Я покинул сцену.
Лучше сгореть, чем угаснуть, верно? Так написал Курт Кобейн в одном своем письме.
Я смотрел видео о всех этих знаменитостях. Эрнест Хемингуэй, Робин Уильямс, Вирджиния Вулф, Хантер С. Томпсон, Сильвия Плат, Дэвид Фостер Уоллес, Ван Гог. Я не сравниваю себя с ними – боже упаси! Эти люди делали большие дела. Я же не сделал ничего. Не смог даже написать небольшую записку.
Горение – правильное слово для того, что с ними происходило. Чувствуешь себя горячим. Все горячее и горячее день ото дня. И это переходит мыслимые пределы. Даже для звезд. На какой-то стадии они выдыхаются или взрываются. Завершают свое существование. Ты думаешь, они все еще здесь. Но некоторых из них уже нет. Они исчезли. Давно. Думаю, и я тоже.
Мое имя. Это последнее, что я написал. На гипсе на руке одноклассника. Значит, я все же оставил небольшой след. На сломанной конечности. И это, наверное, правильно. Поэтично, если подумать. Все, что я могу теперь делать, – так это думать.
Дорогой Эван Хансен,
Так начинаются все мои письма. Первым делом Дорогой, потому что так положено. Затем идет имя того, кому пишешь. В данном случае это я сам. Я пишу себе. Так что да, Эван Хансен.
На самом деле Эван – мое второе имя. Мама хотела назвать меня Эваном. А папа пожелал, чтобы я был Марком – так зовут его самого. Папа, согласно моему свидетельству о рождении, выиграл сражение, но победа в войне осталась за мамой. Она всегда звала меня исключительно Эваном. В результате папе ничего не оставалось, как делать то же самое. (Спойлер: мои родители расстались.)
Имя Марк значится только на моих водительских правах (которыми я не пользуюсь) или на заявлениях о принятии на работу, еще так обращаются ко мне в первый день в школе. Мои новые учителя говорят «Марк», и мне приходится просить каждого из них, не будут ли они так добры – называть меня моим вторым именем. Само собой, я делаю это, когда все остальные ученики вышли из класса.
Существует миллион десять вещей от совершенно элементарных до раздувшихся до космических масштабов, которые скребут по моим нервам каждый божий день, и одна из них – мои инициалы. Х.М. И именно так большей частью относятся ко мне люди. Это сочетание букв разительно отличается от удивленного ох или восхищенных ах и ух. Хм означает полное безразличие. Что он есть, что его нет. Не важно. Всем наплевать. Хансен Марк? Хм.
Я предпочитаю думать о себе как об Э.Х. В этом, по крайней мере, звучит какая-то эмоция. Типа, Эх, уж этот Эван Хансен.
Мама говорит, я – типичные Рыбы. Знак этого созвездия – две примкнувшие друг к другу рыбешки, пытающиеся плыть в разных направлениях. Она увлекается всей этой астрологической чушью. Я установил приложение на ее телефон с гороскопом на каждый день. И теперь она оставляет мне по всему дому написанные от руки записочки, что-то вроде: Выйди из зоны комфорта. Или же вставляет в разговор: Прими новый вызов. Деловое предприятие с другом выглядит многообещающе. По мне, так это все полная ахинея, но догадываюсь, мамины гороскопы вселяют в нее надежду и служат руководством к действию, что, как полагаю, могут дать мне письма.
Кстати, о них. После приветствия следует, если можно так сказать, мясо письма: плоть. Первая строчка – всегда одна и та же.
Сегодня будет удивительный день, и вот почему.
Позитивное мироощущение приводит к позитивным событиям. Это основная концепция, на которой строится написание этих писем.
Поначалу я пытался уклониться от подобного занятия. И сказал доктору Шерману: «Не думаю, что письма самому себе очень уж мне помогут. Я не знаю даже, о чем писать».
Он оживился, наклонившись ко мне в своем кожаном кресле, хотя обычно сидел, откинувшись на его спинку:
– Тебе и не нужно знать. В этом – весь смысл упражнения. В том, чтобы исследовать свое состояние. К примеру, ты можешь начать так: «Сегодня будет удивительный день, и вот почему». А затем исходить из этого.
Иногда мне кажется, что психотерапия – это полная фигня, а иногда – что моя проблема заключается в том, что я не могу полностью поверить в нее.
Как бы то ни было, я внял его совету по поводу первой строки. (Одна проблема решена.) А дальше было трудно. Первая строка – просто заявление, а теперь надо подкрепить его словами. Я должен доказать, почему сегодняшний день станет удивительным, хотя все противоречит этому. Ни один из прошлых дней определенно не был удивительным, так с какой стати сегодняшний будет отличаться от них?
По правде говоря, я не верил в это занятие. Так что пришло время напрячь свое воображение, удостовериться, что каждая творческая клетка моего мозга встрепенулась и готова взяться за дело. (Требуется целая куча клеток, чтобы написать вдохновляющий текст.)
Потому что все, что сегодня ты должен делать, – это оставаться собой. Но также быть уверенным в себе. Это важно. И быть интересным. Коммуникабельным. Дружелюбным. Не прятаться от людей. Открыться им. Не как извращенец. Одежду скидывать не надо. Просто надо быть собой – подлинным собой. Быть собой. Не изменять себе.
Подлинным собой. Что, черт побери, это значит? Звучит как фальшиво-философская фраза из черно-белого рекламного ролика какого-нибудь одеколона. Ну да ладно, не будем слишком строги. Как сказал бы доктор Шерман, мы занимаемся исследованием.
Исследование: Я должен верить, что «подлинный» я – лучше, чем я о том думаю. Лучше общается с людьми. Не такой застенчивый. Например, готов поспорить, «подлинный» не упустил бы шанс представиться Зо Мерфи на джазовом концерте, состоявшемся в прошлом году. Он не потратил бы уйму времени на выбор слова, характеризующего его чувства по поводу ее выступления, такого, чтобы она не приняла его за сталкера, – хорошее, великолепное, зрелищное, люминесцентное, околдовывающее, сильное, – а затем, остановившись на очень хорошем, не испугался бы подойти к ней из опасения, что у него потные ладони. Да какая разница, что у него с ладонями? Можно подумать, она захотела бы обменяться с ним рукопожатием. Если уж на то пошло, скорее ее ладони были потными после игры на гитаре. Кроме того, мои ладони начинают потеть только после того, как я об этом подумаю, значит, я сделал для этого все возможное, и совершенно ясно, что «подлинный» Эван никогда не совершил бы ничего настолько непростительного.
Прекрасно. Я вновь сделал это. Заставил свои ладони вспотеть. Приходится вытирать клавиатуру одеялом. Потом я напечатал csxldmrr xsmit ssdegv. И у меня вспотела вся рука. Из-за того, что пот застоится под гипсом без доступа воздуха, повязка скоро начнет пахнуть, а я не хочу, чтобы кто-нибудь в школе почувствовал хотя бы намек на этот запах, особенно в первый день моего последнего школьного года. Черт тебя побери, фальшивый Эван Хансен. Как я от тебя устал.
Глубокий вздох.
Лезу в прикроватную тумбочку. Я уже пил лекарство утром, но доктор Шерман говорит, что к нему можно добавить еще одно лекарство, если дела пойдут неважно. Глотаю его с чувством облегчения.
В этом и заключается проблема с письмами. Начинаю я все правильно, но под конец отклоняюсь от избранного пути и забредаю на смутные задворки моего сознания, где никогда не происходит ничего хорошего.
– Значит, ты вчера решил не ужинать?
Надо мной возвышается мама с двадцатью долларами в руке.
Захлопываю ноутбук и засовываю его под подушку.
– Мне не хотелось есть.
– Нет уж, солнышко. Тебе нужно заказывать ужин, когда я на работе. Сейчас все это можно делать онлайн. Даже разговаривать ни с кем не приходится.
Но, видите ли, это не совсем верно. Ты должен перемолвиться словом с доставщиком. Должен ждать, пока он отсчитает сдачу, а доставщики вечно делают вид, что у них недостаточно однодолларовых купюр, так что приходится решать, дать ему чаевые побольше или поменьше, чем планировал, и ты знаешь, что если остановишься на втором варианте, то они начнут проклинать тебя себе под нос, как только повернутся к тебе спиной, и потому переплачиваешь и остаешься с пустым карманом.
– Прости, – говорю я.
– Не надо просить прощения. Просто это то самое, над чем вы работаете с доктором Шерманом. С людьми надо разговаривать. Вступать в контакт. А не избегать общения.
Разве я только что не написал об этом в своем письме? О том, что нужно быть открытым, ни от кого не прятаться? Все это мне прекрасно известно. Ей нет нужды талдычить одно и то же. Это как с потными руками: чем яснее ты осознаешь проблему, тем серьезнее она становится.
Теперь мама со скрещенными на груди руками обходит мою кровать, обозревая комнату, словно она чем-то отличается от той, что она видела вчера, словно на моем шкафу или на стене появилось решение проблемы Эвана, и она обязательно найдет его, если тщательно все изучит. Поверьте мне, я столько времени провожу в своей комнате, что, если бы ответ был здесь, я бы давно нашел его.
Спускаю ноги с кровати и натягиваю кроссовки.
– Кстати о докторе Шермане, – говорит она. – Я записала тебя к нему на сегодня.
– На сегодня? Почему? Я встречаюсь с ним на следующей неделе.
– Знаю. – Она смотрит на двадцатку у себя в руке. – Но я подумала, что, может, тебе лучше сходить к нему пораньше.
И это только потому, что я вчера не поужинал? Нужно было просто прикарманить деньги, и она ничего не узнала бы. Но это воровство, а карма – такая стерва.
Возможно, дело не только в непотраченной двадцатке. Возможно, я испускаю какие-то вызывающие беспокойство флюиды, которые сам не ощущаю. Встаю и смотрюсь в зеркало. Пытаюсь увидеть то, что видит она. Похоже, все в порядке. Пуговицы застегнуты правильно. Волосы лежат аккуратно. Вчера вечером я даже принял душ. В последнее время я делаю это не часто, потому что такой геморрой – оборачивать гипс сначала пластиковой пленкой, затем магазинным пакетом и заклеивать все это скотчем. Но я тем не менее – не грязный. С тех пор, как сломал руку, я уединился у себя в комнате и не выхожу из нее целыми днями. А всем из школы плевать, как я выгляжу.
Смотрю на свое отражение в зеркале и только сейчас кое-что замечаю. Я обкусываю ногти. Я занимался этим все это время. О'кей, правда заключается в том, что я испытывал страх перед этим днем много недель. После безопасной летней изоляции возвращение в школу – психологическая перегрузка. Приходится смотреть, как воссоединяются друзья, – набрасываются друг на друга с братскими объятиями и визгливыми выкриками. Компании тусуются по углам, словно заранее договорились, где встретятся. Ржут, сгибаясь пополам, над какими-то идиотскими шутками. Но я вполне могу пробираться сквозь толпу, потому что научился этому. А беспокоят меня те вещи, которые я не могу предсказать. Я с трудом справлялся с происходившим в прошлом году, а теперь будет столько всего нового, к чему придется привыкать. Новая одежда, гаджеты, автомобили. Новые прически. Новые пирсинги и тату. Новые парочки. Сменившиеся сексуальные ориентации и гендерные идентификации. Новые уроки, ученики, преподаватели. Столько всего нового. Все ведут себя так, будто ничего не изменилось, но для меня каждый новый учебный год – это начало с нуля.
В зеркале я вижу и свою маму, у нее из кармана свисает кисточка на персональной связке ключей. За долгие годы я подарил ей много всяких дешевых безделушек – кружек, ручек, футляров для телефонов, украсив их надписью «мама» или «Хайди». Обходя мою комнату, одетая в костюм медсестры, она выглядит, скорее, как криминалист, а не медработник. Заработавшийся криминалист. Она всегда была «молодой мамой», поскольку родила меня сразу после окончания колледжа, но я не уверен, что ее можно теперь так называть. В последнее время у нее в глазах сквозит постоянная усталость, и это не потому, что она плохо выспалась, просто, наконец, начала выглядеть на свой возраст.
– Что произошло с твоими булавками? – спрашивает она.
Поворачиваюсь и смотрю на висящую на стене карту. Когда я этим летом начал работать в государственном парке Эллисон, мне пришла в голову идея обозначить все лучшие маршруты страны: Пресипис-Трейл в штате Мэн, Анджелс-Ландинг в Юте, Калалау-Трейл на Гавайях, Хардинг-Исфилд на Аляске. И я утыкал карту разноцветными булавками. Но в конце лета убрал их – кроме одной.
– Я решил, что буду поочередно фокусироваться на одном только месте, – ответил я. – И первым делом остановился на Уэст-Марун-Трейл.
– Это в Колорадо.
Она видит это на карте, но ей нужно подтверждение. И я подтверждаю:
– Да.
Она нарочито вздыхает. Ее плечи почти касаются ушей, а затем опускаются ниже, чем обычно. В Колорадо живет мой папа. Слово папа в нашем доме следует произносить с осторожностью, и так же следует поступать с любым словом, имеющим к нему отношение, скажем, Марк или, в данном случае, Колорадо.
Мама отворачивается от карты и обращает на меня якобы мужественное и беззаботное лицо, но на самом деле оно таким не является. Она ранена, но выстояла. Теперь нас таких двое.
– Я заберу тебя сразу после уроков, – говорит она. – Ты пишешь письма, как велел доктор Шерман? Они должны вселять в тебя уверенность в себе. Тебе действительно нужно это, Эван.
Я писал такие письма каждый день, но летом стал сачковать. Я совершенно уверен, что доктор Шерман дал знать об этом моей маме, и потому она в последнее время понукает меня к работе над ними.
– Как раз пишу, – говорю я, радуясь, что не приходится врать.
– Хорошо. Доктор Шерман наверняка захочет увидеть его.
– Знаю. Я закончу его в школе.
– Эти письма очень важны, солнышко. Уверенность в себе особенно значима в первый учебный день.
А, понятно. Вот и еще одна причина, по которой мама считает, что сегодня нужен визит к доктору Шерману.
– Мне не хочется, чтобы ты опять целый год сидел за компьютером по пятницам вечером в полном одиночестве. Ты должен найти способ выбираться отсюда.
Я пытаюсь делать это. Действительно, пытаюсь.
Она замечает что-то на моем столе:
– Эй, я придумала. – Она берет из чашки маркер. – Почему бы тебе не попросить ребят расписаться на твоем гипсе? Идеальный повод завязать беседу, согласен?
Не может быть ничего хуже. Все равно что попрошайничать. Возможно, следует найти отощалого щенка, чтобы он сидел со мной рядом, вызывая жалость.
Поздно отмазываться. Она смотрит мне прямо в лицо.
– Эван.
– Мама, я не могу.
Она показывает на маркер:
– Лови момент. Сегодня – благоприятный день для хороших результатов.
Опять фраза из гороскопа.
– Масло масляное. Хороший и благоприятный – это одно и то же.
– Тебе виднее. Ты у нас – мастер слова. Я просто говорю, что не нужно теряться.
Избегая ее взгляда, вздыхаю и беру маркер.
– Угу.
Она направляется к двери и как раз в тот момент, когда мне кажется, что можно уже расслабиться, оборачивается с напряженной улыбкой.
– Я уже горжусь тобой.
– О, хорошо.
Ее улыбка слегка гаснет, и она выходит из комнаты.
Что тут сказать? На словах она гордится мной, но ее глаза говорят об обратном. Она держит меня за пятно в ванной, которое никак не может отчистить, не важно, какие средства использует для этого. Гордится мной? Это невозможно. Так что будем и дальше лгать друг другу.
Не то чтобы я был очень уж против сессий с доктором Шерманом. Конечно же, наши разговоры шаблонны, неестественны и удручающе односторонни, но есть что-то комфортное в том, чтобы сидеть и разговаривать с человеком. Ну, с кем-то, кроме мамы, которая так загружена работой и учебой, что редко бывает рядом, и которая не вполне слышит, что я говорю, даже если слушает. Я звоню папе не слишком часто, а только когда мне есть что сказать ему. Он – довольно занятой человек. Разговоры же с доктором Шерманом трудны для меня, болтать у нас плохо получается. Я стараюсь выдавить из себя простейшие односложные слова. Думаю, именно поэтому он предложил мне писать письма самому себе. Сказал, что это может оказаться лучшим способом выразить мои чувства и поможет раскрепоститься, но я совершенно уверен, что так оно ему тоже проще.
Я открыл компьютер и прочитал, что уже написал.
Дорогой Эван Хансен,
Иногда эти письма оказывают эффект, противоположный нужному. Предполагается, что они должны вселять в меня оптимизм, напоминать, что мой стакан наполовину полон, но они также дают мне знать, что я – не такой, как все. Никто в моей школе не получает задание от психотерапевта. И, вероятно, ни у кого больше вообще нет психотерапевта. Никто не пьет таблетки. Они не дергаются и не ерзают, когда близко к ним подходят люди, или заговаривают с ними, или же просто смотрят на них. И глаза их матерей, конечно же, не наполняются слезами, когда они просто находятся рядом с ними.
Не нужно мне ничего напоминать. Я знаю, что я – неправильный. Поверьте мне, я знаю это.
Сегодня будет удивительный день.
Это возможно – если я останусь в своей комнате.
Просто будь собой.
Да. Конечно. О'кей.
Я разобрался со шкафчиком, но не отхожу от него, притворяясь, будто что-то ищу. До звонка еще немало времени, и если я захлопну его сейчас, то мне придется тусить в коридоре. А это у меня получается из рук вон плохо. Тут нужна уверенность в себе, подходящая одежда и смелый, но не вызывающий взгляд.
Робби Оксмен (он же – Рокс) – большой спец в этом деле: он вечно смахивает с лица пряди волос, а ноги держит на ширине плеч. Он даже знает, чем занять руки: по четыре пальца на каждой руке в карманах джинсов, а большие пальцы – в петлях для ремня. Великолепно.
Я хочу сделать то, что велят доктор Шерман и мама, – включиться, но это не заложено в моей ДНК. Когда утром я сел в автобус, то все там либо болтали с друзьями, либо пялились в мобильники. А мне что прикажете делать? Я отыскал сайт «Как найти друзей», кликнул какое-то видео и, клянусь, не понял до самого конца, что смотрел рекламу автомобиля.
Вот почему я предпочитаю стоять ко всем спиной. К несчастью, пора идти в класс.
Я запер шкафчик и дал своему телу команду повернуться ровно на 180 градусов. Мои глаза опущены достаточно низко, чтобы не встречаться взглядами с другими людьми, но при этом они достаточно высоко, чтобы видеть, куда я иду. Кайла Митчел хвастается своими невидимыми брекетами перед Фредди Лином (я мог бы попросить их расписаться на моем гипсе, но мне не нужны подписи людей, находящихся на одном уровне со мной на шкале значимости. Ничего личного). Прохожу мимо Близнецов (на самом деле они не братья, просто одеваются одинаково) и Русского Шпиона. (По крайней мере, у меня нет прозвища, насколько мне известно.) Ванесса Уилтон разговаривает по телефону, возможно, со своим агентом. (Она подрабатывает в местном рекламном агентстве.) Впереди два качка затеяли на полу драку. А перед дверью в класс мистера Бейли стоит Рокс. Большой палец одной руки у него в петле для ремня, а другая рука покоится на талии Кристен Кабаллеро. Я слышал, что Кристен встречается с Майком Миллером, но он в прошлом году окончил школу. Стало быть, нашла себе нового. Теперь они целуются. Взасос. Не смотреть.
Останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Я уже почти забыл о своем плане: быть на виду. Как это можно осуществить? Ходить с горящим бенгальским огнем? Бесплатно раздавать презервативы? Ну, не умею я ловить момент.
Звук льющейся воды перекрывает чей-то голос. Мне кажется, обращаются ко мне. Перестаю пить. Рядом со мной стоит человек. Человека зовут Алана Бек.
– Как прошло твое лето? – спрашивает она.
Алана сидела передо мной на введении в матанализ в прошлом году, но мы никогда с ней не разговаривали. А теперь разговариваем? Не уверен в этом.
– Лето?
– Мое оказалось очень продуктивным, – говорит она. – Я прошла три практики, и у меня девяносто часов социального служения. И это здорово.
– Да. Здорово.
– И хотя я была очень занята, все равно подружилась с несколькими прекрасными людьми. Вернее сказать, познакомилась. Это девушка по имени Кларисса, или Ка-рисса, – я плохо разобрала. А еще Брайан – через й. И мой инструктор в Национальном совете подготовки афроамериканских женщин-лидеров мисс П.
А еще…
В прошлом году я слышал голос Аланы, только когда она задавала вопросы или отвечала на них, что она делала без умолку. Мистер Суэтчайлд поначалу попытался игнорировать ее руку, но потом понял, что это единственная поднятая рука, и ему все же пришлось вызвать девушку – опять. У нее – бравада, какой у меня никогда не было, не говоря уж об обязательной улыбке, но в других отношениях у нас с Аланой Бек много общего. Несмотря на ее бурную деятельность на занятиях и огромный рюкзак, которым она вечно задевает людей рядом, она остается такой же, как и я, – незамеченной.
Лови момент, говорит мама. Прекрасно. Вот он, подходящий случай. Я поднимаю загипсованную руку.
– Ты не хочешь…
– О боже, – говорит Алана. – Что у тебя с рукой?
Расстегиваю рюкзак и выуживаю из него маркер.
– Я ее сломал. Я…
– Ой, правда? Моя бабушка в июле сломала бедро, забираясь в ванную. И это стало началом конца, как сказали доктора. Потому что скоро она умерла.
– О… это ужасно.
– Я знаю. – Ее улыбка непробиваема. – Удачного первого дня.
Она разворачивается, и ее рюкзак выбивает у меня из руки маркер. Наклоняюсь, чтобы поднять его, а когда разгибаюсь, Аланы уже нет рядом, а ее место занял Джаред Клайнман.
– Хреново быть первым в истории человеком, сломавшим руку потому, что слишком много дрочил? Или ты воспринимаешь это как достижение? – излишне громко говорит он. – Как это было? Ты у себя в комнате. Свет потушен. Тихие звуки джаза. На твоем странном китайском телефоне открыт инстаграм Зо Мерфи.
У нас с Джаредом свои отношения. Его мама продает недвижимость. Она подыскала нам с мамой жилье после того, как от нас ушел папа. Потом несколько лет Клайнманы приглашали нас в свой плавательный клуб, мы ужинали у них дома однажды на Хануку. Я даже присутствовал на бар-мицве Джареда.
– Хочешь знать, как все было на самом деле? – спрашиваю я.
– Не слишком, – отвечает он.
Что-то подталкивает меня поделиться с кем-нибудь, хотя бы для того, чтобы не поползли ненужные слухи. Нет, я не пялился в инстаграм Зо Мерфи. По крайней мере, не в этот раз.
– Просто я залез на дерево и упал с него.
– Упал с дерева? Ты что, желудь?
– Ты знаешь, что я был стажером лесника в парке Эллисон этим летом?
– Нет. С какой стати мне это знать?
– Ладно. Но теперь я вроде как эксперт по деревьям. Без шуток. И я увидел невероятный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него, а потом просто…
– Упал?
– Да. Только это довольно забавная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле, ожидая, что ко мне кто-нибудь подойдет. – Сейчас, – повторял я себе. – Ко мне могут прийти на помощь в любую секунду.
– Ну и что?
– Нет. Никто ко мне не подошел. Вот что забавно.
– Господи!
Он выглядит так, будто ему стыдно за меня. Но я же шучу. Понимаю, как смехотворно это звучит, что я лежал на земле и ждал чьей-то помощи. Пытаюсь посмеяться над своей наивностью, но, как всегда, моя шутка не срабатывает. Много что происходит в моей голове в данный момент. Бабули умирают, у меня на рубашке темные пятна от воды из фонтанчика, а еще даже не начался первый урок, на котором придется не меньше сорока пяти минут откликаться на «Марка».
Вот что получилось из моей попытки завязать разговор с Джаредом Клайнманом, который однажды хохотал на уроке о Холокосте. Он клялся, что смеялся над чем-то, не имеющим отношения к ужасающим черно-белым фотографиям, потрясшим всех нас, и я верю ему, но все же, думаю, у этого парня нет совести.
Джаред все еще не ушел, и потому я задаю ему вопрос, позаимствованный прямо из уст Аланы Бек:
– Как прошло твое лето?
– Моя команда порвала всех при захвате флага, и мне удалось потрогать грудь одной девахи из Израиля, которая, типа, будет служить в армии. Я ответил на твой вопрос?
– Да. – Маркер по-прежнему у меня в руке. Не знаю, почему я так озабочен этим, но решаю идти напролом. – Ты не хочешь расписаться на моем гипсе?
Он смеется. Прямо мне в лицо.
– Почему ты меня об этом просишь?
– Не знаю. Потому что мы друзья?
– Мы дружим семьями, – говорит Джаред. – А это разные вещи, сам понимаешь.
Правда? Я играл в видеоигры в подвале у Джареда. Я даже переодевал плавки в его присутствии. Именно он проинформировал меня о том, что ненормально носить под плавками трусы. Да, больше мы в принципе не общались наедине и проводили друг с другом время только в присутствии наших семей, но ведь и эти воспоминания чего-то да стоят, верно? Друг семьи – он и твой друг.
– Скажи своей маме, чтобы она сказала моей маме, что я был приветлив с тобой, иначе родители не оплатят мне страховку автомобиля, – говорит Джаред и удаляется.
Джаред – козел, но он мой козел. Нет, я не то хочу сказать. Я имею в виду, что бывают парни и похуже. Он старается выглядеть сволочью, но у него это получается не очень убедительно. Очки в черепаховой оправе и фирменные купальные шорты не слишком подходят ему, а огромные наушники на его шее даже не подключены к плееру. Тем не менее в целом его облик гораздо выразительнее моего.
Звенит звонок, я направляюсь в класс и подыскиваю себе место. (Предпочитаю сидеть в ряду у двери на одной из задних парт – не на виду у всех и рядом с выходом.) Испытываю при этом некоторое удовлетворение. Мой гипс так никто и не подписал, но я уже пообщался с бо́льшим числом людей, чем за весь первый месяц учебы в прошлом году.
Получается у меня ловить момент?
Кто знает? Может, в конце-то концов, это будет удивительный день.
Нет. Ничего удивительного не происходит.
Первый урок прошел прекрасно – в том смысле, что на нем не случилось ничего ужасного. То же и с несколькими последующими уроками. Корректировка моего имени была удачной. Я чувствовал себя нормально, даже оптимистично.
Но затем пришло время ланча.
Никогда не любил ланчи. Какие-то они неструктурированные. Все свободны идти, куда вздумается, а значит, не ко мне. Стараюсь выискать местечко за всеми забытым угловым столиком с сидящими за ним другими маловразумительными людьми и впихиваю в себя сэндвич с бутербродной массой и джемом, какой беру с собой из дома каждый день на протяжении десяти лет. (Еда – единственное, что я могу контролировать за ланчем.) Но сидеть в уголке – все равно, что прятаться, а я обещал себе, что не буду делать этого. Только не сегодня.
Джареда с подносом я заметил в очереди за едой. Обычно он сидит в одиночестве и чем-то занимается на ноутбуке. Поджидаю его у кассы.
– Опять ты? – Он озадаченно смотрит на меня.
Мне инстинктивно хочется отпустить его восвояси, но я тут же велю своим инстинктам заткнуться.
– Я подумал, что, может, сегодня сяду с тобой?
Джареда, похоже, сейчас вырвет. Не успев отказать мне, он словно оказывается отгорожен от меня черным занавесом: между нами проходит таинственное создание, известное как Коннор Мерфи. Коннор обрывает наш разговор, его голова низко опущена, он плохо осознает, где находится. Мы с Джаредом смотрим, как он идет.
– Его волосы здорово отросли, – шепчет мне Джаред. – По последней моде школьных стрелков.
Я хмыкаю.
Коннор останавливается, гремя тяжелыми ботинками. Его глаза – та их небольшая часть, что видна мне сквозь длинные, падающие на лицо волосы, – это два стальных голубых смертельных луча. Он, определенно, слышал слова Джареда. Догадываюсь, что он замечает больше, чем кажется.
Коннор не двигается, не говорит, просто смотрит. Все в нем кидает меня в дрожь. Он – словно вечная мерзлота. Наверно, поэтому он носит все эти многослойные одежки, хотя фактически на дворе еще лето.
Джаред, может, парень и бессовестный, но не дурак.
– Я пошутил, – говорит он Коннору. – Это была такая шутка.
– Ага, нет, это было забавно, – буркает Коннор. – Я смеюсь. Разве не заметно?
Джаред больше не выглядит нахалом.
– Я смеюсь недостаточно громко для тебя? – продолжает язвить Коннор.
Джаред начинает нервно смеяться, а вслед за ним точно так же смеюсь и я. Ничего не могу с собой поделать.
– Ты такой фрик, – говорит Джаред Коннору, убегая прочь. Мне нужно бы последовать его примеру, но я не могу оторвать ног от пола.
Коннор подходит ко мне:
– Над чем, черт тебя побери, ты смеешься?
Я не знаю. Когда я нервничаю, то веду себя по-дурацки, а это значит, я веду себя так всегда.
– Хватит надо мной ржать, – говорит Коннор.
– Я и не ржу, – говорю я, что правда. Я больше не смеюсь. Я окаменел.
– Считаешь меня фриком?
– Нет. Я не…
– Я не фрик.
– Я не…
– Это ты долбаный фрик.
Взрыв бомбы.
Я – на полу. Коннор возвышается надо мной.
Бомба не настоящая. Просто руки Коннора, увешанные тяжелыми черными браслетами, ударили меня в грудь и сшибли с ног.
Прежде чем он дает деру, я вижу, что выглядит он таким же потрясенным, каким чувствую себя я.
Сажусь, отрываю руки от пола и смотрю на них: пыль с множества кроссовок облепила мокрые ладони.
Мимо ходят люди, некоторые из них отпускают нелестные комментарии в мой адрес, но все это не имеет значения. Я не слышу их. А также не могу двигаться. И не хочу. Зачем оно мне? Это похоже на то, как я упал с дерева в парке Эллисон. Я просто лежал. Нужно было остаться под тем деревом навсегда. А сегодня надо было не выходить из дома. Что плохого в том, чтобы прятаться? По крайней мере, это безопасно. Зачем я продолжаю мучить себя?
– Ты в порядке?
Поднимаю глаза. У меня – шок. Сразу два шока. Один из-за того, что со мной за день заговаривает уже вторая девчонка. Второй шок потому, что это Зо Мерфи. Единственная и неповторимая.
– Со мной все хорошо, – отвечаю я.
– Мне стыдно за своего брата, – говорит она. – Он – психопат.
– Да. Нет. Мы просто дурачились.
Она кивает, как могла бы кивнуть моя мама, имея дело с психическим пациентом (то есть со мной).
– Ну, – говорит Зо, – на полу тебе вполне удобно или?..
О да, я же сижу на полу. Почему я до сих пор это делаю? Встаю и вытираю руки о штаны.
– Эван, верно? – спрашивает Зо.
– Эван?
– Тебя ведь так зовут?
– Да. Эван. Меня зовут Эван. Прошу прощения.
– Почему? – удивляется Зо.
– Ну, потому, что ты сказала «Эван», а я повторил. Такое многих раздражает.
– О. – Она протягивает мне руку. – Ну, а я – Зо.
Вместо того, чтобы пожать ее, машу своей мокрой пыльной рукой и тут же жалею об этом. Мне удалось сделать ситуацию еще более неловкой, чем она была.
– Нет, я знаю.
– Знаешь? – переспрашивает Зо.
– Нет. Я хочу сказать, я знаю тебя. Кто ты такая. Я видел, как ты играла на гитаре в джаз-бэнде. Я люблю джаз-бэнды. Я люблю джаз. Не весь джаз. Но джаз, который играют джаз-бэнды. Это так странно. Прошу прощения.
– Ты много извиняешься.
– Прости.
Черт.
Она издает смешок.
Не знаю, почему я так нервничаю, вот только я всегда нервничаю, и меня повалил на пол укурок, оказавшийся кровным родственником Зо. С какой это стати на меня так действует ее присутствие? Она не какая-нибудь роскошная, популярная девушка или вроде того. Она просто нормальная. Не в смысле скучная. В смысле настоящая.
Думаю, это потому, что я ждал подобного момента, возможности поговорить с ней, слишком долго. С тех пор, как впервые услышал ее выступление. Я знал, что она учится классом младше. Видел ее в школе множество раз. Но до того самого концерта так и не рассмотрел. Если вы спросите кого-то еще, кто в тот день был среди публики, – а нас было не так уж много, – что он думает об игре гитаристки, этот человек, вероятно, удивится: «Кого?» Звездами были духовые, а также дылда бас-гитара и ударник-выпендрежник. А Зо держалась как бы в стороне. У нее не было сольного номера или чего-то в этом роде. Она никому не мешала выделываться. Может, я так сильно запал на нее, потому что она была на заднем плане. Я же, кроме нее, никого больше не видел – единственный прожектор светил прямо на нее. Не могу объяснить, почему так получилось, но так уж получилось.
С тех пор я много раз смотрел, как она выступает. Я изучил ее. Я знаю, что ее гитара бледно-голубого цвета. На ремне гитары изображены молнии, а на отворотах джинсов ручкой нарисованы звезды. Она притопывает правой ногой, когда играет, глаза у нее при этом закрыты, а на лице – полуулыбка.
– У меня что-то на носу? – спрашивает Зо.
– Нет. Почему спрашиваешь?
– Ты на меня пялишься.
– О, прости.
Ну вот, опять.
Зо кивает:
– У меня ланч стынет.
Что-то подсказывает мне, что она уже миллион раз заглаживала выходки брата. А теперь, убедившись, что все в порядке, может жить своей жизнью дальше. Но я не хочу быть просто еще одной такой выходкой.
– Подожди, – говорю я.
Она оборачивается:
– Что?
Приоткройся, Эван. Скажи что-нибудь. Что угодно. Скажи, что любишь Майлса Дейвиса или Джанго Рейнхардта, кого-то из этих знаменитых джазистов. Расскажи, как недавно смотрел документальный фильм об электронной музыке и попытался написать свою собственную песню в этом стиле и что песня получилась дерьмовой, потому что Бог не наделил тебя музыкальным талантом. Дай ей что-то свое, и она унесет это с собой. Попроси расписаться на гипсе. Не прячь голову, как черепаха. Забудь про свое эх. Не делай ничего такого, что, как ты прекрасно знаешь, собираешься сделать.
Я таращусь в пол:
– Ничего.
Она мгновение медлит. А потом ее поношенные кеды словно говорят мне «до свидания», когда она поворачивается и уходит. Смотрю, как она идет, шаг за шагом.
Наконец я возвращаюсь к своему ланчу и обнаруживаю, что падение расплющило не только мое не слишком выдающееся эго, но и верный сэндвич с бутербродной массой и джемом.
Находясь в компьютерном классе, я получаю от мамы эсэмэску, она просит позвонить. Я благодарен ей за передышку – вот уже двадцать минут я просто пялюсь на экран компьютера.
Пытаюсь закончить письмо доктору Шерману. Когда я стал посещать его в апреле, то писал ему по письму каждое утро до школы. Это превратилось в часть моего дневного распорядка. Каждую неделю я показывал ему эти письма, и хотя я не всегда верил в то, что написал, но все же испытывал чувство завершенности, глядя на стопку бумаги у него в руках. Это был я. Моя работа. Мои письма. Но спустя короткое время доктор Шерман перестал читать их, и тогда я перестал писать. Не то чтобы это упражнение действительно помогало мне – на самом-то деле оно не оказывало никакого воздействия на мое мышление.
Летом мой день стал другим, я занялся другими делами, и написание писем сошло на нет. Доктор Шерман почуял, что я пренебрегаю своими обязанностями. И теперь снова велит показать ему письма, и если я не закончу вот это самое письмо, мне будет совершенно нечего предъявить ему днем. Я уже проделывал это – объявлялся у него без ожидаемых им писем. Один раз я пришел с пустыми руками, потому что забыл письмо дома, и никогда не забуду взгляда, которым одарил меня доктор Шерман. Он старался, чтобы его лицо оставалось спокойным, но меня не проведешь. После всех этих лет я стал прямо-таки виртуозом по мгновенному распознаванию даже легчайшего чувства разочарования по отношению ко мне, а оно для меня невыносимо.
Я должен дать доктору Шерману хоть что-нибудь, а все, что у меня есть, так это Дорогой Эван Хансен. Все остальное я стер сегодня утром. Всю ту чушь о том, что нужно быть честным с собой. Я и написал-то ее только потому, что мне показалось, будто это красиво звучит, правильно.
Разумеется, это звучало красиво. Всяческие фантазии всегда так звучат, но они ни капли не помогают, когда к тебе подступает реальность и швыряет на пол. Когда она опутывает твой язык и не дает нужным словам выбраться из твоей головы. Когда она заставляет тебя есть ланч в одиночестве.
Было, однако, в этом дне и что-то хорошее. Зо Мерфи не только поговорила со мной, но оказалось, она знает, кто я такой. Она. Знает. Мое. Имя. Мой мозг не мог переварить это, как черные дыры или стереограммы. После нашего короткого общения я чувствовал себя воодушевленным и в то же время расстраивался, что не смог воспользоваться моментом, который не повторится.
Я позвонил маме. После нескольких гудков хотел было уже отключиться, но тут она ответила:
– Привет, солнышко. Послушай, я должна была подхватить тебя по пути из больницы, но застряла здесь. Эрика позвонила и сказала, что у нее грипп, а других медсестер сегодня нет, и я вызвалась поработать в ее смену. Сегодня утром объявили о новом сокращении бюджета, и мне обязательно надо показать, что я – командный игрок, понимаешь?
Конечно, я понимал. Она всегда играет в команде. Но дело в том, что ей полагается быть членом моей команды. Мама сродни тренеру, произносящему впечатляющие речи перед играми, но когда звучит свисток и игрокам приходит время выбегать на поле, она куда-то исчезает.
– Все хорошо, – говорю я. – Поеду на автобусе.
– Прекрасно. Вот и прекрасно.
Может, я прогуляю сессию с доктором Шерманом. Я вообще-то не просил о ней. Мне надоело ловить момент.
– Отсюда я поеду прямо на занятия и дома буду поздно, так что съешь что-нибудь сам. У нас в морозильнике есть тефтели.
– Может, и съем.
– Ты закончил письмо? Доктор Шерман ждет его.
Теперь я знаю это точно. Они разговаривали обо мне.
– Да нет, закончил. Как раз распечатываю его в компьютерном классе.
– Надеюсь, в школе все было хорошо, дорогой.
– Да, было замечательно – осталось всего два урока.
– Великолепно. Надеюсь, это начало года великих свершений. Они нам обоим не помешают, согласен?
Ответ здесь да, но я не успеваю обдумать его, не то что произнести.
– Вот черт, солнышко. Нужно бежать. Пока. Я тебя люблю.
Ее голос пропадает.
Я чувствую такое безграничное одиночество, что оно вот-вот начнет вытекать из моих глаз. У меня никого нет. К сожалению, это не выдумка. Это чистая, стопроцентная, нерафинированная реальность. Есть доктор Шерман, но ему за это платят. Есть мой отец, но если бы ему было не наплевать на меня, он бы не уехал на другой конец страны. Еще есть моя мама, но только не сегодня, и не вчера, и не позавчера. Серьезно, когда это действительно имеет значение, то кто со мной?
На экране компьютера только имя:
Эван Хансен. Я. Это все, кто у меня есть.
Кладу руки на клавиатуру. Хватит лжи.
Дорогой Эван Хансен,
Этот день вовсе не оказался удивительным. Не будет у меня удивительной недели или удивительного года. С какой бы стати?
О, я понял: потому что на свете есть Зо. И все мои надежды связаны с ней. Хотя я совсем ее не знаю, а она не знает меня. Но, может быть, если… Может, если бы я смог поговорить с ней, действительно поговорить с ней, то, вероятно, – вероятно, ничего не изменилось бы.
А мне хочется, чтобы все стало иным. Я хотел бы стать частью чего-то. Хотел бы, чтобы все мои слова были значимыми для всех. Надо взглянуть правде в лицо: кто-нибудь заметит, если я завтра исчезну?
Твой искренний, лучший и дражайший друг
Я
Я даже не перечитываю написанное. Нажимаю «распечатать» и вскакиваю с кресла, чувствуя прилив энергии. Только что, когда я писал, что-то произошло. Какая свежая идея: писать, что думаешь, не останавливаясь, чтобы обмозговать. То есть сейчас-то я задаюсь вопросом, то ли я написал, но когда делал это и отправлял на принтер, не чувствовал ни малейшего сомнения, а лишь единый порыв.
Вот только совершенно ясно, что письмо надо немедленно порвать и выбросить в мусорницу. Я не могу показать его доктору Шерману. Он взывает к моему оптимизму, а здесь лишь безнадега и отчаяние. Предполагается, что я должен делиться с ним своими эмоциями и делать маму счастливой, а мои настоящие чувства им не нужны.
Поворачиваюсь, чтобы взять письмо из принтера, но вдруг натыкаюсь на Коннора Мерфи. Вздрагиваю, готовый к новому удару, но он и не думает распускать руки.
– Ну, – говорит Коннор, – что случилось?
– Прости?
Он опускает глаза:
– С твоей рукой?
Я тоже смотрю вниз, словно проверяю, о чем это он. Ах, это?
– Ну, – говорю я, – летом я был стажером лесника в парке Эллисон и однажды утром, обходя его, увидел удивительный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него – и упал. Но на самом-то деле это смешная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле и ждал, что ко мне кто-нибудь подойдет. «Ну, вот сейчас, – думал я. – Прямо сейчас». Но никто не подошел, так что…
Коннор просто смотрит на меня. Затем, поняв, что я завершил свою историю, начинает ржать. Это та самая реакция на мою «смешную» историю, которой я ждал, но когда мне выдают ее, приходится признать: она – не совсем то, что нужно. Может, Коннор хохочет, потому что я смеялся над ним сегодня, но это как-то не похоже на месть.
– Ты упал с дуба? – спрашивает Коннор. – Это самая печальная гребаная история, которую я когда-либо слышал.
С этим не поспоришь.
Может, из-за легкого пушка на подбородке, или запаха табака от его капюшона, или черного лака для ногтей, а может, из-за того, что я слышал, будто его исключили из предыдущей школы за наркотики, но Коннор кажется старше меня, словно я ребенок, а он – мужчина. И это странно, потому что, когда я стою рядом с ним, то понимаю, что он довольно щуплый, и если бы на нем не было громоздких ботинок, я бы оказался выше его.
– Послушай моего совета, – говорит Коннор. – Нужно выдумать историю позанятнее.
– Да, возможно, – соглашаюсь я.
Коннор утыкает взгляд в пол. Я делаю то же самое.
– Говори просто, что подрался с каким-то чуваком-расистом, – произносит он совершенно спокойным голосом.
– Что?
– Убить пересмешника, – отвечает он.
– Убить… А, ты имеешь в виду книгу?
– Ага, – говорит Коннор. – Помнишь конец? Джим и Глазастик убегают от того мужлана. И он ломает Джиму руку. И у того появляется боевая рана.
Многие из нас читали «Убить пересмешника» в девятом классе. Просто я удивлен, что Коннор тоже читал эту книгу и что он хочет поговорить со мной о ней прямо сейчас и ведет себя при этом так доброжелательно.
Заправив волосы за ухо, он кое-что замечает:
– На твоем гипсе никто не расписался.
Тяжелым взглядом смотрю на тяжелый гипс: он по-прежнему чистый, по-прежнему жалкий.
Коннор пожимает плечами:
– Я распишусь.
– О. – Мой желудок ухает вниз. – Тебе необязательно делать это.
– У тебя есть маркер?
Хочу сказать, что нет, но рука предает меня – залезает в рюкзак и достает маркер.
Коннор зубами снимает колпачок и поднимает мою руку. Смотрю в сторону, но слышу поскрипывание маркера по гипсу, каждый отдельный звук слышится дольше, чем можно было ожидать. Коннор, похоже, относится к каждой букве, как к отдельному произведению искусства.
– Вуаля, – наконец говорит он, завершив свой шедевр.
Смотрю на руку. На той стороне гипса, что обращена к миру, тянутся и высятся шесть самых больших заглавных букв, какие я когда-либо видел: КОННОР.
Коннор кивает, восхищенный своим творением. И я не собираюсь его разочаровывать.
– Вау. Спасибо. Большое.
Он вертит в руке бейсболку, снова водружает ее себе на макушку и возвращает мне маркер:
– Теперь мы можем оба притвориться, что у каждого из нас есть друзья.
Мне не слишком ясно, как это понимать. Откуда Коннору известно, что у меня нет друзей? Потому что друзей нет и у него, и он признал во мне своего? Или он решил так, потому что никто больше не расписался на моем гипсе? Или, возможно, он что-то обо мне знает? Мне удалось произвести на него впечатление. Разумеется, произвести впечатление на Коннора Мерфи – не предел моих мечтаний, и это впечатление вряд ли лестное, но тем не менее впечатление остается впечатлением, и если кто-то действительно пытается следовать советам своего психотерапевта и старается сфокусироваться на яркой стороне жизни, такое событие можно рассматривать как скромную победу.
– Согласен.
– Кстати, – говорит Коннор и берет засунутый у него под мышкой лист бумаги, – это твое? Лежало на принтере. «Дорогой Эван Хансен». Это ты, верно?
Вскрикиваю про себя.
– Ах, это. Это ничего. Просто моя писанина.
– Ты писатель?
– Нет, не совсем. Просто развлекаюсь.
Он читает дальше, и выражение его лица меняется. «…потому что на свете есть Зо». Он смотрит на меня. Взгляд у него холодный:
– Это о моей сестре?
Губы у него сжимаются, и я вижу, как наше мимолетное единение летит к черту.
– Твоя сестра? А кто твоя сестра? Нет, я не о ней.
Он делает ко мне угрожающий шаг, и мы оказываемся совсем близко друг от друга.
– Я не какой-нибудь там дебил.
– Я никогда такого не говорил.
– Но думал, – шипит Коннор.
– Нет.
– Хватит гребаной лжи. Я знаю, что это. Ты написал такое письмо, потому что знал: я найду твой дерьмовый листок.
– Ты о чем?
– Ты видел, что в компьютерном классе, кроме меня, никого нет, и потому написал письмо и распечатал, чтобы я мог найти.
Оглядываю класс.
– А зачем мне это?
– Чтобы я прочитал то жуткое дерьмо, что ты понаписал о моей сестре, и распсиховался, так?
– Нет. Подожди. Что?
– А потом ты бы растрезвонил всем, что я – псих, верно?
– Нет. Я не…
Он тычет пальцем между моих глаз:
– Чтоб ты сдох.
Я ожидаю, что за этими тремя словами последует красный восклицательный знак – болезненный удар, но словами все и ограничивается. Коннор поворачивается и направляется к двери. Он не собирается тратить на меня свои силы. И я не могу с ним не согласиться. Как бы то ни было, я ему благодарен. Вряд ли я пережил бы сегодня еще один бросок на пол.
Из моих легких выходит воздух, тело расслабляется. Но такое облегчение длится где-то секунду. Смотрю, как Коннор Мерфи выходит из класса, и окликаю его, но он идет слишком быстро. Когда он оказывается в дверях, я вижу в его кулаке совсем другой красный восклицательный знак: мое письмо по-прежнему у него в руках.
Моя нога – газонокосилка. Пинаю ею клок травы, вылезший на тротуар рядом с автобусной остановкой. Девятиклассники смотрят на это с беспокойством и удивлением. Я хорошо распознаю беспокойство и удивление, если они встречаются на моем пути. Ребятки могут взять себе в голову, что я ненавижу траву. Ничуть не бывало. Просто лекарство на меня этим утром не действует. Я не могу утихомириться. Мне предстоит расстрел перед строем, и я ничего не могу с этим поделать.
Я умолял маму разрешить мне остаться дома, не ходить в школу, но для того, чтобы доказать медсестре, будто ты болен, требуется немалая убедительность, а таковой у меня нет. А дело-то в том, что я действительно чувствую себя больным. Ночью я постоянно смотрел на будильник: 1:11, 2:47, 3:26. Когда же утром он наконец прозвенел, мне показалось, что я только что заснул.
Доктор Шерман мне не помог. Дело кончилось тем, что вчера после школы я поехал на сессию на автобусе. Напечатал предварительно новое письмо – жизнеутверждающее и безобидное, и смотрел, как доктор Шерман молча читает его на моем компьютере.
Я честно старался. Напустил туману в рассуждения о некоей проблеме, с которой пытаюсь справиться.
– Кто-то кое-что у меня забрал, – сказал я доктору Шерману, – кое-что личное, и меня беспокоит, что произойдет, если я не смогу это вернуть.
– Давай представим, что может случиться, – ответил доктор Шерман. – Если ты не получишь свою вещь обратно, то чем это может закончиться в худшем случае?
Настоящий ответ: Коннор выложит мое письмо в интернет, его увидит вся школа, в том числе Зо, и все узнают, что я пишу чрезвычайно искренние письма самому себе, а это странно и стремно, и мои дни, которые и раньше были нелегкими, превратятся в нескончаемый кошмар, и я буду чувствовать себя еще более одиноким и ничтожным, чем прежде, а я не думал, что такое возможно, когда вчера впервые пошел в выпускной класс.
Ответ, который я даю доктору Шерману:
– Не знаю.
Пока, похоже, самое плохое не произошло. Еще не произошло. В интернете нет моего письма. Я набрал свое имя и не увидел ничего нового. Письмо никто не обсуждает.
Последний пост Джареда Клайнмана: НАПЕРДЕЛ ПОД ОДЕЯЛО.
Алана Бек написала: В АФРИКЕ И АЗИИ ДЕТИ ПРОХОДЯТ В СРЕДНЕМ 3,7 МИЛИ, ЧТОБЫ НАБРАТЬ ВОДЫ.
Рокс лайкнул фото модели в купальнике и подписался на страницу хлопьев для завтрака.
На ум приходит другая еда: картофельное пюре. В прошлом году за ланчем подрались Рита Мартинез и Беки Уилсон. Никто не знает, что послужило тому причиной, но все помнят, что Рита крикнула Беки прежде, чем прыгнула на нее: Я засуну это пюре тебе в… Рита проглотила последнее слово, так что осталось неясно, имела она в виду переднюю дверь Беки или заднюю, но какая разница? Дело пошло. Люди стали посылать картофельное пюре Беки домой. За обедом делали вид, что производят с ним разные неприличные действия. В нашей школе если ты хочешь, чтобы кто-то поумерил пыл, то просто говори «картофельное пюре». Или можно использовать эмоджи с облаком, которое на него похоже. Письмо, украденное у меня Коннором, – это мое картофельное пюре. О нем никогда не забудут, если дело выйдет наружу. Оно станет преследовать меня всегда и везде.
Из-за угла появляется автобус. Даю ноге отдохнуть и задаюсь вопросом, а не слишком ли наивно и примитивно мое представление о том, что может случиться в худшем случае. Что если Коннор предпочел пойти более старомодным путем? Например, он мог распечатать бумажные копии моего письма и положить каждому в шкафчик. Или сейчас он уже у школьных дверей и лично вручает их входящим в школу ученикам. Это имеет свой смысл. Он считает, мое письмо доказывает, будто он сумасшедший, и в отместку сделает так, что всем станет ясно: в действительности безумен тот, кто пишет письма самому себе. Вот этот парень: Эван Хансен.
Сажусь в автобус, не понимая, откуда раздается урчание: из мотора или из моего живота. Никаких фанфар, когда я иду к своему месту. Парень в ряду напротив лежит и храпит. Автобус трогается. Десять минут до моей казни.
А может, меньше. Слышу смех и отрываю глаза от телефона. Мальчишка, сидящий на два ряда впереди меня, лопается от смеха. Он наклоняется через проход и показывает свой телефон приятелю. Тот берет его.
– Да ладно, – говорит он другу. Теперь они оба хохочут.
Вот оно: худшее, что могло произойти. Коннор, должно быть, приурочил атаку на меня к тому моменту, когда я буду на пути в школу. Он действительно безумный гений. В любую секунду эти парни могут обернуться и начать пялиться на самого несчастного лузера на свете.
Закрываю глаза, готовый открыть их, когда придет время кошмара, но, осмелившись наконец посмотреть, что происходит, вижу следующее: приятель возвращает телефон первому парню, и в автобусе вновь повисает тишина.
Позже, когда я выхожу из него, то обнаруживаю, что никто не раздает копии письма. Никаких флайеров, с которых смотрит мое лицо. И все же, шагая по асфальтовой дорожке к школе и входя в металлические двери, я задыхаюсь. Какая страшная неожиданность поджидает меня за ними?
Английский: никаких трагедий. Матан: без проблем. Химия: без взрывов.
На ланч я отправляюсь в целости и сохранности. Вы думаете, я расслабился, но нет, ожидание убивает меня. Я хотел бы, чтобы все страшное уже случилось.
Моя первая стычка с Коннором произошла в столовой. Окончательная расправа со мной здесь же придаст нашей саге подобающую симметрию. Кроме того, истинному шоумену нужна большая и голодная аудитория.
И тут возникает вопрос: почему я здесь? И ответ на это всего один: я не знаю. Всегда есть выбор: дерись или убегай, но я, как обычно, застрял где-то посередине и бездействую. Остаюсь на месте, готовый к избиению.
Пробираюсь вдоль дальней стены, выискивая столик побезопаснее, но в основном ищу глазами Коннора. Его нигде не видно. Сажусь и ем. По крайней мере, пытаюсь. Мои зубы впиваются в маленькую морковку, и раздающийся при этом звук отдается эхом у меня в голове, будто выстрел. Глотаю кусок морковки, и тут кое-что приходит мне в голову. Что-то пугающее. Сегодня я не видел не только Коннора, но и Зо.
В отсутствии Коннора, собственно, нет ничего необычного. Но как расценить то, что в школе нет и Зо? Вряд ли Мерфи устроили себе семейные каникулы посреди первой недели учебы. И вообще, не похоже, что Зо слишком уж ладит с Коннором, и она не стала бы прогуливать вместе с ним. И, кроме того, я не могу припомнить, когда Зо в последний раз пропускала школу, а я, да, всегда обращаю на это внимание. Некоторые пьют энергетические напитки или кофе, но для меня несколько взглядов на Зо – заряд, необходимый мне каждый день. Обычно я принимаю дозу, по крайней мере, дважды: одну перед занятиями (ее шкафчик вниз по коридору от моего), а затем за ланчем. Мне бы хотелось, чтобы ее отсутствие было простым совпадением. В другой какой день я бы так и решил. Но не после вчерашнего. Отсутствие в школе Коннора и Зо именно сегодня должно что-то да значить, и хотя я не законченный нарциссист, у меня возникает ужасное чувство, будто это имеет ко мне прямое отношение.
Надеюсь, я не прав. Может, они оба в школе, просто еще не попались мне на глаза. А может, подхватили грипп, и в этом причина их отсутствия. За несколько столиков от меня Джаред одновременно ест и смотрит в компьютер. Хлопаю его по плечу.
– Что? – спрашивает он, не поднимая глаз.
– Можно с тобой поговорить?
– Лучше не надо.
Понял, но мне не к кому больше обратиться, а дело – серьезное.
– Ты видел сегодня Коннора Мерфи? Или Зо Мерфи?
– Так-так-так. Я видел, как ты вчера говорил с Зо. Наконец решил подкатиться к ней, а?
– Нет, дело не в этом.
– Тебе нужна помощь в том, чтобы узнать, где расположена вагина? – ехидничает Джаред. – Для этого наверняка существует специальное приложение.
И хохочет над собственной шуткой. Он так и не посмотрел на меня. Полагаю, настоящей вагины он тоже еще не видел. Оглядываю столовую, выискивая своего врага или его гораздо более симпатичную сестру. Трудно сказать. Они могут быть где-нибудь здесь. Вновь обращаюсь к Джареду:
– Я просто интересуюсь, видел ли ты ее.
– Нет, не видел, – отвечает Джаред. – Но я, конечно же, скажу ей, что ты ее ищешь.
– Нет, пожалуйста, не надо.
Он наконец поднимает голову.
– Считай, что это уже сделано. Не благодари.
Когда я отхожу от него, он спрашивает:
– Какой такой «ор»?
– Прошу прощения?
Он показывает на мой гипс. Я специально надел майку с длинными рукавами, хотя за окном – градусов тридцать. Видны только две последние буквы имени Коннора – О и Р. Его подпись заняла столько места, что я не смог спрятать ее целиком.
– Ор смерти, – отвечаю я. – Крик смерти. – Не знаю, с какой стати я брякнул такое, но эти слова кажутся правдой не только сегодня, но и всегда.
В спортивном зале мой гипс оказывается целиком на виду. Сегодня оценивают наше физическое состояние, что делается в начале каждого учебного года и в конце. Эти дни в школе мои самые нелюбимые.
Мисс Бортел выстраивает нас в ряд на баскетбольной площадке. Мэгги Уэнделл, капитан девчачьей команды по соккеру, выполняет все нужные упражнения, а мисс Бортел инструктирует ее.
Смотрю на свою руку. И как, интересно, я буду подтягиваться? У меня едва получается это с двумя здоровыми руками. А с гипсом тем более ничего не выйдет. То же самое с отжиманием. Похоже, мне не придется делать ничего такого. Наконец-то гипс обнаруживает свою положительную сторону.
Мисс Бортел завершает вступительную речь, я подхожу к ней и показываю на гипс. Ей явно неприятно смотреть на меня, словно то, что она просто стоит рядом с моим мягким, ущербным телом, может оказать пагубное влияние на ее мускулы. Должен признать, что мисс Бортел в отличной физической форме, особенно для своего возраста – она, вероятно, старше моей мамы. Но все же немного несправедливо, что она судит меня, не зная точно, как я сломал руку. А что если я свалился с крыши, когда строил приют для бездомных? Или же дрался с каким-нибудь расистом.
Мисс Бортел спрашивает:
– У тебя есть справка об этом? – Об этом.
– Справка? – не понимаю я.
– Справка от врача.
– Думаю, мама послала ее по электронной почте в дирекцию.
Она бормочет что-то невнятное. Но, вздохнув, отправляет меня на трибуны. Несколько ребят схожего с моим телосложения наблюдают за происходящим с завистью.
У меня получилось увернуться от пули, но настоящий стрелок все еще не прибыл. О'кей, наверное, мне не следует шутить на тему стрелков или даже думать о них, но как это сделать? Мы проходим специальные учения на случай, если подобный тип действительно появится в школе. Согласно статистике, обычно это не аутсайдер, а один из учеников. Иногда я представляю, кто из нас войдет в дверь. Это делается методом исключения. Прежде, когда я перебирал кандидатуры, то, должен признаться, порой останавливался на Конноре Мерфи.
Честно говоря, я не считаю, будто он на такое способен. На самом-то деле – он не жестокий парень. Правда, он ударил меня вчера за ланчем, но это было просто недоразумение, как и в случае с моим письмом. Но опять же, люди всегда думают о чем-то чудовищном до того, как оно случится. А потом говорят: О, у меня было такое предчувствие. Откуда мне знать, на что способен другой человек? Я до сих пор понятия не имею, на что способен я. И часто удивляю сам себя.
В девятом классе мы с Коннором учились вместе. Помню, он много плакал. И я не знал почему. Но не удивлялся, когда он начинал это дело. Все это было давным-давно, и Коннор изменился. Может, следует отыскать его и поговорить с ним. Он непредсказуем, но не невменяем. Я так считаю. Если я объясню, что это за письмо, вдруг он согласится оставить все в тайне.
Смотрю на часы за баскетбольной корзиной. Школьный день практически подошел к концу, а самое худшее – еще впереди. Но, может, на этот раз я действительно должен внять совету доктора Шермана и выбрать оптимизм. Коннор мог сунуть мое письмо в мусорку сразу, как прочитал его. Почему я вообще считаю, будто ему есть до меня дело? Существует вероятность, что он где-то курит траву и совсем забыл о моем существовании.
И это звучит очень славно. Только вот не объясняет одну вещь: где Зо?
Очевидно (возможно), дело было так: Коннор показал ей письмо и убедил ее, что я – гадкий сталкер, и они поехали в суд, чтобы запретить мне подходить к ней ближе, чем на определенное расстояние. Они думают, я представляю угрозу. Я! Смех, да и только.
Если все обстоит иначе, то все равно ситуация не сулит ничего хорошего. Когда звенит последний звонок, я игнорирую автобус и иду домой пешком, пытаясь прогнать из головы все ужасы. И не помню, как добираюсь до дома.
Следующий день проходит почти так же, но хуже в том отношении, что мои страхи накапливаются. Коннора Мерфи по-прежнему нигде не видно. Иногда мне кажется, что он все же явится в школу и уничтожит меня своим безразличием, а в другие моменты я проникаюсь уверенностью в том, что сам раздул историю с письмом до немыслимых размеров. Весь день то наступает конец света, то жизнь продолжается.
Я снова дома, и ни один из моих привычных способов бегства от реальности не работает. Обычно я смотрю множество фильмов. В идеале документальных – об одиночках, маргиналах, первооткрывателях. Подайте мне культовых персонажей, загадочных исторических деятелей, почивших музыкантов. Мне нужны люди с редкими заболеваниями и необычными способностями. Я хочу смотреть на человека, которого не понимали при жизни и осознали, что он был гением, лишь по прошествии какого-то времени. Один из моих любимых документальных фильмов посвящен няне по имени Вивиан Майер: она была величайшей фотохудожницей, но узнали об этом только после ее смерти.
Сегодня я попытался посмотреть кино об Эдварде Сноудене, сделавшем служебное разоблачение, из-за чего ему пришлось покинуть Соединенные Штаты и попросить политического убежища за рубежом. Но я смотрел на этого парня, живущего в постоянном страхе, и мне становилось хуже.
Если бы только я мог с кем-нибудь поговорить. Я пребывал наедине со своими мыслями уже целых два дня. От доктора Шермана не дождешься ничего хорошего, и даже если бы мама вдруг оказалась дома, я не стал бы доверяться ей. Я мысленно прошелся по (очень короткому) списку людей, к которым мог бы обратиться в случае необходимости. И остановился на одном только имени. Джаред Клайнман может смеяться над Холокостом, но его положительная сторона заключается в том, что тебе, по крайней мере, не приходится гадать о его чувствах. Мне не повредит доза его нефильтрованной честности. Я написал ему и объяснил, что произошло у нас с Коннором.
Письмо самому себе?
Что за дерьмо?
Имеет отношение к сексу?
Никакого секса.
Это было домашнее задание.
По какому предмету?
По дополнительному.
А я-то тут при чем?
Я не знаю, с кем еще поговорить.
Ты – мой единственный друг семьи.
О боже.
Не знаю, что делать.
Он украл мое письмо
И два дня не появляется в школе.
Это дурное предзнаменование для тебя.
И Зо тоже.
???
Что он собирается сделать с письмом?
Кто его знает?
Коннор – совершенно безбашенный.
Помнишь второй класс?
Он швырнул принтер в миссис Г.
Потому что его не поставили первым в шеренге.
Я забыл об этом.
Не хочу, чтобы он показывал
кому-нибудь письмо.
Думаешь, покажет?
Он разрушит твою жизнь с его помощью.
Я бы обязательно это сделал.
Да, если подумать, я, наверно, все-таки предпочитаю фильтрованную честность.
Перед тем как Коннор прочитал мое письмо, у нас с ним был вполне корректный разговор. Казалось, он огорчен тем, что толкнул меня днем раньше. Я хочу сказать, он не обязан был подходить ко мне и отдавать письмо. Или писать свое имя на гипсе. Все было в общем-то классно.
На экране появляется фотография, присланная Джаредом: роскошная, тощая, как бритва, девица прислонилась к кирпичной стене, на один глаз падают растрепанные ветром волосы, она вызывающе смотрит прямо в объектив.
Кто это?
Израильская цыпочка, о которой я тебе говорил.
Я с ней замутил.
Единственный раз я видел, чтобы девушка так придерживала край юбки, на рекламе одежды. Он, должно быть, взял это фото из какого-то каталога или еще откуда.
Красивая. Почти как модель.
Да, она подрабатывает моделью.
Определенно лучше, чем все лето
тусоваться с деревьями.
Кому придет в голову быть лесником?
Стажером лесника.
Еще хуже.
Мне предложила это школьный психолог. Ну, мы с ней в прошлом году разрабатывали план моего поступления в колледж, и она дала мне список летних занятий, которые будут хорошо смотреться в заявлении. И вообще, стажер лесника – это, как я решил, единственное подходящее для меня дело.
Когда я рассказал об этом доктору Шерману, он отреагировал не так, как я надеялся. Его обеспокоило, что я возьмусь за старое – буду убегать от мира вместо того, чтобы вливаться в него. Я признался, что одна из причин, по которой я остановился на таком занятии, – возможность быть наедине с природой. В итоге оказалось, работа заключается не только в этом, но доктор Шерман был прав. Лето вне моей обычной жизни способствовало стрессовому состоянию, наступившему, когда мне пришлось вернуться к ней. К середине августа я начал впадать в панику из-за того, что лето кончается и близится новый учебный год.
Я понял также, что если я избегаю людей, то моя тревога не становится слабее. В лесу мне опять-таки приходилось жить с самим собой.
Захлопываю ноутбук и снова вижу имя Коннора на гипсе. Он издевается надо мной издалека. Пытаюсь соскрести буквы с гипса ногтями. Совершенно бесполезное занятие.
Подхожу к окну. На улице совсем темно. Большей частью я всегда предпочитаю дню ночь. Ночью хорошо укрыться у себя в доме. Днем же люди ожидают, что ты выберешься из него и будешь слоняться по разным местам. Тебя также может расстраивать то, что ты столько времени проводишь в помещении.
Но сейчас, когда я смотрю в темноту, мне неспокойно. Я замечаю какие-то непонятные очертания. Что это?
То, что я поначалу принял за куст, теперь напоминает фигуру. Она просто стоит и вроде как смотрит через окно прямо на меня. Выключаю лампу, чтобы разглядеть ее получше, но когда с колотящимся сердцем снова поворачиваюсь к окну, фигуры, если я видел именно ее, там больше нет. Совершенно исчезла из виду.
На следующее утро на уроке углубленного английского, когда миссис Кичек выпаливает на одном дыхании образы, персонажи и темы, которые, как она хочет, мы нашли бы в «Писце Бартлби», по громкоговорителю звучит объявление. Все немедленно поворачиваются и смотрят на меня.
Я почти на пределе, гораздо в большей степени на пределе, чем обычно, потому что вот уже третий день подряд мое письмо не у меня, оно не просочилось в интернет, а человек, укравший его, не показывается в школе. Я бы назвал свое состояние режимом абсолютной паники, но на самом деле не уверен, что когда-либо испытывал такой ее уровень. Он почти сопровождается галлюцинациями.
Даже миссис Кичек смотрит на меня. Проходит несколько секунд, прежде чем я внезапно понимаю, почему оказался в центре внимания всего класса: по громкоговорителю прозвучало мое имя.
Мое? Эвана Хансена? Я не из тех учеников, кого вызывают в кабинет директора. Разве это происходит не с хулиганами, школьными клоунами и раздолбаями? С людьми, чьи поступки сказываются на других? Я никого не трогаю. Я не существую.
– Эван? – говорит миссис Кичек, подтверждая, что да, со слухом у меня все в порядке. – Директор хочет тебя видеть. Срочно.
Моя неуклюжесть прямо пропорциональна числу взирающих на меня людей. Под взглядами двадцати пяти пар глаз выдвигаю свой стул, ударяя им по столу позади меня, вываливаю содержимое незастегнутого рюкзака на пол и чуть не спотыкаюсь о чью-то ногу, шагая по проходу.
Иду по пустым коридорам в главный офис, и мой мозг прокручивает слайд-шоу наихудших вариантов развития событий. Все те же образ, персонаж и тема будто мелькают у меня перед глазами: письмо, Коннор, стыд. За три года я общался с директором всего раз. Когда я учился в десятом классе, то занял третье место в каком-то дурацком конкурсе рассказов, и мистер Ховард вручил мне награду на одном из общих собраний. Содержанием моей истории была поездка с папой на рыбалку в детстве и являлась, в сущности, жалким плагиатом на «Биг-Ривер» Хемингуэя. Не будет ничего удивительного, если мистер Ховард не вспомнит тот день, потому что на самом-то деле рассказ нельзя назвать незабываемым, а третье место – то же самое, что поражение. Но почему он хочет видеть меня сегодня?
Добравшись до его кабинета, пытаюсь вытереть ладони о рубашку, но суше они не становятся. Называю свое имя секретарше, и она показывает на открытую дверь позади себя. Мелкими шажками вхожу в нее, словно коп, приближающийся к темному углу. Вот только в этом сценарии у меня роль не копа. Коп – директор Ховард, что делает меня преступником. Доктор Шерман говорит, я часто катастрофизирую, и ничего плохого, из представляющегося мне, не произойдет, но вот оно доказательство того, что все мое беспокойство оправданно. Все части одного уравнения – отсутствие Коннора, плюс отсутствие Зо, плюс мое идиотское письмо, плюс вызов к директору – складываются в такой величины унижение и обреченность, какие я не могу исчислить.
Просовываю голову в дверь. Мистера Ховарда я не вижу, но за его столом сидят мужчина и женщина. В комнате нет ничего значительного или официального – я не таким представлял кабинет директора. Но на всех фотографиях – лицо мистера Ховарда, значит, я попал, куда нужно.
Мужчина сидит, согнувшись на стуле, поставив локти на колени, пиджак облегает его полные плечи. Женщина – в оцепенении, ее покрасневшие глаза смотрят на меня, но вряд ли видят.
– Прошу прощения, – говорю я, потому что у меня возникает чувство, будто я прервал разговор. – По громкоговорителю мне велели прийти в кабинет директора.
– Ты Эван, – говорит мужчина. Это не вопрос, но и не утверждение, потому я киваю в знак согласия.
Он садится прямо и наконец смотрит на меня.
– Мистер Ховард вышел. Мы хотим поговорить с тобой наедине.
Он показывает жестом на пустой стул. Приглашает сесть. Я не понимаю, что происходит. Кто эти люди? Они выглядят довольно мрачными для представителей какого-нибудь колледжа. Хотя я не имею ни малейшего понятия, как те должны выглядеть. Просто слышал, что к Трою Монтгомери, звезде нашей футбольной команды, приходили несколько таких представителей. Но он все-таки атлет и явно талантлив, а я – всего-навсего мальчишка, когда-то занявший третье место во второсортном литературном конкурсе. Так кто эти люди и чего они от меня хотят?
Сажусь, хотя голос у меня в голове советует постоять.
Мужчина поправляет галстук, и он оказывается у него между ног.
– Мы – родители Коннора.
Вот оно: худшее, что могло случиться. Ждал я, ждал, и на тебе. Но я до сих пор не знаю, почему родители Коннора Мерфи хотят поговорить со мной. Да еще наедине.
Не могу поверить, что эти двое сотворили Коннора Мерфи. Да к тому же еще и Зо Мерфи. Трудно поверить также, что Коннор и Зо – родственники. Откуда у Зо намек на рыжину в волосах? И почему Коннор такой тощий, раз его отец сложен словно танк? Ведь если посмотреть на моих маму и папу, думаю, сразу станет ясно, что такое сочетание вполне могло произвести на свет кого-то вроде меня.
Мистер Мерфи кладет свою руку на руку жены:
– Начни, солнышко.
– Я буду говорить, как смогу, – резко отвечает она.
Когда я был моложе, то думал, что неудобно смотреть, как твои родители ссорятся. Оказывается, смотреть, как это делают чьи-то еще родители, гораздо труднее. Наверное, я вот-вот узнаю, почему Коннора и Зо не было в школе несколько последних дней. А если их родители хотят рассказать об этом мне, а не кому-то еще, значит, это имеет отношение к письму. Больше нас троих ничего не связывает.
Но интересно, не правда ли, что мистер Мерфи представил себя и жену как родителей Коннора, а не Коннора и Зо. Конечно, они пришли по поводу Коннора. Конечно же. Вопрос в том, что он сейчас делает.
После долгого молчания миссис Мерфи достает что-то из сумочки и вжимает мне в ладонь.
– Это от Коннора. Он наверняка хотел бы, чтобы оно было у тебя.
Даже не глядя, я понимаю, что это такое. Мое письмо – оно наконец-то вернулось ко мне. Но я не могу свободно выдохнуть. Кто знает, какой путь оно проделало, добираясь сюда, и на чьи глаза попалось. Если Коннор «хотел», чтобы оно было у меня, то почему не отдал его сам? Где он?
– Мы никогда прежде не слышали твоего имени, – говорит миссис Мерфи. – Коннор никогда не упоминал о тебе. Но потом мы увидели вот это. «Дорогой Эван Хансен».
Меня, разумеется, смущает, что мистер и миссис Мерфи прочитали мое письмо, но не так, как то, что это сделал Коннор. Или Зо. По-иному. Меня очень интересует, кто еще видел его. И почему оно оказалось в сумочке миссис Мерфи.
– Мы понятия не имели, что вы были друзьями, – говорит мистер Мерфи.
Мне хочется рассмеяться. Если бы эти люди знали, сколько мучений я испытал за последние двое суток с лишним из-за их сына, они, конечно же, не стали бы так нас называть.
– Мы не думали, что у Коннора вообще были друзья, – вздыхает мистер Мерфи.
Вот это более тонкое наблюдение. Коннор – настоящий одиночка. Это наша с ним общая черта.
– Но эта записка… – продолжает мистер Мерфи, – по ней ясно, что вы с Коннором были… по крайней мере для Коннора… Он думал о тебе как…
Он снова замолкает. Я всегда считал, что у меня плоховато с выражением мыслей, но родителям Коннора тоже явно непросто дойти до сути разговора.
Мистер Мерфи показывает на письмо:
– Я хочу сказать, здесь написано: «Дорогой Эван Хансен».
Я рад, что они вернули мне письмо, но не хотел бы говорить о его содержании. Унизительно даже просто сидеть здесь. Может, они разделяют со мной это чувство. Может, поэтому выглядят такими взбудораженными. Как и Зо, им, наверное, приходится все время извиняться за Коннора, и они просто устали от этого.
Наступает момент, когда мне очень хочется выйти отсюда с моим письмом. К несчастью, миссис Мерфи желает сказать что-то еще.
– Давай, Эван. Прочитай его.
Мне это ни к чему. Я помню его наизусть от первого слова до последнего. Я представлял, как оно будет выглядеть на бегущей строке на нашей школе. Или напечатанным в школьной газете. Или нарисованным дымом в голубом небе. Коннор Мерфи мог воспользоваться самыми разными способами.
Открываю рот впервые за то время, что сижу в кабинете. Но не знаю, что сказать.
– Все в порядке. Можешь развернуть его. Оно адресовано тебе, – говорит мистер Мерфи.
Я думал, это я все напутал. Оказывается, они еще в большем неведении.
– Вы решили, Коннор… – Только я заподозрил, что более неловкой ситуация уже не станет, как оказывается, я должен объяснить, что писал сам себе. – Нет, – говорю я, – вы не понимаете.
– Да, возможно, – соглашается миссис Мерфи. – Он хотел поделиться этими словами с тобой.
– Его последними словами, – добавляет мистер Мерфи.
И вновь я не понимаю, что они имеют в виду. Смотрю на него. На нее. То, что я принимал за унижение, написанное на их лицах всего мгновение назад, неожиданно начинает напоминать совершенно другое чувство.
– Прошу прощения, почему вы говорите «последними словами»?
Мистер Мерфи прочищает горло:
– Коннор ушел.
Я не понимаю, что это значит. Его отправили в интернат? Он сбежал и стал членом секты?
– Он покончил с жизнью, – говорит мистер Мерфи.
И сжимает челюсти. Миссис Мерфи вытирает глаза. Какое уж тут унижение. Опустошение.
– Он… что? – не верю я. – Я же видел его вчера вечером.
– Ты о чем? – голос миссис Мерфи становится энергичнее.
– Я не уверен, – говорю я. – Но я решил, что это он. Было темно.
– Это случилось две ночи тому назад. – Мистер Мерфи, похоже, обращается скорее к своей жене, чем ко мне. – Понимаю, ты шокирован.
Прошлой ночью я не мог спать. И думал, что Коннор стоит на лужайке соседа и смотрит в мое окно. Но, похоже, это была игра воображения. Страх.
Мне нужна минута. Мне нужно несколько часов. Это неправда. Это не может быть правдой.
– При нем мы нашли только письмо, – говорит мистер Мерфи. – Оно лежало сложенным в его кармане.
Я наконец смотрю на свое письмо.
– Видишь, он хотел все объяснить.
Читаю слова, напечатанные на листке. Это мои слова, слова, которые я написал, слова, которые я знаю наизусть, но теперь они кажутся мне чужими. Будто кто-то переворошил их, а затем попытался поставить в прежнем порядке, надеясь, что это будет то же самое письмо. А здесь два письма – все зависит от того, как читать их, и родители Коннора увидели в нем не то, что я хотел выразить. Это письмо, мое письмо. Они думают, его написал Коннор. Мне.
Мистер Мерфи читает мои слова наизусть: «А мне хочется, чтобы все стало иным. Мне хочется стать частью чего-то».
– Пусть он сам прочитает, Лэрри.
– «Хотел бы, чтобы мои слова были значимыми…»
– Лэрри, пожалуйста.
– «…для всех».
Комната погружается в молчание.
Я оглядываюсь, не зная, что ожидаю увидеть. Мне нужна помощь. Никого нет. Ни следа мистера Ховарда.
Пытаюсь заговорить. У меня не получается. Знакомый приступ – паника. Она охватывает меня каждый день и иногда бывает не слишком сильной, но на этот раз совершенно берет надо мной верх.
– Это письмо. Оно не…
– Что «не»? – напрягается мистер Мерфи.
Я перевожу дыхание:
– …не Коннора.
Миссис Мерфи смотрит на меня:
– Что это значит?
– Коннор…
– Да?
– Коннор не…
– Чего он не сделал?
– Не писал его.
– О чем он, Лэрри?
– Он определенно в шоке.
– Нет, я просто… это не он. – Я пытаюсь говорить связно, но мои мысли обрываются.
– Вот оно, – миссис Мерфи показывает на письмо.
Я слышу голос. Он звучал у меня в голове все это время, но только сейчас я обратил на него внимание. Он исходит изнутри, становится все громче и громче. Иди, твердит он. Уходи.
– Прошу прощения, но, наверное, мне следует…
Миссис Мерфи сжимает мне руки. Мы держим письмо вместе.
– Если это не… если Коннор не писал его, тогда…
– Синтия. Пожалуйста. Успокойся.
Я отвожу глаза.
– Мне нужно уйти.
– Он сказал тебе хоть что-то? – умоляет миссис Мерфи. – Ты что-нибудь видел?
– Синтия, солнышко. Сейчас не время.
Я ослабляю хватку, и письмо остается у нее.
– Это все, что у нас есть. Все, что осталось от него.
– Мне действительно необходимо выйти.
Мистер Мерфи поворачивается ко мне.
– Конечно, – говорит он. – Мы понимаем. Нам просто хотелось, чтобы ты одним из первых узнал об этом.
Миссис Мерфи прячет лицо. Она делает все возможное, чтобы выглядеть нормально. Я тоже стремлюсь к этому, но ничем не могу помочь ей; она сломлена совершенно, и мне жаль ее, действительно очень жаль, я понимаю ее, но не знаю, что делать, находясь наедине с ней, с ними, с самим собой. Я должен идти.
Делаю шаг к двери, но они останавливают меня.
– Прежде чем ты уйдешь, – Мистер Мерфи достает из внутреннего нагрудного кармана визитку, переворачивает ее и начинает что-то писать на обратной стороне одной из ручек мистера Ховарда. Кладет ручку на место и, глядя мне в глаза, вручает карточку. Она почти у меня в руке, и тут я догадываюсь, что это такое.
– На похоронах будут только самые близкие люди, – говорит мистер Мерфи, – но здесь информация о сегодняшнем прощании с ним.
Я не знаю, как реагировать на это. Миссис Мерфи вскакивает со стула и хватает меня за вытянутую руку.
– Лэрри, посмотри.
Это происходит так быстро, что я не могу остановить ее.
– Посмотри на гипс.
Он подходит ко мне с другой стороны, чтобы увидеть то, что видит она. И на него смотрит выведенное стойкими чернилами имя их сына. Миссис Мерфи поворачивается к мужу, на ее лице появляется ошеломленная улыбка.
– Это правда. Это действительно правда. Его «лучший и дражайший друг».
Из кабинета директора я сразу бегу в туалет. Склоняюсь над унитазом, но из меня ничего не выходит. Мои кишки вращаются. Круг за кругом, словно я сижу на пассажирском сиденье машины, за рулем которой слепой водитель, и руль дергается то вправо, то влево. Мне хочется избавиться от тошноты, вытолкнуть ее из себя, но у меня ничего не получается.
Возвращаюсь в английский класс, но в действительности этого не происходит. Я не могу попасть туда, где я был до того, как вышел из класса. Слышу голос миссис Кичек, но не разбираю слов. Звенит звонок, и я поднимаюсь с места. Перехожу в другой класс, мои кроссовки едва касаются пола.
Весь следующий урок я нахожусь в трансе. Затем по громкоговорителю звучит объявление – те самые новости, что я узнал несколько часов тому назад, но так и не поверил в них.
– С большой скорбью… один из наших любимых учеников… прощание сегодня с пяти до семи… ученики, которые хотят поговорить с кем-то… Миссис Альварес доступна с настоящего времени.
Трагическую новость начинают осознавать другие. Шок на их лицах выводит меня из оцепенения. Это правда. Это действительно правда. Коннор Мерфи мертв.
Я думал, это сон. Откуда мне было знать? Никто же меня не предупредил: Эй, тебе следует знать, что ты мертв.
День начался, как обычно. Счастливое семейство сидело за кухонным столом. И завтракало. Я же почти ничего не ел. Равно как и Лэрри, тот не отрывался от своего мобильника. Синтия же была слишком занята – обслуживала нас. (Моим родителям нравится, когда я зову их по именам.) Поглощала еду одна только Зо.
Мне было влом идти в школу. Но мама и слышать о том не хотела. Сказала, что сегодня первый день учебы и у меня нет выбора. Школа пойдет мне на пользу, сказала она. Все лето она смотрела на то, как я сплю. И отчаялась выдворить меня из дома.
Что толку ходить в школу? Они там понятия не имеют, что со мной делать. Если ты не вписываешься в их рамки, тебя отвергают. О гораздо большем можно узнать дома. Читая книги и смотря документальные фильмы и репортажи. По крайней мере, когда я был в Ганновере, то мог упомянуть Ницше, не встретившись потом с пустым взглядом учителя.
(К сожалению, эксперимент с частной школой потерпел поражение. Оказывается, назначенный врачом амфетамин, чтобы пережить экзамены – или день, – это нормально, а вот немного травки в твоем шкафчике – дело непростительное. Ханжи и лицемеры. Может, теперь они увидят, что они за ретрограды. Эй, гениальные создания, от марихуаны еще никто не умер. А от таблеток? Ага, вы меня поняли.)
Тогда Синтия попыталась подключить к делу Лэрри. В таких случаях есть, над чем посмеяться.
Ты идешь в школу, Коннор, он смог выдать только это. Маму вывело из себя, что отцу все по фигу. Они слегка поссорились и разговаривали так, будто я – пустое место. Добро пожаловать в дом Мерфи. Если тебя зовут Зо, приготовься к легкой жизни. Если же приходится быть Коннором, то лучше вести себя хорошо и молчать.
Я все-таки пошел в школу. В некоторые стычки не стоит ввязываться. Меня подвезла Зо. Еще одно преимущество моего положения. Младшая сестренка возит меня, куда нужно. Все из-за «Субару», которую Лэрри вручил мне как оливковую ветвь, но теперь она покоится где-то в груде металлолома.
(Той ночью на дороге не было оленя. Теперь я могу в этом признаться. Я врезался в дерево, потому что мне так захотелось. Мои самые непонятные решения всегда кончались подобным образом. Я принимал их за доли секунды. Девять раз из десяти я оказывался только слегка ранен. А вот на десятый раз…)
Оказывается, я был прав, что не хотел в школу. Мне одному сделали замечание на первом уроке (хотя я не один сидел в телефоне). На меня наехали в столовой. Наехали в компьютерном классе. А я просто пытался заниматься своим гребаным делом. Но даже это мне не позволено.
И это был только первый день. А как насчет целого учебного года? Сто семьдесят с чем-то дней. Как я смогу пройти через такое?
Я и не смог.
Я сбежал с двух последних уроков. Вышел из школы. Мне не удавалось стряхнуть с себя чувство свободного падения. Словно не за что ухватиться. Попытался связаться с единственным человеком, который, как я думал, мог помочь. А когда это не сработало…
Я проснулся в больнице. Моя семья была тут. Все они пялились в пол, в свои телефоны, на внутренние поверхности век – куда угодно, только не друг на друга и не на меня. Я знал, что сейчас услышу. Я ни на что не гожусь – мне это известно. Можете не рассказывать. Вылез из кровати прежде, чем кто-то успел сказать хоть слово. Просто вышел из комнаты. Никто не озаботился тем, чтобы последовать за мной.
Одна из медсестер за столом для дежурных сказала: Палата 124. Так жалко. Он ровесник Эвана.
Я знаю, вздохнула другая медсестра.
Первая сестра позвонила по телефону и оставила сообщение: Эй, радость моя, звоню проведать тебя. Хотела узнать, как прошел конец дня. У тебя кто-нибудь расписался на гипсе? Когда я вернусь домой, ты, наверное, будешь спать, но утром мы с тобой увидимся. Я так тебя люблю. Хочу, чтобы ты знал это.
Она отложила телефон. Прижала руки ко лбу. Потерла виски. Я не мог в это поверить. В то, кем была эта женщина.
Думаю, я знаю вашего сына. Сегодня я расписался на его гипсе.
Она ничего не ответила, а просто ушла. Еще одна моя фанатка. Я представил, что Эван рассказал ей о нашей стычке. Представил все так, словно он невиновен. Стоял себе подобно святому, и тут явился большой плохой Коннор Мерфи. И затеял ссору.
(Я вовсе не намеревался толкать его. Это было еще одним из мгновенных решений. Если честно, они похожи на коленный рефлекс. Или на что-то более существенное. Это часть моей натуры. То, что я делаю. Разрушаю вещи. Всегда. Хочу я этого или нет. Вещь, которую я разрушаю, может быть лучшей в моей жизни. И мне это известно. И все же я не могу остановиться. Или слишком боюсь этого.)
Я пошел обратно по коридору, давая себе клятву быть более терпимым с моим поджидающим меня семейством. Дошел до палаты 124. Заглянул в нее. И увидел его. Мальчика в кровати. Это был я.
Я склонился над ним – над другим мной. Серая кожа. Челюсть отвисла.
Я получил то, что хотел, так я считаю.
Теперь я свободен. Никто не стоит на моем пути. Никто не поджидает меня за углом, установив там капкан. Никто не проверяет, красные ли у меня глаза. Не спрашивает, где шлялся всю ночь.
Я уже бывал здесь, в больнице. Все разбиты и сломлены, совсем как я. Даже медперсонал. Просто им это удается скрывать лучше, чем пациентам.
Особенно одной медсестре. Маме Эвана. Она своего рода стихийное бедствие, вечно носится по коридорам. Но она кажется мне порядочной. Сегодня в перерыве между работой едва притронулась к своему сэндвичу. Она подыскивала Эвану материалы для колледжа. Не могу представить, чтобы этим занималась Синтия. Хотя я – дело ее жизни.
Моя мама предпочитает перекладывать все на кого-либо. Обращается со мной, как с проектом ремонта дома. Нанимает помощников. Обращается к специалистам. Лучшим в своей области. Давайте-ка починим этого ребенка. Делайте то, что нужно делать. Заберите его на ночь или на несколько недель. Напичкайте лекарствами. Индивидуальные сессии. Групповые сессии. У нас есть деньги, сколько нужно. Не экономьте. Только решите нашу проблему. И поскорее. Мой муж – в нетерпении. Теряет веру. Спрашивает, зачем бросать деньги на ветер.
Ведь все остается по-прежнему. Может, лучше поставить крест на этом проекте. Прекратить работу над ним. По крайней мере, на какое-то время. Давайте подождем. Посмотрим, что из этого получится.
И вот, что получилось.
Придя домой, я пишу Джареду, насылая на него ураган слов о том, что случилось с моим письмом, как его наконец вернули мне (на время) родители Коннора, которые решили, что оно написано Коннором, и теперь считают, будто мы с ним были лучшими друзьями, и это смехотворное мнение получило подтверждение, поскольку в самую последнюю минуту они увидели мой гипс. Перечитываю написанное. Джаред дает на все это единственно разумный ответ:
Твою. Мать.
Я знаю.
Так. Твою. Мать.
Я знаю.
Я пытался сказать им правду.
Действительно пытался.
Так. Твою. Мать. Блин.
Не могу поверить во все это.
Я о Конноре.
Его действительно больше нет.
Я разговаривал с ним всего несколько дней назад. И больше уже не поговорю. Не пройду мимо него. Не услышу болтовни о том, что он портит школьное имущество. Никогда. Я знал этого мальчика с начальной школы. Иногда он на время куда-то исчезал, и мы с ним не были друзьями или даже приятелями, но все же он являлся частью нашей группы, нашего класса, нашего года.
На моей памяти еще никто не умирал. Все мои бабушки и дедушки живы. Я даже не терял домашних питомцев. Самое печальное, что случалось в моей жизни, – смерть знаменитых людей. Тебе кажется, что ты провел столько времени с этим человеком, потому что смотрел его фильмы, слушал его музыку, а потом он умирает. И воздуха словно становится меньше, и ты чувствуешь сильную, охватывающую тебя всего печаль, но затем, довольно скоро, может, даже через несколько минут, это ощущение испаряется, и ты продолжаешь жить своей жизнью. Но прошло уже несколько часов с тех пор, как я разговаривал с родителями Коннора, а в животе у меня по-прежнему неспокойно.
Разумеется, смерть Коннора является причиной этого где-то наполовину. В большое смущение меня ввергает еще одно обстоятельство. То, что некоторые считают, будто мы были друзьями. Я должен исправить это.
Ты пойдешь прощаться с ним?
Нет. С какой стати?
Не знаю. Разве это не будет правильно?
Чувствую, что должен пойти.
Ты же понимаешь, что на самом деле
вы с ним не были друзьями, верно?
Я знаю это.
Но ты бы видел их лица. Его мама…
И его папа так посмотрел на меня,
когда я уходил. Думаю, они ждут,
что я там буду. Что мне делать?
Оставайся дома.
Вот что.
А что если я их как-нибудь встречу и
они спросят, почему меня не было?
Как часто ты встречаешь Мерфи?
Что мне надеть?
С какого хрена мне это знать?
У нас это не принято.
Мы собираемся у кого-нибудь дома
и налегаем на пастрому и бублики.
Начало через два часа.
Ты можешь там со мной встретиться?
Я ждал ответа Джареда, но он ничего больше не написал.
Кого я хочу обмануть? Я не иду на прощание с Коннором. Я остаюсь дома. Это будет нормально. Они и не заметят, что меня нет. В мои обязанности не входит быть там. Как сказал Джаред, на самом-то деле мы не были друзьями.
Скидываю кроссовки и открываю ноутбук. Моя цель – отвлечься от темы Коннора, но это невозможно. Вся школа говорит о нем.
Рокс: Спи спокойно, брат.
Кристен Кабаллеро: Мне так грустно. L
Кайла Митчел: Никогда не думала, что КМ уйдет вот так.
Алана Бек: Все еще не могу поверить ужасным новостям о Конноре Мерфи. На этой фотографии он выглядит таким счастливым. Хорошо видно, какая у него душа. Таким мы его и запомним. Поделитесь этим постом, если вы согласны со мной.
Все пересылают одну и ту же фотографию Коннора. Она сделана года два назад – волосы у него на ней короткие и видны уши. Рубашка с пуговицами на воротнике, нежно-голубая, – я не видел, чтобы он носил такой цвет, и, что еще более странно, он широко улыбается. Он обнимает кого-то, похоже, другого парня, но того отрезали от него, и видно только его плечо. И все это странно, потому что, когда я закрываю глаза, образ Коннора, являющийся мне, противоположен тому, что запечатлен на этой фотографии.
Почему он сделал это? То есть я понимаю, в какой тяжелой депрессии может оказаться человек. Знаю также, что, когда твоя психика не в лучшем состоянии, самая тривиальная вещь может обернуться непреодолимой, и совершенно внезапно ты вступаешь на темный путь и не можешь найти дорогу обратно. Но что если эта вещь, что встала на пути Коннора, – я. Что если он пошел на это из-за меня и моего письма? Бессмысленного письма. Не надо было писать его, это теперь яснее ясного. Я наконец-то высказался правдиво, и из правды родилась большая ложь.
Смотрю на гипс. Я бы содрал его со своей руки, если б смог. И мне плевать, что рука еще не зажила. Я хочу избавиться от него.
Глядя на огромную подпись Коннора, вспоминаю о том, что лежит у меня в кармане. Достаю визитную карточку, которую дал мне его отец, переворачиваю ее и читаю:
Похоронное бюро Мак-Дугала
Бауэрс + Франклин
с 17 до 19
Она не только написана от руки, но и вручена из рук в руки. Взгляд, которым он смотрел мне в глаза, был беспомощным, как у животного. Он казался выразительнее любых слов. Словно напоминал о том, что появление на прощании с Коннором – мой долг как человека.
Снова смотрю на адрес. Похоронное бюро находится неподалеку от нашего дома – можно дойти пешком.
Как я могу не появиться там? Его родители ждут от меня этого. Я не хочу подвести их. Или Коннора. Ведь я его должник, разве не так? Я плохо его знал, но до сих пор ощущаю с ним некую связь, и будет естественно выразить свое почтение человеку, который умер. От других по отношению ко мне я хотел бы того же. И сейчас, думая над этим, я гадаю, кто сподобится прийти на мои похороны. Несомненно, мама. Бабушки и дедушки, конечно. Но кто еще? Прилетит ли папа или ограничится тем, что пришлет цветы?
Встаю с кровати и распахиваю дверцу шкафа. Где-то в его недрах прячется пара хороших черных туфель. Не помню, когда в последний раз надевал их. Может, они еще годятся мне.
Я появлюсь там всего на несколько минут. Быстро развею имеющее место заблуждение и уйду. Делов-то. Так будет правильно. Пожалуй, это единственное, что способно изгнать из моего живота сатанинских бабочек.
Согласно карте на мобильнике, я пришел, куда направлялся. Это неприметное одноэтажное здание, отстоящее от дороги, парковка находится за ним. Я проходил мимо него тысячу раз по пути в школу и домой и никогда не задумывался, для чего оно предназначено. Теперь, совершенно точно, я всегда буду думать об этом.
Подходя к зданию, опускаю рукава и как можно сильнее натягиваю их на кисти рук. После долгих раздумий о том, что надеть, я остановился на моей любимой рубашке цвета хаки и черных туфлях из шкафа, которые пришлось вычистить кухонной мочалкой (прошу прощения, мама).
Не успел я приблизиться к зданию, как передние двери распахнулись, и из него вышел мужчина в костюме, ждущий моего прибытия. Я планировал немного помедлить, подождать кого-нибудь и зайти в помещение вместе с этим человеком, но уже поздно. Меня заметили. Я ускоряю шаг. Мужчина в костюме склоняет голову, когда я прохожу мимо него, и закрывает за мной дверь.
Внутри в хорошо освещенном коридоре звучит приглушенный разговор и витает запах духов. На приставном столике фотография семьи. На ней Коннор – совсем мальчик, бледный и худой, лет ему здесь, наверное, десять. Зо послушно стоит рядом с братом, стараясь спрятаться у него за плечом. Я не видел ее сегодня, может, это неподходящая мысль для такого момента, но это правда. Я гадаю, как она все восприняла, и надеюсь, что она в порядке.
Рядом с фотографией лежит гостевая книга, в которой уже расписалась дюжина присутствующих. Все имена мне не знакомы. Оглядываюсь на мужчину в костюме, смотрящего в окно. Пишу свое имя в книге. Если Мерфи не заметят меня в толпе, это будет для них доказательством того, что я здесь был.
Добираюсь до конца коридора, ноги у меня дрожат. Мгновенно понимаю, что у меня нет шанса остаться незамеченным. Приближаясь к задней комнате, думаю о том, как замечательно, что мои одноклассники способны говорить тихо. А теперь понимаю, в чем дело. Их голосов не слышно, потому что их здесь нет. Никого из них.
Уйти. Немедленно. Разумеется, я должен сделать именно это. Что очевидно. Но я не успеваю. Мое внезапное появление в дверях замечено всеми. Миссис Мерфи, разговаривая с кем-то, встречается со мной взглядом. Отступать поздно.
Приказываю ноге сделать шаг вперед, а затем так же поступаю с другой и скоро иду по комнате как обычный человек. Хочу найти, куда сесть, и вдруг вижу знакомое лицо, заставляющее меня остановиться.
– Миссис Г.? Что вы здесь… – перебиваю я сам себя. Я не намеревался говорить что-то подобное вслух. Эти слова вылетели из моего рта от удивления, а теперь я должен загладить свою промашку. – Рад видеть вас, то есть знаете, это хорошо, что вы, что… вы здесь. – Сам не понимаю, что несу.
Она кажется невозмутимой, углубленной в собственные мысли. Какую-то секунду я гадаю, связан ли тяжелый взгляд ее глаз с попыткой узнать во мне прежнего ученика. Но затем она наконец начинает говорить, и ее слова не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к моим неуклюжим высказываниям.
Со стоической улыбкой она произносит лишь:
– Коннор был особенным мальчиком.
Киваю в знак согласия, спешу отойти в сторону и нахожу место в задних рядах. Смотрю в затылок миссис Г., на вены на ее шее, на короткие седые волосы. Ее я меньше всего ожидал здесь увидеть. Я никогда не учился у нее и радовался этому, потому что она была сердитой и строгой. Если она замечала тебя в коридоре, то даже если ты еле тащился, велела замедлить шаг. Так что нет ничего удивительного в том, что они с Коннором были взрывоопасным сочетанием. И все же, даже после того, как он швырнул в нее принтер, она здесь.
А это о чем-то да говорит, потому что на прощание пришло вряд ли больше двадцати человек. Почти все – взрослые. Мужчины в костюмах, я – единственный здесь идиот, вырядившийся, как официант. Оглядываюсь, надеясь увидеть рыжие волосы. Зо здесь нет, и я не могу представить, что может быть тому причиной.
Большинство присутствующих собрались вокруг родителей Коннора в передней части комнаты, полной цветов. Позади них гроб с телом. Я не ожидал увидеть его. Думал, гробы приносят только на похороны. К счастью, он закрыт. И все же игнорировать его трудно. Присутствие Коннора. Где же все? Коннор Мерфи не был популярным мальчиком или любимчиком класса, но я все же полагал, что хоть несколько человек да придут. Мы все знали этого парнишку, росли вместе с ним, видели его в коридорах. Разве это ничего не значит? Где же Рокс, и Кристен Кабаллеро, и Алана Бек? Они написали о Конноре в интернете, но не обеспокоились тем, чтобы выразить свои соболезнования лично?
Нужно было послушаться Джареда и остаться дома. Ладно, проскользну через заднюю дверь, когда никто не будет видеть. Притворюсь, что иду в туалет, и слиняю. Мысленно даю знать своим ногам об этом плане.
Но у меня нет возможности усовершенствовать стратегию бегства. Рука миссис Мерфи взлетает вверх и начинает хватать воздух. Поворачиваюсь. Позади меня никого нет. Ее глаза становятся шире, она хочет, чтобы я понял, что ей нужно. А нужно ей, чтобы я подошел к ней и всем этим людям, вместо того, чтобы самой подойти ко мне.
Медленно, осторожно встаю и заставляю себя пройти мимо миссис Г. в переднюю часть комнаты. Повторяю про себя слова, которые сочинил по пути сюда: Я написал письмо. Мы не были друзьями, но он мне очень нравился. Я сожалею о вашей потере.
Пропускаю несколько строчек. Несколько ключевых слов. Мои мозги перегрелись. Носки можно выжимать.
Миссис Мерфи подзывает меня к группе людей, среди которых стоит.
Мистер Мерфи протягивает руку:
– Рад видеть тебя, Эван. Спасибо, что пришел. – У него пугающе сильное рукопожатие. Я извиняюсь за то, что так вспотел, но он, похоже, не слышит меня.
Миссис Мерфи сжимает меня в объятиях крепче, чем это сделала бы моя мама. Ее ожерелье какими-то своими зубцами впивается мне в грудь.
Я сожалею о вашей потере.
– Да ты весь дрожишь, бедняжка.
Это я написал письмо, а не Коннор.
Она ослабляет хватку, но держит меня так, что мне приходится смотреть ей в глаза. Вымучивает улыбку, затем поворачивается лицом к людям рядом.
– Это Эван, да будет вам известно.
– Привет, Эван!
– Эван был ближайшим другом Коннора, – говорит миссис Мерфи.
Мы не были друзьями, но он мне очень нравился.
– Мы так скорбим о вашей потере.
Они говорят это мне. Это меня им жалко.
Миссис Мерфи уводит меня прочь от остальных и останавливается прямо перед гробом с телом Коннора. Отворачиваюсь и пялюсь по сторонам.
– Я так счастлива, что ты здесь, – говорит она, но ничего ни в ней, ни в этом месте счастливого нет.
Я написал письмо по указанию моего психотерапевта. Коннор забрал его у меня.
Я знаю, что нужно сказать это, но слова не идут с языка.
– Мы говорили с Лэрри о том… – Она останавливается, чтобы сделать глубокий вдох, ее рука словно помогает ей набрать в грудь кислород. – Нам было бы приятно, если бы ты пришел к нам поужинать. У нас столько вопросов о… – Она снова замолкает, набирая в грудь воздух. Да, не только у меня проблемы с речью. – Обо всем. О тебе и о Конноре. О вашей дружбе. Если у тебя выдастся свободный вечер, который ты сможешь провести с нами, мы будем очень благодарны тебе. Очень благодарны. Даже просто посидеть с тобой значит для нас так много.
– Я…
– Подумай над этим. Здесь нет никакой спешки.
Она выдыхает, опять обнимает меня, а потом возвращается к своей группе людей. Теперь можно и исчезнуть. Поворачиваюсь к двери и чуть не налетаю на кого-то: на Зо.
Восстанавливаю равновесие, а она тем временем приходит в себя.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.
Хороший вопрос. Вот только хорошего ответа у меня на него нет.
Она плачет. Это видно по ее припухшим красным глазам.
– Мне жаль, – говорю я, – твоего брата.
Скрестив руки, я крепко обнимаю ее. Она кивает, только раз, и идет дальше.
Бросаю еще один взгляд – на него, то есть на гроб, в котором он лежит, – и позволяю себе выйти на улицу.
Миссис Горблински. Оторвала-таки жопу от стула. Все думали, она мой заклятый враг. Наверное, из-за той истории. Легенды. Вот как бывает с легендами. Факты отодвигают в сторону и заменяют чем-то поинтереснее.
Здесь есть и моя вина. Я слышал эту байку столько раз, даже сам ее рассказывал. И начал верить в эдакую простенькую историю: Коннор Мерфи швырнул принтер в миссис Г. Да, но…
Это было давно. Во втором классе. Я смутно это помню. Нам всем давали задания. На стене висела табличка: дежурный по столовой; тот, кто объявляет расписание; кто стирает с доски; кто, ну, вроде как медбрат; кто мусор выбрасывает. Самым почетным званием был лидер строя – тот, кто шел впереди всех учеников, выстроившихся в одну линию. Все хотели быть лидером строя. Для меня это значило быть главным. Все контролировать. (Мы не лечили рак, но, можете мне поверить, в то время все у нас было очень круто.)
Каждый день миссис Г. перемещала наши имена на табличке на одного человека вперед. Я ждал своей очереди, глядя, как мое имя постепенно приближается к верхней строчке. Наконец время пришло. Я явился в класс разодетым – очень был взволнован. Но что-то пошло не так. Меня не назначили лидером строя. Дали другое задание. Хотя этот день должен был стать моим днем. Класс выстроился в затылок кому-то еще. Я подошел к миссис Г.
Коннор, сейчас не время задавать вопросы.
Она была теткой без дураков. Все у нее было по правилам. Как надо. Соблюдала порядок. А тут порядок нарушился. Недоглядела она. Миссис Г. все сейчас же исправит. Все будет, как надо.
Я сказал ей, меня пропустили.
Встань в строй, Коннор.
Но сейчас моя очередь быть…
Ты слышал, что я сказала.
Нет. Это несправедливо.
И я встал впереди строя. Один из мальчишек оттолкнул меня. Я попытался все объяснить. Но уже начинал злиться. Казалось, стены наваливаются на меня. На глазах выступили слезы.
Коннор, пожалуйста, встань на свое место в строю.
Но…
Коннор, я не буду повторять тысячу раз.
Но сегодня моя очередь быть лидером строя!
Я схватил первое, что попалось под руку. Взялся за принтер обеими руками и сбросил его со стола. Он заскользил по полу и остановился у ног миссис Г. Поддон сломался, отлетев на другую сторону класса.
Наступила тишина. Все пялились на меня.
Миссис Эмерсон вывела класс в коридор. Миссис Г. осталась со мной и попыталась успокоить. Я не мог даже смотреть на нее. Вот и все. Считается, что на этом история закончилась. Я взбесился и бросил принтер в миссис Г.
Но это не было концом.
На следующий день принтер стоял на своем месте, без поддона. А в расписании заданий я значился лидером строя.
И миссис Г. пересадила меня поближе к своему столу. И дала мне маленький блокнот. Если у меня будут проблемы или вопросы, я могу вырвать из него чистый листок, скатать в комок и положить в стеклянный кувшин у нее на столе. Она не перестанет из-за этого вести урок. Не потерплю больше никаких разрушений, сказала она. Но пообещала, что, если я положу комок бумаги в кувшин, она его увидит. И когда настанет подходящий момент, подойдет ко мне. Но я должен быть терпеливым. Если я буду таким, она выслушает меня. И услышит.
Все в школе знали о принтере. Эта история преследовала меня. Слоган фильма обо мне, говорящий, чего можно от меня ожидать. Говорящий, что мне можно ожидать от самого себя. Я был злодеем. Такая у меня была роль. А миссис Г. стала жертвой. И много лет наша история была такова. Но здесь нужно кое-что подправить. Она ошиблась. Я тоже.
По дороге домой после прощания с Коннором я написал Джареду, печатая быстрее, чем шел.
Почему я туда отправился?
Говорил тебе, не ходи.
Я просто хотел поступить правильно.
Кто сказал, чтобы ты сделал это?
Они пригласили меня на ужин.
Хотят побольше узнать
о Конноре и мне.
О нашей «дружбе».
Это становится интересно.
Когда двинешь?
Не думаю, что способен на это.
Сфоткай там все.
Мне интересно, какой у них дом.
Останавливаюсь на оживленном перекрестке, мимо проносятся машины. Уже восьмой час. Оксфордская рубашка словно душит меня. Хочется забраться в постель и укрыться с головой одеялом. В последнее время, если я выхожу из дома, дело кончается новыми проблемами.
Сигнал светофора переключается, я снова иду (и печатаю).
Значит, ты считаешь, нужно пойти на ужин?
Теперь ты обязан сделать это.
Что ты собираешься сказать?
Правду.
Мне нужно рассказать им правду
и покончить с этим.
Правду. Неужели?
А что?
Ты хочешь пойти
к ним домой
и объяснить, что единственная вещь,
которая осталась от их сына, – какое-то странное
сексуальное письмо, которое ты написал сам себе?
Ты хоть понимаешь, что можешь загреметь в тюрьму,
если тебя вычислят, понял?
Но я ничего такого не делал.
Ага. Мне ужасно говорить это тебе, Эван,
но ты уже мог дать ложные показания.
Но это же только под присягой?
В суде, например?
А ты не клялся?
В определенном смысле?
Хм, на самом деле нет.
Сделай себе одолжение и выслушай меня на этот раз.
Хочешь, чтобы у тебя опять был эмоциональный срыв,
как в прошлом году на английском, когда
ты должен был рассказать
о Дэйзи Бьюкенен, а ты стоял, смотрел на свои записки
и что-то мычал, словно у тебя аневризма мозга?
Чего хочешь ты?
Чтобы я продолжал врать?
Я не говорил о вранье.
Все, что тебе надо будет делать, так это кивать и поддакивать.
Что бы они ни сказали о Конноре, кивай.
Не противоречь себе и ничего не выдумывай.
Не подкопаешься.
Буквально все, что я говорю родителям, это лапша на уши,
а они понятия об этом не имеют.
Впитываю в себя инструкции Джареда. Пытаюсь принять то, что, по его словам, я должен сделать, обдумывая одновременно, как не следовать его совету. В данный момент единственный дом, где мне хочется находиться, – мой собственный.
Когда я добираюсь до него, уже почти темно. Подъездная дорожка пуста, и свет не горит. Игнорирую конверты и флайеры, торчащие из почтового ящика. Все они предназначены не мне. Распахиваю переднюю дверь, она жалобно скрипит. Теперь я внутри, но чувство облегчения, на которое я так надеялся, не охватывает меня.
На моей двери записка: Держись. Не дрейфь. Тандер-роуд! Когда под рукой нет гороскопа, мама часто цитирует Брюса Спрингстина. Такое впечатление, что она не знает, как разговаривать со мной. Комкаю записку и смотрю на свое отражение в зеркале в не подошедшей к случаю одежде. Если бы я даже знал, что надо было надеть костюм, у меня все равно его нет. В последний раз я облачался в костюм на свадьбу папы, мы брали его напрокат. Мы с мамой летали в Колорадо. Она не хотела этого, но я хотел. Не знаю, полетела она из-за меня или же стремилась доказать папе, что продолжает успешно жить дальше. Мне она определенно ничего не доказала. Когда после приема мы вернулись в гостиницу, она взяла свою туфлю за каблук и принялась колотить ею по рамке для фотографии – свадебному сувениру, пока весь ковер не оказался усеян крошечными осколками стекла. Тогда я подумал, что она ненавидит такие рамки. Мне было всего десять лет.
В Колорадо сейчас почти шесть часов. Папа, наверное, только что вернулся домой после работы – он бухгалтер. Вешает пальто на вешалку. Тереза уже накрыла на стол – поставила на него лазанью или сочную свинину. Все сидят за столом, и старшая дочь Терезы, Хейли, начинает читать молитву, хотя папа одно время был атеистом. Младшая сестренка Дикси сидит рядом, такая милая – с молочными усами. Папа подмигивает своей второй жене и сердечно улыбается приемным детям, и когда они приступают к домашней еде, над приготовлением которой Тереза трудилась целый день, члены семьи по очереди рассказывают, как провели сегодня время.
Эй, папа, говорю я пустому холлу, направляясь в свою комнату, хочешь послушать про мой день?
Прерывает этот задушевный разговор с папой знакомый скрип входной двери. У меня по позвоночнику проходит дрожь, словно я смотрю фильм ужасов. Но к тому времени, как раздается мамин голос, я успеваю снять туфли и засунуть их в шкаф. Одна из пуговиц на рубашке решительно отказывается расстегиваться, стаскиваю рубашку через голову и прямо в брюках ныряю под одеяло, и тут в дверях появляется мама.
– Привет, солнышко.
– Ты сегодня рано, – говорю я.
– Не так уж и рано. Сейчас восемь часов.
– Вау, я и не заметил, как пролетело время. Я был так занят.
– Правда? И что же ты делал?
Я не слишком понимаю, что хочу скрыть. У меня не было времени придумать себе дела. Благоразумнее всего сказать как можно меньше.
– Просто думал, – отвечаю я.
Выражение ее лица меняется.
– О том, что случилось? – Она входит ко мне в комнату и неловко пристраивается на краешек кровати.
– Ты о чем? – Смотрю на смятую рубашку на полу. Скоро она начнет ходить по комнате и поинтересуется, почему я вытащил на свет божий никогда прежде не надеванную вещь.
– Я получила письмо из твоей школы, – говорит она. – О покончившем жизнь самоубийством мальчике. Его звали Коннор Мерфи?
Мне кажется, мама сказала это очень громко.
– Да.
– Ты его знал?
– Нет, – говорю я быстро, четко и определенно. Если бы только я мог вести себя так решительно с родителями Коннора.
– Ну, если захочешь поговорить о чем-нибудь, то я – рядом. А если я не здесь, то на расстоянии телефонного звонка. Или эсэмэски. Или письма. Как тебе угодно.
Я как раз думал о том, как далеко отсюда Колорадо, а моя мама живет со мной в одном доме, но я, честно говоря, не чувствую, что она ближе, чем папа.
Мама наклоняет голову и начинает вертеть в руках шнурок своих брюк. Мне видны длинные темные корни отросших волос. Следы ее прошлого визита в салон красоты почти исчезли. Не помню, когда мама в последний раз ходила туда, но она постоянно говорит, что давно пора сделать это.
– Твой гипс, – ахает она.
Хочу засунуть руку под одеяло, но не успеваю. Она хватает меня за нее. Лучше бы этот чертов гипс был у меня на ноге, он – моя ахиллесова пята.
– Тут написано «Коннор». – Она щурит глаза. – Ты же сказал, что не знал его.
– Да, не знал. Это другой Коннор. – Как плохой врун я могу честно сказать, что врать нелегко. – Он у нас только с этого года. Я позволил ему расписаться на моем гипсе. Ты же сама советовала мне быть более открытым.
Она выдыхает и кладет ладонь на сердце.
– Я на секунду так разволновалась.
А я взволнован до сих пор.
– Эй, знаешь что? – говорит она. – Почему бы нам завтра не пойти в «Белл-хаус»?
Завтраки в «Белл-хаус» – наш еженедельный субботний ритуал, но поскольку у мамы очень плотное расписание, мы какое-то время там не были. Что-то да мешает. Но сейчас, хотя я очень люблю тамошние оладьи, мне хочется остаться дома и подзарядиться.
– У меня полно домашних заданий, – отвечаю я.
– Да ладно тебе. Ты вот уже неделю как снова ходишь в школу, и я так редко вижу тебя.
Произошло самоубийство, и моя мама внезапно встрепенулась. Серьезно, учитывая то, что она видит на работе – раны, ожоги, передозы, огнестрельные ранения, искусственные комы, не говоря уж о бесчисленных грязных суднах и утках, – я полагал, что она стала довольно бесчувственна к трагедиям. Но этот случай ее зацепил. А меня он зацепил еще сильнее.
Наверно, провести свободное субботнее утро в компании – не самый плохой вариант. Я люблю оладьи.
– О'кей. Это будет здорово.
– Тогда нас ждет свидание, – говорит она, отбивая короткую ритмическую фразу на моей ноге. – Жду не дождусь.
Думаю, мне надо придержать свой энтузиазм до тех пор, пока мы не окажемся в машине, – тогда я действительно поверю, что мы направляемся, куда собирались.
Она встает и берет с тумбочки мои таблетки.
– Ты хорошо себя чувствуешь на новой дозе?
Она спрашивает об этом теперь так часто, что ее слова почти заменяют до свидания.
– Да, – стандартно отвечаю я. Хотя, учитывая, как прошел сегодняшний день, новый пузырек мне понадобится раньше, чем обычно.
– Хорошо. Не засиживайся допоздна.
– Не буду, – отвечаю я, стремясь поскорее закончить разговор.
В дверях она приостанавливается:
– Я люблю тебя.
Я смотрю на нее:
– Я тебя тоже.
С нерешительной улыбкой она наконец закрывает дверь. Выпрыгиваю из кровати, пристраиваю рубашку на вешалку и убираю в шкаф. Пока я стою, меня охватывает какое-то непонятное чувство. Подхожу к окну, поднимаю жалюзи и смотрю на улицу. Там, похоже, пусто. И по соседству все совершенно спокойно. Никого там нет. Конечно же.
Хостес в «Белл-хаус» предлагает нам сесть, где мы захотим. Мама ждет, пока я выберу столик, но «где мы захотим» – это слишком сложно для человека с моими мозгами, и меня словно парализует. Так что, едва заметно покачав головой, мама идет к столику, облюбованному ею.
Завтрак – не главный прием пищи сегодня. Едва я проснулся, как меня охватило беспокойство по поводу ужина у Мерфи. Джаред сказал, что выбора здесь нет – надо обязательно идти, и я изо всех сил пытаюсь придумать причину, по которой он не прав.
– Ты так далеко, – говорит мама, когда мы усаживаемся. – Мне бы хотелось сесть с тобой рядом.
– Не стоит, – умоляю я. Я и так чувствую себя словно на свидании, потому что на маме – обтягивающие джинсы и рубашка с глубоким вырезом вместо ее обычного (и привлекательно мешковатого) костюма медсестры. Если она сядет рядом со мной в этой маленькой кабинке, я, того и гляди, буду вынужден подать на нее в суд, требуя освобождения из-под родительской опеки.
Не могу вспомнить, когда моя мама в последний раз ходила на настоящее свидание с мужчиной. Много месяцев назад у нее был носивший кожаную куртку парень по имени Андреас, но я не знаю, куда он подевался. Мне нравится думать, что он погиб, пытаясь выкинуть какой-нибудь фортель на мотоцикле.
Подходит официантка, и я делаю заказ, даже не глядя в меню: оладьи, картофельные оладьи, апельсиновый сок. (Я лучше себя чувствую, когда мне не приходится думать и обращать внимание на то, что происходит вокруг.) Мама заказывает омлет.
После того, как мы определились с едой, мама лезет в сумочку и достает оттуда папку.
– Эй. Помнишь конкурс на лучший рассказ, который ты выиграл несколько лет тому назад?
– Ничего я не выигрывал. А занял третье место. – К чему она об этом сейчас? У нее нет других тем для беседы со мной?
– Третье место по целой стране.
– На самом-то деле по штату и только в моей возрастной категории.
– Ну, это было очень впечатляюще. – Она кладет папку на стол и открывает ее. – Я нашла это в интернете: конкурсы эссе для получения стипендии. Ты слышал о таком? Национальное общественное радио как-то утром выпустило передачу о них. Их, наверное, миллион. Я провела весь обеденный перерыв, изучая это дело. – Она вручает мне листок бумаги и начинает зачитывать текст с других листков. «Конкурс эссе о мужестве имени Джона Ф. Кеннеди – десять тысяч долларов и колледж по твоему выбору. Стипендия Генри Дэвида Торо – пять тысяч долларов». Она передает мне всю пачку. – С твоим умением писать ты можешь хорошо заработать.
Теперь я понимаю, почему мама неожиданно решила позавтракать вместе. Она не только хотела побыть со мной, но и вознамерилась дать мне еще одно задание.
– Вау! – Я оказываюсь способен только на такой ответ.
Она забирает папку и кладет ее обратно в сумочку. Думаю, я обидел ее. Так часто бывает.
– Мне показалось, что это замечательная идея, – говорит она. – Ты всегда прекрасно писал. И нам нужна любая помощь для поступления в колледж. Если только твоя мачеха, подавая коктейли, не накопила с чаевых целевой фонд для тебя, о котором мне ничего не известно.
Она никогда не переживет того, что Тереза из официантки, подающей напитки, превратилась в женщину, чья единственная работа – быть матерью. И она осуществила это, украв у мамы мужа. Иногда у меня возникает чувство, будто мама столько работает только потому, что хочет иметь возможность показать через всю страну молодой сопернице средний палец.
Я негодую из-за того, что ей приходится ужасно много вкалывать за такие маленькие деньги. Она как связанная договором служанка вечно мчится в больницу, когда ее зовут, и не может ответить отказом. Если она так поступит, они найдут кого-то еще. И ей не на что будет рассчитывать. Диплом, ради которого она работает по ночам, принесет пользу еще не скоро.
Передо мной появляется горка оладий. Их ценят в первую очередь за добавки к ним. Домашний сироп, земляничное масло, сахарная пудра. Сами оладьи довольно обычны.
– Колледж – прекрасное место для тебя, солнышко. Сколько раз в жизни можно начать все сначала?
Это действительно звучит привлекательно. Могу я начать все с самого начала сегодня?
– Старшие классы любят лишь группы поддержки и игроков в футбол, а эти люди всегда плохо кончают.
– Разве ты не была в группе поддержки? – напоминаю я.
– Где-то с неделю. Это не считается.
C годами мамин срок пребывания в такой группе все сокращается. Раньше она говорила, что занималась этим целый спортивный сезон, а теперь, оказывается, – всего неделю. Мне известно лишь, что она успела сфотографироваться с остальными членами команды. Думаю, я мог спросить папу, где тут правда, – мои родители встречались уже в старших классах, но когда у нас с ним наконец появляется возможность побеседовать, меньше всего нам хочется говорить о маме.
Не успеваю я приступить к еде, как она берет мои руки в свои.
– Я пытаюсь сказать, что перед тобой столько всего удивительного. Просто помни об этом. Путь до вершины – долгий и трудный, но оно того стоит.
Киваю и высвобождаю руки, чтобы начать есть. Мама же сидит, словно остолбенелая, и смотрит сквозь еду. Это длится слишком долго, и мне становится неудобно.
– Мама.
Она очухивается, удивленная.
– Прошу прощения. – Разворачивает бумажную салфетку и кладет на колени. – Я просто задумалась.
– О чем?
– О том, что мальчик, который…
Еда у меня во рту неожиданно становится безвкусной. Я гадаю, как он это сделал. Бритвенное лезвие? Таблетки? Повешение? Угарный газ? На прощании гроб был закрыт, так что, может быть, он застрелился? Я знаю, что он не спрыгнул с моста, поскольку состояние моего письма идеальное. Я не могу ничего разузнать о его смерти. В интернете по-прежнему судачат, что это, скорее всего, передоз, что ему, наверное, не было больно. Но, может, и нет. Думаю о том, а не пожалел ли он в какой-то момент между принятием решения и смертью о сделанном им? Был ли небольшой промежуток времени, когда он передумал?
Мама поднимает вилку:
– Бедные родители. Я просто не могу представить, каково им сейчас.
Я могу. Я видел их. Их горе сильнее того, что я знал или представлял, оно всеохватно и бесконечно. Его мама совершенно сломлена, раздавлена. А сейчас они, возможно, сидят наедине друг с другом и задают себе те же вопросы, что задаю я. И самое ужасное в этих вопросах то, что на некоторые из них никогда не будет ответа.
Но ведь есть мое письмо. Оно дает им неверные ответы, но хоть какие-то.
– Если я когда-нибудь потеряю тебя, – говорит мама, откусывая от омлета, – то не знаю, что сделаю. – Она беспомощно улыбается.
Для моей мамы моя смерть – всего лишь гипотеза. А для родителей Коннора?
Один ужин. Максимум два часа. Вспоминаю слова Джареда – просто кивай и со всем соглашайся.
На автобусе поездка до дома Мерфи занимает сорок минут. На машине можно добраться вдвое быстрее, но я не вожу машину.
Поначалу я не мог дождаться, когда получу права. Мечтал о возможности, встав с кровати, поехать, куда захочу. Но мой романтический взгляд на дорогу был быстро подпорчен. На водительских курсах тебе показывают кошмарные видео автомобильных катастроф и приводят тревожную статистику смертности, а затем вручают удостоверение обучаемого вождению и усаживают за руль. Разумеется, «эксперт» руководит тобой с пассажирского сиденья, но ведешь машину ты один, отчаянно пытаясь вспомнить все правила, которые выучил. А потом приноравливаешься к этому делу и осознаешь: даже если ты ведешь машину безупречно, то должен верить, что все остальные на дороге делают то же самое.
Но они этого не делают. Возникает хаос, никто не пользуется поворотниками, не останавливается на перекрестках и не уступает дорогу пешеходам. Зеленый свет еще не зажегся, а водитель машины сзади уже гудит тебе. На трассу выбегают животные, за поворотами поджидают копы, а водители пялятся в телефоны. Это чудо, что кто-то добирается туда, куда ему нужно, не причинив вреда себе или другим, ведь многие самые страшные вещи на свете – паралич, увечье, черепно-мозговая травма, смерть, утопление, отсечение головы, стирание в порошок, сожжение, истечение кровью в ожидании помощи – могут произойти в автомобиле.
В день теста на вождение я заперся в ванной комнате. И слышал, как мама громко говорила по телефону: «Ну как можно не мечтать о водительских правах?» Она разговаривала с папой и пыталась всучить мне трубку. «Папа хочет поговорить с тобой». Я ненавидел ее за то, что она ему позвонила.
Когда я наконец отпер дверь, то увидел, что мама плачет.
– Так не может продолжаться, – сказала она. – Ты не должен чувствовать себя как сейчас. Ты хочешь, чтобы тебе стало лучше?
Я, должно быть, ответил «да», потому что спустя неделю впервые пошел к доктору Шерману. Несколькими месяцами позже, с помощью приятеля-антидепрессанта, я получил права. Хотя так ни разу и не воспользовался ими. К счастью для меня, мы не можем позволить себе вторую машину.
Мерфи живут в новой части города, где дома больше, лужайки шире, а подъездные дорожки длиннее. Автобус проезжает мимо центрального входа в парк Эллисон, и я вижу хорошо подсвеченную надпись ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, которую я так долго чистил и подновлял летом. Мне было известно, что Зо живет неподалеку от парка, но где точно, я не знал. Я мог переходить ее улицу каждый день, когда шел на работу, и не иметь об этом никакого понятия.
За то короткое время, что я шел от автобусной остановки, мои подмышки взмокли, а бумага, в которую был обернут букет, превратилась во что-то кашеобразное. На крыльце я развернул цветы, сделал из бумаги комок и сунул в карман брюк.
Дом Мерфи мирно расположен между двух прекрасных буков в конце широкого тупика. Передняя дверь выкрашена в необыкновенный красный цвет. Нужно позвонить. Но по какой-то причине рука не поднимается. Эти цветы предназначены Зо в знак моего к ней расположения или чего там еще, но вместо этого я отдаю их ее маме, ведь она потеряла сына. Единственная причина, почему я здесь, заключается в том, что здесь нет Коннора. Какие чувства мне следует испытывать по этому поводу?
Я слишком занят тем обстоятельством, что не могу позвонить, и едва замечаю, как дверь распахивается и появляется мама Коннора со смущенной улыбкой на лице.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.
– Доброй ночи. То есть я хочу сказать, добрый вечер, миссис Мерфи.
– Входи. И, пожалуйста, называй меня Синтией.
Отдаю ей цветы.
– О, очень мило с твоей стороны, Эван. Спасибо.
Она притягивает меня к себе и обнимает немного дольше, чем положено. Я боюсь, что она может услышать, как колотится у меня в груди сердце, готовое выскочить наружу. А затем через ее плечо вижу Зо, спускающуюся по лестнице. Не в пример своей матери она не выказывает удовольствия при виде меня. По ее глазам можно сказать, что ей известно, кто я есть – изрядный лжец, а также дурак, потому что согласился прийти сюда сегодня.
Посередине стола стоит ваза с яблоками. Такими блестящими и идеальными, что я подозреваю, будто они ненастоящие. Но, протаращившись на них десять минут, убеждаюсь: их можно есть.
Еда на моей тарелке также выглядит съедобной. Но мне тяжело дышать, не то что глотать. Пытаюсь поддеть зернышки риса так, чтобы они оказались между зубьями вилки, – эту небольшую игру я затеял, желая потянуть время.
– Здесь жарко, – говорит миссис Мерфи, обмахивая себя рукой. – Вам тоже?
Я плавлюсь от жары, но держу рот закрытым.
– Для сентября слишком душно, – отзывается мистер Мерфи. – Я могу включить кондиционер, если хотите.
– Нет, все хорошо. – Миссис Мерфи прикладывает к голове салфетку.
Зо ни слова не сказала с тех пор, как я здесь появился. На прошлой неделе мы наконец-то поговорили после стольких лет (дважды!), а теперь похоже на то, что первые два раза окажутся и последними. Я думал, она сегодня будет в школе – понедельник же, но она опять там не появилась. Гадаю, а вернется ли она туда вообще.
Мистер Мерфи поднимает большое блюдо:
– Кто-нибудь хочет еще цыпленка?
– Думаю, аппетит есть только у тебя, Лэрри, – говорит миссис Мерфи.
Он, немного посомневавшись, кладет себе на тарелку еще кусок.
– Я не позволю этому пропасть. Было очень учтиво со стороны Хэррисов принести его нам.
Отрезаю кусочек цыпленка, но не успеваю донести до рта.
– Коннор рассказывал тебе о Хэррисах? – спрашивает миссис Мерфи.
Частью моего стажерства в парке было изучение этических правил, которым должен следовать лесник. В справочнике есть глава о том, что нужно быть честным в мыслях и делах. Но, к несчастью, там не объясняется, как выжить в джунглях старших классов или как не сделать неудобную ситуацию еще неудобнее. Потому я обратился за советами к Джареду. И если бы я сразу прислушался к нему, то не пошел бы на прощание с Коннором и меня не пригласили бы на сегодняшний ужин.
В ответ на ее вопрос я лишь киваю и делаю глоток воды. Здесь я согласен с Джаредом – мои действия не ложь. Я же молчу.
– Они наши старинные друзья, – поясняет миссис Мерфи.
Я понимаю, она хочет, чтобы я что-то сказал. Я не собирался ничего говорить – таков был план, – но теперь, когда я сижу лицом к лицу с этой женщиной и вижу ее умоляющие глаза, провести весь вечер молча кажется мне нереальным, если не грубым.
– Ммм, – мычу я, что, в сущности, не является словом. А даже если является, то его можно отнести к еде, которую, как я притворяюсь, ем.
– Мы вместе с ними катались на лыжах, – говорит миссис Мерфи. – Здесь хорошие склоны. Мы замечательно проводили время.
Я киваю, и киваю, и киваю, а затем, не успев вовремя остановиться, открываю рот:
– Коннор любил кататься на лыжах.
– Коннор ненавидел это занятие, – говорит Зо.
Чувствую на себе ее взгляд, но не смею поднять на нее глаза. Почему я думал, что справлюсь с этим? Если я чувствую хоть легкое давление, то немедленно замыкаюсь в себе. Давление – мой криптонит. Коннор ненавидел лыжи, как я ненавижу давление.
– Да, он ненавидел лыжи. Это я и хотел сказать. Он, да, он просто исходил ненавистью, когда речь заходила о лыжах. Он любил говорить о том, что терпеть не может кататься на лыжах.
– Значит, вы, мальчики, много общались? Ты и Коннор? – спрашивает миссис Мерфи.
Было ошибкой оторвать взгляд от вазы с яблоками, но тем не менее я сделал это. Лицо миссис Мерфи молит хоть о крошечной информации. О чем-нибудь. О чем угодно.
Наконец я выдаю:
– Довольно много. – И горжусь этим ответом, потому что не сказал да, а еще потому, что слово много значит разное для разных людей. Я много разговариваю с папой? Если сравнить с тем, сколько разговаривают со своими отцами солдаты в Афганистане, будет справедливо сказать именно так.
Но Зо нужны разъяснения:
– Где?
– Ты имеешь в виду, где мы виделись?
– Да, где?
Джаред ничего не говорил о том, что делать с вопросами, на которые нельзя ответить «да» или «нет». А на этом экзамене, оказывается, требуются развернутые ответы.
– Ну, – говорю я, принуждая себя кашлянуть, – в основном мы общались у меня. Но иногда и здесь, если никого не было дома. – Зо готова обозвать меня лжецом и обманщиком – я знаю это. Меня вышвырнут отсюда, и я стану не только невидимкой, но еще и парией. Я буду учиться дома, и моей единственной связью с внешним миром станут социальные сети и электронная почта. О! – Электронная почта, – говорю я. – Мы много переписывались. Иногда он не хотел общаться лично. И я понимал его. Это, похоже, была наша общая черта.
– Мы просмотрели его письма, – говорит Зо. – Там от тебя ничего нет.
Может, я чересчур взволнован из-за того, что она опять со мной разговаривает. Может, потому я, вопреки намерениям, продолжаю связывать слова воедино.
– Ну… Да. То есть у него был другой аккаунт. Секретный. Мне надо было сказать об этом раньше. Наверно, совсем вас запутал. Прошу прощения.
– А почему он был секретным? – не унимается Зо.
– Почему он был секретным? – переспрашиваю я. Похоже, пришло время начать есть. Запихиваю в рот рис и жестом даю понять, что буду готов ответить на совершенно справедливый вопрос Зо, когда проглочу еду, – ведь все знают, что, согласно этикету, говорить с полным ртом неприлично. Глотаю цыпленка и запиваю водой.
– Он был секретным, потому что просто… он считал, что так он будет более частным.
Миссис Мерфи качает головой:
– Я говорила тебе, Лэрри. Он знал, что ты читаешь его письма.
– И я не жалею об этом, – отвечает мистер Мерфи, потянувшись к своему бокалу с вином. – Кто-то же должен быть плохим парнем.
Они смотрят друг на друга, словно продолжают разговор молча, используя при этом весьма выразительные слова. Я смотрю в сторону, уважая их право быть наедине.
– Это очень странно, – говорит Зо. – Единственный раз я видела вас вместе, когда мой брат толкнул тебя в столовой в школе на прошлой неделе.
Черт! Она помнит. Конечно, она все помнит. Миссис Мерфи подается вперед:
– Коннор толкнул тебя?
– Я бы так не сказал, миссис Мерфи. Такими вот словами. Я споткнулся, так будет вернее.
– Пожалуйста, Эван, зови меня Синтией.
– Хорошо. Прошу прощения. – Я чувствую облегчение от смены предмета разговора. – Синтия. – Я улыбаюсь ей.
– Я там была, – говорит Зо. – И все видела. Он толкнул тебя. Сильно.
Капли пота текут по всему моему торсу до ремня джинсов. Никакая смена темы разговора не спасет меня.
– А, вспомнил, – говорю я. – Вспомнил, как это было. Случилось недоразумение. Просто он не хотел, чтобы мы разговаривали в школе, а я на этом настаивал. Попытался пообщаться с ним в школе. Ничего особенного не произошло, серьезно. Это была моя вина.
– Почему он не хотел, чтобы ты говорил с ним в школе? – спрашивает Зо.
Это нескончаемый процесс. Чем больше я отвечаю, тем больше они спрашивают. Нужно остановить это дело. Но как?
– Он, думаю, не хотел, чтобы все знали о нашей дружбе. Думаю, она его смущала.
– С чего бы ему смущаться по этому поводу? – говорит миссис Мерфи, то есть Синтия.
Вытираю лоб салфеткой. Этот жест нарушает этикет, но он мне необходим.
– Потому, что он считал меня своего рода…
– Задротом?
– Зо! – Лэрри стреляет в нее взглядом, но Зо игнорирует его. Она не собирается щадить меня.
– Ты ведь имел в виду именно это? – говорит она. – На самом-то деле я хотела сказать, лузером, но задрот здесь тоже подходит.
Синтия кладет свою руку на мою:
– Это было не слишком-то хорошо.
– Ну, – отвечает Зо, – Коннора тоже нельзя было назвать хорошим, так что все сходится.
Синтия вздыхает:
– Коннор был… сложным человеком.
– Нет, Коннор был плохим человеком. В этом вся разница.
– Зо, пожалуйста, – просит миссис Мерфи.
– Папа, не притворяйся, что не согласен со мной.
– Здесь слишком жарко, – жалуется Синтия, а я как раз думал об этом.
– Я включу кондиционер, – повторяет мистер Мерфи, но не встает из-за стола.
Теперь я нахожу хоть один плюс в разводе своих родителей, а также в том, что мы практически не ужинаем с мамой дома, – не приходится выносить такое.
Синтия потирает бровь.
– Вы не хотите помнить хорошие вещи. Вы оба. Отказываетесь видеть что-то хорошее.
– Потому что ничего хорошего не было, – говорит Зо. – Какие хорошие вещи?
– Я не хочу вести подобный разговор в присутствии нашего гостя, – отвечает Синтия.
Я опять пью – долго, пока вода в моем стакане не кончается.
– Ну какие хорошие вещи, мама?
– Они были, – настаивает Синтия.
– Тогда назови их. Расскажи мне о них.
– Были хорошие вещи.
– Ты твердишь одно и то же. Какие?
Синтия не отвечает. Мистер Мерфи смотрит в тарелку.
Вопрос повисает в воздухе густым, горячим смогом, из которого никто не может выбраться. Смотрю на них и вижу, что они с трудом дышат, с трудом живут. С трудом.
– Я помню много вещей о Конноре.
Глаза всех обращаются ко мне. Только что прозвучавшие слова произнес я. Почему я это сделал? Как так получилось?
– Например?
– Не важно, – отвечаю я. – Я не должен был… Прошу прощения.
– Опять он просит прощения, – буркает Зо, словно игнорируя мое существование.
– Ну давай же, Эван. Ты же что-то уже сказал, – умоляет Синтия.
– Это не имеет значения. В самом деле не имеет.
– Мы хотим услышать все, что ты можешь нам рассказать. Пожалуйста, Эван.
Ну как можно разочаровать эту женщину после того, через что она прошла. Ее сердце – в моих руках. Такое у меня чувство. Даже ее муж встал, насторожившись, опустив вилку. Он просто ждет. Я смотрю на оставшуюся сидеть Зо. Выражение ее лица немного смягчилось, словно любопытство слегка пересилило сомнения. Им нужно что-то поведать, этой семье. Им нужно, чтобы я рассказал им что-то, от чего им станет лучше.
– Ну, – начинаю я. – Недавно у нас с Коннором был поистине замечательный день. Это то хорошее, что я помню о Конноре. О чем постоянно думаю. Тот день. Один тот день.
Я уже понимаю, что только что сорвавшихся с моих губ слов недостаточно. Они захотят большего. Я загоняю себя все дальше в угол. Им нужны подробности, детали. Они им необходимы. Пытаюсь наскрести еще один лакомый кусочек, все время таращась на вазу посреди стола.
– Яблоки, – говорю я, не подумав. – Мы ходили туда, где были… яблоки. – Я поднимаю глаза. – Знаю, что веду себя глупо. Сам не понимаю, зачем заговорил об этом. – Мне нужно уходить. Прямо сейчас. Сжимаю кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Но как уйти, не показавшись невежливым?
– Он водил тебя в сад? – спрашивает Синтия.
Я смотрю на ее лицо. Его выражение изменилось. Кажется, я затронул какие-то струны. Теперь я не могу уйти.
– Да.
– Когда? – встрепенулась Синтия.
– Однажды. Всего один раз.
– Я думал, он закрыт, – говорит мистер Мерфи.
– Точно, вот почему мы так расстроились, попав туда, – он оказался именно что закрыт, но Коннор сказал: яблоки там были высший сорт.
Синтия улыбается и в то же время готова заплакать.
– Мы прежде часто там бывали. Устраивали пикники. Помнишь, Зо?
– Да. – Выражение лица Зо колеблется от мечтательного удивления до принужденного безразличия.
Синтия смотрит через стол на мужа:
– У вас с Коннором был маленький игрушечный самолет. Вы запускали его до тех пор, пока он не угодил в ручей.
Мистер Мерфи почти улыбается:
– Это была вынужденная посадка.
– О, Эван, не могу поверить, что Коннор водил тебя туда, – говорит Синтия. – Держу пари, это было интересно. Держу пари, вы с ним были очень довольны.
– Да. Весь день был таким… удивительным. Мне кажется, это было весной.
– Лэрри, как называлось то кафе-мороженое, которое мы так любили? – спрашивает Синтия.
– «À La Mode», – отвечает он.
– Именно так, – говорит она с подлинным наслаждением. – «À La Mode».
– Туда мы тоже ходили. – Меня захлестывает энтузиазм. – Ели там мороженое.
– У них подают горячий шоколад, – вспоминает мистер Мерфи.
– Мы сидели на лугу под платанами. – Синтия улыбается Зо. – И вы с братом искали клевер с четырьмя листиками.
– Я совершенно забыл о том месте, – говорит мистер Мерфи.
– Ну, я думаю, Коннор помнил его, – отвечает Синтия. – Правильно я говорю, Эван?
Я смотрю на нее, на Мистера Мерфи, на Зо, выдыхаю весь воздух из груди и говорю им то, что они до боли жаждут услышать:
– Правильно.
Создается впечатление, будто все они тоже выдыхают. В комнате чувствуется облегчение, настоящее облегчение, небольшое, но осязаемое. То, что я делаю, что говорю, работает, помогает, а все, чего я хочу, – это помочь.
– Мы делали это постоянно, – изрекаю я, не зная, как заткнуть себя. – Просто шли куда-то и разговаривали. – Как приятели. Как друзья. – Говорили о фильмах и о людях из школы. О девушках. Об обычных вещах. С Коннором было легко общаться.
Я вижу, как много мои слова значат для них. Мне хорошо оттого, что из-за меня хорошо им. Я прогнал их боль, хотя бы на какой-то момент. И поступил правильно.
– В тот день, – говорю я, – мы нашли в саду полянку, лежали на траве, смотрели в небо и просто… разговаривали.
О наших жизнях. Где мы побывали. Чего мы хотим. Что будет после школы. Мы не знали этого точно, но понимали, что справимся. Поможем друг другу. Что бы ни случилось…
– …все казалось возможным.
Делаю паузу, думая, что потерял их, потерял себя, но уже слишком поздно. Мой рот существует отдельно от мозга, слова льются, словно всю мою жизнь ждали, чтобы я их выплеснул.
– А какое в тот день было солнце, я так ясно представляю его себе, оно было очень ярким. И мы лежали и смотрели в небо. Оно казалось бесконечным.
И дерево.
– Мы увидели это дерево. Невероятно высокий дуб. Он был больше всех остальных деревьев. Мы вскочили, побежали к нему и стали взбираться вверх. Мы ни о чем не думали.
Мерфи карабкались на дуб вместе со мной, боялись пропустить хоть слово.
– Мы продолжали взбираться. Выше и выше. Добрались почти до самой верхушки, но потом… Ветка не выдержала.
Я упал.
– Я лежу на земле. Моя рука онемела. Я жду.
Теперь в любую секунду. Теперь в любую секунду.
И я смотрю, и я вижу.
Я вижу…
– …Коннора. Он пришел за мной.
Наконец я замолчал. Они все смотрят на меня, словно ждут, что я скажу дальше. Но я едва понимаю, что я сейчас наболтал. Словно очнулся ото сна. Я сидел там, описывая тот день, тот кошмарный день, только вот это был не тот день, не совсем тот. На этот раз там был Коннор. То есть на самом-то деле его там не было, но у меня в мозгах сложилось так, что будто бы был, и внезапно тот самый день показался не таким уж кошмарным. А каким-то другим.
Периферийным зрением вижу, что ко мне подходит Синтия, и чувствую, как ее руки обхватывают меня.
– Спасибо тебе, Эван, – говорит она. – Спасибо тебе.
Это лучшее на свете чувство. И одновременно худшее.
Выхожу на улицу, Зо следует за мной.
– Я отвезу тебя домой, – говорит она.
В жизни бы не подумал, что наступит мгновение, когда я откажу Зо Мерфи, но все, что мне сейчас надо, – побыть одному.
– Это необязательно.
– Мне нужно проветриться. Запрыгивай.
Она проносится по подковообразной подъездной дорожке и выезжает на улицу. Я думал, что наконец впервые за несколько часов смогу вздохнуть свободно, но не тут-то было: я восседаю на переднем сиденье голубого «Вольво» Зо Мерфи.
Я всегда мечтал о таком моменте, мечтал остаться с ней наедине, на расстоянии всего в несколько дюймов. Но сейчас я не в состоянии включиться. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите.
Молчание умоляет прекратить его.
– Это хорошая машина. Немецкая?
– Кусок дерьма, – отвечает Зо. – Вечно с ней что-то не так.
По мере того как Зо набирает скорость, мотор рычит громче. Больше она не сказала мне ни слова за всю поездку, даже когда я показывал ей, куда надо свернуть. Молчание дает мне возможность обдумать сегодняшний вечер и прийти к заключению, что он оказался совершенным и безусловным провалом. В какой-то момент, когда на спидометре больше шестидесяти миль, я представляю, что расстегиваю ремень, тяну ручку дверцы и вываливаюсь на оживленную дорогу. Какая трагедия.
Мы останавливаемся у моего неосвещенного дома, Зо наконец поворачивается и замечает меня.
– Ты, возможно, думаешь, что я маленькая и без понятия, но я в курсе, что происходит, и прекрасно все понимаю.
– Не соображу, о чем ты.
– Вы с Коннором посылали друг другу ваши секретные письма не потому, что были друзьями.
Я должен был сделать это – выпрыгнуть из машины, когда имелась такая возможность.
– Что?
– Я напрягала мозги всю ночь, пытаясь представить, почему вы общались друг с другом, – говорит Зо. – Давай отгадаю. Вы говорили о наркотиках?
– Наркотиках?
– Вот почему он рассердился на тебя тогда, во время ланча. Будь честен со мной, пожалуйста. Я просто хочу знать правду.
– Нет! Ты с ума сошла? Я? В жизни их не употреблял. Клянусь. – Наконец-то я говорю правду.
– Ах так? Ты клянешься?
Мать Зо чуть не задушила меня в объятиях, а сама Зо подозревает меня во всяких гадостях.
– Клянусь.
Она изучает меня какое-то мгновение, а потом отворачивается, давая знать, что я – свободен.
Пытаюсь открыть дверцу, но она заперта. Зо ударяет по кнопке, но в то же самое время я тяну за ручку. Отпускаю ручку, и она может теперь отпереть дверцу без помех. Когда я наконец слышу божественный щелчок, то распахиваю ее и вдыхаю полной грудью чистый воздух. Осторожно закрываю за собой дверцу и смотрю, как Зо уезжает в ночь. До чего же не прав я был с самого начала. Худшее, что могло случиться. И оно еще не закончилось.
Я не слишком хорошо понимаю, почему отчитываюсь перед Джаредом в каждой своей новой неудаче. Мне не становится лучше после наших чатов. Джаред имеет обыкновение подчеркивать мои ошибки, и они начинают казаться еще трагичнее, чем поначалу.
Но сейчас, сидя на диване в темной гостиной, я чувствую себя таким потерянным. Джаред – единственный человек в целом мире, кто имеет хоть малейшее представление о ситуации, в которой я нахожусь. Я плыву в открытом космосе, а он – голос центра управления полетами в моем наушнике. Я могу не соглашаться с его тактикой, но без него есть такая вероятность, что я никогда не вернусь домой.
Быстро докладываю Джареду, как обстояло дело у Мерфи. И, как обычно, у меня не получается предугадать, на чем он сфокусируется.
Его родители думают, вы – любовники.
Ты понимаешь это, да?
Что? С какой стати они должны так думать?
Хмм. Вы были лучшими друзьями,
но он не разрешал тебе разговаривать с ним в школе?
А когда ты это сделал, отлупил тебя?
Именно так ведут себя
тайные любовники-геи в старших классах.
О Боже.
Я говорил тебе, что делать.
Что я сказал?
Кивай и поддакивай. И все.
Я пытался. Ты не понимаешь.
Все становится другим, когда они смотрят тебе в глаза.
Я разнервничался. И начал говорить,
а раз начал,
то не смог остановиться.
Они не хотели, чтобы я останавливался.
Это правда. Вряд ли я осознавал это тогда, но они будто помогали мне продолжать, заполняли пропуски, если я не знал, что сказать. Я не виню их. Конечно же. Я сам отвечаю за все, но по их взглядам было ясно: они хотели, чтобы я говорил дальше. Им было нужно это.
Я пытался сказать им правду. То есть я сказал им правду. Сказал родителям Коннора, что написал письмо не он. Я сказал им это четко и ясно, но они не стали меня слушать.
Что еще ты натворил?
Ну, я совершенно уверен, что Зо ненавидит меня.
Она думает, мы с Коннором
вместе принимали наркотики.
Ты – супер.
Я действительно имею это в виду.
Что еще?
Ничего.
Ничего?
Ну, я сказал им, что мы писали друг другу письма.
Письма.
Ага. Я сказал, что мы с Коннором переписывались.
Что у него был секретный аккаунт.
Ах да, один из этих «секретных»
аккаунтов. Конечно же. Чтобы посылать
друг другу фотографии своих пенисов.
Для него это всего лишь очень смешная шутка. Я, по правде говоря, не знаю, почему продолжаю обращаться к Джареду за советами.
Нет, я просто сказал, что у него был секретный аккаунт.
И мы писали друг другу письма.
Что, правда?
Не мог напортачить еще больше?
Все так плохо?
Они захотят увидеть ваши письма.
О нет.
О да.
О черт.
Разумеется, они захотят посмотреть на наши письма. Что со мной не так? Серьезно. Почему я продолжаю тешить себя обманчивой мыслью, будто все самое плохое, что могло случиться, уже случилось? Все всегда становится еще хуже. Это гарантированно. Это закон жизни. Ты рождаешься, растешь и стареешь, седеешь, слабеешь, и не важно, какие усилия прилагаешь для того, чтобы обратить этот процесс вспять, все равно умираешь. Повторяю: все становится хуже, хуже, хуже, а потом – смерть. Мне еще предстоит долгий путь до худшего. То, что происходит сейчас, только начало.
Я чувствую себя уничтоженным.
Какого черта мне делать?
Я могу написать письма.
Что ты хочешь сказать?
Я могу организовать письма.
Можешь? Как?
Это просто. Создаешь аккаунт
и отправляешь письма с датой задним числом.
Я не просто так был единственным учеником
с электронным пропуском в компьютерный класс.
У меня есть навыки, сынок.
Я дам им то, что они хотят – что им нужно. Я буду помогать им.
Это соблазнительно. Правда, соблазнительно. Но и… ужасно? Я не могу обманывать несчастных людей. Я не гожусь для подобной роли. Сегодня в какой-то момент мне показалось, что даже мои глаза потеют, – вот как я нервничал. Если бы пота было хоть на каплю больше, я бы, наверно, превратился в мумию. Я не могу продолжать в том же духе. Я вымотан.
Переворачиваю телефон экраном вниз. Его свет волнами распространяется по моему гипсу. Меня заново ошеломляют воспоминания о той истории, что я выдумал для Мерфи. Они говорили о фруктовом саде, и это заставило меня вспомнить о парке Эллисон. А я не могу думать о нем, не вспоминая тот дуб и мое с него падение. Коннора в тот день там, разумеется, не было. Но, считаю я… он вполне мог быть со мной. Выхожу из темной гостиной и направляюсь наверх. Ложусь в кровать, надеваю наушники и запускаю плей-лист под названием «Джаз для начинающих». Не могу сказать, что хорошо понимаю джаз, но я стараюсь. Жду, когда музыка куда-нибудь унесет меня, но этого никогда не происходит. Я слишком близко к сердцу принимаю то, что слушаю, желая отвлечься. Откровенно говоря, меня интересует только один из инструментов. Дожидаюсь момента, когда заиграет гитара.
В дверях появляется мама, и я с трудом приподнимаю голову с подушки. Снимаю наушники, чтобы слышать ее.
– Ты уже ел? – спрашивает она.
– Э. Да. – Я знаю, каким будет ее следующий вопрос, поэтому быстро изобретаю возможные ответы: сделал сэндвич, подогрел замороженную пиццу, купил китайской еды.
Но она говорит:
– Черт побери! – И это звучит так, будто она надеялась, что я еще очень голоден.
– В тот день было здорово, правда? – говорит она. – Когда мы с тобой ходили завтракать?
Столько всего произошло со времени нашего завтрака, и мне кажется, будто это было лет сто тому назад.
– Ага. Конечно, здорово.
– Я тут подумала, а что если я пропущу одну из вечерних смен на этой неделе? Когда мы в последний раз ели тако?
Не помню точно, но совершенно уверен, что у тортилий в морозилке давно закончился срок годности.
– Ты не должна этого делать.
– Нет, я хочу. Может, мы даже начнем вместе мозговую атаку на эссе.
Эссе. Ну, конечно. На ее лице застыло ожидание.
– Разумеется, – отвечаю я. – Ты классно придумала.
– О, это так интересно, – говорит она с победным видом. – Я рада. Есть чего ждать.
– Ага.
На следующий день вижу, как Зо идет по столовой и присоединяется к своим друзьям за столиком. Если бы я уже не сидел, мне пришлось бы опуститься на стул. Это большой шок для моей нервной системы. Я не видел ее в школе с самого первого дня.
За неделю столько всего произошло. Я пересекался с Зо чаще обычного – на прощании, у нее дома, в машине, – но все это было при ужасающих обстоятельствах. Сейчас же я вижу ее сидящей за столиком в школьной столовой, что правильно и нормально. Я привык видеть ее в такой обстановке.
Зо, должно быть, почувствовала мой взгляд через зал. Потому что сейчас смотрит на меня. Смотрит напряженно, будто хочет вынудить меня отвернуться. Я не могу. Не хочу. Не знаю, что я должен сделать. Улыбаюсь в надежде, что она ответит мне тем же. Не отвечает. Такое впечатление, будто у нее это не получится, даже если она попытается.
Она берет свой поднос и покидает сидящих за столиком друзей. Скоро ее еда оказывается в мусорке. И не бросив на меня даже мимолетного взгляда, она выходит из столовой.
Мне гораздо проще интерпретировать книги и рассказы, чем понимать решения, принимаемые живыми, дышащими людьми. Но в данном случае я могу легко приложить методы миссис Кичек для критического анализа реального поведения, свидетелем которого я был. Поступок нашей прекрасной и праведной героини Зо Мерфи, выбросившей свою еду в мусорку, является метафорой того, как она относится к рассказчику. В глазах Зо Мерфи Эван Хансен – мусор.
Ну вот, опять я переоцениваю свою важность. Как быстро я забыл свое «хм». Почему я решил, что это имеет какое-то отношение ко мне? Ее брат мертв. Вдруг у нее нет аппетита? Можно истолковать поведение Зо именно так. Просто тяжело видеть ее в подобном состоянии, особенно после того, как ее лицо начало светлеть тогда, за ужином. Когда мы говорили о Конноре, ее настроение поднялось. Ведь я рассказывал ей и ее родителям о вещах, которых они не знали. Добавлял недостающие кусочки. Заставлял забыть о всей тяжести их горя. Я принес им хоть какое-то облегчение.
Выискиваю глазами Джареда. В желудке у меня лишь утренние лекарства, но я завертываю свой ланч и направляюсь к его столику.
– Что там с имейлами? – спрашиваю.
– Ну, «имейл» – это сокращенно «электронное письмо», – отвечает Джаред. – Изобретение технологии приписывают Рэю Томлинсону, он осуществил это в 1971-м, но нам всем известно, что в реальности такие письма – детище Шивы Аядурайи.
– Я серьезно. – Говорю так тихо, как только могу.
Джаред с заговорщическим видом откидывается на спинку стула.
– Я не работаю бесплатно.
– Сколько?
– Две штуки, – отвечает Джаред.
– Две тысячи долларов? Ты в своем уме?
– Пятьсот.
– У меня есть только двадцать.
– Прекрасно. Но ты – козел, – говорит Джаред. – Встретимся в четыре после школы. Напишу тебе где.
Внедорожник Джареда въезжает на парковку фитнес-центра и резко тормозит. Мой друг семьи проходит во вращающуюся дверь.
Я следую за ним.
– Почему мы здесь?
Джаред машет членской карточкой перед мускулистым братком и представляет меня как гостя. Заполнив какие-то бумажки, иду за Джаредом через шумную и похожую на пещеру комнату.
Все в этом месте беспокоит меня. Яркий флуоресцентный свет. Шум. Обнаженная кожа. Я все еще не могу понять, что мы здесь делаем.
– Ты занимаешься фитнесом? – спрашиваю я.
– Нет, но мои родители думают, что занимаюсь. Поверь мне, это прекрасное место для того, чтобы делать домашнее задание. Ты когда-нибудь видел женщину на беговой дорожке?
– Это не… не думаю…
– Послушай, для такой работы я не мог воспользоваться домашним интернетом. Рассматривай это как дополнительную меру предосторожности. Если мы сделаем все с публичного вай-фая, будет сложнее понять, что это наше творчество.
Когда он так говорит, получается, что мы занимаемся чем-то не совсем пристойным.
– Ну, не знаю. А что если нас увидит кто-то из школы?
– Я ни за что этого не допущу. Дорожу репутацией. Кроме того, никто из школы здесь не появляется. Посмотри вокруг. Здесь одни мамаши и тому подобное.
Обвожу глазами зал. Хотя в нем шумно, на самом деле он почти пуст. Наверное, все дело в бухающей музыке и высоком потолке.
– И все же, может, нам не стоит делать этого. Должен быть другой выход из положения. Если Мерфи спросят меня о письмах, я просто ничего не отвечу. Они же не будут прижимать меня к стенке, верно?
– Если ты даешь задний ход, то все равно будешь должен мне двадцать долларов, – говорит Джаред, устраиваясь на тренажере.
Представляю лицо Зо, взгляд, который был у нее за ланчем. У ее родителей, наверное, сейчас точно такие же взгляды – тяжелые, пораженческие.
– Давай попробуем написать одно письмо и посмотрим, что получится, – говорю я.
Джаред открывает новый файл на своем ноутбуке и начинает печатать.
Эй, Эван,
Извини, отвлекся. Всякая хрень происходит. Чуешь?
– Почему он у тебя так выражается?
– Как так?
– Сам знаешь как. Пусть говорит нормально.
Джаред все стирает и начинает сначала.
Дражайший мистер Хансен,
Увы, мне в последнее время не удавалось
надлежащим образом поддерживать связь.
Жизнь то и дело бросала мне вызовы.
– О'кей, теперь он изъясняется, словно принц или кто-то в этом роде. Пусть пишет, как ты и я. И его письмо должно соответствовать моему. Пусть обращается ко мне «Дорогой Эван Хансен».
– Почему вы, парнишки, называете друг друга полными именами?
– Не знаю. Просто так должно быть, о'кей?
– Как вам угодно.
Дорогой Эван Хансен,
Извини, что долго не писал. Жизнь у меня
была сумасшедшей.
– Идеально, – говорю я.
Хочу, чтобы ты знал, что все это время я думал о тебе.
Каждую ночь, представляя твое милое, милое лицо,
я тру свои соски.
– Что ты такое несешь? – возмущаюсь я.
– Просто пытаюсь быть правдивым.
– Знаешь, если ты не собираешься отнестись к делу серьезно, то забудь о нем. Письма должны доказать, что мы действительно были друзьями. Они должны быть совсем как настоящие.
– Нет ничего ненастоящего в любви, которую один мужчина испытывает к другому.
– Просто напиши, что я скажу. «Жизнь без тебя была тяжелой».
Джаред смеется себе под нос:
– Тяжелой?
– Хорошо, замени «тяжелой» на «жесткой».
– Ах ты, развратник.
– Дай я буду печатать.
Жизнь без тебя была сложной. Я действительно скучаю без разговоров с тобой о жизни и обо всем на свете.
– Очень оригинально, – говорит Джаред.
– Заткнись.
Мне нравятся мои родители.
– Кто так говорит? – спрашивает Джаред.
Я люблю родителей, но ненавижу то, что мы часто ссоримся. Я действительно должен перестать ку�
Val Emmich Steven Levenson Benj Pasek Justin Paul Dear Evan Hansen © 2018 by Val Emmich, with Steven Levenson, Benj Pasek & Justin Paul, creators of the hit show © О. Солнцева, перевод на русский язык, 2019 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 Я покинул сцену. Лучше сгореть, чем угаснуть, верно? Так написал Курт Кобейн в одном своем письме. Я смотрел видео о всех этих знаменитостях. Эрнест Хемингуэй, Робин Уильямс, Вирджиния Вулф, Хантер С. Томпсон, Сильвия Плат, Дэвид Фостер Уоллес, Ван Гог. Я не сравниваю себя с ними – боже упаси! Эти люди делали большие дела. Я же не сделал ничего. Не смог даже написать небольшую записку. Горение – правильное слово для того, что с ними происходило. Чувствуешь себя горячим. Все горячее и горячее день ото дня. И это переходит мыслимые пределы. Даже для звезд. На какой-то стадии они выдыхаются или взрываются. Завершают свое существование. Ты думаешь, они все еще здесь. Но некоторых из них уже нет. Они исчезли. Давно. Думаю, и я тоже. Мое имя. Это последнее, что я написал. На гипсе на руке одноклассника. Значит, я все же оставил небольшой след. На сломанной конечности. И это, наверное, правильно. Поэтично, если подумать. Все, что я могу теперь делать, – так это думать. Часть первая Глава 1 Дорогой Эван Хансен, Так начинаются все мои письма. Первым делом Дорогой, потому что так положено. Затем идет имя того, кому пишешь. В данном случае это я сам. Я пишу себе. Так что да, Эван Хансен. На самом деле Эван – мое второе имя. Мама хотела назвать меня Эваном. А папа пожелал, чтобы я был Марком – так зовут его самого. Папа, согласно моему свидетельству о рождении, выиграл сражение, но победа в войне осталась за мамой. Она всегда звала меня исключительно Эваном. В результате папе ничего не оставалось, как делать то же самое. (Спойлер: мои родители расстались.) Имя Марк значится только на моих водительских правах (которыми я не пользуюсь) или на заявлениях о принятии на работу, еще так обращаются ко мне в первый день в школе. Мои новые учителя говорят «Марк», и мне приходится просить каждого из них, не будут ли они так добры – называть меня моим вторым именем. Само собой, я делаю это, когда все остальные ученики вышли из класса. Существует миллион десять вещей от совершенно элементарных до раздувшихся до космических масштабов, которые скребут по моим нервам каждый божий день, и одна из них – мои инициалы. Х.М. И именно так большей частью относятся ко мне люди. Это сочетание букв разительно отличается от удивленного ох или восхищенных ах и ух. Хм означает полное безразличие. Что он есть, что его нет. Не важно. Всем наплевать. Хансен Марк? Хм. Я предпочитаю думать о себе как об Э.Х. В этом, по крайней мере, звучит какая-то эмоция. Типа, Эх, уж этот Эван Хансен. Мама говорит, я – типичные Рыбы. Знак этого созвездия – две примкнувшие друг к другу рыбешки, пытающиеся плыть в разных направлениях. Она увлекается всей этой астрологической чушью. Я установил приложение на ее телефон с гороскопом на каждый день. И теперь она оставляет мне по всему дому написанные от руки записочки, что-то вроде: Выйди из зоны комфорта. Или же вставляет в разговор: Прими новый вызов. Деловое предприятие с другом выглядит многообещающе. По мне, так это все полная ахинея, но догадываюсь, мамины гороскопы вселяют в нее надежду и служат руководством к действию, что, как полагаю, могут дать мне письма. Кстати, о них. После приветствия следует, если можно так сказать, мясо письма: плоть. Первая строчка – всегда одна и та же. Сегодня будет удивительный день, и вот почему. Позитивное мироощущение приводит к позитивным событиям. Это основная концепция, на которой строится написание этих писем. Поначалу я пытался уклониться от подобного занятия. И сказал доктору Шерману: «Не думаю, что письма самому себе очень уж мне помогут. Я не знаю даже, о чем писать». Он оживился, наклонившись ко мне в своем кожаном кресле, хотя обычно сидел, откинувшись на его спинку: – Тебе и не нужно знать. В этом – весь смысл упражнения. В том, чтобы исследовать свое состояние. К примеру, ты можешь начать так: «Сегодня будет удивительный день, и вот почему». А затем исходить из этого. Иногда мне кажется, что психотерапия – это полная фигня, а иногда – что моя проблема заключается в том, что я не могу полностью поверить в нее. Как бы то ни было, я внял его совету по поводу первой строки. (Одна проблема решена.) А дальше было трудно. Первая строка – просто заявление, а теперь надо подкрепить его словами. Я должен доказать, почему сегодняшний день станет удивительным, хотя все противоречит этому. Ни один из прошлых дней определенно не был удивительным, так с какой стати сегодняшний будет отличаться от них? По правде говоря, я не верил в это занятие. Так что пришло время напрячь свое воображение, удостовериться, что каждая творческая клетка моего мозга встрепенулась и готова взяться за дело. (Требуется целая куча клеток, чтобы написать вдохновляющий текст.) Потому что все, что сегодня ты должен делать, – это оставаться собой. Но также быть уверенным в себе. Это важно. И быть интересным. Коммуникабельным. Дружелюбным. Не прятаться от людей. Открыться им. Не как извращенец. Одежду скидывать не надо. Просто надо быть собой – подлинным собой. Быть собой. Не изменять себе. Подлинным собой. Что, черт побери, это значит? Звучит как фальшиво-философская фраза из черно-белого рекламного ролика какого-нибудь одеколона. Ну да ладно, не будем слишком строги. Как сказал бы доктор Шерман, мы занимаемся исследованием. Исследование: Я должен верить, что «подлинный» я – лучше, чем я о том думаю. Лучше общается с людьми. Не такой застенчивый. Например, готов поспорить, «подлинный» не упустил бы шанс представиться Зо Мерфи на джазовом концерте, состоявшемся в прошлом году. Он не потратил бы уйму времени на выбор слова, характеризующего его чувства по поводу ее выступления, такого, чтобы она не приняла его за сталкера, – хорошее, великолепное, зрелищное, люминесцентное, околдовывающее, сильное, – а затем, остановившись на очень хорошем, не испугался бы подойти к ней из опасения, что у него потные ладони. Да какая разница, что у него с ладонями? Можно подумать, она захотела бы обменяться с ним рукопожатием. Если уж на то пошло, скорее ее ладони были потными после игры на гитаре. Кроме того, мои ладони начинают потеть только после того, как я об этом подумаю, значит, я сделал для этого все возможное, и совершенно ясно, что «подлинный» Эван никогда не совершил бы ничего настолько непростительного. Прекрасно. Я вновь сделал это. Заставил свои ладони вспотеть. Приходится вытирать клавиатуру одеялом. Потом я напечатал csxldmrr xsmit ssdegv. И у меня вспотела вся рука. Из-за того, что пот застоится под гипсом без доступа воздуха, повязка скоро начнет пахнуть, а я не хочу, чтобы кто-нибудь в школе почувствовал хотя бы намек на этот запах, особенно в первый день моего последнего школьного года. Черт тебя побери, фальшивый Эван Хансен. Как я от тебя устал. Глубокий вздох. Лезу в прикроватную тумбочку. Я уже пил лекарство утром, но доктор Шерман говорит, что к нему можно добавить еще одно лекарство, если дела пойдут неважно. Глотаю его с чувством облегчения. В этом и заключается проблема с письмами. Начинаю я все правильно, но под конец отклоняюсь от избранного пути и забредаю на смутные задворки моего сознания, где никогда не происходит ничего хорошего. – Значит, ты вчера решил не ужинать? Надо мной возвышается мама с двадцатью долларами в руке. Захлопываю ноутбук и засовываю его под подушку. – Мне не хотелось есть. – Нет уж, солнышко. Тебе нужно заказывать ужин, когда я на работе. Сейчас все это можно делать онлайн. Даже разговаривать ни с кем не приходится. Но, видите ли, это не совсем верно. Ты должен перемолвиться словом с доставщиком. Должен ждать, пока он отсчитает сдачу, а доставщики вечно делают вид, что у них недостаточно однодолларовых купюр, так что приходится решать, дать ему чаевые побольше или поменьше, чем планировал, и ты знаешь, что если остановишься на втором варианте, то они начнут проклинать тебя себе под нос, как только повернутся к тебе спиной, и потому переплачиваешь и остаешься с пустым карманом. – Прости, – говорю я. – Не надо просить прощения. Просто это то самое, над чем вы работаете с доктором Шерманом. С людьми надо разговаривать. Вступать в контакт. А не избегать общения. Разве я только что не написал об этом в своем письме? О том, что нужно быть открытым, ни от кого не прятаться? Все это мне прекрасно известно. Ей нет нужды талдычить одно и то же. Это как с потными руками: чем яснее ты осознаешь проблему, тем серьезнее она становится. Теперь мама со скрещенными на груди руками обходит мою кровать, обозревая комнату, словно она чем-то отличается от той, что она видела вчера, словно на моем шкафу или на стене появилось решение проблемы Эвана, и она обязательно найдет его, если тщательно все изучит. Поверьте мне, я столько времени провожу в своей комнате, что, если бы ответ был здесь, я бы давно нашел его. Спускаю ноги с кровати и натягиваю кроссовки. – Кстати о докторе Шермане, – говорит она. – Я записала тебя к нему на сегодня. – На сегодня? Почему? Я встречаюсь с ним на следующей неделе. – Знаю. – Она смотрит на двадцатку у себя в руке. – Но я подумала, что, может, тебе лучше сходить к нему пораньше. И это только потому, что я вчера не поужинал? Нужно было просто прикарманить деньги, и она ничего не узнала бы. Но это воровство, а карма – такая стерва. Возможно, дело не только в непотраченной двадцатке. Возможно, я испускаю какие-то вызывающие беспокойство флюиды, которые сам не ощущаю. Встаю и смотрюсь в зеркало. Пытаюсь увидеть то, что видит она. Похоже, все в порядке. Пуговицы застегнуты правильно. Волосы лежат аккуратно. Вчера вечером я даже принял душ. В последнее время я делаю это не часто, потому что такой геморрой – оборачивать гипс сначала пластиковой пленкой, затем магазинным пакетом и заклеивать все это скотчем. Но я тем не менее – не грязный. С тех пор, как сломал руку, я уединился у себя в комнате и не выхожу из нее целыми днями. А всем из школы плевать, как я выгляжу. Смотрю на свое отражение в зеркале и только сейчас кое-что замечаю. Я обкусываю ногти. Я занимался этим все это время. О'кей, правда заключается в том, что я испытывал страх перед этим днем много недель. После безопасной летней изоляции возвращение в школу – психологическая перегрузка. Приходится смотреть, как воссоединяются друзья, – набрасываются друг на друга с братскими объятиями и визгливыми выкриками. Компании тусуются по углам, словно заранее договорились, где встретятся. Ржут, сгибаясь пополам, над какими-то идиотскими шутками. Но я вполне могу пробираться сквозь толпу, потому что научился этому. А беспокоят меня те вещи, которые я не могу предсказать. Я с трудом справлялся с происходившим в прошлом году, а теперь будет столько всего нового, к чему придется привыкать. Новая одежда, гаджеты, автомобили. Новые прически. Новые пирсинги и тату. Новые парочки. Сменившиеся сексуальные ориентации и гендерные идентификации. Новые уроки, ученики, преподаватели. Столько всего нового. Все ведут себя так, будто ничего не изменилось, но для меня каждый новый учебный год – это начало с нуля. В зеркале я вижу и свою маму, у нее из кармана свисает кисточка на персональной связке ключей. За долгие годы я подарил ей много всяких дешевых безделушек – кружек, ручек, футляров для телефонов, украсив их надписью «мама» или «Хайди». Обходя мою комнату, одетая в костюм медсестры, она выглядит, скорее, как криминалист, а не медработник. Заработавшийся криминалист. Она всегда была «молодой мамой», поскольку родила меня сразу после окончания колледжа, но я не уверен, что ее можно теперь так называть. В последнее время у нее в глазах сквозит постоянная усталость, и это не потому, что она плохо выспалась, просто, наконец, начала выглядеть на свой возраст. – Что произошло с твоими булавками? – спрашивает она. Поворачиваюсь и смотрю на висящую на стене карту. Когда я этим летом начал работать в государственном парке Эллисон, мне пришла в голову идея обозначить все лучшие маршруты страны: Пресипис-Трейл в штате Мэн, Анджелс-Ландинг в Юте, Калалау-Трейл на Гавайях, Хардинг-Исфилд на Аляске. И я утыкал карту разноцветными булавками. Но в конце лета убрал их – кроме одной. – Я решил, что буду поочередно фокусироваться на одном только месте, – ответил я. – И первым делом остановился на Уэст-Марун-Трейл. – Это в Колорадо. Она видит это на карте, но ей нужно подтверждение. И я подтверждаю: – Да. Она нарочито вздыхает. Ее плечи почти касаются ушей, а затем опускаются ниже, чем обычно. В Колорадо живет мой папа. Слово папа в нашем доме следует произносить с осторожностью, и так же следует поступать с любым словом, имеющим к нему отношение, скажем, Марк или, в данном случае, Колорадо. Мама отворачивается от карты и обращает на меня якобы мужественное и беззаботное лицо, но на самом деле оно таким не является. Она ранена, но выстояла. Теперь нас таких двое. – Я заберу тебя сразу после уроков, – говорит она. – Ты пишешь письма, как велел доктор Шерман? Они должны вселять в тебя уверенность в себе. Тебе действительно нужно это, Эван. Я писал такие письма каждый день, но летом стал сачковать. Я совершенно уверен, что доктор Шерман дал знать об этом моей маме, и потому она в последнее время понукает меня к работе над ними. – Как раз пишу, – говорю я, радуясь, что не приходится врать. – Хорошо. Доктор Шерман наверняка захочет увидеть его. – Знаю. Я закончу его в школе. – Эти письма очень важны, солнышко. Уверенность в себе особенно значима в первый учебный день. А, понятно. Вот и еще одна причина, по которой мама считает, что сегодня нужен визит к доктору Шерману. – Мне не хочется, чтобы ты опять целый год сидел за компьютером по пятницам вечером в полном одиночестве. Ты должен найти способ выбираться отсюда. Я пытаюсь делать это. Действительно, пытаюсь. Она замечает что-то на моем столе: – Эй, я придумала. – Она берет из чашки маркер. – Почему бы тебе не попросить ребят расписаться на твоем гипсе? Идеальный повод завязать беседу, согласен? Не может быть ничего хуже. Все равно что попрошайничать. Возможно, следует найти отощалого щенка, чтобы он сидел со мной рядом, вызывая жалость. Поздно отмазываться. Она смотрит мне прямо в лицо. – Эван. – Мама, я не могу. Она показывает на маркер: – Лови момент. Сегодня – благоприятный день для хороших результатов. Опять фраза из гороскопа. – Масло масляное. Хороший и благоприятный – это одно и то же. – Тебе виднее. Ты у нас – мастер слова. Я просто говорю, что не нужно теряться. Избегая ее взгляда, вздыхаю и беру маркер. – Угу. Она направляется к двери и как раз в тот момент, когда мне кажется, что можно уже расслабиться, оборачивается с напряженной улыбкой. – Я уже горжусь тобой. – О, хорошо. Ее улыбка слегка гаснет, и она выходит из комнаты. Что тут сказать? На словах она гордится мной, но ее глаза говорят об обратном. Она держит меня за пятно в ванной, которое никак не может отчистить, не важно, какие средства использует для этого. Гордится мной? Это невозможно. Так что будем и дальше лгать друг другу. Не то чтобы я был очень уж против сессий с доктором Шерманом. Конечно же, наши разговоры шаблонны, неестественны и удручающе односторонни, но есть что-то комфортное в том, чтобы сидеть и разговаривать с человеком. Ну, с кем-то, кроме мамы, которая так загружена работой и учебой, что редко бывает рядом, и которая не вполне слышит, что я говорю, даже если слушает. Я звоню папе не слишком часто, а только когда мне есть что сказать ему. Он – довольно занятой человек. Разговоры же с доктором Шерманом трудны для меня, болтать у нас плохо получается. Я стараюсь выдавить из себя простейшие односложные слова. Думаю, именно поэтому он предложил мне писать письма самому себе. Сказал, что это может оказаться лучшим способом выразить мои чувства и поможет раскрепоститься, но я совершенно уверен, что так оно ему тоже проще. Я открыл компьютер и прочитал, что уже написал. Дорогой Эван Хансен, Иногда эти письма оказывают эффект, противоположный нужному. Предполагается, что они должны вселять в меня оптимизм, напоминать, что мой стакан наполовину полон, но они также дают мне знать, что я – не такой, как все. Никто в моей школе не получает задание от психотерапевта. И, вероятно, ни у кого больше вообще нет психотерапевта. Никто не пьет таблетки. Они не дергаются и не ерзают, когда близко к ним подходят люди, или заговаривают с ними, или же просто смотрят на них. И глаза их матерей, конечно же, не наполняются слезами, когда они просто находятся рядом с ними. Не нужно мне ничего напоминать. Я знаю, что я – неправильный. Поверьте мне, я знаю это. Сегодня будет удивительный день. Это возможно – если я останусь в своей комнате. Просто будь собой. Да. Конечно. О'кей. Глава 2 Я разобрался со шкафчиком, но не отхожу от него, притворяясь, будто что-то ищу. До звонка еще немало времени, и если я захлопну его сейчас, то мне придется тусить в коридоре. А это у меня получается из рук вон плохо. Тут нужна уверенность в себе, подходящая одежда и смелый, но не вызывающий взгляд. Робби Оксмен (он же – Рокс) – большой спец в этом деле: он вечно смахивает с лица пряди волос, а ноги держит на ширине плеч. Он даже знает, чем занять руки: по четыре пальца на каждой руке в карманах джинсов, а большие пальцы – в петлях для ремня. Великолепно. Я хочу сделать то, что велят доктор Шерман и мама, – включиться, но это не заложено в моей ДНК. Когда утром я сел в автобус, то все там либо болтали с друзьями, либо пялились в мобильники. А мне что прикажете делать? Я отыскал сайт «Как найти друзей», кликнул какое-то видео и, клянусь, не понял до самого конца, что смотрел рекламу автомобиля. Вот почему я предпочитаю стоять ко всем спиной. К несчастью, пора идти в класс. Я запер шкафчик и дал своему телу команду повернуться ровно на 180 градусов. Мои глаза опущены достаточно низко, чтобы не встречаться взглядами с другими людьми, но при этом они достаточно высоко, чтобы видеть, куда я иду. Кайла Митчел хвастается своими невидимыми брекетами перед Фредди Лином (я мог бы попросить их расписаться на моем гипсе, но мне не нужны подписи людей, находящихся на одном уровне со мной на шкале значимости. Ничего личного). Прохожу мимо Близнецов (на самом деле они не братья, просто одеваются одинаково) и Русского Шпиона. (По крайней мере, у меня нет прозвища, насколько мне известно.) Ванесса Уилтон разговаривает по телефону, возможно, со своим агентом. (Она подрабатывает в местном рекламном агентстве.) Впереди два качка затеяли на полу драку. А перед дверью в класс мистера Бейли стоит Рокс. Большой палец одной руки у него в петле для ремня, а другая рука покоится на талии Кристен Кабаллеро. Я слышал, что Кристен встречается с Майком Миллером, но он в прошлом году окончил школу. Стало быть, нашла себе нового. Теперь они целуются. Взасос. Не смотреть. Останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Я уже почти забыл о своем плане: быть на виду. Как это можно осуществить? Ходить с горящим бенгальским огнем? Бесплатно раздавать презервативы? Ну, не умею я ловить момент. Звук льющейся воды перекрывает чей-то голос. Мне кажется, обращаются ко мне. Перестаю пить. Рядом со мной стоит человек. Человека зовут Алана Бек. – Как прошло твое лето? – спрашивает она. Алана сидела передо мной на введении в матанализ в прошлом году, но мы никогда с ней не разговаривали. А теперь разговариваем? Не уверен в этом. – Лето? – Мое оказалось очень продуктивным, – говорит она. – Я прошла три практики, и у меня девяносто часов социального служения. И это здорово. – Да. Здорово. – И хотя я была очень занята, все равно подружилась с несколькими прекрасными людьми. Вернее сказать, познакомилась. Это девушка по имени Кларисса, или Ка-рисса, – я плохо разобрала. А еще Брайан – через й. И мой инструктор в Национальном совете подготовки афроамериканских женщин-лидеров мисс П. А еще… В прошлом году я слышал голос Аланы, только когда она задавала вопросы или отвечала на них, что она делала без умолку. Мистер Суэтчайлд поначалу попытался игнорировать ее руку, но потом понял, что это единственная поднятая рука, и ему все же пришлось вызвать девушку – опять. У нее – бравада, какой у меня никогда не было, не говоря уж об обязательной улыбке, но в других отношениях у нас с Аланой Бек много общего. Несмотря на ее бурную деятельность на занятиях и огромный рюкзак, которым она вечно задевает людей рядом, она остается такой же, как и я, – незамеченной. Лови момент, говорит мама. Прекрасно. Вот он, подходящий случай. Я поднимаю загипсованную руку. – Ты не хочешь… – О боже, – говорит Алана. – Что у тебя с рукой? Расстегиваю рюкзак и выуживаю из него маркер. – Я ее сломал. Я… – Ой, правда? Моя бабушка в июле сломала бедро, забираясь в ванную. И это стало началом конца, как сказали доктора. Потому что скоро она умерла. – О… это ужасно. – Я знаю. – Ее улыбка непробиваема. – Удачного первого дня. Она разворачивается, и ее рюкзак выбивает у меня из руки маркер. Наклоняюсь, чтобы поднять его, а когда разгибаюсь, Аланы уже нет рядом, а ее место занял Джаред Клайнман. – Хреново быть первым в истории человеком, сломавшим руку потому, что слишком много дрочил? Или ты воспринимаешь это как достижение? – излишне громко говорит он. – Как это было? Ты у себя в комнате. Свет потушен. Тихие звуки джаза. На твоем странном китайском телефоне открыт инстаграм Зо Мерфи. У нас с Джаредом свои отношения. Его мама продает недвижимость. Она подыскала нам с мамой жилье после того, как от нас ушел папа. Потом несколько лет Клайнманы приглашали нас в свой плавательный клуб, мы ужинали у них дома однажды на Хануку. Я даже присутствовал на бар-мицве Джареда. – Хочешь знать, как все было на самом деле? – спрашиваю я. – Не слишком, – отвечает он. Что-то подталкивает меня поделиться с кем-нибудь, хотя бы для того, чтобы не поползли ненужные слухи. Нет, я не пялился в инстаграм Зо Мерфи. По крайней мере, не в этот раз. – Просто я залез на дерево и упал с него. – Упал с дерева? Ты что, желудь? – Ты знаешь, что я был стажером лесника в парке Эллисон этим летом? – Нет. С какой стати мне это знать? – Ладно. Но теперь я вроде как эксперт по деревьям. Без шуток. И я увидел невероятный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него, а потом просто… – Упал? – Да. Только это довольно забавная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле, ожидая, что ко мне кто-нибудь подойдет. – Сейчас, – повторял я себе. – Ко мне могут прийти на помощь в любую секунду. – Ну и что? – Нет. Никто ко мне не подошел. Вот что забавно. – Господи! Он выглядит так, будто ему стыдно за меня. Но я же шучу. Понимаю, как смехотворно это звучит, что я лежал на земле и ждал чьей-то помощи. Пытаюсь посмеяться над своей наивностью, но, как всегда, моя шутка не срабатывает. Много что происходит в моей голове в данный момент. Бабули умирают, у меня на рубашке темные пятна от воды из фонтанчика, а еще даже не начался первый урок, на котором придется не меньше сорока пяти минут откликаться на «Марка». Вот что получилось из моей попытки завязать разговор с Джаредом Клайнманом, который однажды хохотал на уроке о Холокосте. Он клялся, что смеялся над чем-то, не имеющим отношения к ужасающим черно-белым фотографиям, потрясшим всех нас, и я верю ему, но все же, думаю, у этого парня нет совести. Джаред все еще не ушел, и потому я задаю ему вопрос, позаимствованный прямо из уст Аланы Бек: – Как прошло твое лето? – Моя команда порвала всех при захвате флага, и мне удалось потрогать грудь одной девахи из Израиля, которая, типа, будет служить в армии. Я ответил на твой вопрос? – Да. – Маркер по-прежнему у меня в руке. Не знаю, почему я так озабочен этим, но решаю идти напролом. – Ты не хочешь расписаться на моем гипсе? Он смеется. Прямо мне в лицо. – Почему ты меня об этом просишь? – Не знаю. Потому что мы друзья? – Мы дружим семьями, – говорит Джаред. – А это разные вещи, сам понимаешь. Правда? Я играл в видеоигры в подвале у Джареда. Я даже переодевал плавки в его присутствии. Именно он проинформировал меня о том, что ненормально носить под плавками трусы. Да, больше мы в принципе не общались наедине и проводили друг с другом время только в присутствии наших семей, но ведь и эти воспоминания чего-то да стоят, верно? Друг семьи – он и твой друг. – Скажи своей маме, чтобы она сказала моей маме, что я был приветлив с тобой, иначе родители не оплатят мне страховку автомобиля, – говорит Джаред и удаляется. Джаред – козел, но он мой козел. Нет, я не то хочу сказать. Я имею в виду, что бывают парни и похуже. Он старается выглядеть сволочью, но у него это получается не очень убедительно. Очки в черепаховой оправе и фирменные купальные шорты не слишком подходят ему, а огромные наушники на его шее даже не подключены к плееру. Тем не менее в целом его облик гораздо выразительнее моего. Звенит звонок, я направляюсь в класс и подыскиваю себе место. (Предпочитаю сидеть в ряду у двери на одной из задних парт – не на виду у всех и рядом с выходом.) Испытываю при этом некоторое удовлетворение. Мой гипс так никто и не подписал, но я уже пообщался с бо́льшим числом людей, чем за весь первый месяц учебы в прошлом году. Получается у меня ловить момент? Кто знает? Может, в конце-то концов, это будет удивительный день. Глава 3 Нет. Ничего удивительного не происходит. Первый урок прошел прекрасно – в том смысле, что на нем не случилось ничего ужасного. То же и с несколькими последующими уроками. Корректировка моего имени была удачной. Я чувствовал себя нормально, даже оптимистично. Но затем пришло время ланча. Никогда не любил ланчи. Какие-то они неструктурированные. Все свободны идти, куда вздумается, а значит, не ко мне. Стараюсь выискать местечко за всеми забытым угловым столиком с сидящими за ним другими маловразумительными людьми и впихиваю в себя сэндвич с бутербродной массой и джемом, какой беру с собой из дома каждый день на протяжении десяти лет. (Еда – единственное, что я могу контролировать за ланчем.) Но сидеть в уголке – все равно, что прятаться, а я обещал себе, что не буду делать этого. Только не сегодня. Джареда с подносом я заметил в очереди за едой. Обычно он сидит в одиночестве и чем-то занимается на ноутбуке. Поджидаю его у кассы. – Опять ты? – Он озадаченно смотрит на меня. Мне инстинктивно хочется отпустить его восвояси, но я тут же велю своим инстинктам заткнуться. – Я подумал, что, может, сегодня сяду с тобой? Джареда, похоже, сейчас вырвет. Не успев отказать мне, он словно оказывается отгорожен от меня черным занавесом: между нами проходит таинственное создание, известное как Коннор Мерфи. Коннор обрывает наш разговор, его голова низко опущена, он плохо осознает, где находится. Мы с Джаредом смотрим, как он идет. – Его волосы здорово отросли, – шепчет мне Джаред. – По последней моде школьных стрелков. Я хмыкаю. Коннор останавливается, гремя тяжелыми ботинками. Его глаза – та их небольшая часть, что видна мне сквозь длинные, падающие на лицо волосы, – это два стальных голубых смертельных луча. Он, определенно, слышал слова Джареда. Догадываюсь, что он замечает больше, чем кажется. Коннор не двигается, не говорит, просто смотрит. Все в нем кидает меня в дрожь. Он – словно вечная мерзлота. Наверно, поэтому он носит все эти многослойные одежки, хотя фактически на дворе еще лето. Джаред, может, парень и бессовестный, но не дурак. – Я пошутил, – говорит он Коннору. – Это была такая шутка. – Ага, нет, это было забавно, – буркает Коннор. – Я смеюсь. Разве не заметно? Джаред больше не выглядит нахалом. – Я смеюсь недостаточно громко для тебя? – продолжает язвить Коннор. Джаред начинает нервно смеяться, а вслед за ним точно так же смеюсь и я. Ничего не могу с собой поделать. – Ты такой фрик, – говорит Джаред Коннору, убегая прочь. Мне нужно бы последовать его примеру, но я не могу оторвать ног от пола. Коннор подходит ко мне: – Над чем, черт тебя побери, ты смеешься? Я не знаю. Когда я нервничаю, то веду себя по-дурацки, а это значит, я веду себя так всегда. – Хватит надо мной ржать, – говорит Коннор. – Я и не ржу, – говорю я, что правда. Я больше не смеюсь. Я окаменел. – Считаешь меня фриком? – Нет. Я не… – Я не фрик. – Я не… – Это ты долбаный фрик. Взрыв бомбы. Я – на полу. Коннор возвышается надо мной. Бомба не настоящая. Просто руки Коннора, увешанные тяжелыми черными браслетами, ударили меня в грудь и сшибли с ног. Прежде чем он дает деру, я вижу, что выглядит он таким же потрясенным, каким чувствую себя я. Сажусь, отрываю руки от пола и смотрю на них: пыль с множества кроссовок облепила мокрые ладони. Мимо ходят люди, некоторые из них отпускают нелестные комментарии в мой адрес, но все это не имеет значения. Я не слышу их. А также не могу двигаться. И не хочу. Зачем оно мне? Это похоже на то, как я упал с дерева в парке Эллисон. Я просто лежал. Нужно было остаться под тем деревом навсегда. А сегодня надо было не выходить из дома. Что плохого в том, чтобы прятаться? По крайней мере, это безопасно. Зачем я продолжаю мучить себя? – Ты в порядке? Поднимаю глаза. У меня – шок. Сразу два шока. Один из-за того, что со мной за день заговаривает уже вторая девчонка. Второй шок потому, что это Зо Мерфи. Единственная и неповторимая. – Со мной все хорошо, – отвечаю я. – Мне стыдно за своего брата, – говорит она. – Он – психопат. – Да. Нет. Мы просто дурачились. Она кивает, как могла бы кивнуть моя мама, имея дело с психическим пациентом (то есть со мной). – Ну, – говорит Зо, – на полу тебе вполне удобно или?.. О да, я же сижу на полу. Почему я до сих пор это делаю? Встаю и вытираю руки о штаны. – Эван, верно? – спрашивает Зо. – Эван? – Тебя ведь так зовут? – Да. Эван. Меня зовут Эван. Прошу прощения. – Почему? – удивляется Зо. – Ну, потому, что ты сказала «Эван», а я повторил. Такое многих раздражает. – О. – Она протягивает мне руку. – Ну, а я – Зо. Вместо того, чтобы пожать ее, машу своей мокрой пыльной рукой и тут же жалею об этом. Мне удалось сделать ситуацию еще более неловкой, чем она была. – Нет, я знаю. – Знаешь? – переспрашивает Зо. – Нет. Я хочу сказать, я знаю тебя. Кто ты такая. Я видел, как ты играла на гитаре в джаз-бэнде. Я люблю джаз-бэнды. Я люблю джаз. Не весь джаз. Но джаз, который играют джаз-бэнды. Это так странно. Прошу прощения. – Ты много извиняешься. – Прости. Черт. Она издает смешок. Не знаю, почему я так нервничаю, вот только я всегда нервничаю, и меня повалил на пол укурок, оказавшийся кровным родственником Зо. С какой это стати на меня так действует ее присутствие? Она не какая-нибудь роскошная, популярная девушка или вроде того. Она просто нормальная. Не в смысле скучная. В смысле настоящая. Думаю, это потому, что я ждал подобного момента, возможности поговорить с ней, слишком долго. С тех пор, как впервые услышал ее выступление. Я знал, что она учится классом младше. Видел ее в школе множество раз. Но до того самого концерта так и не рассмотрел. Если вы спросите кого-то еще, кто в тот день был среди публики, – а нас было не так уж много, – что он думает об игре гитаристки, этот человек, вероятно, удивится: «Кого?» Звездами были духовые, а также дылда бас-гитара и ударник-выпендрежник. А Зо держалась как бы в стороне. У нее не было сольного номера или чего-то в этом роде. Она никому не мешала выделываться. Может, я так сильно запал на нее, потому что она была на заднем плане. Я же, кроме нее, никого больше не видел – единственный прожектор светил прямо на нее. Не могу объяснить, почему так получилось, но так уж получилось. С тех пор я много раз смотрел, как она выступает. Я изучил ее. Я знаю, что ее гитара бледно-голубого цвета. На ремне гитары изображены молнии, а на отворотах джинсов ручкой нарисованы звезды. Она притопывает правой ногой, когда играет, глаза у нее при этом закрыты, а на лице – полуулыбка. – У меня что-то на носу? – спрашивает Зо. – Нет. Почему спрашиваешь? – Ты на меня пялишься. – О, прости. Ну вот, опять. Зо кивает: – У меня ланч стынет. Что-то подсказывает мне, что она уже миллион раз заглаживала выходки брата. А теперь, убедившись, что все в порядке, может жить своей жизнью дальше. Но я не хочу быть просто еще одной такой выходкой. – Подожди, – говорю я. Она оборачивается: – Что? Приоткройся, Эван. Скажи что-нибудь. Что угодно. Скажи, что любишь Майлса Дейвиса или Джанго Рейнхардта, кого-то из этих знаменитых джазистов. Расскажи, как недавно смотрел документальный фильм об электронной музыке и попытался написать свою собственную песню в этом стиле и что песня получилась дерьмовой, потому что Бог не наделил тебя музыкальным талантом. Дай ей что-то свое, и она унесет это с собой. Попроси расписаться на гипсе. Не прячь голову, как черепаха. Забудь про свое эх. Не делай ничего такого, что, как ты прекрасно знаешь, собираешься сделать. Я таращусь в пол: – Ничего. Она мгновение медлит. А потом ее поношенные кеды словно говорят мне «до свидания», когда она поворачивается и уходит. Смотрю, как она идет, шаг за шагом. Наконец я возвращаюсь к своему ланчу и обнаруживаю, что падение расплющило не только мое не слишком выдающееся эго, но и верный сэндвич с бутербродной массой и джемом. Находясь в компьютерном классе, я получаю от мамы эсэмэску, она просит позвонить. Я благодарен ей за передышку – вот уже двадцать минут я просто пялюсь на экран компьютера. Пытаюсь закончить письмо доктору Шерману. Когда я стал посещать его в апреле, то писал ему по письму каждое утро до школы. Это превратилось в часть моего дневного распорядка. Каждую неделю я показывал ему эти письма, и хотя я не всегда верил в то, что написал, но все же испытывал чувство завершенности, глядя на стопку бумаги у него в руках. Это был я. Моя работа. Мои письма. Но спустя короткое время доктор Шерман перестал читать их, и тогда я перестал писать. Не то чтобы это упражнение действительно помогало мне – на самом-то деле оно не оказывало никакого воздействия на мое мышление. Летом мой день стал другим, я занялся другими делами, и написание писем сошло на нет. Доктор Шерман почуял, что я пренебрегаю своими обязанностями. И теперь снова велит показать ему письма, и если я не закончу вот это самое письмо, мне будет совершенно нечего предъявить ему днем. Я уже проделывал это – объявлялся у него без ожидаемых им писем. Один раз я пришел с пустыми руками, потому что забыл письмо дома, и никогда не забуду взгляда, которым одарил меня доктор Шерман. Он старался, чтобы его лицо оставалось спокойным, но меня не проведешь. После всех этих лет я стал прямо-таки виртуозом по мгновенному распознаванию даже легчайшего чувства разочарования по отношению ко мне, а оно для меня невыносимо. Я должен дать доктору Шерману хоть что-нибудь, а все, что у меня есть, так это Дорогой Эван Хансен. Все остальное я стер сегодня утром. Всю ту чушь о том, что нужно быть честным с собой. Я и написал-то ее только потому, что мне показалось, будто это красиво звучит, правильно. Разумеется, это звучало красиво. Всяческие фантазии всегда так звучат, но они ни капли не помогают, когда к тебе подступает реальность и швыряет на пол. Когда она опутывает твой язык и не дает нужным словам выбраться из твоей головы. Когда она заставляет тебя есть ланч в одиночестве. Было, однако, в этом дне и что-то хорошее. Зо Мерфи не только поговорила со мной, но оказалось, она знает, кто я такой. Она. Знает. Мое. Имя. Мой мозг не мог переварить это, как черные дыры или стереограммы. После нашего короткого общения я чувствовал себя воодушевленным и в то же время расстраивался, что не смог воспользоваться моментом, который не повторится. Я позвонил маме. После нескольких гудков хотел было уже отключиться, но тут она ответила: – Привет, солнышко. Послушай, я должна была подхватить тебя по пути из больницы, но застряла здесь. Эрика позвонила и сказала, что у нее грипп, а других медсестер сегодня нет, и я вызвалась поработать в ее смену. Сегодня утром объявили о новом сокращении бюджета, и мне обязательно надо показать, что я – командный игрок, понимаешь? Конечно, я понимал. Она всегда играет в команде. Но дело в том, что ей полагается быть членом моей команды. Мама сродни тренеру, произносящему впечатляющие речи перед играми, но когда звучит свисток и игрокам приходит время выбегать на поле, она куда-то исчезает. – Все хорошо, – говорю я. – Поеду на автобусе. – Прекрасно. Вот и прекрасно. Может, я прогуляю сессию с доктором Шерманом. Я вообще-то не просил о ней. Мне надоело ловить момент. – Отсюда я поеду прямо на занятия и дома буду поздно, так что съешь что-нибудь сам. У нас в морозильнике есть тефтели. – Может, и съем. – Ты закончил письмо? Доктор Шерман ждет его. Теперь я знаю это точно. Они разговаривали обо мне. – Да нет, закончил. Как раз распечатываю его в компьютерном классе. – Надеюсь, в школе все было хорошо, дорогой. – Да, было замечательно – осталось всего два урока. – Великолепно. Надеюсь, это начало года великих свершений. Они нам обоим не помешают, согласен? Ответ здесь да, но я не успеваю обдумать его, не то что произнести. – Вот черт, солнышко. Нужно бежать. Пока. Я тебя люблю. Ее голос пропадает. Я чувствую такое безграничное одиночество, что оно вот-вот начнет вытекать из моих глаз. У меня никого нет. К сожалению, это не выдумка. Это чистая, стопроцентная, нерафинированная реальность. Есть доктор Шерман, но ему за это платят. Есть мой отец, но если бы ему было не наплевать на меня, он бы не уехал на другой конец страны. Еще есть моя мама, но только не сегодня, и не вчера, и не позавчера. Серьезно, когда это действительно имеет значение, то кто со мной? На экране компьютера только имя: Эван Хансен. Я. Это все, кто у меня есть. Кладу руки на клавиатуру. Хватит лжи. Дорогой Эван Хансен, Этот день вовсе не оказался удивительным. Не будет у меня удивительной недели или удивительного года. С какой бы стати? О, я понял: потому что на свете есть Зо. И все мои надежды связаны с ней. Хотя я совсем ее не знаю, а она не знает меня. Но, может быть, если… Может, если бы я смог поговорить с ней, действительно поговорить с ней, то, вероятно, – вероятно, ничего не изменилось бы. А мне хочется, чтобы все стало иным. Я хотел бы стать частью чего-то. Хотел бы, чтобы все мои слова были значимыми для всех. Надо взглянуть правде в лицо: кто-нибудь заметит, если я завтра исчезну? Твой искренний, лучший и дражайший друг Я Я даже не перечитываю написанное. Нажимаю «распечатать» и вскакиваю с кресла, чувствуя прилив энергии. Только что, когда я писал, что-то произошло. Какая свежая идея: писать, что думаешь, не останавливаясь, чтобы обмозговать. То есть сейчас-то я задаюсь вопросом, то ли я написал, но когда делал это и отправлял на принтер, не чувствовал ни малейшего сомнения, а лишь единый порыв. Вот только совершенно ясно, что письмо надо немедленно порвать и выбросить в мусорницу. Я не могу показать его доктору Шерману. Он взывает к моему оптимизму, а здесь лишь безнадега и отчаяние. Предполагается, что я должен делиться с ним своими эмоциями и делать маму счастливой, а мои настоящие чувства им не нужны. Поворачиваюсь, чтобы взять письмо из принтера, но вдруг натыкаюсь на Коннора Мерфи. Вздрагиваю, готовый к новому удару, но он и не думает распускать руки. – Ну, – говорит Коннор, – что случилось? – Прости? Он опускает глаза: – С твоей рукой? Я тоже смотрю вниз, словно проверяю, о чем это он. Ах, это? – Ну, – говорю я, – летом я был стажером лесника в парке Эллисон и однажды утром, обходя его, увидел удивительный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него – и упал. Но на самом-то деле это смешная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле и ждал, что ко мне кто-нибудь подойдет. «Ну, вот сейчас, – думал я. – Прямо сейчас». Но никто не подошел, так что… Коннор просто смотрит на меня. Затем, поняв, что я завершил свою историю, начинает ржать. Это та самая реакция на мою «смешную» историю, которой я ждал, но когда мне выдают ее, приходится признать: она – не совсем то, что нужно. Может, Коннор хохочет, потому что я смеялся над ним сегодня, но это как-то не похоже на месть. – Ты упал с дуба? – спрашивает Коннор. – Это самая печальная гребаная история, которую я когда-либо слышал. С этим не поспоришь. Может, из-за легкого пушка на подбородке, или запаха табака от его капюшона, или черного лака для ногтей, а может, из-за того, что я слышал, будто его исключили из предыдущей школы за наркотики, но Коннор кажется старше меня, словно я ребенок, а он – мужчина. И это странно, потому что, когда я стою рядом с ним, то понимаю, что он довольно щуплый, и если бы на нем не было громоздких ботинок, я бы оказался выше его. – Послушай моего совета, – говорит Коннор. – Нужно выдумать историю позанятнее. – Да, возможно, – соглашаюсь я. Коннор утыкает взгляд в пол. Я делаю то же самое. – Говори просто, что подрался с каким-то чуваком-расистом, – произносит он совершенно спокойным голосом. – Что? – Убить пересмешника, – отвечает он. – Убить… А, ты имеешь в виду книгу? – Ага, – говорит Коннор. – Помнишь конец? Джим и Глазастик убегают от того мужлана. И он ломает Джиму руку. И у того появляется боевая рана. Многие из нас читали «Убить пересмешника» в девятом классе. Просто я удивлен, что Коннор тоже читал эту книгу и что он хочет поговорить со мной о ней прямо сейчас и ведет себя при этом так доброжелательно. Заправив волосы за ухо, он кое-что замечает: – На твоем гипсе никто не расписался. Тяжелым взглядом смотрю на тяжелый гипс: он по-прежнему чистый, по-прежнему жалкий. Коннор пожимает плечами: – Я распишусь. – О. – Мой желудок ухает вниз. – Тебе необязательно делать это. – У тебя есть маркер? Хочу сказать, что нет, но рука предает меня – залезает в рюкзак и достает маркер. Коннор зубами снимает колпачок и поднимает мою руку. Смотрю в сторону, но слышу поскрипывание маркера по гипсу, каждый отдельный звук слышится дольше, чем можно было ожидать. Коннор, похоже, относится к каждой букве, как к отдельному произведению искусства. – Вуаля, – наконец говорит он, завершив свой шедевр. Смотрю на руку. На той стороне гипса, что обращена к миру, тянутся и высятся шесть самых больших заглавных букв, какие я когда-либо видел: КОННОР. Коннор кивает, восхищенный своим творением. И я не собираюсь его разочаровывать. – Вау. Спасибо. Большое. Он вертит в руке бейсболку, снова водружает ее себе на макушку и возвращает мне маркер: – Теперь мы можем оба притвориться, что у каждого из нас есть друзья. Мне не слишком ясно, как это понимать. Откуда Коннору известно, что у меня нет друзей? Потому что друзей нет и у него, и он признал во мне своего? Или он решил так, потому что никто больше не расписался на моем гипсе? Или, возможно, он что-то обо мне знает? Мне удалось произвести на него впечатление. Разумеется, произвести впечатление на Коннора Мерфи – не предел моих мечтаний, и это впечатление вряд ли лестное, но тем не менее впечатление остается впечатлением, и если кто-то действительно пытается следовать советам своего психотерапевта и старается сфокусироваться на яркой стороне жизни, такое событие можно рассматривать как скромную победу. – Согласен. – Кстати, – говорит Коннор и берет засунутый у него под мышкой лист бумаги, – это твое? Лежало на принтере. «Дорогой Эван Хансен». Это ты, верно? Вскрикиваю про себя. – Ах, это. Это ничего. Просто моя писанина. – Ты писатель? – Нет, не совсем. Просто развлекаюсь. Он читает дальше, и выражение его лица меняется. «…потому что на свете есть Зо». Он смотрит на меня. Взгляд у него холодный: – Это о моей сестре? Губы у него сжимаются, и я вижу, как наше мимолетное единение летит к черту. – Твоя сестра? А кто твоя сестра? Нет, я не о ней. Он делает ко мне угрожающий шаг, и мы оказываемся совсем близко друг от друга. – Я не какой-нибудь там дебил. – Я никогда такого не говорил. – Но думал, – шипит Коннор. – Нет. – Хватит гребаной лжи. Я знаю, что это. Ты написал такое письмо, потому что знал: я найду твой дерьмовый листок. – Ты о чем? – Ты видел, что в компьютерном классе, кроме меня, никого нет, и потому написал письмо и распечатал, чтобы я мог найти. Оглядываю класс. – А зачем мне это? – Чтобы я прочитал то жуткое дерьмо, что ты понаписал о моей сестре, и распсиховался, так? – Нет. Подожди. Что? – А потом ты бы растрезвонил всем, что я – псих, верно? – Нет. Я не… Он тычет пальцем между моих глаз: – Чтоб ты сдох. Я ожидаю, что за этими тремя словами последует красный восклицательный знак – болезненный удар, но словами все и ограничивается. Коннор поворачивается и направляется к двери. Он не собирается тратить на меня свои силы. И я не могу с ним не согласиться. Как бы то ни было, я ему благодарен. Вряд ли я пережил бы сегодня еще один бросок на пол. Из моих легких выходит воздух, тело расслабляется. Но такое облегчение длится где-то секунду. Смотрю, как Коннор Мерфи выходит из класса, и окликаю его, но он идет слишком быстро. Когда он оказывается в дверях, я вижу в его кулаке совсем другой красный восклицательный знак: мое письмо по-прежнему у него в руках. Глава 4 Моя нога – газонокосилка. Пинаю ею клок травы, вылезший на тротуар рядом с автобусной остановкой. Девятиклассники смотрят на это с беспокойством и удивлением. Я хорошо распознаю беспокойство и удивление, если они встречаются на моем пути. Ребятки могут взять себе в голову, что я ненавижу траву. Ничуть не бывало. Просто лекарство на меня этим утром не действует. Я не могу утихомириться. Мне предстоит расстрел перед строем, и я ничего не могу с этим поделать. Я умолял маму разрешить мне остаться дома, не ходить в школу, но для того, чтобы доказать медсестре, будто ты болен, требуется немалая убедительность, а таковой у меня нет. А дело-то в том, что я действительно чувствую себя больным. Ночью я постоянно смотрел на будильник: 1:11, 2:47, 3:26. Когда же утром он наконец прозвенел, мне показалось, что я только что заснул. Доктор Шерман мне не помог. Дело кончилось тем, что вчера после школы я поехал на сессию на автобусе. Напечатал предварительно новое письмо – жизнеутверждающее и безобидное, и смотрел, как доктор Шерман молча читает его на моем компьютере. Я честно старался. Напустил туману в рассуждения о некоей проблеме, с которой пытаюсь справиться. – Кто-то кое-что у меня забрал, – сказал я доктору Шерману, – кое-что личное, и меня беспокоит, что произойдет, если я не смогу это вернуть. – Давай представим, что может случиться, – ответил доктор Шерман. – Если ты не получишь свою вещь обратно, то чем это может закончиться в худшем случае? Настоящий ответ: Коннор выложит мое письмо в интернет, его увидит вся школа, в том числе Зо, и все узнают, что я пишу чрезвычайно искренние письма самому себе, а это странно и стремно, и мои дни, которые и раньше были нелегкими, превратятся в нескончаемый кошмар, и я буду чувствовать себя еще более одиноким и ничтожным, чем прежде, а я не думал, что такое возможно, когда вчера впервые пошел в выпускной класс. Ответ, который я даю доктору Шерману: – Не знаю. Пока, похоже, самое плохое не произошло. Еще не произошло. В интернете нет моего письма. Я набрал свое имя и не увидел ничего нового. Письмо никто не обсуждает. Последний пост Джареда Клайнмана: НАПЕРДЕЛ ПОД ОДЕЯЛО. Алана Бек написала: В АФРИКЕ И АЗИИ ДЕТИ ПРОХОДЯТ В СРЕДНЕМ 3,7 МИЛИ, ЧТОБЫ НАБРАТЬ ВОДЫ. Рокс лайкнул фото модели в купальнике и подписался на страницу хлопьев для завтрака. На ум приходит другая еда: картофельное пюре. В прошлом году за ланчем подрались Рита Мартинез и Беки Уилсон. Никто не знает, что послужило тому причиной, но все помнят, что Рита крикнула Беки прежде, чем прыгнула на нее: Я засуну это пюре тебе в… Рита проглотила последнее слово, так что осталось неясно, имела она в виду переднюю дверь Беки или заднюю, но какая разница? Дело пошло. Люди стали посылать картофельное пюре Беки домой. За обедом делали вид, что производят с ним разные неприличные действия. В нашей школе если ты хочешь, чтобы кто-то поумерил пыл, то просто говори «картофельное пюре». Или можно использовать эмоджи с облаком, которое на него похоже. Письмо, украденное у меня Коннором, – это мое картофельное пюре. О нем никогда не забудут, если дело выйдет наружу. Оно станет преследовать меня всегда и везде. Из-за угла появляется автобус. Даю ноге отдохнуть и задаюсь вопросом, а не слишком ли наивно и примитивно мое представление о том, что может случиться в худшем случае. Что если Коннор предпочел пойти более старомодным путем? Например, он мог распечатать бумажные копии моего письма и положить каждому в шкафчик. Или сейчас он уже у школьных дверей и лично вручает их входящим в школу ученикам. Это имеет свой смысл. Он считает, мое письмо доказывает, будто он сумасшедший, и в отместку сделает так, что всем станет ясно: в действительности безумен тот, кто пишет письма самому себе. Вот этот парень: Эван Хансен. Сажусь в автобус, не понимая, откуда раздается урчание: из мотора или из моего живота. Никаких фанфар, когда я иду к своему месту. Парень в ряду напротив лежит и храпит. Автобус трогается. Десять минут до моей казни. А может, меньше. Слышу смех и отрываю глаза от телефона. Мальчишка, сидящий на два ряда впереди меня, лопается от смеха. Он наклоняется через проход и показывает свой телефон приятелю. Тот берет его. – Да ладно, – говорит он другу. Теперь они оба хохочут. Вот оно: худшее, что могло произойти. Коннор, должно быть, приурочил атаку на меня к тому моменту, когда я буду на пути в школу. Он действительно безумный гений. В любую секунду эти парни могут обернуться и начать пялиться на самого несчастного лузера на свете. Закрываю глаза, готовый открыть их, когда придет время кошмара, но, осмелившись наконец посмотреть, что происходит, вижу следующее: приятель возвращает телефон первому парню, и в автобусе вновь повисает тишина. Позже, когда я выхожу из него, то обнаруживаю, что никто не раздает копии письма. Никаких флайеров, с которых смотрит мое лицо. И все же, шагая по асфальтовой дорожке к школе и входя в металлические двери, я задыхаюсь. Какая страшная неожиданность поджидает меня за ними? Английский: никаких трагедий. Матан: без проблем. Химия: без взрывов. На ланч я отправляюсь в целости и сохранности. Вы думаете, я расслабился, но нет, ожидание убивает меня. Я хотел бы, чтобы все страшное уже случилось. Моя первая стычка с Коннором произошла в столовой. Окончательная расправа со мной здесь же придаст нашей саге подобающую симметрию. Кроме того, истинному шоумену нужна большая и голодная аудитория. И тут возникает вопрос: почему я здесь? И ответ на это всего один: я не знаю. Всегда есть выбор: дерись или убегай, но я, как обычно, застрял где-то посередине и бездействую. Остаюсь на месте, готовый к избиению. Пробираюсь вдоль дальней стены, выискивая столик побезопаснее, но в основном ищу глазами Коннора. Его нигде не видно. Сажусь и ем. По крайней мере, пытаюсь. Мои зубы впиваются в маленькую морковку, и раздающийся при этом звук отдается эхом у меня в голове, будто выстрел. Глотаю кусок морковки, и тут кое-что приходит мне в голову. Что-то пугающее. Сегодня я не видел не только Коннора, но и Зо. В отсутствии Коннора, собственно, нет ничего необычного. Но как расценить то, что в школе нет и Зо? Вряд ли Мерфи устроили себе семейные каникулы посреди первой недели учебы. И вообще, не похоже, что Зо слишком уж ладит с Коннором, и она не стала бы прогуливать вместе с ним. И, кроме того, я не могу припомнить, когда Зо в последний раз пропускала школу, а я, да, всегда обращаю на это внимание. Некоторые пьют энергетические напитки или кофе, но для меня несколько взглядов на Зо – заряд, необходимый мне каждый день. Обычно я принимаю дозу, по крайней мере, дважды: одну перед занятиями (ее шкафчик вниз по коридору от моего), а затем за ланчем. Мне бы хотелось, чтобы ее отсутствие было простым совпадением. В другой какой день я бы так и решил. Но не после вчерашнего. Отсутствие в школе Коннора и Зо именно сегодня должно что-то да значить, и хотя я не законченный нарциссист, у меня возникает ужасное чувство, будто это имеет ко мне прямое отношение. Надеюсь, я не прав. Может, они оба в школе, просто еще не попались мне на глаза. А может, подхватили грипп, и в этом причина их отсутствия. За несколько столиков от меня Джаред одновременно ест и смотрит в компьютер. Хлопаю его по плечу. – Что? – спрашивает он, не поднимая глаз. – Можно с тобой поговорить? – Лучше не надо. Понял, но мне не к кому больше обратиться, а дело – серьезное. – Ты видел сегодня Коннора Мерфи? Или Зо Мерфи? – Так-так-так. Я видел, как ты вчера говорил с Зо. Наконец решил подкатиться к ней, а? – Нет, дело не в этом. – Тебе нужна помощь в том, чтобы узнать, где расположена вагина? – ехидничает Джаред. – Для этого наверняка существует специальное приложение. И хохочет над собственной шуткой. Он так и не посмотрел на меня. Полагаю, настоящей вагины он тоже еще не видел. Оглядываю столовую, выискивая своего врага или его гораздо более симпатичную сестру. Трудно сказать. Они могут быть где-нибудь здесь. Вновь обращаюсь к Джареду: – Я просто интересуюсь, видел ли ты ее. – Нет, не видел, – отвечает Джаред. – Но я, конечно же, скажу ей, что ты ее ищешь. – Нет, пожалуйста, не надо. Он наконец поднимает голову. – Считай, что это уже сделано. Не благодари. Когда я отхожу от него, он спрашивает: – Какой такой «ор»? – Прошу прощения? Он показывает на мой гипс. Я специально надел майку с длинными рукавами, хотя за окном – градусов тридцать. Видны только две последние буквы имени Коннора – О и Р. Его подпись заняла столько места, что я не смог спрятать ее целиком. – Ор смерти, – отвечаю я. – Крик смерти. – Не знаю, с какой стати я брякнул такое, но эти слова кажутся правдой не только сегодня, но и всегда. В спортивном зале мой гипс оказывается целиком на виду. Сегодня оценивают наше физическое состояние, что делается в начале каждого учебного года и в конце. Эти дни в школе мои самые нелюбимые. Мисс Бортел выстраивает нас в ряд на баскетбольной площадке. Мэгги Уэнделл, капитан девчачьей команды по соккеру, выполняет все нужные упражнения, а мисс Бортел инструктирует ее. Смотрю на свою руку. И как, интересно, я буду подтягиваться? У меня едва получается это с двумя здоровыми руками. А с гипсом тем более ничего не выйдет. То же самое с отжиманием. Похоже, мне не придется делать ничего такого. Наконец-то гипс обнаруживает свою положительную сторону. Мисс Бортел завершает вступительную речь, я подхожу к ней и показываю на гипс. Ей явно неприятно смотреть на меня, словно то, что она просто стоит рядом с моим мягким, ущербным телом, может оказать пагубное влияние на ее мускулы. Должен признать, что мисс Бортел в отличной физической форме, особенно для своего возраста – она, вероятно, старше моей мамы. Но все же немного несправедливо, что она судит меня, не зная точно, как я сломал руку. А что если я свалился с крыши, когда строил приют для бездомных? Или же дрался с каким-нибудь расистом. Мисс Бортел спрашивает: – У тебя есть справка об этом? – Об этом. – Справка? – не понимаю я. – Справка от врача. – Думаю, мама послала ее по электронной почте в дирекцию. Она бормочет что-то невнятное. Но, вздохнув, отправляет меня на трибуны. Несколько ребят схожего с моим телосложения наблюдают за происходящим с завистью. У меня получилось увернуться от пули, но настоящий стрелок все еще не прибыл. О'кей, наверное, мне не следует шутить на тему стрелков или даже думать о них, но как это сделать? Мы проходим специальные учения на случай, если подобный тип действительно появится в школе. Согласно статистике, обычно это не аутсайдер, а один из учеников. Иногда я представляю, кто из нас войдет в дверь. Это делается методом исключения. Прежде, когда я перебирал кандидатуры, то, должен признаться, порой останавливался на Конноре Мерфи. Честно говоря, я не считаю, будто он на такое способен. На самом-то деле – он не жестокий парень. Правда, он ударил меня вчера за ланчем, но это было просто недоразумение, как и в случае с моим письмом. Но опять же, люди всегда думают о чем-то чудовищном до того, как оно случится. А потом говорят: О, у меня было такое предчувствие. Откуда мне знать, на что способен другой человек? Я до сих пор понятия не имею, на что способен я. И часто удивляю сам себя. В девятом классе мы с Коннором учились вместе. Помню, он много плакал. И я не знал почему. Но не удивлялся, когда он начинал это дело. Все это было давным-давно, и Коннор изменился. Может, следует отыскать его и поговорить с ним. Он непредсказуем, но не невменяем. Я так считаю. Если я объясню, что это за письмо, вдруг он согласится оставить все в тайне. Смотрю на часы за баскетбольной корзиной. Школьный день практически подошел к концу, а самое худшее – еще впереди. Но, может, на этот раз я действительно должен внять совету доктора Шермана и выбрать оптимизм. Коннор мог сунуть мое письмо в мусорку сразу, как прочитал его. Почему я вообще считаю, будто ему есть до меня дело? Существует вероятность, что он где-то курит траву и совсем забыл о моем существовании. И это звучит очень славно. Только вот не объясняет одну вещь: где Зо? Очевидно (возможно), дело было так: Коннор показал ей письмо и убедил ее, что я – гадкий сталкер, и они поехали в суд, чтобы запретить мне подходить к ней ближе, чем на определенное расстояние. Они думают, я представляю угрозу. Я! Смех, да и только. Если все обстоит иначе, то все равно ситуация не сулит ничего хорошего. Когда звенит последний звонок, я игнорирую автобус и иду домой пешком, пытаясь прогнать из головы все ужасы. И не помню, как добираюсь до дома. Следующий день проходит почти так же, но хуже в том отношении, что мои страхи накапливаются. Коннора Мерфи по-прежнему нигде не видно. Иногда мне кажется, что он все же явится в школу и уничтожит меня своим безразличием, а в другие моменты я проникаюсь уверенностью в том, что сам раздул историю с письмом до немыслимых размеров. Весь день то наступает конец света, то жизнь продолжается. Я снова дома, и ни один из моих привычных способов бегства от реальности не работает. Обычно я смотрю множество фильмов. В идеале документальных – об одиночках, маргиналах, первооткрывателях. Подайте мне культовых персонажей, загадочных исторических деятелей, почивших музыкантов. Мне нужны люди с редкими заболеваниями и необычными способностями. Я хочу смотреть на человека, которого не понимали при жизни и осознали, что он был гением, лишь по прошествии какого-то времени. Один из моих любимых документальных фильмов посвящен няне по имени Вивиан Майер: она была величайшей фотохудожницей, но узнали об этом только после ее смерти. Сегодня я попытался посмотреть кино об Эдварде Сноудене, сделавшем служебное разоблачение, из-за чего ему пришлось покинуть Соединенные Штаты и попросить политического убежища за рубежом. Но я смотрел на этого парня, живущего в постоянном страхе, и мне становилось хуже. Если бы только я мог с кем-нибудь поговорить. Я пребывал наедине со своими мыслями уже целых два дня. От доктора Шермана не дождешься ничего хорошего, и даже если бы мама вдруг оказалась дома, я не стал бы доверяться ей. Я мысленно прошелся по (очень короткому) списку людей, к которым мог бы обратиться в случае необходимости. И остановился на одном только имени. Джаред Клайнман может смеяться над Холокостом, но его положительная сторона заключается в том, что тебе, по крайней мере, не приходится гадать о его чувствах. Мне не повредит доза его нефильтрованной честности. Я написал ему и объяснил, что произошло у нас с Коннором. Письмо самому себе? Что за дерьмо? Имеет отношение к сексу? Никакого секса. Это было домашнее задание. По какому предмету? По дополнительному. А я-то тут при чем? Я не знаю, с кем еще поговорить. Ты – мой единственный друг семьи. О боже. Не знаю, что делать. Он украл мое письмо И два дня не появляется в школе. Это дурное предзнаменование для тебя. И Зо тоже. ??? Что он собирается сделать с письмом? Кто его знает? Коннор – совершенно безбашенный. Помнишь второй класс? Он швырнул принтер в миссис Г. Потому что его не поставили первым в шеренге. Я забыл об этом. Не хочу, чтобы он показывал кому-нибудь письмо. Думаешь, покажет? Он разрушит твою жизнь с его помощью. Я бы обязательно это сделал. Да, если подумать, я, наверно, все-таки предпочитаю фильтрованную честность. Перед тем как Коннор прочитал мое письмо, у нас с ним был вполне корректный разговор. Казалось, он огорчен тем, что толкнул меня днем раньше. Я хочу сказать, он не обязан был подходить ко мне и отдавать письмо. Или писать свое имя на гипсе. Все было в общем-то классно. На экране появляется фотография, присланная Джаредом: роскошная, тощая, как бритва, девица прислонилась к кирпичной стене, на один глаз падают растрепанные ветром волосы, она вызывающе смотрит прямо в объектив. Кто это? Израильская цыпочка, о которой я тебе говорил. Я с ней замутил. Единственный раз я видел, чтобы девушка так придерживала край юбки, на рекламе одежды. Он, должно быть, взял это фото из какого-то каталога или еще откуда. Красивая. Почти как модель. Да, она подрабатывает моделью. Определенно лучше, чем все лето тусоваться с деревьями. Кому придет в голову быть лесником? Стажером лесника. Еще хуже. Мне предложила это школьный психолог. Ну, мы с ней в прошлом году разрабатывали план моего поступления в колледж, и она дала мне список летних занятий, которые будут хорошо смотреться в заявлении. И вообще, стажер лесника – это, как я решил, единственное подходящее для меня дело. Когда я рассказал об этом доктору Шерману, он отреагировал не так, как я надеялся. Его обеспокоило, что я возьмусь за старое – буду убегать от мира вместо того, чтобы вливаться в него. Я признался, что одна из причин, по которой я остановился на таком занятии, – возможность быть наедине с природой. В итоге оказалось, работа заключается не только в этом, но доктор Шерман был прав. Лето вне моей обычной жизни способствовало стрессовому состоянию, наступившему, когда мне пришлось вернуться к ней. К середине августа я начал впадать в панику из-за того, что лето кончается и близится новый учебный год. Я понял также, что если я избегаю людей, то моя тревога не становится слабее. В лесу мне опять-таки приходилось жить с самим собой. Захлопываю ноутбук и снова вижу имя Коннора на гипсе. Он издевается надо мной издалека. Пытаюсь соскрести буквы с гипса ногтями. Совершенно бесполезное занятие. Подхожу к окну. На улице совсем темно. Большей частью я всегда предпочитаю дню ночь. Ночью хорошо укрыться у себя в доме. Днем же люди ожидают, что ты выберешься из него и будешь слоняться по разным местам. Тебя также может расстраивать то, что ты столько времени проводишь в помещении. Но сейчас, когда я смотрю в темноту, мне неспокойно. Я замечаю какие-то непонятные очертания. Что это? То, что я поначалу принял за куст, теперь напоминает фигуру. Она просто стоит и вроде как смотрит через окно прямо на меня. Выключаю лампу, чтобы разглядеть ее получше, но когда с колотящимся сердцем снова поворачиваюсь к окну, фигуры, если я видел именно ее, там больше нет. Совершенно исчезла из виду. Глава 5 На следующее утро на уроке углубленного английского, когда миссис Кичек выпаливает на одном дыхании образы, персонажи и темы, которые, как она хочет, мы нашли бы в «Писце Бартлби», по громкоговорителю звучит объявление. Все немедленно поворачиваются и смотрят на меня. Я почти на пределе, гораздо в большей степени на пределе, чем обычно, потому что вот уже третий день подряд мое письмо не у меня, оно не просочилось в интернет, а человек, укравший его, не показывается в школе. Я бы назвал свое состояние режимом абсолютной паники, но на самом деле не уверен, что когда-либо испытывал такой ее уровень. Он почти сопровождается галлюцинациями. Даже миссис Кичек смотрит на меня. Проходит несколько секунд, прежде чем я внезапно понимаю, почему оказался в центре внимания всего класса: по громкоговорителю прозвучало мое имя. Мое? Эвана Хансена? Я не из тех учеников, кого вызывают в кабинет директора. Разве это происходит не с хулиганами, школьными клоунами и раздолбаями? С людьми, чьи поступки сказываются на других? Я никого не трогаю. Я не существую. – Эван? – говорит миссис Кичек, подтверждая, что да, со слухом у меня все в порядке. – Директор хочет тебя видеть. Срочно. Моя неуклюжесть прямо пропорциональна числу взирающих на меня людей. Под взглядами двадцати пяти пар глаз выдвигаю свой стул, ударяя им по столу позади меня, вываливаю содержимое незастегнутого рюкзака на пол и чуть не спотыкаюсь о чью-то ногу, шагая по проходу. Иду по пустым коридорам в главный офис, и мой мозг прокручивает слайд-шоу наихудших вариантов развития событий. Все те же образ, персонаж и тема будто мелькают у меня перед глазами: письмо, Коннор, стыд. За три года я общался с директором всего раз. Когда я учился в десятом классе, то занял третье место в каком-то дурацком конкурсе рассказов, и мистер Ховард вручил мне награду на одном из общих собраний. Содержанием моей истории была поездка с папой на рыбалку в детстве и являлась, в сущности, жалким плагиатом на «Биг-Ривер» Хемингуэя. Не будет ничего удивительного, если мистер Ховард не вспомнит тот день, потому что на самом-то деле рассказ нельзя назвать незабываемым, а третье место – то же самое, что поражение. Но почему он хочет видеть меня сегодня? Добравшись до его кабинета, пытаюсь вытереть ладони о рубашку, но суше они не становятся. Называю свое имя секретарше, и она показывает на открытую дверь позади себя. Мелкими шажками вхожу в нее, словно коп, приближающийся к темному углу. Вот только в этом сценарии у меня роль не копа. Коп – директор Ховард, что делает меня преступником. Доктор Шерман говорит, я часто катастрофизирую, и ничего плохого, из представляющегося мне, не произойдет, но вот оно доказательство того, что все мое беспокойство оправданно. Все части одного уравнения – отсутствие Коннора, плюс отсутствие Зо, плюс мое идиотское письмо, плюс вызов к директору – складываются в такой величины унижение и обреченность, какие я не могу исчислить. Просовываю голову в дверь. Мистера Ховарда я не вижу, но за его столом сидят мужчина и женщина. В комнате нет ничего значительного или официального – я не таким представлял кабинет директора. Но на всех фотографиях – лицо мистера Ховарда, значит, я попал, куда нужно. Мужчина сидит, согнувшись на стуле, поставив локти на колени, пиджак облегает его полные плечи. Женщина – в оцепенении, ее покрасневшие глаза смотрят на меня, но вряд ли видят. – Прошу прощения, – говорю я, потому что у меня возникает чувство, будто я прервал разговор. – По громкоговорителю мне велели прийти в кабинет директора. – Ты Эван, – говорит мужчина. Это не вопрос, но и не утверждение, потому я киваю в знак согласия. Он садится прямо и наконец смотрит на меня. – Мистер Ховард вышел. Мы хотим поговорить с тобой наедине. Он показывает жестом на пустой стул. Приглашает сесть. Я не понимаю, что происходит. Кто эти люди? Они выглядят довольно мрачными для представителей какого-нибудь колледжа. Хотя я не имею ни малейшего понятия, как те должны выглядеть. Просто слышал, что к Трою Монтгомери, звезде нашей футбольной команды, приходили несколько таких представителей. Но он все-таки атлет и явно талантлив, а я – всего-навсего мальчишка, когда-то занявший третье место во второсортном литературном конкурсе. Так кто эти люди и чего они от меня хотят? Сажусь, хотя голос у меня в голове советует постоять. Мужчина поправляет галстук, и он оказывается у него между ног. – Мы – родители Коннора. Вот оно: худшее, что могло случиться. Ждал я, ждал, и на тебе. Но я до сих пор не знаю, почему родители Коннора Мерфи хотят поговорить со мной. Да еще наедине. Не могу поверить, что эти двое сотворили Коннора Мерфи. Да к тому же еще и Зо Мерфи. Трудно поверить также, что Коннор и Зо – родственники. Откуда у Зо намек на рыжину в волосах? И почему Коннор такой тощий, раз его отец сложен словно танк? Ведь если посмотреть на моих маму и папу, думаю, сразу станет ясно, что такое сочетание вполне могло произвести на свет кого-то вроде меня. Мистер Мерфи кладет свою руку на руку жены: – Начни, солнышко. – Я буду говорить, как смогу, – резко отвечает она. Когда я был моложе, то думал, что неудобно смотреть, как твои родители ссорятся. Оказывается, смотреть, как это делают чьи-то еще родители, гораздо труднее. Наверное, я вот-вот узнаю, почему Коннора и Зо не было в школе несколько последних дней. А если их родители хотят рассказать об этом мне, а не кому-то еще, значит, это имеет отношение к письму. Больше нас троих ничего не связывает. Но интересно, не правда ли, что мистер Мерфи представил себя и жену как родителей Коннора, а не Коннора и Зо. Конечно, они пришли по поводу Коннора. Конечно же. Вопрос в том, что он сейчас делает. После долгого молчания миссис Мерфи достает что-то из сумочки и вжимает мне в ладонь. – Это от Коннора. Он наверняка хотел бы, чтобы оно было у тебя. Даже не глядя, я понимаю, что это такое. Мое письмо – оно наконец-то вернулось ко мне. Но я не могу свободно выдохнуть. Кто знает, какой путь оно проделало, добираясь сюда, и на чьи глаза попалось. Если Коннор «хотел», чтобы оно было у меня, то почему не отдал его сам? Где он? – Мы никогда прежде не слышали твоего имени, – говорит миссис Мерфи. – Коннор никогда не упоминал о тебе. Но потом мы увидели вот это. «Дорогой Эван Хансен». Меня, разумеется, смущает, что мистер и миссис Мерфи прочитали мое письмо, но не так, как то, что это сделал Коннор. Или Зо. По-иному. Меня очень интересует, кто еще видел его. И почему оно оказалось в сумочке миссис Мерфи. – Мы понятия не имели, что вы были друзьями, – говорит мистер Мерфи. Мне хочется рассмеяться. Если бы эти люди знали, сколько мучений я испытал за последние двое суток с лишним из-за их сына, они, конечно же, не стали бы так нас называть. – Мы не думали, что у Коннора вообще были друзья, – вздыхает мистер Мерфи. Вот это более тонкое наблюдение. Коннор – настоящий одиночка. Это наша с ним общая черта. – Но эта записка… – продолжает мистер Мерфи, – по ней ясно, что вы с Коннором были… по крайней мере для Коннора… Он думал о тебе как… Он снова замолкает. Я всегда считал, что у меня плоховато с выражением мыслей, но родителям Коннора тоже явно непросто дойти до сути разговора. Мистер Мерфи показывает на письмо: – Я хочу сказать, здесь написано: «Дорогой Эван Хансен». Я рад, что они вернули мне письмо, но не хотел бы говорить о его содержании. Унизительно даже просто сидеть здесь. Может, они разделяют со мной это чувство. Может, поэтому выглядят такими взбудораженными. Как и Зо, им, наверное, приходится все время извиняться за Коннора, и они просто устали от этого. Наступает момент, когда мне очень хочется выйти отсюда с моим письмом. К несчастью, миссис Мерфи желает сказать что-то еще. – Давай, Эван. Прочитай его. Мне это ни к чему. Я помню его наизусть от первого слова до последнего. Я представлял, как оно будет выглядеть на бегущей строке на нашей школе. Или напечатанным в школьной газете. Или нарисованным дымом в голубом небе. Коннор Мерфи мог воспользоваться самыми разными способами. Открываю рот впервые за то время, что сижу в кабинете. Но не знаю, что сказать. – Все в порядке. Можешь развернуть его. Оно адресовано тебе, – говорит мистер Мерфи. Я думал, это я все напутал. Оказывается, они еще в большем неведении. – Вы решили, Коннор… – Только я заподозрил, что более неловкой ситуация уже не станет, как оказывается, я должен объяснить, что писал сам себе. – Нет, – говорю я, – вы не понимаете. – Да, возможно, – соглашается миссис Мерфи. – Он хотел поделиться этими словами с тобой. – Его последними словами, – добавляет мистер Мерфи. И вновь я не понимаю, что они имеют в виду. Смотрю на него. На нее. То, что я принимал за унижение, написанное на их лицах всего мгновение назад, неожиданно начинает напоминать совершенно другое чувство. – Прошу прощения, почему вы говорите «последними словами»? Мистер Мерфи прочищает горло: – Коннор ушел. Я не понимаю, что это значит. Его отправили в интернат? Он сбежал и стал членом секты? – Он покончил с жизнью, – говорит мистер Мерфи. И сжимает челюсти. Миссис Мерфи вытирает глаза. Какое уж тут унижение. Опустошение. – Он… что? – не верю я. – Я же видел его вчера вечером. – Ты о чем? – голос миссис Мерфи становится энергичнее. – Я не уверен, – говорю я. – Но я решил, что это он. Было темно. – Это случилось две ночи тому назад. – Мистер Мерфи, похоже, обращается скорее к своей жене, чем ко мне. – Понимаю, ты шокирован. Прошлой ночью я не мог спать. И думал, что Коннор стоит на лужайке соседа и смотрит в мое окно. Но, похоже, это была игра воображения. Страх. Мне нужна минута. Мне нужно несколько часов. Это неправда. Это не может быть правдой. – При нем мы нашли только письмо, – говорит мистер Мерфи. – Оно лежало сложенным в его кармане. Я наконец смотрю на свое письмо. – Видишь, он хотел все объяснить. Читаю слова, напечатанные на листке. Это мои слова, слова, которые я написал, слова, которые я знаю наизусть, но теперь они кажутся мне чужими. Будто кто-то переворошил их, а затем попытался поставить в прежнем порядке, надеясь, что это будет то же самое письмо. А здесь два письма – все зависит от того, как читать их, и родители Коннора увидели в нем не то, что я хотел выразить. Это письмо, мое письмо. Они думают, его написал Коннор. Мне. Мистер Мерфи читает мои слова наизусть: «А мне хочется, чтобы все стало иным. Мне хочется стать частью чего-то». – Пусть он сам прочитает, Лэрри. – «Хотел бы, чтобы мои слова были значимыми…» – Лэрри, пожалуйста. – «…для всех». Комната погружается в молчание. Я оглядываюсь, не зная, что ожидаю увидеть. Мне нужна помощь. Никого нет. Ни следа мистера Ховарда. Пытаюсь заговорить. У меня не получается. Знакомый приступ – паника. Она охватывает меня каждый день и иногда бывает не слишком сильной, но на этот раз совершенно берет надо мной верх. – Это письмо. Оно не… – Что «не»? – напрягается мистер Мерфи. Я перевожу дыхание: – …не Коннора. Миссис Мерфи смотрит на меня: – Что это значит? – Коннор… – Да? – Коннор не… – Чего он не сделал? – Не писал его. – О чем он, Лэрри? – Он определенно в шоке. – Нет, я просто… это не он. – Я пытаюсь говорить связно, но мои мысли обрываются. – Вот оно, – миссис Мерфи показывает на письмо. Я слышу голос. Он звучал у меня в голове все это время, но только сейчас я обратил на него внимание. Он исходит изнутри, становится все громче и громче. Иди, твердит он. Уходи. – Прошу прощения, но, наверное, мне следует… Миссис Мерфи сжимает мне руки. Мы держим письмо вместе. – Если это не… если Коннор не писал его, тогда… – Синтия. Пожалуйста. Успокойся. Я отвожу глаза. – Мне нужно уйти. – Он сказал тебе хоть что-то? – умоляет миссис Мерфи. – Ты что-нибудь видел? – Синтия, солнышко. Сейчас не время. Я ослабляю хватку, и письмо остается у нее. – Это все, что у нас есть. Все, что осталось от него. – Мне действительно необходимо выйти. Мистер Мерфи поворачивается ко мне. – Конечно, – говорит он. – Мы понимаем. Нам просто хотелось, чтобы ты одним из первых узнал об этом. Миссис Мерфи прячет лицо. Она делает все возможное, чтобы выглядеть нормально. Я тоже стремлюсь к этому, но ничем не могу помочь ей; она сломлена совершенно, и мне жаль ее, действительно очень жаль, я понимаю ее, но не знаю, что делать, находясь наедине с ней, с ними, с самим собой. Я должен идти. Делаю шаг к двери, но они останавливают меня. – Прежде чем ты уйдешь, – Мистер Мерфи достает из внутреннего нагрудного кармана визитку, переворачивает ее и начинает что-то писать на обратной стороне одной из ручек мистера Ховарда. Кладет ручку на место и, глядя мне в глаза, вручает карточку. Она почти у меня в руке, и тут я догадываюсь, что это такое. – На похоронах будут только самые близкие люди, – говорит мистер Мерфи, – но здесь информация о сегодняшнем прощании с ним. Я не знаю, как реагировать на это. Миссис Мерфи вскакивает со стула и хватает меня за вытянутую руку. – Лэрри, посмотри. Это происходит так быстро, что я не могу остановить ее. – Посмотри на гипс. Он подходит ко мне с другой стороны, чтобы увидеть то, что видит она. И на него смотрит выведенное стойкими чернилами имя их сына. Миссис Мерфи поворачивается к мужу, на ее лице появляется ошеломленная улыбка. – Это правда. Это действительно правда. Его «лучший и дражайший друг». Из кабинета директора я сразу бегу в туалет. Склоняюсь над унитазом, но из меня ничего не выходит. Мои кишки вращаются. Круг за кругом, словно я сижу на пассажирском сиденье машины, за рулем которой слепой водитель, и руль дергается то вправо, то влево. Мне хочется избавиться от тошноты, вытолкнуть ее из себя, но у меня ничего не получается. Возвращаюсь в английский класс, но в действительности этого не происходит. Я не могу попасть туда, где я был до того, как вышел из класса. Слышу голос миссис Кичек, но не разбираю слов. Звенит звонок, и я поднимаюсь с места. Перехожу в другой класс, мои кроссовки едва касаются пола. Весь следующий урок я нахожусь в трансе. Затем по громкоговорителю звучит объявление – те самые новости, что я узнал несколько часов тому назад, но так и не поверил в них. – С большой скорбью… один из наших любимых учеников… прощание сегодня с пяти до семи… ученики, которые хотят поговорить с кем-то… Миссис Альварес доступна с настоящего времени. Трагическую новость начинают осознавать другие. Шок на их лицах выводит меня из оцепенения. Это правда. Это действительно правда. Коннор Мерфи мертв. Я думал, это сон. Откуда мне было знать? Никто же меня не предупредил: Эй, тебе следует знать, что ты мертв. День начался, как обычно. Счастливое семейство сидело за кухонным столом. И завтракало. Я же почти ничего не ел. Равно как и Лэрри, тот не отрывался от своего мобильника. Синтия же была слишком занята – обслуживала нас. (Моим родителям нравится, когда я зову их по именам.) Поглощала еду одна только Зо. Мне было влом идти в школу. Но мама и слышать о том не хотела. Сказала, что сегодня первый день учебы и у меня нет выбора. Школа пойдет мне на пользу, сказала она. Все лето она смотрела на то, как я сплю. И отчаялась выдворить меня из дома. Что толку ходить в школу? Они там понятия не имеют, что со мной делать. Если ты не вписываешься в их рамки, тебя отвергают. О гораздо большем можно узнать дома. Читая книги и смотря документальные фильмы и репортажи. По крайней мере, когда я был в Ганновере, то мог упомянуть Ницше, не встретившись потом с пустым взглядом учителя. (К сожалению, эксперимент с частной школой потерпел поражение. Оказывается, назначенный врачом амфетамин, чтобы пережить экзамены – или день, – это нормально, а вот немного травки в твоем шкафчике – дело непростительное. Ханжи и лицемеры. Может, теперь они увидят, что они за ретрограды. Эй, гениальные создания, от марихуаны еще никто не умер. А от таблеток? Ага, вы меня поняли.) Тогда Синтия попыталась подключить к делу Лэрри. В таких случаях есть, над чем посмеяться. Ты идешь в школу, Коннор, он смог выдать только это. Маму вывело из себя, что отцу все по фигу. Они слегка поссорились и разговаривали так, будто я – пустое место. Добро пожаловать в дом Мерфи. Если тебя зовут Зо, приготовься к легкой жизни. Если же приходится быть Коннором, то лучше вести себя хорошо и молчать. Я все-таки пошел в школу. В некоторые стычки не стоит ввязываться. Меня подвезла Зо. Еще одно преимущество моего положения. Младшая сестренка возит меня, куда нужно. Все из-за «Субару», которую Лэрри вручил мне как оливковую ветвь, но теперь она покоится где-то в груде металлолома. (Той ночью на дороге не было оленя. Теперь я могу в этом признаться. Я врезался в дерево, потому что мне так захотелось. Мои самые непонятные решения всегда кончались подобным образом. Я принимал их за доли секунды. Девять раз из десяти я оказывался только слегка ранен. А вот на десятый раз…) Оказывается, я был прав, что не хотел в школу. Мне одному сделали замечание на первом уроке (хотя я не один сидел в телефоне). На меня наехали в столовой. Наехали в компьютерном классе. А я просто пытался заниматься своим гребаным делом. Но даже это мне не позволено. И это был только первый день. А как насчет целого учебного года? Сто семьдесят с чем-то дней. Как я смогу пройти через такое? Я и не смог. Я сбежал с двух последних уроков. Вышел из школы. Мне не удавалось стряхнуть с себя чувство свободного падения. Словно не за что ухватиться. Попытался связаться с единственным человеком, который, как я думал, мог помочь. А когда это не сработало… Я проснулся в больнице. Моя семья была тут. Все они пялились в пол, в свои телефоны, на внутренние поверхности век – куда угодно, только не друг на друга и не на меня. Я знал, что сейчас услышу. Я ни на что не гожусь – мне это известно. Можете не рассказывать. Вылез из кровати прежде, чем кто-то успел сказать хоть слово. Просто вышел из комнаты. Никто не озаботился тем, чтобы последовать за мной. Одна из медсестер за столом для дежурных сказала: Палата 124. Так жалко. Он ровесник Эвана. Я знаю, вздохнула другая медсестра. Первая сестра позвонила по телефону и оставила сообщение: Эй, радость моя, звоню проведать тебя. Хотела узнать, как прошел конец дня. У тебя кто-нибудь расписался на гипсе? Когда я вернусь домой, ты, наверное, будешь спать, но утром мы с тобой увидимся. Я так тебя люблю. Хочу, чтобы ты знал это. Она отложила телефон. Прижала руки ко лбу. Потерла виски. Я не мог в это поверить. В то, кем была эта женщина. Думаю, я знаю вашего сына. Сегодня я расписался на его гипсе. Она ничего не ответила, а просто ушла. Еще одна моя фанатка. Я представил, что Эван рассказал ей о нашей стычке. Представил все так, словно он невиновен. Стоял себе подобно святому, и тут явился большой плохой Коннор Мерфи. И затеял ссору. (Я вовсе не намеревался толкать его. Это было еще одним из мгновенных решений. Если честно, они похожи на коленный рефлекс. Или на что-то более существенное. Это часть моей натуры. То, что я делаю. Разрушаю вещи. Всегда. Хочу я этого или нет. Вещь, которую я разрушаю, может быть лучшей в моей жизни. И мне это известно. И все же я не могу остановиться. Или слишком боюсь этого.) Я пошел обратно по коридору, давая себе клятву быть более терпимым с моим поджидающим меня семейством. Дошел до палаты 124. Заглянул в нее. И увидел его. Мальчика в кровати. Это был я. Я склонился над ним – над другим мной. Серая кожа. Челюсть отвисла. Я получил то, что хотел, так я считаю. Теперь я свободен. Никто не стоит на моем пути. Никто не поджидает меня за углом, установив там капкан. Никто не проверяет, красные ли у меня глаза. Не спрашивает, где шлялся всю ночь. Я уже бывал здесь, в больнице. Все разбиты и сломлены, совсем как я. Даже медперсонал. Просто им это удается скрывать лучше, чем пациентам. Особенно одной медсестре. Маме Эвана. Она своего рода стихийное бедствие, вечно носится по коридорам. Но она кажется мне порядочной. Сегодня в перерыве между работой едва притронулась к своему сэндвичу. Она подыскивала Эвану материалы для колледжа. Не могу представить, чтобы этим занималась Синтия. Хотя я – дело ее жизни. Моя мама предпочитает перекладывать все на кого-либо. Обращается со мной, как с проектом ремонта дома. Нанимает помощников. Обращается к специалистам. Лучшим в своей области. Давайте-ка починим этого ребенка. Делайте то, что нужно делать. Заберите его на ночь или на несколько недель. Напичкайте лекарствами. Индивидуальные сессии. Групповые сессии. У нас есть деньги, сколько нужно. Не экономьте. Только решите нашу проблему. И поскорее. Мой муж – в нетерпении. Теряет веру. Спрашивает, зачем бросать деньги на ветер. Ведь все остается по-прежнему. Может, лучше поставить крест на этом проекте. Прекратить работу над ним. По крайней мере, на какое-то время. Давайте подождем. Посмотрим, что из этого получится. И вот, что получилось. Глава 6 Придя домой, я пишу Джареду, насылая на него ураган слов о том, что случилось с моим письмом, как его наконец вернули мне (на время) родители Коннора, которые решили, что оно написано Коннором, и теперь считают, будто мы с ним были лучшими друзьями, и это смехотворное мнение получило подтверждение, поскольку в самую последнюю минуту они увидели мой гипс. Перечитываю написанное. Джаред дает на все это единственно разумный ответ: Твою. Мать. Я знаю. Так. Твою. Мать. Я знаю. Я пытался сказать им правду. Действительно пытался. Так. Твою. Мать. Блин. Не могу поверить во все это. Я о Конноре. Его действительно больше нет. Я разговаривал с ним всего несколько дней назад. И больше уже не поговорю. Не пройду мимо него. Не услышу болтовни о том, что он портит школьное имущество. Никогда. Я знал этого мальчика с начальной школы. Иногда он на время куда-то исчезал, и мы с ним не были друзьями или даже приятелями, но все же он являлся частью нашей группы, нашего класса, нашего года. На моей памяти еще никто не умирал. Все мои бабушки и дедушки живы. Я даже не терял домашних питомцев. Самое печальное, что случалось в моей жизни, – смерть знаменитых людей. Тебе кажется, что ты провел столько времени с этим человеком, потому что смотрел его фильмы, слушал его музыку, а потом он умирает. И воздуха словно становится меньше, и ты чувствуешь сильную, охватывающую тебя всего печаль, но затем, довольно скоро, может, даже через несколько минут, это ощущение испаряется, и ты продолжаешь жить своей жизнью. Но прошло уже несколько часов с тех пор, как я разговаривал с родителями Коннора, а в животе у меня по-прежнему неспокойно. Разумеется, смерть Коннора является причиной этого где-то наполовину. В большое смущение меня ввергает еще одно обстоятельство. То, что некоторые считают, будто мы были друзьями. Я должен исправить это. Ты пойдешь прощаться с ним? Нет. С какой стати? Не знаю. Разве это не будет правильно? Чувствую, что должен пойти. Ты же понимаешь, что на самом деле вы с ним не были друзьями, верно? Я знаю это. Но ты бы видел их лица. Его мама… И его папа так посмотрел на меня, когда я уходил. Думаю, они ждут, что я там буду. Что мне делать? Оставайся дома. Вот что. А что если я их как-нибудь встречу и они спросят, почему меня не было? Как часто ты встречаешь Мерфи? Что мне надеть? С какого хрена мне это знать? У нас это не принято. Мы собираемся у кого-нибудь дома и налегаем на пастрому и бублики. Начало через два часа. Ты можешь там со мной встретиться? Я ждал ответа Джареда, но он ничего больше не написал. Кого я хочу обмануть? Я не иду на прощание с Коннором. Я остаюсь дома. Это будет нормально. Они и не заметят, что меня нет. В мои обязанности не входит быть там. Как сказал Джаред, на самом-то деле мы не были друзьями. Скидываю кроссовки и открываю ноутбук. Моя цель – отвлечься от темы Коннора, но это невозможно. Вся школа говорит о нем. Рокс: Спи спокойно, брат. Кристен Кабаллеро: Мне так грустно. L Кайла Митчел: Никогда не думала, что КМ уйдет вот так. Алана Бек: Все еще не могу поверить ужасным новостям о Конноре Мерфи. На этой фотографии он выглядит таким счастливым. Хорошо видно, какая у него душа. Таким мы его и запомним. Поделитесь этим постом, если вы согласны со мной. Все пересылают одну и ту же фотографию Коннора. Она сделана года два назад – волосы у него на ней короткие и видны уши. Рубашка с пуговицами на воротнике, нежно-голубая, – я не видел, чтобы он носил такой цвет, и, что еще более странно, он широко улыбается. Он обнимает кого-то, похоже, другого парня, но того отрезали от него, и видно только его плечо. И все это странно, потому что, когда я закрываю глаза, образ Коннора, являющийся мне, противоположен тому, что запечатлен на этой фотографии. Почему он сделал это? То есть я понимаю, в какой тяжелой депрессии может оказаться человек. Знаю также, что, когда твоя психика не в лучшем состоянии, самая тривиальная вещь может обернуться непреодолимой, и совершенно внезапно ты вступаешь на темный путь и не можешь найти дорогу обратно. Но что если эта вещь, что встала на пути Коннора, – я. Что если он пошел на это из-за меня и моего письма? Бессмысленного письма. Не надо было писать его, это теперь яснее ясного. Я наконец-то высказался правдиво, и из правды родилась большая ложь. Смотрю на гипс. Я бы содрал его со своей руки, если б смог. И мне плевать, что рука еще не зажила. Я хочу избавиться от него. Глядя на огромную подпись Коннора, вспоминаю о том, что лежит у меня в кармане. Достаю визитную карточку, которую дал мне его отец, переворачиваю ее и читаю: Похоронное бюро Мак-Дугала Бауэрс + Франклин с 17 до 19 Она не только написана от руки, но и вручена из рук в руки. Взгляд, которым он смотрел мне в глаза, был беспомощным, как у животного. Он казался выразительнее любых слов. Словно напоминал о том, что появление на прощании с Коннором – мой долг как человека. Снова смотрю на адрес. Похоронное бюро находится неподалеку от нашего дома – можно дойти пешком. Как я могу не появиться там? Его родители ждут от меня этого. Я не хочу подвести их. Или Коннора. Ведь я его должник, разве не так? Я плохо его знал, но до сих пор ощущаю с ним некую связь, и будет естественно выразить свое почтение человеку, который умер. От других по отношению ко мне я хотел бы того же. И сейчас, думая над этим, я гадаю, кто сподобится прийти на мои похороны. Несомненно, мама. Бабушки и дедушки, конечно. Но кто еще? Прилетит ли папа или ограничится тем, что пришлет цветы? Встаю с кровати и распахиваю дверцу шкафа. Где-то в его недрах прячется пара хороших черных туфель. Не помню, когда в последний раз надевал их. Может, они еще годятся мне. Я появлюсь там всего на несколько минут. Быстро развею имеющее место заблуждение и уйду. Делов-то. Так будет правильно. Пожалуй, это единственное, что способно изгнать из моего живота сатанинских бабочек. Согласно карте на мобильнике, я пришел, куда направлялся. Это неприметное одноэтажное здание, отстоящее от дороги, парковка находится за ним. Я проходил мимо него тысячу раз по пути в школу и домой и никогда не задумывался, для чего оно предназначено. Теперь, совершенно точно, я всегда буду думать об этом. Подходя к зданию, опускаю рукава и как можно сильнее натягиваю их на кисти рук. После долгих раздумий о том, что надеть, я остановился на моей любимой рубашке цвета хаки и черных туфлях из шкафа, которые пришлось вычистить кухонной мочалкой (прошу прощения, мама). Не успел я приблизиться к зданию, как передние двери распахнулись, и из него вышел мужчина в костюме, ждущий моего прибытия. Я планировал немного помедлить, подождать кого-нибудь и зайти в помещение вместе с этим человеком, но уже поздно. Меня заметили. Я ускоряю шаг. Мужчина в костюме склоняет голову, когда я прохожу мимо него, и закрывает за мной дверь. Внутри в хорошо освещенном коридоре звучит приглушенный разговор и витает запах духов. На приставном столике фотография семьи. На ней Коннор – совсем мальчик, бледный и худой, лет ему здесь, наверное, десять. Зо послушно стоит рядом с братом, стараясь спрятаться у него за плечом. Я не видел ее сегодня, может, это неподходящая мысль для такого момента, но это правда. Я гадаю, как она все восприняла, и надеюсь, что она в порядке. Рядом с фотографией лежит гостевая книга, в которой уже расписалась дюжина присутствующих. Все имена мне не знакомы. Оглядываюсь на мужчину в костюме, смотрящего в окно. Пишу свое имя в книге. Если Мерфи не заметят меня в толпе, это будет для них доказательством того, что я здесь был. Добираюсь до конца коридора, ноги у меня дрожат. Мгновенно понимаю, что у меня нет шанса остаться незамеченным. Приближаясь к задней комнате, думаю о том, как замечательно, что мои одноклассники способны говорить тихо. А теперь понимаю, в чем дело. Их голосов не слышно, потому что их здесь нет. Никого из них. Уйти. Немедленно. Разумеется, я должен сделать именно это. Что очевидно. Но я не успеваю. Мое внезапное появление в дверях замечено всеми. Миссис Мерфи, разговаривая с кем-то, встречается со мной взглядом. Отступать поздно. Приказываю ноге сделать шаг вперед, а затем так же поступаю с другой и скоро иду по комнате как обычный человек. Хочу найти, куда сесть, и вдруг вижу знакомое лицо, заставляющее меня остановиться. – Миссис Г.? Что вы здесь… – перебиваю я сам себя. Я не намеревался говорить что-то подобное вслух. Эти слова вылетели из моего рта от удивления, а теперь я должен загладить свою промашку. – Рад видеть вас, то есть знаете, это хорошо, что вы, что… вы здесь. – Сам не понимаю, что несу. Она кажется невозмутимой, углубленной в собственные мысли. Какую-то секунду я гадаю, связан ли тяжелый взгляд ее глаз с попыткой узнать во мне прежнего ученика. Но затем она наконец начинает говорить, и ее слова не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к моим неуклюжим высказываниям. Со стоической улыбкой она произносит лишь: – Коннор был особенным мальчиком. Киваю в знак согласия, спешу отойти в сторону и нахожу место в задних рядах. Смотрю в затылок миссис Г., на вены на ее шее, на короткие седые волосы. Ее я меньше всего ожидал здесь увидеть. Я никогда не учился у нее и радовался этому, потому что она была сердитой и строгой. Если она замечала тебя в коридоре, то даже если ты еле тащился, велела замедлить шаг. Так что нет ничего удивительного в том, что они с Коннором были взрывоопасным сочетанием. И все же, даже после того, как он швырнул в нее принтер, она здесь. А это о чем-то да говорит, потому что на прощание пришло вряд ли больше двадцати человек. Почти все – взрослые. Мужчины в костюмах, я – единственный здесь идиот, вырядившийся, как официант. Оглядываюсь, надеясь увидеть рыжие волосы. Зо здесь нет, и я не могу представить, что может быть тому причиной. Большинство присутствующих собрались вокруг родителей Коннора в передней части комнаты, полной цветов. Позади них гроб с телом. Я не ожидал увидеть его. Думал, гробы приносят только на похороны. К счастью, он закрыт. И все же игнорировать его трудно. Присутствие Коннора. Где же все? Коннор Мерфи не был популярным мальчиком или любимчиком класса, но я все же полагал, что хоть несколько человек да придут. Мы все знали этого парнишку, росли вместе с ним, видели его в коридорах. Разве это ничего не значит? Где же Рокс, и Кристен Кабаллеро, и Алана Бек? Они написали о Конноре в интернете, но не обеспокоились тем, чтобы выразить свои соболезнования лично? Нужно было послушаться Джареда и остаться дома. Ладно, проскользну через заднюю дверь, когда никто не будет видеть. Притворюсь, что иду в туалет, и слиняю. Мысленно даю знать своим ногам об этом плане. Но у меня нет возможности усовершенствовать стратегию бегства. Рука миссис Мерфи взлетает вверх и начинает хватать воздух. Поворачиваюсь. Позади меня никого нет. Ее глаза становятся шире, она хочет, чтобы я понял, что ей нужно. А нужно ей, чтобы я подошел к ней и всем этим людям, вместо того, чтобы самой подойти ко мне. Медленно, осторожно встаю и заставляю себя пройти мимо миссис Г. в переднюю часть комнаты. Повторяю про себя слова, которые сочинил по пути сюда: Я написал письмо. Мы не были друзьями, но он мне очень нравился. Я сожалею о вашей потере. Пропускаю несколько строчек. Несколько ключевых слов. Мои мозги перегрелись. Носки можно выжимать. Миссис Мерфи подзывает меня к группе людей, среди которых стоит. Мистер Мерфи протягивает руку: – Рад видеть тебя, Эван. Спасибо, что пришел. – У него пугающе сильное рукопожатие. Я извиняюсь за то, что так вспотел, но он, похоже, не слышит меня. Миссис Мерфи сжимает меня в объятиях крепче, чем это сделала бы моя мама. Ее ожерелье какими-то своими зубцами впивается мне в грудь. Я сожалею о вашей потере. – Да ты весь дрожишь, бедняжка. Это я написал письмо, а не Коннор. Она ослабляет хватку, но держит меня так, что мне приходится смотреть ей в глаза. Вымучивает улыбку, затем поворачивается лицом к людям рядом. – Это Эван, да будет вам известно. – Привет, Эван! – Эван был ближайшим другом Коннора, – говорит миссис Мерфи. Мы не были друзьями, но он мне очень нравился. – Мы так скорбим о вашей потере. Они говорят это мне. Это меня им жалко. Миссис Мерфи уводит меня прочь от остальных и останавливается прямо перед гробом с телом Коннора. Отворачиваюсь и пялюсь по сторонам. – Я так счастлива, что ты здесь, – говорит она, но ничего ни в ней, ни в этом месте счастливого нет. Я написал письмо по указанию моего психотерапевта. Коннор забрал его у меня. Я знаю, что нужно сказать это, но слова не идут с языка. – Мы говорили с Лэрри о том… – Она останавливается, чтобы сделать глубокий вдох, ее рука словно помогает ей набрать в грудь кислород. – Нам было бы приятно, если бы ты пришел к нам поужинать. У нас столько вопросов о… – Она снова замолкает, набирая в грудь воздух. Да, не только у меня проблемы с речью. – Обо всем. О тебе и о Конноре. О вашей дружбе. Если у тебя выдастся свободный вечер, который ты сможешь провести с нами, мы будем очень благодарны тебе. Очень благодарны. Даже просто посидеть с тобой значит для нас так много. – Я… – Подумай над этим. Здесь нет никакой спешки. Она выдыхает, опять обнимает меня, а потом возвращается к своей группе людей. Теперь можно и исчезнуть. Поворачиваюсь к двери и чуть не налетаю на кого-то: на Зо. Восстанавливаю равновесие, а она тем временем приходит в себя. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает она. Хороший вопрос. Вот только хорошего ответа у меня на него нет. Она плачет. Это видно по ее припухшим красным глазам. – Мне жаль, – говорю я, – твоего брата. Скрестив руки, я крепко обнимаю ее. Она кивает, только раз, и идет дальше. Бросаю еще один взгляд – на него, то есть на гроб, в котором он лежит, – и позволяю себе выйти на улицу. Миссис Горблински. Оторвала-таки жопу от стула. Все думали, она мой заклятый враг. Наверное, из-за той истории. Легенды. Вот как бывает с легендами. Факты отодвигают в сторону и заменяют чем-то поинтереснее. Здесь есть и моя вина. Я слышал эту байку столько раз, даже сам ее рассказывал. И начал верить в эдакую простенькую историю: Коннор Мерфи швырнул принтер в миссис Г. Да, но… Это было давно. Во втором классе. Я смутно это помню. Нам всем давали задания. На стене висела табличка: дежурный по столовой; тот, кто объявляет расписание; кто стирает с доски; кто, ну, вроде как медбрат; кто мусор выбрасывает. Самым почетным званием был лидер строя – тот, кто шел впереди всех учеников, выстроившихся в одну линию. Все хотели быть лидером строя. Для меня это значило быть главным. Все контролировать. (Мы не лечили рак, но, можете мне поверить, в то время все у нас было очень круто.) Каждый день миссис Г. перемещала наши имена на табличке на одного человека вперед. Я ждал своей очереди, глядя, как мое имя постепенно приближается к верхней строчке. Наконец время пришло. Я явился в класс разодетым – очень был взволнован. Но что-то пошло не так. Меня не назначили лидером строя. Дали другое задание. Хотя этот день должен был стать моим днем. Класс выстроился в затылок кому-то еще. Я подошел к миссис Г. Коннор, сейчас не время задавать вопросы. Она была теткой без дураков. Все у нее было по правилам. Как надо. Соблюдала порядок. А тут порядок нарушился. Недоглядела она. Миссис Г. все сейчас же исправит. Все будет, как надо. Я сказал ей, меня пропустили. Встань в строй, Коннор. Но сейчас моя очередь быть… Ты слышал, что я сказала. Нет. Это несправедливо. И я встал впереди строя. Один из мальчишек оттолкнул меня. Я попытался все объяснить. Но уже начинал злиться. Казалось, стены наваливаются на меня. На глазах выступили слезы. Коннор, пожалуйста, встань на свое место в строю. Но… Коннор, я не буду повторять тысячу раз. Но сегодня моя очередь быть лидером строя! Я схватил первое, что попалось под руку. Взялся за принтер обеими руками и сбросил его со стола. Он заскользил по полу и остановился у ног миссис Г. Поддон сломался, отлетев на другую сторону класса. Наступила тишина. Все пялились на меня. Миссис Эмерсон вывела класс в коридор. Миссис Г. осталась со мной и попыталась успокоить. Я не мог даже смотреть на нее. Вот и все. Считается, что на этом история закончилась. Я взбесился и бросил принтер в миссис Г. Но это не было концом. На следующий день принтер стоял на своем месте, без поддона. А в расписании заданий я значился лидером строя. И миссис Г. пересадила меня поближе к своему столу. И дала мне маленький блокнот. Если у меня будут проблемы или вопросы, я могу вырвать из него чистый листок, скатать в комок и положить в стеклянный кувшин у нее на столе. Она не перестанет из-за этого вести урок. Не потерплю больше никаких разрушений, сказала она. Но пообещала, что, если я положу комок бумаги в кувшин, она его увидит. И когда настанет подходящий момент, подойдет ко мне. Но я должен быть терпеливым. Если я буду таким, она выслушает меня. И услышит. Все в школе знали о принтере. Эта история преследовала меня. Слоган фильма обо мне, говорящий, чего можно от меня ожидать. Говорящий, что мне можно ожидать от самого себя. Я был злодеем. Такая у меня была роль. А миссис Г. стала жертвой. И много лет наша история была такова. Но здесь нужно кое-что подправить. Она ошиблась. Я тоже. Глава 7 По дороге домой после прощания с Коннором я написал Джареду, печатая быстрее, чем шел. Почему я туда отправился? Говорил тебе, не ходи. Я просто хотел поступить правильно. Кто сказал, чтобы ты сделал это? Они пригласили меня на ужин. Хотят побольше узнать о Конноре и мне. О нашей «дружбе». Это становится интересно. Когда двинешь? Не думаю, что способен на это. Сфоткай там все. Мне интересно, какой у них дом. Останавливаюсь на оживленном перекрестке, мимо проносятся машины. Уже восьмой час. Оксфордская рубашка словно душит меня. Хочется забраться в постель и укрыться с головой одеялом. В последнее время, если я выхожу из дома, дело кончается новыми проблемами. Сигнал светофора переключается, я снова иду (и печатаю). Значит, ты считаешь, нужно пойти на ужин? Теперь ты обязан сделать это. Что ты собираешься сказать? Правду. Мне нужно рассказать им правду и покончить с этим. Правду. Неужели? А что? Ты хочешь пойти к ним домой и объяснить, что единственная вещь, которая осталась от их сына, – какое-то странное сексуальное письмо, которое ты написал сам себе? Ты хоть понимаешь, что можешь загреметь в тюрьму, если тебя вычислят, понял? Но я ничего такого не делал. Ага. Мне ужасно говорить это тебе, Эван, но ты уже мог дать ложные показания. Но это же только под присягой? В суде, например? А ты не клялся? В определенном смысле? Хм, на самом деле нет. Сделай себе одолжение и выслушай меня на этот раз. Хочешь, чтобы у тебя опять был эмоциональный срыв,