лолли и Лиззи – были блюдечки. Лиллиан положила печенье на блюдечко Лолли, затем на блюдечко Лиззи. Подождав секунду и дважды произнеся: «Спасибо, пожалуйста», Лиллиан взяла два печенья и откусила от каждого крохотный кусочек. Затем положила их обратно и сказала:
– Очень вкусенько, спасибо.
Теперь она взяла чайник и очень аккуратно налила в каждую из чашек воображаемый чай – для Лолли, для Лиззи, для Мэйми, для Дьюлы, для Фрэнсис и для Джуэл. У Джуэл и Мэйми были крошечные руки, поэтому она наклонилась и продела их руки в ручки чашек перед ними. Чашка Джуэл повисла, но Мэйми свою чашку держала крепко. На мгновение задумавшись, Лиллиан сказала:
– А как у вас дела, у меня все хорошо. В дом забралась свинья, но потом выпрыгнула в окно!
И рассмеялась.
Дьюла, которая не очень хорошо умела сидеть, упала. Лиллиан посадила ее обратно, используя Лиззи как подпорку. Это была самая большая из ее кукол, и она носила башмачки. Выпрямив Дьюлу, Лиллиан сказала:
– Не болей, Дьюла. – Она издала звук, как будто подавилась, и продолжила: – Боже, Боже, через минуточку тебе станет лучше. – Очень медленно она выдвинула носок ноги и осторожно опрокинула Дьюлу. – Ох, Дьюле может стать хуже.
Наклонившись вперед, она подняла куклу и покачала ее на руках. Потом запела: «Ла-ла-ла-ла-ла, детка-детка». Затем встала и отнесла Дьюлу в колыбель, уложила и накрыла ее.
Вернувшись к чаепитию, она села на место и сказала:
– Еще чаю, ох, спасибо, спасибо. – Она наклонилась и осторожно откусила по кусочку от печенья Лиззи и Лолли. – Ммм, да, благодарю. Вы не поверите, что натворила свинья.
1929
Однажды в феврале Ирма и Рагнар попросили три выходных подряд. Розанна заподозрила неладное, но Ирма внешне не изменилась, не поправилась, поэтому она только сказала Уолтеру, что справится: в это время года коровы давали не так много молока, а значит, делать масло нетрудно, а яйца мог собирать Джоуи – у него это хорошо получалось, и он никогда не пугал кур. Они уехали в среду и вернулись вечером в субботу, чтобы в воскресенье Уолтер и Розанна могли пойти в церковь. В понедельник Рагнар подошел к Уолтеру и сообщил, что нашел работу в ветеринарной школе в Государственном колледже Айовы и они с Ирмой уедут через две недели.
Уолтер попытался скрыть раздражение. Рагнару было уже – сколько? – тридцать два, и он довольно хорошо говорил по-английски. Уолтер привык обращаться с ним как с членом семьи, что значило давать ему много работы и мало свободного времени. Розанна уже год намекала, что Ирма несчастлива на ферме, так что все это неудивительно.
– А что за работа? – поинтересовался Уолтер.
– Пока что – убирать стойла.
– Этим ты можешь и здесь заниматься.
– Ja, но Ирма… она тоже нашла работу. Будет готовить в общежитии «Дельта дельта дельта». А я еще буду заниматься садом.
Уолтер выдал, что было у него на уме:
– Похоже, будете жить припеваючи.
– Ja, – ответил Рагнар и пожал плечами.
Уолтер не стал спрашивать, сколько им с Ирмой будут платить. Явно больше, чем платил он. Спустя две недели они уехали.
Через неделю после их отъезда пришло время сеять овес. Уолтер сжег стебли кукурузы и продисковал их сгоревшие остатки. Отец всегда говорил, что если удастся сжечь пожнивные остатки кукурузы после сбора урожая, когда стебли засохнут, это значительно обогатит почву: овес вырастет крупнее и обильнее, но обработка поля огнем зависела от погоды, поэтому невозможно было делать это каждый год. В этом году погода выдалась подходящая, и его сорок акров выглядели идеально – ровные, гладкие, без бороздок. Уолтер запряг Джейка и Эльзу в разбрасыватель-сеялку, и пока он ездил от забора к забору, Фрэнки закидывал семена овса в загрузочную воронку. Фрэнки исполнилось девять, он был высокий и сильный. Они занялись этим в субботу, второго марта, в самый подходящий день. Потом Фрэнки сам покормил лошадей сеном, забравшись на сеновал и вилами сбрасывая вниз все еще золотистые стебли. Возвращаясь домой на ужин, Уолтер сказал:
– Ты сегодня хорошо поработал, Фрэнки. Теперь, когда Рагнар уехал, работы станет больше.
– Кому достанется их комната?
– Ничего не могу обещать.
– Джоуи всю ночь толкается, да еще и разговаривает во сне.
– Может, вам нужна кровать Рагнара и Ирмы. Тогда никто не будет тебя толкать.
– Но разговаривать-то он все равно будет.