Издание публикуется с разрешения Canongate Books Ltd и литературного агентства Van Lear
© Matt Haig, 2004
© Ксения Чистопольская, перевод на русский язык, 2018
© ООО «Издательство Лайвбук», оформление, 2019
Посвящается Андреа
Главная задача отца и мужа – обеспечивать безопасность семьи.
Дэвид БЕКХЭМ
Премудрость вопиет на стогнах,и никто не внемлет ей.Уильям ШЕКСПИР[1]
Собаки любят говорить.
Мы говорим все время, без остановки. Друг с другом, с людьми, с собой. Говорим, говорим, говорим. Конечно, мы не разговариваем, как люди. Мы не открываем рот и не произносим фразы, как это делают они. Мы не можем. Мы видим, какой это приносит вред. Мы знаем слова, мы все понимаем, мы владеем речью, но наша речь длится, она не прекращается, когда мы решаем закрыть пасть. Всякий раз, когда мы обнюхиваем, лаем, тычемся носом в пах, поливаем фонарный столб, мы высказываем, что у нас на уме.
Так что, если хотите правды, спросите пса.
Но люди не всегда нас слышат. Они не всегда считают, что нам есть что сказать. Они приказывают, мы слушаемся. Сидеть. Место. Гулять. Ко мне. Апорт. Вот и весь разговор, что нам дозволен. Все, с чем люди могут сладить.
Но нас не удержать. В смысле, другие породы могут сильно злиться по этому поводу и порой прибегать к языку, который люди способны понять. Что до лабрадоров, мы готовы ждать. И к тому же, так мы многому учимся. Мы сидим и слушаем все это. Мы слышим ложь и чуем правду. Особенно в Семьях.
В конце концов, кто, как не собака, видит целостную картину? Кто, как не собака, может сидеть и наблюдать, что происходит за дверью каждой спальни? Ролевые игры перед зеркалом, хныканье под пуховым одеялом, непрекращающийся диалог их безволосых тел? Мы – единственные свидетели.
И мы рядом, когда они готовы излить душу. Когда они готовы раскрыть свою невысказанную любовь.
Мы всегда рядом. Слушаем все и безмолвно их утешаем.
Я проснулся этим утром, будто ничего не случилось.
В первые туманные мгновения я чувствовал себя почти нормально, как раньше, когда Хантерам еще не грозила беда. Но потом я медленно сфокусировался на ботинках, брошенных у задней двери, и волна тошноты накрыла меня. Все вернулось. А главное – едкий привкус крови вновь возник в моей глотке, и я затосковал по времени, когда не сознавал, чего стоит охранять безопасность Семьи.
Затем, вслед за страхом, я ощутил странное чувство облегчения, когда вспомнил, что должно случиться сегодня.
Я вспомнил, что должен умереть.
Мы на тротуаре возле дома Милого Мистера Ветеринара, когда Адам усаживается возле меня на корточки.
– Прости, Принц, – говорит он, и его рука опускается на мой ошейник. – Это все я виноват.
Я пытаюсь сказать ему, что все это, вообще-то, моя вина. Но, конечно, он не понимает. Он открывает дверь, и все оглядываются на нас, когда звенит колокольчик. Адам подходит к регистратуре, но там никого нет. Пока мы ждем, я чувствую, что все собаки обращают на меня внимание, замечают мой запах.
Я чую другого лабрадора, позади, но не оборачиваюсь посмотреть. Напротив, я быстро оглядываю тех псов, что сидят с хозяевами вдоль дальней стены. Трехлапая немецкая овчарка. Бордер-колли, клацающий зубами. Бобтейл, смеющийся про себя из-под косматой белой челки. Есть тут и кошка, шипящая за дверью своей клетки.
Конечно, никто не знает, почему я здесь – еще слишком рано.
Еще один запах подплывает ко мне – тошнотворно сладкие духи.
Женщина вернулась за стойку, хотя я не вижу ее.
– Это, э, мистер Хантер, – говорит Адам, прежде чем махнуть в мою сторону. – С Принцем. Мы записаны на полдесятого.
Женщина листает страницы.
– Мистер Хантер. Девять трид… – Внезапно она замолкает, перевешивается через стойку, чтобы посмотреть. Ее лицо – необъятная безволосая плоть, раскрашенная оранжевым. – Разве он не должен быть в наморднике? – Ее голос теперь тревожно напряжен.
– Все хорошо, – говорит Адам, выдавив подобие улыбки другим людям в комнате. – Он уже бывал тут раньше, и никогда не создавал проблем. Он всегда был… хорошим псом.
Повисает молчание. Но это не настоящее молчание, потому что звуки боли и страха пробиваются из другой комнаты.
– У нас есть намордник, – говорит женщина.
– О. – Я чую, что он хочет и дальше меня защищать, но не знает, как.
– Таковы правила, понимаете, для опасных собак.
– Хм, ладно.
Она вручает Адаму намордник, и он вновь садится передо мной на корточки, на этот раз не выказывая сочувствия. Я не виню его за это. Вовсе нет. Этого ему никогда не понять.
Намордник крепко сжимает мой нос и мешает нюхать.
– Так, – говорит Адам, – идем, малыш. – Я чувствую, что он вот-вот расплачется, но старается взять себя в руки.
Он садится на единственный свободный стул, усадив меня прямо рядом с лабрадорихой, чей запах я учуял раньше. Я знаю, что она молода, моложе меня, и ее болезнь не серьезна.
– Долг превыше всего, – говорит она, обнюхивая сбоку мою морду.
– Долг превыше всего, – нюхаю я ее в ответ, сквозь намордник, надеясь, что на этом все закончится.
Она обнюхивает меня еще, затем садится.
– Ты тот самый, – говорит она. – Верно?
– Я не понимаю, – отвечаю я ей, хотя боюсь, что все понял верно.
Она оглядывается вокруг, проверяя, что другие собаки не слушают:
– Ты тот, кто нарушил Пакт лабрадоров.
Я сглатываю. Я хочу ей солгать. Я собираюсь солгать ей. Но она поймет, что я вру, и начнет задавать еще больше вопросов. И вокруг полно других животных, поддерживающих мою смерть. Допрос может продолжаться вечно.
И я говорю правду. Я говорю:
– Да, это я.
Смотрю на неё. Она выглядит так, словно кто-то дернул ее за хвост.
– Почему? Что тебя заставило?
– Это долгая… – Прежде чем мне удается закончить, открывается дверь. Звенит колокольчик. Это спрингер-спаниель, тянет хозяина вперед.
Как только он замечает меня, его нос дергается. Унюхав мою вину, он начинает лаять:
– Это он! Это он!
Хозяин пытается его угомонить.
– Тише, Мёрдок! Тише!
Но, конечно, Мёрдок не обращает внимания и продолжает лаять.
– Это он! Это он! Тот, кто нарушил Пакт лабрадоров!
Другие собаки присоединяются к нему.
– Это он! – лает трехлапая овчарка.
– Это он! – тявкает бордер-колли.
– Это он! – хихикает бобтейл.
Мёрдок теперь играет на публику.
– Лабрадоры в кризисе! Пакт был фальшивкой! Собаки для собак, а не для людей! – Он начинает задыхаться в ошейнике. – Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
Кошка крутится в клетке в испуге, шипя еще яростней, чем прежде.
– Пожалуйста, успокойте своих животных! – требует женщина за стойкой. Но несмотря на старания людей, лай лишь становится громче.
– Видишь? – говорит мне соседка-лабрадориха. – Видишь, что ты наделал? Спрингеры решат, что они победили! Лабрадоры потеряют веру! Начнется анархия!
И словно в доказательство ее слов Мёрдок вырывает свой поводок, допрыгивает до стойки и начинает слизывать краску с оранжевого лица женщины.
– Простите, я не хотел нарушать Пакт, – говорю я, пытаясь убедить не только лабрадориху, но и себя. – Но у меня не было выбора.
– Не было выбора?
– Пакта недостаточно. – Я оборачиваюсь и смотрю на нее, а затем на Адама, который пытается защитить мои уши от шума.
– Но почему? – Хотя она неизбежно расстроена моим святотатством, я вижу, что она искренне пытается понять. И, пока вокруг нас стоят шум и хаос, я впервые понимаю, что для людей еще может оставаться надежда.
Держа в голове эту мысль, я начинаю отвечать на ее вопрос.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Долг превыше всего
Счастье и безопасность человеческих Семейств покоится на жертве.
Нашей жертве.
Мы – последние собаки, которые понимают, что долг превыше всего. Мы последние, кто знает, что человеческие Семейства держат в своих руках наше будущее. Никогда еще не было так сложно поддерживать гармоничную Семейную среду, и никогда это не было столь жизненно необходимо.
Лабрадоры должны посвятить каждую крупицу своих жизней защите хозяев, если мы хотим достичь Вечной Награды. Если хоть один лабрадор не исполнит своей задачи, вся миссия будет подвергнута риску.
Все меньше Семейств заводит собак для защиты, и еще меньше заводит лабрадоров. Это значит, что наше влияние на человеческое общество скоро начнет угасать. Чтобы предотвратить эту ужасающую ситуацию, каждый лабрадор, в Семье он живет или нет, должен действовать в интересах своих хозяев.
Если мы поддадимся инстинктам и забудем о тех, кто заботится о нас, мы никогда не воссоединимся с нашими Семьями после смерти. Поэтому мы должны постоянно помнить высшую истину: разувериться в людях означает разувериться в самих себе.
Я был в саду с Адамом.
Лежал на боку, в траве, нежась на солнце под теплым ветерком. Приложив ухо к земле, я мог слышать нежный пульс земли глубоко внизу. Та-дам. Та-дам. Та-дам.
Адам не слышал звуков земли. Он вовсю сражался с розовым кустом. И, хоть он и был вооружен железными ножницами, розовый куст явно побеждал.
– Ах. Дрянь. Боже. Ах. Черт. Подери, – сказал он, когда колючие стебли предприняли необходимые защитные меры. В конце концов, хотя несколько щелчков ножницами были успешными, он отступил и признал поражение.
– Не знаю, малыш, не знаю, – сказал он мне, отирая бровь тыльной стороной руки в перчатке. Бросив быстрый косой взгляд на солнце, он отвернулся, наклонился и занялся более нежными отростками.
Щелк, щелк, щелк.
Старался, чтобы Природа знала свое место.
Позже, когда спустились сумерки, Адам повел меня на вечернюю прогулку.
В парке было много людей-подростков, которые сидели на стене. Они делали это каждую неделю, просто приходили и сидели.
Адам старался к ним не приближаться. Он знал некоторых по школе и, думаю, предпочитал оставаться неузнанным. Так что он держался другой стороны парка, искал палочки.
Я увидел одну прежде него, подходящей длины, и носом привлек внимание. Он слабо улыбнулся и, погладив мою шею, подобрал палку.
– Хорошо, Принц, хорошо.
После пары ложных бросков он завел руку за плечо и кинул палку. Я побежал, быстро, пока она летела по воздуху прямо в небо. Я бежал и смотрел на нее, не спуская глаз, даже когда цветы били меня в грудь, смотрел, ждал, когда она достигнет высшей точки, помедлит, не двигаясь, прежде чем вернуться вниз – быстро, еще быстрее – пока не упадет на землю передо мной, неловко подпрыгнув. Не успев замереть, палка оказалась у меня в зубах, и я побежал к Адаму, торжествуя.
Потом мы повторили ритуал еще два раза. Бросок. Лови. Принеси. Бросок. Лови. Принеси. Мы оба в равной степени наслаждались этим. Для меня главное было приносить, я чувствовал удовлетворение, возвращая вещи обратно. Чтобы начать сначала. Закономерность. Повторение. Для Адама, правда, главным был сам бросок. Отпускание.
Посреди четвертого захода, когда палка упала, кто-то закричал. Сперва я не расслышал слов, и Адам тоже, и мы подошли поближе к стене парка.
Увидев, что мы приближаемся, один из подростков, мальчик, встал.
– Прости, – сказал Адам. – Я не расслышал. Как ты меня только что назвал?
– Задрот. Я назвал тебя задротом, – и затем, бросив скорый, воодушевляющий взгляд на одного из друзей, он добавил: – Сэр.
Подростки засмеялись, их головы теперь склонились к земле.
– Очень смешно. Я удивлен, что консультант по профориентации не посоветовал тебе стать юмористом.
– Не важно, – мальчик глубоко затянулся сигаретой. – Но вот в чем дело, я теперь не в школе, так что не обязан терпеть все твое дерьмо.
– Да, уверен, для тебя это большое облегчение.
– Отъебись, сэр.
Он плюнул, помечая свою территорию.
Я подошел и понюхал его. От него пахло поврежденной кожей. Он был ранен под одеждой.
– О, глянь, он натравил на тебя своего пса, – сказал другой мальчик, прикрыв рот рукой.
Я зарычал.
– Ой, сейчас обделаюсь. На помощь! На помощь!
Снова смех.
– Иди сюда, Принц.
Я вернулся к Адаму по команде. Он взял меня за ошейник и пристегнул к поводку, прежде чем выйти из парка. Когда мы начали переходить дорогу, я что-то учуял позади.
Я обернулся и увидел бутылку, летящую по воздуху. Она разбилась у моих лап, разбросав в разные стороны тысячи невосстановимых осколков. Адам испуганно подпрыгнул.
И снова подростки рассмеялись.
– Задрот! – Закричал парень в последний раз, прежде чем мы повернули за угол.
– Все хорошо, мальчик, – уверил меня Адам. – Все хорошо.
Хэл сыпал белый порошок в стакан и заливал водой. Вот уже несколько дней он был в пижаме.
– Мама еще в больнице, – сказал он Адаму, хотя его не спрашивали.
– О, – ответил Адам. – А Лотти?
– Да, она вернулась. Мама Сары ее привезла. Она наверху.
Адам начал рассказывать Хэлу о брошенной бутылке, но не успел закончить, как Хэл согнулся, хватаясь за живот. Затем он повернулся и быстро побежал в ванную. Неприятные запахи остались.
Адам пошел смотреть телевизор.
Я последовал за ним, и, поскольку Кейт еще не вернулась, свернулся калачиком возле него на софе.
Он гладил меня по голове, переключая каналы, и не задержался на собаках, играющих на пианино, и танцующих кошках.
Хэл вернулся из туалета, все еще держась за живот.
– Как ты? – Спросил его Адам.
– Все так же.
– О боже.
Шарлотта спускалась по лестнице. Она оставила открытой дверь своей спальни, чтобы музыка просочилась на первый этаж. Адам и Хэл ничего не сказали, когда она вошла. У Шарлотты, похоже, был новый образ.
– Все хорошо, засранец? – обратилась она к брату.
– Не говори так, – отозвался Адам.
– Почему? Это ведь правда?
– У него понос. Он плохо себя чувствует. А что у тебя с лицом? Ты похожа на Смерть.
– Это макияж.
– Не волнуйся, папа, – сказал Хэл в притворном ободрении, все еще держась одной рукой за живот. – Ей тринадцать. Она растеряна и сбита с толку. Ей нужно экспериментировать с разными образами. На прошлой неделе Бритни, на этой – Мэрилин Мэнсон. Мы должны постараться и быть рядом… – Он схватился за живот и издал звук, который означал, что ему больно.
– Отвянь, засранец, – и прежде чем Адам успел отчитать ее, она уже вернулась наверх.
Когда Кейт вернулась домой, Адам спросил, как ее отец. Она не ответила, по крайней мере, не прямо.
– Кто оставил это там? – спросила она.
– Что?
– Собачий поводок. Почему его не убрали?
– Я собирался. Меня осыпали оскорблениями дети в парке. Я преподавал у них…
Кейт прошла дальше, в кухню.
– О, Адам, взгляни на этот беспорядок.
– Любимая, прости. Ну же, сядь. Ты выглядишь усталой.
Я подошел понюхать ее, и все было так же, как часто бывало по вечерам. Больничные запахи. Дедушка Билл. Должно быть, она держала его за руку, заметил я, обнюхивая ее. И должно быть, она держала его долго, потому что запах был сильнее, чем прошлым вечером, когда они навещали его все вместе.
Кейт взглянула вниз, когда я нюхал ее, и мягко улыбнулась. Той улыбкой, что берегла для меня.
– Здравствуй, Принц.
Позже, когда меня закрыли, вернулась Лапсанг. Ее не было два дня, и я начал ощущать ее отсутствие. Конечно, она уходила и прежде, много раз, по правде говоря, она отсутствовала больше, чем была дома. Но все равно, после неловкого начала наши отношения наконец расцвели, и когда ее не было вечерами, мне не хватало собеседника.
И когда она царственно проскользнула сквозь кошачью дверцу, мое сердце забилось.
– Где ты была? – спросил я ее. Мой тон был любопытствующий, а не сердитый.
– Всюду, – проурчала она. – Всюду.
– Думаю, Семье тебя не хватало.
Она оглядела меня тяжелым скептичным взглядом.
– Думаю, ты обнаружишь, что Семья даже не заметила.
– Будь уверена: они скучали.
– Что ж, дорогой, им придется скучать по мне еще, ведь я вернулась ненадолго.
– Но…
– Вообще-то, я подумываю вовсе уйти.
– Ты не серьезно.
– Боюсь, что серьезно, сладкий, – она лизнула свою лапу. – Тебе никогда не хотелось уйти? – спросила она, потянувшись в корзинке.
– Не понял?
– Тебе порой не хотелось просто уйти, убежать, начать все заново?
– Нет. Должен признать, что нет.
– О, а мне да. Вообрази, какая это свобода. Представь, дорогой. Ходить от дома к дому, создавая новые характеры, новые имена, и получая неиссякаемый запас молока.
– Но ты бы не смогла, верно? Ты бы не смогла оставить Семью навсегда?
– А почему бы и нет?
– Ты бы скучала по всем.
– О, нет. Видишь ли, тут ты ошибаешься. Я бы вовсе не скучала по ним. Ни капельки. Я бы просто думала обо всех новых коленках, на которых я могла бы лежать.
Я вздохнул.
– Думаю, ты отрицаешь.
– Отрицаю? – промяукала она недоверчиво.
– Угу. Я тебя видел. Я видел, как ты крутишься возле Шарлотты. Ты ее очень любишь.
Ее голова втянулась в шею.
– У нее самые теплые коленки в доме.
– И это все? Просто теплые коленки?
– Да, Принц. Боюсь, что так. Это все, что она для меня значит.
– Я не верю.
Ее голос изменился.
– Что ж, поверь. Если слишком привязываешься к людям, это только вредит. – Хотя у нее была склонность преувеличивать, я не мог не заметить убежденности в ее взгляде.
– Как так?
– Дорогой, послушай. Я брожу по городу каждый день и каждую ночь. Я не такая, как ты. Я подвижна. Могу пойти, куда захочу. Я заглядываю в окна и вижу, что происходит. Я забираюсь в сады и порой, если знаю, что это безопасно, захожу в дома. Я слышу истории, которые рассказывают другие кошки. У людей кризис. Они притворяются перед всеми, что все еще счастливы, как всегда, но за закрытыми дверями все иначе. Они потеряли контроль. Родители и дети воюют – друг с другом и между собой.
– Так к чему ты это?
– Я к тому, что если ты слишком сблизишься с Семьей, то пойдешь ко дну вместе с ними.
– Есть вещи, Лапсанг, которые даже ты не понимаешь.
Лапсанг взглянула на меня с сомнением.
– Чего я не понимаю?
– Что Семья будет в безопасности.
– Как ты можешь быть уверен, когда это уже происходит? Когда знаки ее печального, но неизбежного распада уже здесь.
– В домах, которые ты посещаешь, живут лабрадоры?
– Не знаю, не думаю. У большинства, пожалуй, вообще нет собак.
Я положил голову на лапы и закрыл глаза.
– Я так и думал.
– Что ты думал?
– Ничего. Все, что тебе нужно знать: нет нужды беспокоиться. Правда. Я лабрадор, – сказал я ей. – Семья будет в безопасности.
Возникла пауза, а потом она заурчала:
– О, дорогой, ты такой глупый песик, – сказала она. – Я не беспокоилась.
Конечно, Лапсанг не знала о Пакте. Она не знала, что мы были единственными собаками, готовыми посвятить свои жизни защите хозяев. Она не понимала, что все другие породы разуверились в этом деле. Она даже не понимала, что было какое-то дело. В конце концов, она была кошкой.
Но когда я вновь открыл глаза и уставился на четыре пары ботинок, аккуратно расставленных Кейт напротив ящика с овощами возле задней двери, я ничего не мог поделать, и слова Лапсанг вновь раздались у меня в голове.
…слишком сблизишься с Семьей, и пойдешь ко дну вместе с ними…
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Готовьтесь к переменам в людском поведении
Человеческая жизнь не укладывается в удобный план. Несмотря на все наши усилия, люди постоянно сбиваются с пути из-за событий, которые происходят с ними. Даже когда событие ожидается или происходит не в первый раз, оно все равно может серьезно повлиять на поведение наших хозяев.
Наш долг как лабрадоров – быть готовыми к изменениям в любой момент. Мы должны сознавать, что именно наше присутствие, которое указывает, что все всегда будет идти своим чередом, способно вернуть людей к повседневности.
Когда бы ни случились перемены, мы должны оставаться верными своей цели. В конце концов, мы должны помнить, что безопасность человеческого Семейства подвергается риску не из-за перемен, а из-за нашей неподготовленной реакции на них.
Адам отстегнул поводок, но оставил руку на моем носе.
– Место.
Это всегда было его любимой игрой.
– Место.
Удерживать меня как можно дольше.
– Ме-есто.
Я сидел на траве в парке.
– Молодец. Место.
А он отступал от меня, идя задом наперед.
– Место. Место.
Чтобы дать себе фору.
– Ну же, малыш! Ко мне!
Я сорвался с места, как гончая. Заметьте, мне пришлось это сделать, потому что стартовая отметка и финишная черта находились друг от друга на расстоянии одного собачьего прыжка. Но мне это нравилось. Нравилось приносить ему счастье. Нравилось смотреть, как он откидывал голову, когда я толкал его к невидимой ленте.
– Ничья, – выдыхал он, хотя я был уверен, что он знал: я побеждал с небольшим перевесом.
Если бы я попытался вспомнить, когда все началось, когда я впервые начал сомневаться в своем даре, мне было бы трудно выделить отдельный момент. Определенно, это не случилось за одну ночь. Я не проснулся в своей корзинке, обнаружив, что вся Семья за завтраком вдруг ускользнула из-под моего контроля.
Все, что я могу сказать: было время, когда казалось, будто все хорошо, когда Пакт лабрадоров давал все ответы, а Хантеры казались неподвластными угрозам внешнего мира.
Возможно, это была иллюзия. По правде, я знаю, что так и есть. Но это была иллюзия, в которую верил каждый член Семьи. И хотя я не могу вспомнить, когда начал сомневаться в Пакте, я помню, когда иллюзия стала блекнуть.
Все началось не с разбитой бутылки, нет. Все случилось неделю спустя. В день, когда Хэлу стало лучше.
Я беспокоился за Хэла, но это было не ново. Я беспокоился уже довольно давно.
Из-за того, что он никогда не был собой, ни перед кем. Из-за того, что он был шумным и уверенным в себе среди Семьи, но цепенел перед внешним миром. Из-за того, как он говорил с зеркалом, словно это была девушка его мечты, Лора Шепард. В тот вечер я просто лежал там, на полу его спальни, пристально наблюдая.
– Привет, Лора, – сказал он. А затем попробовал другой тон. – Привет, Лора.
Он позвал ее на вымышленное свидание:
– Что ты делаешь в пятницу вечером? – спросил он, выжидающе подняв бровь.
Конечно, девочка в зеркале не ответила, а он не настаивал. Вместо этого он подождал, когда она отвернется или полностью исчезнет, чтобы он смог выдавить свои угри.
Голос с первого этажа. Его мама:
– Еда готова.
Я спустился вниз и сел в корзину, чтобы проследить за всем, как обычно. Однако, не закончив, Шарлотта отложила нож и вилку. Кейт заметила, что она не доела рыбу.
– Ты оставила рыбу, – сказала Кейт.
Шарлотта глубоко вдохнула и объявила:
– Я решила стать вегетарианкой.
– Но Шарлотта, – возразила ей мама, – ты не любишь овощи.
– И дохлых животных я есть не люблю.
– Каждый десятый человек в Британии вегетарианец, – объявил Хэл, проглотив кусок рыбы.
Адам положил руку на плечо Кейт.
– Если Шарлотта не хочет есть мясо, это ее собственное решение.
– Адам, ей тринадцать.
– И среди всех сегментов населения вегетарианцев больше среди девочек-подростков, – продолжал Хэл. – Думаю, дело в том, что они хотят контролировать, что едят. Это вопрос власти, по сути.
Шарлотта презрительно фыркнула на брата.
– Через сто лет все будут вегетарианцами, потому что поймут, как отвратительно, примитивно, варварски есть других животных. Мы все должны быть равны.
– Но Шарлотта, тебе нужно есть рыбу и мясо, чтобы получать витамины и белки, – возразила Кейт.
Шарлотта взглянула на меня.
– Ну, в Принце много витаминов и белка, почему же мы не едим его?
Хэл насмешливо хмыкнул.
– Он не поместится в духовку.
– Шарлотта, это нелепо, – заявила Кейт. – Собаки – другое дело.
Адам придвинулся на стуле.
– Но она задает хороший вопрос. В смысле, мы находим идею съесть Принца отвратительной, потому что очеловечиваем собак больше, чем других животных.
Кейт уставилась в потолок, пока Адам продолжал.
– В смысле, у собак теперь свои психотерапевты, верно? И духи. Я читал в газете, что в Лондоне есть даже ресторан для собак. Возможно, очень скоро у них будут свои вегетарианские рестораны. Представьте.
– Да, – произнесла Кейт, разочарованная, но не удивленная недостаточной поддержкой мужа. – Представляю.
Вот он. Тот момент. Последний раз, когда все было нормально.
Потому что тогда зазвонил телефон.
Адам пошел ответить, закрыв за собой дверь кухни. Его голос был приглушен, но Кейт поняла, что что-то не так. Она открыла дверь, когда Адам положил трубку.
– Он…
Кейт взглянула на него, в отчаянии изучая его лицо, ища знака, что это не та новость, которой она боялась на протяжении недель.
– О чем ты?
– Твой отец. Он…
– Нет.
– Кейт, мне жаль.
– Нет.
– Это была сиделка, из палаты интенсивной терапии. Она сказала, что не было времени позвонить, понимаешь, пока…
– Нет.
– Она сказала, все случилось быстро. Без боли.
– Нет, не может…
– Дорогая, мне очень жаль, – Адам шагнул вперед. – Мне так… жаль.
Ее голова упала ему на плечо, а руки стиснули его рубашку. Шарлотта стояла в дверях кухни. А позади нее Хэл.
– Что случилось? – спросили они вместе. А может, только Шарлотта. Не помню.
– Дедушка, – объяснил Адам. – Он…
Слово, которое он не мог произнести, заполнило весь дом и усилило земное тяготение.
Шарлотта и Кейт с трудом держались на ногах. Хэл и Адам с трудом их поддерживали.
А я просто стоял возле кухонного стола, не зная, что делать. Не зная, что это значило для Семьи.
Только позже, когда Адам сказал Хэлу, что бабушка Маргарет будет жить с нами, смысл начал проясняться.
– Папа, ты шутишь.
Адам вздохнул.
– Боюсь, что это единственный вариант.
– Но у нее есть бунгало.
– Для нее это слишком дорого. И в любом случае, мама думает, что ей будет лучше здесь.
Хэл отложил свой сэндвич с арахисовым маслом и «Мармайтом» на тарелку и проглотил то, что оставалось во рту.
– Но это будет полный кошмар.
Адам подошел туда, где стоял я, между кухней и коридором, и потянул меня вперед за ошейник. Он закрыл дверь, чтобы не дать словам просочиться наверх.
– Ну же, брось. Подумай о маме. Она хочет, чтобы бабушка жила здесь.
– Но у меня экзамены. Я должен готовиться.
– Прошу, Хэл. Не усложняй все еще больше. – Адам теперь смотрел в кухонное окно на то, как Лапсанг прогуливалась по забору.
– Я не знаю, почему мы все так расстроились. Дедушка не мог толком говорить уже много лет. Он просто сидел там и медленно доходил в углу.
– Хэл, ты не серьезно.
– Если бы это был Принц, нам бы пришлось его усыпить. – Я поднял голову, расслышав свое имя, притворяясь, что не понимаю.
– Хэл, брось. Подумай о маме, подумай… – Адам осекся, расслышав приглушенные голоса Шарлотты и Кейт наверху. Он посмотрел на меня и сказал:
– Думаю, мне нужно его покормить.
– Нет, папа. Все хорошо. Я сам.
Но я не был голоден.
Я просто пялился в свою миску, полную мяса и печенья, пытаясь придумать, что делать. Кто больше всего нуждался в моей поддержке? Кейт и Шарлотта, терзаемые тем, что случилось? Или Адам и Хэл, терзаемые тем, что последует?
Требовалась осмотрительность. Было воскресенье. Воскресенья всегда опасны, даже в лучшие времена. Семья слишком много времени проводит вместе и слишком много общается. Но в это воскресенье атмосфера была еще хуже и напряженней.
Завтра все наладится. Я смогу поговорить с Генри, моим наставником и другом-лабрадором. Он скажет мне, что делать, как и всегда, с тех пор как я прибыл к Хантерам. С тех пор как меня спасли.
Но прямо сейчас я не мог собраться. Я чувствовал, что что-то не так, но не мог уловить, что. Бабушка Маргарет приедет к нам жить. Это плохо, да. Признаю. Но опасно? Конечно, нет. И все же определенно было что-то среди этих печальных запахов, оно сгущалось в воздухе.
Комната вокруг меня была заряжена отрицательной энергией. Посудомоечная машина, холодильник, ящик с овощами, даже моя корзина – все казалось тайным оружием в невидимой войне. И именно тогда мне стало впервые понятно. Беда грядет, и только я способен ее остановить.
Той ночью они забыли закрыть меня, так что я спал на лестнице, потерявшись в жестоком волчьем сне. Я бегал на воле. Быстро бежал сквозь лес, вместе со стаей, и солнце проторяло себе путь над горизонтом. Я слышал вой вдали. Чуял запах крови: мы приближались к нашей утренней добыче, сердце и лапы стучали в унисон. Еще запахи. Сосны, кора, земля, пот, кости, волки, солнечный свет. И быстрее, вниз с холма, поваленный лес, затем открытая местность, последний поворот, мы движемся как один. Обещание крови было повсюду, перебивало все остальное. Через секунду мы окружим ее, нашу добычу, со всех сторон. Мы пригнули головы и пошли. Вот оно. Не убежать. Мы рвали плоть, кровь брызгала нам на морды. Но прежде чем я смог ощутить вкус, я проснулся.
И был звук.
Перебивая ветер снаружи, из комнаты Шарлотты раздавались тонкие всхлипы. И запах. Знакомый запах босых ног Адама. Я наблюдал затуманенным взором, как они остановились передо мной. Его пальцы на ногах дернулись. На том конце пижамы явно принималось какое-то решение.
Он нагнулся к двери Шарлотты.
– Лотти? – прошептал он.
Нет ответа.
– Шарлотта, милая. Все хорошо?
Еще один всхлип.
Он мягко открыл дверь. Она сидела в кровати, сжимая уголок одеяла. Запах в комнате был знакомый. Такой же был той ночью, когда бабушка Маргарет присматривала за ней и грозила деревянной ложкой (которую она бы использовала, если бы я не вмешался). Запах был, когда Хэл кричал на нее и говорил, в первобытном приступе братской ярости, что придет к ней в комнату среди ночи и выбросит ее из окна. И был, когда она обнаружила, совсем недавно, первые следы крови на трусиках, и слишком напугалась и смутилась, чтобы сказать кому-то. Кроме меня.
Но теперь, если это возможно, запах стал еще сильнее.
– О, Шарлотта, детка, – сказал Адам, усаживаясь рядом с ней на кровати. – Брось, не плачь.
Руки Шарлотты тяжело лежали на коленках, и хотя мы были близко, она казалась совершенно одинокой. Перенесенной в другой мир – мир горя.
Адам тоже это почувствовал и понял, что слов не хватит, чтобы ее вернуть. Он хотел утешить ее. Прикоснуться, обнять.
Он сомневался. Устало потер свое лицо.
Сейчас он мало что мог сделать. С тех пор как ее тело начало набухать женственностью, он был очень осторожен. Хотя мне было трудно понять эту проблему, я чувствовал его тревогу, когда он сидел с ней рядом, с парящей над ее коленкой рукой, пытаясь вспомнить, где находятся нейтральные зоны.
В итоге он обнял ее за плечи. Это было неловко поначалу, и мы почти ожидали, что Шарлотта уклонится. Но нет. Напротив, ее голова поневоле упала Адаму на грудь, и девочка забилась в рыданиях.
– Дедушка, – слово звучало приглушенно, но отчаяние в ее голосе и запах были слишком ясны.
– Знаю, Лотти, – сказал Адам.
Я ощущал полную беспомощность. Я абсолютно ничего не мог сделать, чтобы изменить ситуацию, или хотя бы подбодрить их. Пакт не готовит вас к таким моментам. Моментам, когда боль есть, а опасности нет.
Но все равно я хотел помочь.
Я заботился о них, вот в чем дело.
До этого мгновения – когда я увидел, как Шарлотта уткнулась в пижаму Адама, в надежде что все исчезнет – моя забота о Семье заключалась в приверженности Пакту. И вот я стоял за пределами сцены, которую нюхал, неспособный никак на нее повлиять.
Но нет: это мои мысли сейчас, когда я вспоминаю. А тогда я не сомневался в Пакте. Я был в замешательстве, конечно, и хотел все исправить. Но тут не было неповиновения. Я все еще учился, еще было то, чего я не знал. Я не полностью понимал двойственную природу боли, что она могла и разделять Семьи, и сплачивать их.
И конечно, даже зная то, что я знаю сейчас, даже совершив те ужасные поступки, я бы ничего не мог сделать. Ничего, что остановило бы эти запахи грусти.
– Что происходит?
Это была Кейт. Осознав, что ее вопрос не требует ответа, она тоже вошла в комнату и села на кровать. Шарлотта, тут же успокоенная ее присутствием, отстранилась от груди Адама и уткнулась в мамину.
– Почему людям приходится умирать? – спросила Шарлотта, вытерев лицо ладонью. – Это так несправедливо.
Кейт проглотила собственное горе и взглянула на Адама.
– Уверена, что где бы дедушка сейчас ни был, он смотрит прямо на нас.
– Нет, неправда, – сказала Шарлотта, – он ушел навсегда. Мы все уйдем навсегда. Больше ничего нет.
Столкнувшись с этим новым открытием, Шарлотта выглядела так, будто ее вот-вот стошнит. Оба родителя обнимали ее теперь, и было слышно, как Хэл встал с постели и направился в ванную. Он писал, затем послышались громкие звуки смыва.
Мгновения спустя он тоже сидел на постели сестры.
Он ничего не говорил. Он не плакал. Он не присоединился к скорбным объятиям. По правде, необученному носу могло показаться, что он слишком устал для любых переживаний. Но когда я подошел и понюхал его, пытаясь не замечать запах его трусов, то смог различить удушающий запах печали, столь же тяжкой, как и у других.
Его родители продолжали утешать сестру.
– Ну же, Шарлотта, ты должна быть сильной.
– Пусть дедушка гордится тобой.
Наконец, все еще держа одну руку на спине дочки, Адам повернулся к Хэлу и спросил, как он.
– Да нормально, – ответил тот. – Правда, нормально.
Последнее «нормально» было почти неразличимо в сильном порыве ветра, который ударил в окно. Хэл жизнеутверждающе улыбнулся, но в его глазах было что-то еще. Что-то, что нельзя было изгнать объятием. Что-то, что таило в себе тьму, скрывало растущую угрозу внешнего мира, за пределами Семьи.
За пределами моей защиты.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Учитесь у старейшин
В самом начале миссии юным лабрадорам требуется наставничество и обучение, и на старших представителях нашей породы лежит ответственность в обеспечении такой помощи. Пакт требуется растолковывать и применять к каждой индивидуальной миссии, и только те, у кого есть достаточно опыта, будут способны помочь молодым лабрадорам в этой задаче.
Не подчиняться нашим старейшинам или отвергать их – это подрывать священный порядок, который помогал нам защищать хозяев-людей на протяжении всей истории.
Вечер в парке был временем сближающего общения. Я и Адам. Никаких других собак, которые могли бы нас отвлечь. Утром, однако, парк менялся. Он превращался в учебную площадку.
– Долг превыше всего.
– Долг превыше всего.
Я как никогда был рад видеть золотистую морду Генри. Один его запах уже придавал мне уверенности.
– Я чую, что ты обеспокоен, Принц. Что-то не так? Твоя Семья в опасности?
Каждое утро с тех пор, как началась моя миссия, он обучал меня тому, что значит быть хорошим лабрадором, и как я должен жить в соответствии с Пактом. Если кто-то и мог сказать мне, что делать, так это он.
– Я не знаю. Умер отец Кейт. Бабушка Маргарет приедет к нам жить. Все расстроены.
– Это естественно, Принц.
– Да, знаю. Но я беспокоюсь, чем это обернется в будущем.
– Нет повода для беспокойства, Принц. Ты молодец. Только помни: все под твоим контролем.
– Но… – Я осекся, видя, как спрингер-спаниель направился к нам.
– О, нет, – сказал Генри, – а вот и спрингер.
Спрингер врезался в Генри, сбив его с ног. Затем, когда Генри вновь поднялся, спрингер попытался взобраться на него, агрессивно толкнув его несколько раз, прежде чем убежать, не сказав ни слова.
Меня бесило, когда это случалось. И должен сказать, это случалось часто. Для большинства собак, которых мы встречали в парке, Генри был посмешищем. Конечно, всех лабрадоров высмеивали время от времени, особенно спрингеры. Это неизбежно. Наши принципы, заявленные в Пакте, считались старомодными. В конце концов, это век, когда собачий долг и жертвенность заменили упрямая погоня за удовольствием и лишь малейшее внимание к нашим людям-хозяевам.
Генри, однако, доставалось больше, чем остальным.
Он был не слишком общительным и никогда не прятал презрения к нюхаголикам. «Нюханье всегда должно иметь цель помимо чувствования», – заявлял он. Его считали, полагаю, лишенным чувства юмора и слишком серьезным (впечатление это усиливалось его статусом бывшей полицейской собаки-нюхача). Его ум всегда был занят высшими вопросами.
Ну, я так думал. Оглядываясь назад, я понимаю, как много он держал в себе. Сколько боли, должно быть, он чувствовал. Сколько вины.
Но в то время я безмерно любил и уважал мудрого старого лабрадора. Его полная преданность делу казалась не иначе как героической. Я равнялся на него, следовал за ним, когда он устремлял в небо свою увесистую челюсть, и жаждал его уважения.
– Мне жаль его, – произнес Генри, кивая в сторону владельца спрингера. – На что он надеется, живя с ним? С тем же успехом можно было завести кошку. И не стоит напоминать тебе, что именно поэтому люди погрузились в хаос. У большинства уже нет собак, а те, что решают их завести, редко выбирают лабрадоров.
Я вспомнил кое-что, сказанное им по другому поводу.
– Но я думал, что, если лабрадоры будут следовать долгу, у каждой Семьи появится шанс. Даже у тех, что без собак.
Генри поколебался, отступив на цветочную клумбу, и задрал лапу.
– По идее, да, Принц. Все верно. Как говорит Пакт: «Защищая одну Семью, защищаешь все». Но наше влияние затухает. Мы не можем игнорировать факт, что Восстание спрингеров имело реальные последствия. Когда каждая собака следовала своему долгу, почти каждая Семья в Англии была в безопасности, не важно, какого питомца она выбирала. Даже тех, у кого не было питомца, часто можно было спасти, таково было влияние нашего вида на человеческое общество. Но теперь Семьи распадаются повсюду. Мы больше не можем слишком заботиться о судьбе других людей, но должны сосредоточиться на тех, кто нам ближе всего.
– Но ты заботишься о моей Семье.
– Верно, Принц. Верно. Но это потому, что твою Семью можно спасти. Ты лабрадор и понимаешь, что это значит. – Он взглянул на своего хозяина, Мика, который был занят разговором с Адамом на парковой скамейке. Как всегда, Адам будто бы не слушал, что тот ему говорил, вместо этого разглядывая огромный, только что построенный дом, в тени которого они сидели.
Я не много знал о Мике, ведь Генри мало что рассказывал мне о собственной миссии. Генри был старше меня, намного старше, старым как сам парк. Он имел право хранить молчание. В старейшинах не сомневаешься, если ты лабрадор. Но мне не нужно было сомневаться. Факт заключался в том, что у Мика был Генри. Поэтому, если у Мика была Семья, она была счастлива. Генри знал Пакт, его историю, значение – лучше, чем кто-либо из тех, кого я встречал. Кроме того, он был хорошим учителям, опиравшимся (как я думал), на свой личный опыт. Поэтому мне не нужно было, чтобы Генри поведал мне все о Мике. Я верил.
И все-таки я знал кое-что. Я знал, что Мик раньше служил в полиции, вместе с Генри, но теперь он был слишком стар. Я знал, что «он способен заболтать Англию», потому что так Адам сказал Кейт. Я знал, что он живет с Генри в одном из маленьких старых домиков напротив парка. Я знал, и ветер знал тоже, что пряди волос на его голове были не его. Но это было все.
Я видел однажды женщину, выходившую из дома Генри. Женщину с печальным лицом и еще более печальным запахом. Она пахла слишком несчастно, чтобы быть частью Семьи, за которой присматривал Генри, но потом я подумал, что возможно, у нее был неудачный день.
Генри продолжал, все еще поглядывая на парковую скамейку:
– Ты должен быть осторожен во времена перемен. Но не нужно паниковать. Я знаю, что ты впервые в такой ситуации, но надеюсь, я хорошо тебя подготовил. Ты должен быть сильным всегда. Не важно, как станет плохо, не важно, сколько ссор возникнет в Семье, и сколько раз тебя оставят без внимания, – не забывай, что ты главный. Что ты обладаешь властью все исправить. Понимаешь? Ты будешь сильным?
– Да, – ответил я, обретя уверенность. – Буду.
– О, боже, – сказал он, наблюдая, как Мик и Адам встают и подходят к нам. – Похоже, у нас не будет времени на утренний урок – Контроль Усиленным Вилянием. Мы прибережем это на завтра.
Когда они подошли к нам, я заметил, что Мик оживлен больше, чем обычно, и даже более говорлив. Я слышал его голос:
– Говорю тебе, эта сегодняшняя молодежь в половине случаев даже не знает, что родилась. Они все принимают как должное, а затем выбрасывают. Только посмотри, взгляни на это… – он махнул ногой в сторону разбитой бутылки на земле. – Это постыдно. Они приходят сюда на выходных, напиваются до одури, принимают наркотики и вытворяют бог знает что. Впрочем, что я тебе рассказываю.
Адам был удивлен этим комментарием, возможно, не мог решить, обращался ли Мик к его статусу родителя или учителя.
– Что ж, я вижу подобные случаи в школе, – сказал он. – Но у многих из этих детей большие проблемы дома, понимаешь. Родители на героине, такое. Много случаев жестокого обращения с детьми. Учитывая все проблемы, с которыми им приходится сталкиваться, неудивительно, что им трудно получить аттестат зрелости. Просто они чувствуют, что им не на что надеяться. Звучит странно, учитывая, что я учитель оттуда, но я бы никогда не отправил своих детей в Роузвуд.
Генри внезапно стало неуютно, и он подскочил к Мику, чтобы тот отвел его домой. Но Мик был слишком увлечен беседой, чтобы обратить на это внимание.
– Ну, это либеральная точка зрения, полагаю, – сказал он, и красные пятна выступили у него на шее, а запах злости пополз в воздухе. – Винить во всем общие «проблемы». Я сам скорее традиционалист, если помнишь. Эти проблемы не существовали, когда мы были молоды, насколько я знаю. Я лишь думаю, что мы струсили, дали слабину. Побоялись обращаться с детьми как с детьми. Учителя и полиция, и все вообще, просто не имеют власти что-либо сделать. – Генри подпрыгнул выше, облизав хозяину лицо. – Ладно, идем. Я отведу тебя домой.
Мик и Адам пристегнули наши поводки, оба одинаково пахли потом.
– Помни: будь сильным, – повторил Генри, продолжая тянуть хозяина домой.
– Да, Генри, я запомню.
Кейт, взяв неделю отпуска, на четвереньках драила один из кухонных буфетов. С тех пор, как она вернулась от бабушки Маргарет, она вымыла все комнаты, а теперь пошла по второму кругу.
– Этот дом такой грязный, – повторяла она мне.
Я следовал за ней по пятам, пытаясь ее подбодрить или хотя бы предложить поддержку. Но как бы я ни вилял хвостом, запахи печали не улетучивались. Они висели в воздухе, смешиваясь с острым запахом моющего средства.
Время от времени Кейт останавливалась, садилась на корточки и подносила руку – ту, что не держала синюю тряпку – к лицу. Всякий раз я думал, что она расплачется, но нет. Вместо этого она глубоко вздыхала и продолжала уборку еще усердней, чем прежде.
Когда я услышал, как в двери повернулся ключ, мое сердце возрадовалось.
– Мама, что ты делаешь? – это был Хэл.
– Пытаюсь навести порядок. Дом такой грязный.
– Он выглядит чистым и опрятным, как никогда.
Вновь она села и подняла руку к лицу. На этот раз у нее потекли слезы.
– Я просто хочу… я хочу что-то делать… я просто…
Хэл положил школьный рюкзак на кухонный стол и медленно подошел к ней, взял за руку.
– Понимаю, мама. Понимаю. Все будет хорошо.
Чуть позже вернулся Адам. Он подошел к Кейт сзади и обвил руками ее талию.
– Ты пахнешь великолепно, – сказал он, прежде чем поцеловать ее в шею.
Кейт вздрогнула.
– Прошу, Адам, не надо. Не хочу, чтобы ты меня… трогал. Прошу.
На другое утро в парке Мик почти не разговаривал, предоставив Адаму не моргая смотреть на огромный новый дом и табличку, которая гласила: ПРОДАЕТСЯ.
Генри обнюхал меня, как всегда, чтобы узнать о моих успехах.
– Как дела после вчерашней встречи? – спросил он меня официальным тоном.
– Нормально, – ответил я.
– Ссор не было?
– Нет. Никаких ссор.
– Ты за всем следил?
– За всем, за чем мог.
– И никаких признаков беды?
Я подумал о Кейт, плачущей в кухне, и рассказал об этом.
– Ясно, – сказал он. – Ты должен уделить особое внимание сегодняшнему уроку. Мы уже изучали Контроль Вилянием, но сегодня займемся Контролем Усиленным Вилянием. – Генри встал передо мной перпендикулярно. – Я уже рассказывал тебе, когда вилять, а когда не надо, но мы не обсуждали, как быстро нужно вилять.
Я подумал о своих вчерашних попытках, когда я старался вилять хвостом, чтобы отогнать печаль Кейт. Возможно, поэтому у меня не получилось. Возможно, я выбрал неверную скорость.
– Итак, мы уже обсуждали, что виляние хвостом фундаментально важно для сохранения благополучия семьи. В конце концов, Принц, это один из немногих аспектов нашей коммуникативной системы, которую способны распознать люди.
– Верно, – сказал я, готовый впитывать информацию.
– И хотя люди не всегда это понимают, скорость нашего виляния напрямую влияет на их счастье. Наши хвосты диктуют ритм Семейной жизни. – Его хвост начал медленно и гладко двигаться из стороны в сторону, постепенно набирая скорость.
Красная сеттериха с другой стороны парка повалилась на спину, хохоча над демонстрацией Генри.
– Мы машем медленно, – объяснил Генри, – и все успокаивается. Мы машем быстро, и все ускоряется. Быстрое виляние крайне полезно для поднятия настроения, но когда состояние Семейной гармонии достигнуто, умеренного виляния в сочетании с прогулкой как эта обычно достаточно для поддержания атмосферы общего счастья. Но помни, что ты должен, как всегда, хранить равновесие: не быть слишком назойливым и не быть совершенно незаметным…
Скоростное виляние? Разве не это я делал вчера безрезультатно? Разве не бывает случаев, когда виляние просто не помогает?
Но это я сейчас сомневаюсь, а тогда все было иначе.
Когда Генри показал во всех подробностях, как и когда использовать одиннадцать основных типов виляния, я не усомнился в нем ни на мгновение. Раз Генри сказал, что контроль вилянием был ключом к поддержанию Семейного счастья и безопасности, как я мог возражать? Семья будет счастлива, никуда не денется. И она будет счастлива, потому что я наконец-то это устрою.
Я следовал Пакту.
Я учился у Генри.
Я был лабрадором в полном смысле этого слова.
Я не мог помыслить, что этого недостаточно, что безопасность Семьи зависела от чего-то большего.
Только позднее я осознал, как много нужно сделать, чтобы защитить своих хозяев от внешней опасности.
И от них самих.
Никто точно не знает, где началось Восстание спрингеров. Точнее как… Ходили разные слухи, но это случилось слишком быстро, так что никто не был уверен. В мгновение ока спрингер-спаниели обнаружились почти в каждом парке страны, разнося весть.
Это было семь поколений назад, в собачьем 20687 году, когда стабильность людских Семей перестала восприниматься как должное, и собакам пришлось доказывать на практике, что они действительно верят в то, о чем говорят. Долг. Послушание. Жертвенность во имя хозяев.
И когда появились спрингеры, заявляя, что нормально вырывать поводки и нюхать ради удовольствия, большинство собак легко купились на это. В конце концов, многие уже начали разувериваться в людях, считая их безнадежными.
– Плохие псы винят своих хозяев, – таков был вердикт Генри. – Псы, которые верили в Вечную Награду, но уставали ежедневно за нее бороться, неизбежно попадали под влияние спрингеров. В конце концов, выйти из игры лучше, чем потерпеть неудачу.
Конечно, люди не заметили Восстания, из-за чего влияние оказалось вдвойне разрушительным. Насколько они могли судить, собаки вели себя как обычно. Приносили палочки. Мочились на фонарные столбы. Обнюхивали других псов.
Только в этом уже не было порядка. И цели. Вместо того чтобы приносить палку, дабы порадовать хозяина, они радовали самих себя. Они уже не обращали внимания на состояние тех людей, за которыми должны были присматривать, уже не вмешивались, когда им следовало, а если и вмешивались, то случайно, а не по умыслу. Им, как и прежде, еще нравилось людское внимание, но скорее само по себе, а не в награду за их усилия.
Но, как я сказал, люди не заметили. Они приписывали разлад в Семье другим факторам. Распаду местного сообщества. Длинному рабочему дню. Растущей секуляризации западного мира. Плохой диете.
Они не видели реальной проблемы. Что собаки перестали о них заботиться. Они не понимали, насколько больше у них было шансов сохранить счастливую Семью, если они выбирали лабрадора. Они не понимали, что судьба человеческого общества лежала в лапах нашего вида. Конечно, были и другие собаки, которые еще хотели внести свой вклад, но те были редеющим меньшинством. Большинство выбрали жить одним днем, а не ради своих хозяев.
И поэтому лабрадоры решили создать Пакт, ведь они опасались, что будущие поколения не останутся верными людям и тоже восстанут. Пакт закреплял принципы, которых когда-то придерживались все собаки: долг, послушание, защита – и делал упор на необходимости жертвовать земными удовольствиями ради обещания Вечной Награды.
В отличие от Восстания спрингеров, подробности Сопротивления лабрадоров хорошо известны.
Все началось в большом парке на севере Англии. Там было много лабрадоров – тысячи, говорят (хотя лично я всегда считал это преувеличением), и они собирались каждым утром возле утиного пруда.
Оскар, бывший пес-поводырь, был их предводителем. Как у многих лабрадоров, у него не было Семьи, о которой он бы заботился. Он посвятил свою жизнь одиноким людям-хозяевам, следуя тем же принципам. Семья, однако, стала центром философии Гуру Оскара. Она почиталась как самая прекрасная, хоть и хрупкая, сторона человеческого существования, а также как самая благодатная среда для собаки.
Разувериться в людях – значит разувериться в нас самих. Такова была основная мысль.
Гуру Оскар сидел каждое утро и излагал Пакт, который он сочинил, игнорируя перебивающих его спрингеров и других сомневающихся.
Все лабрадоры с Семьями, за которыми нужно было присматривать, последовали его совету неукоснительно и передавали знание о Пакте своим потомкам и каждому лабрадору, которого доводилось встретить.
Через два собачьих года большинство лабрадоров в стране согласились оставаться верными, что бы ни случилось, и продолжили посвящать всю свою жизнь счастью и безопасности своих людей-хозяев.
Так все и было. В каждом парке, на каждом углу в этой стране старики учили молодых правилам Пакта.
До этих самых пор.
Я должен признать правду. К худу или к добру, но я все изменил. Лабрадорам придется узнать подлинный ужас того, что это значит – поддерживать безопасность Семьи.
Первое, что понимают лабрадоры о человеческих Семьях – они зависят от повторений. Чтобы семья могла выжить, нужно установить и поддерживать суточный график.
Главный элемент этого графика – двухразовая прогулка в парке с Адамом. Каждый день мы выходили в одно и то же время и делали одно и то же.
Утром он сидел на скамейке и болтал с Миком. Вечером он бросал мне палки, а я приносил.
Но теперь график начал меняться. Тем утром Адам едва перекинулся парой слов с Миком, а вечером, когда мы пришли в парк, я заметил, что он не настроен играть. Я подошел к нему с палкой в зубах, но он даже не вынул рук из карманов. Это было очень странно. Как я уже говорил, обычно ему очень нравилось бросать палку как можно дальше и выше.
Вместо этого он стоял как вкопанный и все время смотрел на новый дом возле парка. Если честно, это не было совершенно новым поведением. С тех пор как строители начали трудиться над домом, примерно год назад, восхищение Адама росло. Сначала это был лишь случайный взгляд, легкое любопытство между бросками палки. Теперь, однако, это казалось одержимостью.
Пока я пытался вести себя как ни в чем не бывало, труся как обычно между цветочных клумб, я следил за ним, пытаясь угадать, о чем он думает. Потом стало понятно. Свет зажегся в одном из окон, и тень промелькнула за занавеской. Туда кто-то вселился.
Сделав круг по парку, я медленно вернулся туда, где стоял Адам. Я тяжело дышал, чтобы привлечь его внимание, но только когда я мягко уткнулся носом ему в пах, он выскользнул из транса.
– Нет, малыш, прекрати, – сказал он и пристегнул поводок.
Хэл и Шарлотта были в своих спальнях, когда мы вернулись домой. Кейт внизу смотрела новости.
– Мы пропустили передачу, – сказала она, собирая собачью шерсть с дивана. – Помнишь, ту, что хотели посмотреть.
– Да, – откликнулся Адам. – Какую передачу? – Он стоял перед ней, возле телевизора, и хотя Кейт не заметила, вновь погрузился в легкий транс.
– О той женщине, помнишь, что основала больницу в Африке.
– О, да, верно. – Он потер шею, уставившись в какую-то неопределенную точку на диване. А потом внезапно заявил:
– Его продали.
– Не поняла?
– Дом возле парка. Его продали.
Теперь только диктор в телевизоре оставался безразличен к поведению Адама.
– Так, – сказала Кейт, мягко кивнув, словно с этим жестом она поймет отсутствующий переход в разговоре.
– Он был выставлен на продажу всего месяц назад, а там уже кто-то есть. Живет в нем.
– Так.
– Но это невероятно.
– Дорогой, с тобой все хорошо?
Он не слушал.
– Я видел кого-то в окне наверху. Они въехали сегодня, этим утром.
– Так бывает. Люди покупают дома. Въезжают. Это не новость.
– Да, но этот дом. Ты его видела? Это самое уродливое строение на свете. В нем двойной гараж, боже правый.
– Что ж, – вздохнула она. – Хорошо, что не мы туда въехали, верно?
Он вышел из комнаты, по пути снимая пальто. И продолжил:
– Но серьезно, ты бы когда-нибудь захотела туда переехать?
– Адам, почему тебя так беспокоят эти громадные дома? Зависть тебя до добра не доведет.
Он засмеялся.
– Зависть! Кейт, перестань. Ты правда хотела бы переехать в такой дом?
– Мы бы не смогли себе это позволить.
Адам, без пальто, вернулся в комнату, неся с собой запахи зависти.
– Гипотетически, если бы у нас были деньги, если бы у тебя были все деньги мира, ты бы задумалась, хоть на секунду, о том, чтобы войти в дверь этого уродливого, бездушного подобия дома?
– Нет, – вздохнула она, явно надеясь, что это самый быстрый выход из разговора, и она сможет услышать окончание новостей.
Мой хвост пытался урегулировать ситуацию. К моему удовлетворению, утренний урок Генри сработал. Атмосфера тут же наладилась.
– Вот так, малыш, – Адам погладил меня по голове, очевидно заметив мои усилия. А потом обратился к Кейт:
– Я правда хотел посмотреть эту передачу.
– Да, – сказала она, и мягкая улыбка коснулась уголков ее губ. – Я тоже.
Адам уселся на диван рядом с ней, и я ощутил мягкий свет сцены, которую я помог создать. Опять-таки, это было нарушение графика, но я не мог не почувствовать, что оно было к лучшему. Адам и Кейт, вместе на софе, смотрят прогноз погоды. Уставшие – да, но пахнущие тихим довольством.
Позже Кейт подтягивала свое лицо перед зеркалом в спальне. Она всегда так делала. Когда была одна. При свете лампы она касалась кончиками пальцев своего безволосого лица и растягивала кожу насколько возможно, так, что у нее глаза исчезали. Затем ее руки кружили у висков, чтобы скрыть морщины на лбу.
Она обернулась, заметив меня.
– Принц, как давно ты здесь?
Я вильнул в ответ и попытался выглядеть нежным. Кейт улыбнулась мне, она была уставшей, но улыбнулась. И улыбка была прекрасна, естественна, только для меня. Никто никогда не получал такой улыбки, даже Адам. Почти все улыбки в ее арсенале были фальшивыми, масками, но эта была настоящей.
Видите ли, у нас с Кейт особые отношения.
Она доверяла мне все свои тайны. Все, что она хранила в себе, прятала от представителей своего вида. Ну, не все.
Кейт отошла от зеркала, чтобы зашторить занавески, а затем сняла обувь. Вопреки заведенному порядку, она оставила обувь на зеленом ковре и села на краешек кровати. Туфли упали на таком расстоянии друг от друга, будто бы настоящая Кейт смотрела на невидимую, молодую, более гибкую версию себя, которая садится на шпагат.
Улыбка стерлась с ее лица, когда она сидела на постели и слушала. Слушала, как Адам говорит с Шарлоттой в ее спальне, объясняет, почему ей нельзя пойти слушать «Бешеных псов войны», его голос становился громче и громче, а дыхание короче. Спор закончился тем, что Шарлотта забила руками по постели. Адам вернулся к Кейт.
– Шарлотта, – вздохнул он. – Просто невыносима.
– Она подросток, подростки всегда невыносимы. Нам пора уже привыкнуть.
– Хэл. Неужели он был таким? – Голос Адама звучал тихо, хотя Хэл сидел в своей спальне в наушниках.
– Ну, он ведь не был идеальным? И как бы то ни было, с младшими всегда больше хлопот. Второй ребенок невыносимей первого, это известный факт.
Адам присел на корточки и начал гладить меня по голове.
– Что думаешь, Принц? Не можешь дать нам пару советов по воспитанию? – спросил он.
Но как обычно они меня не послушали. Вообще-то, они бы смогли меня понять, только если бы я вышел вперед и произнес речь. Адам пустым взглядом вперился в мои глаза, а потом повернулся к Кейт.
– Лучше отведу его вниз.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Предсказание равносильно защите
Чтобы знать будущее Семьи, вы должны знать настоящее.
Всегда наблюдайте за всем, что происходит вокруг. Важны каждое действие, каждое слово, каждый запах. Обращайтесь к своему пониманию, своему личному чувству вероятного, и действуйте в соответствии с ним. Когда люди заметят нашу способность предсказывать, они будут говорить о силах предвидения, о шестом чувстве.
Нам повезло, что они столь невежественны.
Однако мы не должны расслабляться. Если мы хотим защитить Семью, то должны постараться, чтобы наши мотивы оставались скрытыми, а наши действия – незаметными. Это важно не только для каждой индивидуальной миссии, но и для всего дела лабрадоров.
Пусть ваши чувства ведут вас, и вы обнаружите, что будущее у вас под носом.
– Долг превыше всего.
– Долг превыше всего.
Хотя я говорил с Генри каждое утро, мы никогда не пренебрегали формальностями. Пакт лабрадоров и мелкие ритуалы, связанные с ним, были для Генри всем.
– Забудь о мелочах и не сможешь контролировать серьезные дела, – так он обычно говорил. И тем утром в парке, пожалуй, впервые мелочи и серьезные дела начали сходиться – хотя тогда я этого еще не понимал.
Все началось довольно внезапно. Адам и Мик шли к скамейке, чтобы как всегда поболтать, а мы с Генри направились в дальний угол парка, позади больших дубов, чтобы я получил свой утренний урок. Я не знаю, почему мне всегда требовалось обучаться вдали от Адама, но Генри на этом настаивал. «Это помогает сохранять тайну нашей миссии». Так-то вот.
– Как у вас дела? – спросил Генри.
– Хорошо, – ответил я. – Похоже, в семье все идет на лад.
Я рассказал ему о том, как успешно использовал виляние прошлым вечером.
Генри взглянул на меня и мягко кивнул. В качестве исключительной нежности он лизнул меня в щеку.
– Ты славно потрудился, Принц. Я горжусь тобой.
У меня голова закружилась от гордости, а в голове зазвучала музыка парка.
– Ты хороший учитель, вот и все.
– Нет-нет, Принц. Не скромничай. Счастливое людское Семейство нельзя принимать как должное. Счастье, как ты хорошо знаешь, не приходит случайно. Только те лабрадоры, что посвящают себя делу, могут достичь гармонии. – Он взглянул на своего хозяина на скамейке, Мика, который был занят беседой с Адамом.
– Итак, сегодняшний урок посвящен Чувственной Предсказывающей Осведомленности, – заявил он, повернувшись ко мне. Конечно, поскольку Генри раньше был нюхачом, это был его любимый предмет, и он был в нем превосходен. Он утверждал, что можно не просто учуять беду, но учуять заранее.
– Предсказание равносильно защите, проще некуда, – сообщил он, пока мы нюхали землю возле дубов. – Если сможешь учуять беду прежде, чем она случится, ты всегда сможешь защитить Семью. Проблема в том, что чем дальше беды от нас, тем труднее их учуять, а если мы оставим все на последнюю минуту, окажется слишком поздно. Но главное помнить, что будущее уже содержится в настоящем. Если ты можешь чуять не только то, что происходит сейчас, но и понимать, что это означает, ты сможешь раскрывать будущие возможности.
Чуя мое замешательство, он попытался пояснить.
– В каждой комнате в доме твоей Семьи тысячи запахов будут привлекать твое внимание. Будут запахи прошлого, настоящего и будущего. Возьмем, к примеру, запах человека. Когда он уходит из комнаты, запах остается. Ты чуешь прошлое. Если он все еще с тобой в комнате, это запах настоящего. Но разве нельзя учуять человека прежде, чем он войдет в комнату? Конечно, можно. И мы чуем будущее каждый день, даже не сознавая этого. Вокруг нас полно подсказок, как все закончится. Обоняние – в нем весь секрет. Если не развить в себе это самое важное чувство, будущее останется полной загадкой. Поэтому людям не удается предсказывать, как они ни пытаются. Они слишком полагаются на зрение – пытаются разглядеть будущее в звездах или ладонях. Поэтому мы должны присматривать за ними, чтобы защитить их от грядущих опасностей. Ключ к этому… – Генри остановился и понюхал воздух. Сначала я подумал, ради драматизма. Но нет. Я тоже это учуял. Я посмотрел вдаль и увидел, что как по заказу пришла беда. Самый страшный, потный, слюнявый ротвейлер, что я видел или нюхал в своей жизни, пялился прямо на меня.
– Какого хуя ты смотришь? – прорычал он.
– Я не смотрю. Простите. Я просто… – я испуганно искал запах Адама. Он был далеко.
– Все хорошо, Принц, – сказал Генри, выйдя вперед. А затем ротвейлеру:
– Мы с другом занимаемся своим делом. Мы не хотим проблем.
– Отъебись, блядский хуй. Парк принадлежит мне. Ты что, блядь, не чуешь? Это, блядь, мое царство, и я не хочу делить его с двумя хуевыми пидорами-лабрадорами. Теперь съебите отсюда, или я перегрызу ваши хуевы глотки.
Это, как я чувствовал, был хороший момент, чтобы удалиться. У Генри, однако, были свои представления.
– Ты кто такой? – спросил он.
– Что?
– Мне интересно, кто ты? Как тебя зовут?
– Я Лир. Хотя это не ваше блядское дело.
– Если ты говоришь, что это твой парк, друг мой, это наше дело.
Белые капли слюны падали с широкой челюсти Лира.
– Э, Генри, – сказал я. – Может, мы пойдем куда-нибудь.
Но Генри было не запугать.
– Почему все в итоге сводится к территории? – спросил Генри, вопросительно нюхнув. – Почему это так важно для тебя? Чего ты боишься?
– Боюсь? – сказал Лир. – Боюсь? Отъебись. Хуй тебе, я ничего не боюсь, ёб твою мать.
– Прошу, не соизволишь ли ты следить за речью? – Продолжил Генри. – Мы лабрадоры.
– Мне насрать, будь вы хоть блядским призраком Лесси, честно говоря, ёб твою мать. – Лир приблизился к Генри, увеличиваясь в размерах.
– А почему ты чувствуешь, что тебе нужно вести себя так агрессивно? Разве ты не должен посвящать время заботе о хозяине, не беспокоясь о других собаках в парке? – Генри уже явно испытывал удачу. Зловещий рык исходил откуда-то из глубины массивного корпуса Лира. Я отступил на пару шагов назад и начал нюхать почти лишенный запаха островок травы. Утренний ветерок доносил до нас далекие голоса Адама и Мика, которые, очевидно, еще не замечали нашей проблемы.
– Ты, нахуй, не понимаешь?
– Нет, не понимаю. Поэтому и спросил.
Я ощутил, что Лир отвернулся от Генри и теперь смотрел на меня. Возможно, я был более аппетитным завтраком.
– В смысле, – сказал он. – Взгляните на себя. До какого блядского уныния дошел этот вид?..
Я посмотрел на Генри в недоумении.
– Взгляните на себя: ебать, вы бессильны хоть что-то сделать. Думаете, можете изменить все взмахом хвоста или сентиментальным взглядом? Не смешите меня, ублюдки. Я вам скажу, жизнь ебать как сложна. Там псы едят псов. Ты либо добыча, либо хищник, как ни крути. Людям тоже насрать. Вообще-то, это они забирают наши силы. Они хотят надеть намордники на тех, у кого осталась гордость. Но, видите ли, мой хозяин другой… – Он оглянулся на своего владельца, бледного мужчину с бородой, стоящего в нескольких шагах позади. – Он никогда не наденет на меня намордник, потому что понимает…
– Лир, – крикнул хозяин, вразвалку подходя к нам. – Фу.
Ротвейлер рыкнул на прощание и послушно потрусил к хозяину.
– Чуть не попались, – сказал я, вернувшись к Генри.
– Вообще-то нет, – понюхал воздух Генри, – у этой беседы есть мораль. Не наша мораль, конечно, но все же мораль. Похоже, его не затронули спрингеры. И он не такой уж психопат, каким хочет казаться.
– Сомневаюсь, – это был не мой голос. Он принадлежал Джойс, ирландской борзой, с которой мы часто болтали в парке. Она появилась из кустов слева. – Я видела его, парни. Он форменный идиот, вот он кто.
Она стояла перед нами, вся в листве и земле. Хотя ее шерсть была спутанней, чем обычно, она все еще была необычайно красива. Мы уважали Джойс и ценили ее рассуждения. Она знала о парке то, что нам никогда было не узнать самим, многие тайны. И в отличие от других бездомных, которых мы часто встречали, она никогда не пыталась нас пристыдить или принизить наши заботы о Семье.
– В смысле? – спросил я.
– Что ж, я скажу. Я скажу, как на прошлой неделе он грозился убить маленького йоркширского терьера. Терьера, песик правый. Меньше его в сто раз. Он мог заглотить его целиком. Чем грозила эта мелочь такому зверю, парни? Скажите. Бедного терьеришку затерроризировали, простите за каламбур. Да, затерроризировали.
– Так что случилось? – уточнил я, бездумно писая на землю, еще пахшую ротвейлером.
– Ничего. Но только потому, что хозяин ротвейлера велел ему отойти. Говорю вам, если в парке произойдет нападение, вы знаете, куда смотреть…
– Генри!
– Принц!
К нам шли хозяева. Генри, казалось, хотел, чтобы Джойс закончила фразу. Но вместо этого она сказала:
– Я пойду, парни. Увидимся. – И исчезла в завесе кустов, как всегда, когда приближались люди.
– Мы продолжим урок завтра, – сказал Генри, ничуть не задетый всей этой перепалкой с ротвейлером.
– Ладно, – ответил я, когда Адам взял меня за ошейник. – Увидимся.
И по дороге домой я уже думал о следующем уроке. Я вдыхал утренний воздух: выхлопы машин, запахи бумаги, в которую заворачивают картошку-фри, кошачьего дерьма – и пытался осмыслить их. Я вдыхал глубже. Я мог различить Генри, Лира, Джойс – их запахи были еще уловимы в утреннем воздухе. Когда мы завернули за последний угол, я все еще чуял другие парковые запахи. Они остались со мной, крепкие, как никогда. Мерзкие, вонючие. Беличья кровь, человечья рвота и еще какой-то запах. Влажный и тяжелый. Что-то, что я не мог разобрать. И все же мне казалось, что этот непонятный запах и есть ключ.
Эта мысль оставалась со мной весь день.
Если бы я смог понять, я бы смог предсказать будущее.
Я бы смог предотвратить плохие события.
Я бы смог защитить Семью.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Сопротивляйтесь спрингерам
Спрингер-спаниели – угроза нашей миссии. Они больше не считают себя хранителями человеческого Семейства, они показали, что готовы сидеть и смотреть, как оно рушится. Более того, крамольная пропаганда, которая поддерживала Восстание спрингеров, теперь влияет и на другие породы.
В частности, вот ключевые аспекты поведения спрингеров, которым следует сопротивляться любой ценой:
– выдирание поводков
– игнорирование сигналов опасности
– злоупотребление добротой и щедростью наших людей-хозяев
– неспособность овладеть собачьим даром тайной дипломатии
Лабрадорам рекомендуется избегать любого контакта с этой породой гедонистов и дебоширов. Если приближается спрингер, отвернитесь от него. Если почуете его запах, пометьте это место сверху.
Лабрадоры никогда не будут терпеть безрассудный спрингеризм.
Мы никогда не ослабнем.
Наш долг восторжествует.
Адам вздохнул, и вздох длился так долго, что он почти перенес все, что стояло на кухонном столе, в посудомоечную машину, пока выдыхал.
Во время вздоха Шарлотта со скрипом отодвинула свой стул, встала и вышла из комнаты, попутно печатая в телефоне.
Стол был чист, Адам затянул галстук и посмотрел на меня, спрашивая:
– Что мы сделали, чтобы заслужить это?
Он покормил меня. Моя миска тушенки и печенья.
Собачий обед.
Собачий завтрак.
Я с жадностью его проглотил.
Снова утренние звуки наверху: шаги, которые соревнуются друг с другом. В доме становилось все громче, как в те утра, когда Кейт пошла на работу в сувенирную лавку, когда она присоединилась к остальным членам Семьи, что готовятся к трудовому дню. Шум достиг оглушительного апогея, когда все, друг за другом, вытанцевали вниз и захлопнули за собой входную дверь.
Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Последний хлопок – и дом как никогда тих. Я вернулся в свою корзинку, устроился, вылизал лапы, и тишина словно говорила со мной. Была ли это собачья интуиция или бред, я не знал. Но казалось, она говорит мне, что этот ритуал, ритуал, который наскучил мне, но в тоже время был в сладость, не выживет. Внезапно вся комната оказалась наполнена тайнами, скрывающими высшее знание в каждом предмете. И это чувство оставалось со мной какое-то время, пока я не решил лаять весь остаток дня. Чтобы заткнуть эту тишину и непрошеные предвестия.
В тот вечер Адам все еще был не в настроении бросать палки, сколько бы я ни кидал их ему под ноги. Вместо этого он уселся на пустую парковую скамейку.
Я держался рядом, обнюхивая влажные клумбы. Он смотрел на большой новый дом, окна которого горели оранжевым в темноте. Но вдруг он вздрогнул. Дверь закрылась.
Кто-то шел к нам.
Я встрепенулся, замер и смотрел, как собака вышла с торца дома, ведя женщину к калитке, которая отделяла их сад от парка. Когда калитка закрылась за ними, женщина отстегнула собаку. Та, не заметив меня, помчалась к дубам и вонючей куче за ними. Меня больше интересовала женщина, которая медленно, но настойчиво шла к скамейке.
Адам, я видел, отчаянно пытался выглядеть расслабленным. Он откинулся на спинку. Затем наклонился вперед. И снова назад – оперся локтем о спинку скамейки.
Не помню, о чем я думал, когда трусил к ним. Определенно я не подозревал, что это ключевой момент, начало моей подлинной миссии и битвы, которой она требовала.
Лежа перед ними, я мог бы вобрать в себя все. Мог бы вобрать всю ее. Именно запах меня поразил. Это был не ее естественный запах, конечно, странная смесь духов и чего-то еще. Чего-то столь сильного, что меня слегка затошнило.
Но Адам не заметил. Он заметил лишь то, как она выглядела. Я знал это уже тогда. Итак, как же она выглядела? По человечьим стандартам, полагаю, она была привлекательной. Длинные волосы, золотые, как у Генри. Большие, щенячьи глаза. Ее кожа была упругой и светилась здоровьем. Она была моложе его в два раза.
Я уселся у скамейки рядом с ним. Не потому, что особенно беспокоился. Нет. Просто следует быть осторожным – разве нет? – чтобы не нарушить Пакт. Но дело в том, что в тот же миг, когда я решил остаться с Адамом и женщиной, я понял, что совершил ошибку. Я понял, что вместо того чтобы защищать его от любой угрозы разговора, я дал ей предлог наклониться, погладить меня по шее и сказать:
– Ух ты! Какая милая собачка! Как ее зовут?
– Да-да. Это, это не она, – Адам замолк, будто считая в уме. – Вообще-то, это он. Ну, наполовину он. Если бы у него…
Он закончил фразу, изобразив ножницы, кусающие воздух.
Женщина рассмеялась:
– Ах, бедный, бедный…
– Принц, его зовут Принц.
Я пытался не поощрять дальнейшую беседу и сосредоточился на псе женщины, который из-за клумбы следил за белкой. А потом я понял. Я опознал запах. Это был не просто какой-то старый пес. Это был спрингер. Спрингер. Это было очень плохо. Он должен был уйти, я должен был что-то сделать. Я начал лаять на Адама и женщину, но они не обращали внимания. Их беседа продолжалась.
– Я Эмили.
Я обернулся и увидел, что он пожимает ей руку.
– Я, хм, Адам. Адам Хантер.
Спрингер Эмили, который время от времени поглядывал на меня, обнюхивая новую территорию, подбежал ко мне.
– Э-гей, лабрадор! – Я старался не замечать его, пока он нюхает землю вокруг меня.
– Брось, – сказал он. – Расслабься. Я не кусаюсь.
– Извините, – ответил я. – Вы спрингер. Я не могу с вами разговаривать.
– Ах да, Пакт лабрадоров, конечно. Что ж, можешь успокоиться, я лишь наполовину такой.
– Не понял?
– Я только наполовину спрингер.
– А на другую половину?
– Полная мешанина – собачий коктейль. Видишь ли, мне, старику, все подходит.
– Неужели.
– Слушай, нравится тебе или нет, мы будем видеться очень часто, так что нам лучше поладить, – заявил он. – В конце концов, думаю, мы можем стать добрыми друзьями.
– Серьезно? – спросил я, пытаясь выразить сомнение.
– Да, серьезно, – ответил он, когда Эмили пристегнула его поводок. – И ты многому можешь у меня научиться, буйнохвост. Очень многому.
– Ну конечно, – не поверил я. – Например?
Он взглянул на Эмили и, понимая, что она не обращает на него внимания, наклонил голову, дернул поводок и вывернулся из ошейника.
– Например такому, – заявил он, убегая прочь.
Эмили извинилась перед Адамом и пошла за своим непослушным псом:
– Фальстаф! Вернись! Фальстаф! – Мы смотрели, как они бегут по парку: Эмили пыталась обмануть Фальстафа, срезав угол между двумя клумбами. Он умудрился перехитрить ее и направился к нам: его язык свисал сбоку, а глаза триумфально сверкали.
– Э-ге-гей!
Адам бросил мой поводок, наклонился и схватил спрингера за шкирку.
– Поймал.
Эмили вернулась к нам, держа руку на бедре, и улыбнулась Адаму. Улыбка благодарности, но не только.
– Ух ты, а вы быстрый, – сказала она, глядя на него пристально. По какой-то причине это утверждение, а возможно, тон, которым оно было сказано, лишило Адама дара речи. Он пожал плечами.
– Рыбы. Уверена, вы Рыбы.
– Хм, нет. Близнецы, вообще-то. Не то чтобы я… – он замолк, улыбнулся. – Не важно, думаю, мне пора.
– Видишь, – сказал Фальстаф, когда Эмили вновь надела на него ошейник с поводком. – Много трюков, буйнохвост. Много.
Эмили вновь рассмеялась, и на этот раз было понятно, что она флиртует.
– Увидимся завтра, в то же время.
– Увидимся, – откликнулся Адам, все еще завороженный. – В то же время.
Он стоял как вкопанный со мной рядом, глядя, как она плыла к калитке. Она знала, что он смотрит, я уверен, иначе с чего бы она помедлила, обернулась и пробежалась свободной рукой по золотым волосам. Но и это еще не все. Она делала это намеренно, потому что хотела дать знать Адаму: она чувствует, что он еще здесь, наблюдает, и ей нравится его внимание. Но какими бы ни были ее намерения, то мгновение сильно подействовало на Адама, который, в отличие от Эмили, вовсе этим не наслаждался. Он сглотнул, будто пытаясь избавиться от вкуса чего-то неприятного, что он попробовал. Я все еще чуял его тревогу. Вспомнив о долге, я поднялся и начал тянуть поводок.
– Хорошо, малыш, хорошо. Я отведу тебя домой.
Позже тем вечером Адам был особенно молчалив. Пока голоса остальных членов семьи состязались с шумом телевизора внизу, Адам тревожно исследовал свое лицо в зеркале ванной комнаты. Я удивленно смотрел, как он тщательно изучал свой профиль с обеих сторон.
Это было крайне необычное поведение.
Видите ли, вплоть до этого дня Адам относился к своей внешности с почти собачьей практичностью. В отличие от сына, который мог порой беседовать со своим отражением часами, Адам глядел в зеркало только по делу. Побриться, поправить галстук или, если попросит Кейт, расчесать волосы. Но не больше.
И вот он стоял, рассматривая себя в подробностях, изумляясь каждому открытию. А открытий было много. Больше всего огорчения, казалось, вызывали его волосы, которые начали седеть на висках.
– О боже, – пробормотал он. – Когда это случилось?
Но это было не все. Волосы в носу, морщины на лбу и в уголках глаз, щеки в пятнах, обвисшая шея и прочий непоправимый ущерб. В отчаянии он расстегнул рубашку.
– Ну же, – сказал он, будто надеялся на что-то хорошее. – Ну же.
Дойдя до последней пуговицы, он издал звук – короткий, но явный стон отчаяния.
Его розовое, безволосое тело ничего не могло скрыть. Как бы он ни пытался напрячь торс, его взору представала горькая правда. Его время очевидно закончилось. Вновь я подумал о глубокой людской печали. Об их неспособности понять собственную природу, нежелании стариться, их сосредоточенности на одном чувстве во вред другим.
Я был так озабочен отчаянием Адама, что не заметил шагов Шарлотты, когда она поднималась по лестнице. И ощутил ее, только когда она уже стояла позади меня, наблюдая отца в полный рост, без рубашки, напрягшего мускулы. При виде этой пугающей картины ее первым порывом было, как это часто случается, позвать маму.
– Мама!.. Мама! Папа странно ведет себя в ванной.
Адам, внезапно заметив зрителей, быстро захлопнул дверь.
– Я, хм, ненадолго, Шарлотта.
Мгновение спустя послышался смыв унитаза, и он вновь появился, неловко улыбаясь, в наглухо застегнутой рубашке.
– Ванная в твоем распоряжении.
Шарлотта фыркнула в ответ и скорчила рожицу, когда он пытался дружески похлопать ее по плечу. Дверь ванной уже закрылась, Шарлотта исчезла за ней, когда Кейт появилась на верхней площадке лестницы.
– Любимый, все… хорошо?
– Да.
– Ты пропустил новости.
– О.
– Я делаю «Хорликс», хочешь?
– Нет-нет, не нужно. Я не хочу.
Лежа той ночью в своей корзинке, я вспоминал, как все начиналось.
В тот день, когда они выбрали меня, когда решили стать спасителями, в собачьем приюте среди лая и хаоса я был не единственным, кто пытался произвести впечатление. Не я один желал помощи. Я должен был унюхать это с самого начала. Я должен был понять.
Семья.
Идеальная Семья.
Муж, жена. Сестра, брат. Лучатся улыбками, излучают любовь. Все это ложь. Я был обманут, как и они обманулись во мне. Но, оглядываясь назад, я вижу, что Адам чуть не прокололся. То, как он обнимал Кейт. Неловко, неестественно. Паника в его глазах, когда он посмотрел прямо на меня, а потом на переноску. Кейт, казалось, тоже было неуютно, теперь я правда так думаю. Улыбка на ее лице задействовала слишком много мышц, чтобы случиться самой по себе. Уже тогда, должно быть, между ними была напряженность, между Адамом и Кейт. Она несла на себе его руку как колючий ошейник.
Но все вместе, четверо, когда я не знал их истории, выглядели многообещающе, до отвала хвоста. Влажная мечта лабрадора. В детских лицах читались миллионы будущих приключений с бегом и погоней. Конечно, запах неловкости, который исходил от Адама и Кейт, был замаскирован сладким запахом детского энтузиазма.
Так что вместо того чтобы задумчиво лизать яйца, как когда приходили другие нелепые выбирающие, я постарался. Идеальный пес для идеальной Семьи. Я хотел, чтобы они меня взяли. Я хотел, чтобы они заметили, что я был недостающим фрагментом их Семейной мозаики. Я был их компаньоном у камина, о котором они всегда мечтали.
Но как я уже сказал, это было не одностороннее прослушивание. Они нуждались во мне так же, как и я в них. У них тоже было сильное желание стереть, переписать, начать заново. Выбраться из собачьего приюта. И я был ключом. Возможно, я преувеличиваю, хотя сомневаюсь, учитывая то, что мне известно. Я был тем, чем была Шарлотта годами ранее. Их последним шансом. Самым последним.
– О, взгляните на него.
– О, дети, смотрите.
– Правда, он милый?
Заново проигрывая в голове эту сцену, я вижу, как все было в действительности. Хантеры: четыре великана, заслонявшие головы друг друга, на фоне проволочной решетки. Неловкие улыбки, возможно, молили о помощи. Я стал спасителем, вот в чем суть. Пусть я был всего лишь подросшим щенком, но я выбрал спасти их в той же мере, в какой они выбрали спасти меня. Мы спасали друг друга. Только делали мы это под ложными предлогами.
Когда дверца открылась, когда я подпрыгнул и начал лизать их лица, когда они обняли меня, я ощутил облегчение, но не понял, что они тоже его ощутили. Они получили еще один шанс на свободу. Еще один шанс быть счастливой Семьей.
Но еще до того, как первые слюнявые собачьи поцелуи обсохли, уже по дороге из собачьего приюта, они, должно быть, почувствовали, что их шанс начал угасать. Должно быть, они поняли, что он остался позади, где-то в пустой железной клетке.
Бабушка Маргарет не была внешней опасностью, но легче с ней не становилось. В этом не было сомнения.
С тех пор, как она прибыла с хозяйственными сумками и тысячей запахов, вся атмосфера в доме поменялась. Думаю, так было в основном потому, что она принесла с собой память о дедушке Билле. А память о нем оказалась гораздо более опасной силой, чем был этот хрупкий старичок. Каждый прием пищи, каждая телепрограмма, каждая фраза, вылетавшая изо рта любого члена семьи, разжигала искру воспоминания. И, схожим образом, каждая улыбка или смешок считались признаком неуважения.
В вечер прибытия она присоединилась к Хэлу в комнате с телевизором, где он смотрел свою любимую передачу. Она постепенно начала обозначать свое присутствие, производя серию долгих и намеренно тяжелых вздохов. Хэл пытался ее игнорировать и преуспел. До тех пор, пока вздохи не стали перемежаться серией тщательно рассчитанных по времени и очевидно неодобрительных возгласов.
– Бабуля, с тобой все хорошо?
Она ответила тихим, недоуменным вздохом. Хэл отвернулся к телевизору. Затем, мгновение спустя, она спросила:
– По-твоему, это музыка?
Теперь пришел черед вздыхать Хэлу.
– Это музыка.
Еще один недоуменный вздох.
– Не похоже на то. Просто кричат.
– Это не крик, это рэп. Это называется хип-хоп. Это самое важное направление популярной музыки за последние тридцать лет.
На этот раз недоуменный вздох сопровождался недоуменным покачиванием головы:
– И ты правда можешь понять хоть слово из того, что он говорит?
– Она.
– Извини?
– Это женщина.
– Женщина? – она даже пахла сейчас недоумением.
– Да. Мисси Эллиот.
– Миссис Эллиот?
– Нет, Мисси. Мисси Эллиот. Она самая успешная рэперша в мире.
– Знавала я миссис Эллиот.
– Мисси.
– Но она так не одевалась.
– Боже.
– И она не была цветной.
После такого заявления большой палец Хэла резко оторвался от нижней губы.
– Нет, и она любила подобающие песни. Джона Денвера, и вроде того. Или это её муж любил? Да, верно. Он работал с Биллом на пивоварне. Только он занимался управлением. Но твой дедушка всегда хорошо с ним ладил, смеялся над теми же шутками, что и ты…
Хэл отвернулся от телевизора и его губы расплылись в невольной, сочувственной улыбке. Он погладил меня по голове.
А потом, вспомнив что-то невыразимое, бабушка Маргарет начала плакать.
– Извини, – сказала она наконец. – Я мешаю тебе смотреть передачу.
– Ничего, бабуля. Все хорошо. Я принесу тебе платочки.
И он сходил за платочками, и погладил ее по плечу, когда вернулся. Это был любящий, хоть и неловкий жест.
– Ты славный мальчик, – сказала она, мягко промокая щеку. – Такой славный. Билл всегда так гордился тобой.
Именно Адаму труднее всего давалось это новое положение дел. Видите ли, хотя он не мог этого сказать, но ему никогда не хотелось, чтобы бабушка Маргарет приехала к нам жить.
Однажды он предположил, когда дедушка Билл еще был жив, что им будет комфортнее в Доме престарелых. Я не знаю, что такое Дом престарелых, но если это похоже на Собачий приют, то понимаю, почему Кейт возразила. Бабушка Маргарет никогда бы не поместилась в клетку.
Но как бы то ни было, Адам был недоволен с самого начала. Дело было не в том, как она пахла – никто этого будто бы не замечал. И даже не в том, что она постоянно выискивала спонтанные всплески счастья, готовая переплавить их в вину. Было что-то еще. Что-то в ее присутствии в углу комнаты, что так глубоко раздражало Адама. Всякий раз как она выражала свои Спорные Суждения, Адам закатывал глаза и говорил что-то в духе: «Времена изменились», или «Не стоит верить всему, что пишут в газетах», или даже, в крайних случаях: «Маргарет, нельзя говорить такое». Но она могла, и продолжала говорить, хотя ее всегда прерывали на полуслове. В конце концов, она горевала.
– Думаю, мы слишком далеко зашли с этой мультикультурной, как ее…
– Билл считал, что этих магазинных воришек можно остановить, только если отрубить им руки…
– Как говорил Энох Пауэлл[3]…
– Гейские свадьбы, а что потом…
– Говорю тебе, Адам, эти нелегальные иммигранты…
И неизбежно Спорные Суждения бабушки Маргарет стали предметом разговоров в спальне, уже в первый вечер ее пребывания в доме.
– Прости, Кейт, но твоя мама говорит наиоскорбительнейшие вещи.
– Да, знаю, – ответила она, разбирая одну из полок Адама. – Но мы ее не изменим.
– Но она расистка. Она порой ужасающе узколоба, серьезно.
– Она моя мама, Адам. И она горюет.
– Понимаю, понимаю, но…
– У нее не было среднеклассового воспитания с милыми маленькими либеральными каникулами на юге Франции, как у тебя. Ей тяжело приходилось в юности. И ей тяжело сейчас…
– Очень глупо так говорить. Извини, но это все равно что сказать, что Гитлер ничего не мог поделать, ведь его так воспитали. И к тому же, ты ведь смогла спастись от своего воспитания?
– Спастись? Ты понимаешь, как высокомерно ты сейчас звучишь? Я ни от чего не спаслась, и я не стыжусь своей матери. Если не можешь принять тот факт, что я люблю кого-то, члена собственной семьи, что бы тот ни болтал, боюсь, это твоя дурацкая проблема.
– Отлично, раз ты этого хочешь… – и в этом конкретном случае Адам встал, чтобы спастись. Взяв меня с собой. В парк.
– Идем, малыш. Гулять.
Когда мы вышли на улицу, я пытался вразумить Адама. Зачем быть столь жестким с Кейт? Он никогда так себя не вел. Обычно он был спокойным и рассудительным.
Я вилял хвостом, тяжело дышал, смотрел мягко. Похоже, это возымело некий эффект, ведь когда мы подошли к парку, его походка стала легче и он даже начал насвистывать. А затем я вспомнил.
Вчерашняя женщина. Эмили.
Она вновь была там, как Адам, должно быть, и ожидал. Сидела на скамейке и смотрела, как Фальстаф трусит по парку. Вновь я решил, что лучше всего остаться с Адамом и убедиться, что он защищен.
– Еще раз здравствуйте, – сказал он.
– Здравствуйте-здравствуйте, красавчик, – откликнулась Эмили и погладила меня по голове.
– Вы босиком.
Она улыбнулась, ее голова склонилась набок.
– Да, я стараюсь не носить обувь. Насколько это возможно. Люблю ощущать землю под ногами, так я чувствую себя в согласии с природой и все такое. Знаете, вибрации. – Она подняла голову и взглянула на Адама. – Наверно, вы думаете, что я чокнутая.
– Нет, вовсе нет. Вовсе нет. Мне бы не помешало сейчас почувствовать себя в согласии хоть с чем-то, если уж начистоту.
Лицо Эмили нахмурилось от преувеличенного сочувствия, хотя ее запах остался прежним.
– О, простите. Бедняжка. Трудный день в офисе?
– В школе, вообще-то. Я учитель.
Преувеличенное сочувствие перешло в преувеличенное удивление.
– Учитель? Ух ты, должно быть это восхитительно!
Адам помолчал, он никогда прежде не получал такого отклика.
– Что ж, бывают хорошие моменты. А вы?
Эмили выглядела смущенной.
– Ваша работа? Вы работаете?
– О, да-да. Простите. Да. Я ароматерапевт.
– Мне очень интересна ароматерапия, – заявил Адам, должно быть, впервые в жизни.
– Неужели? Так много людей, особенно мужчины, все еще, знаете ли, как же это сказать…
– Скептично настроены?
– Да, они скептично настроены по отношению к альтернативным практикам лечения. Но я верю, что обоняние имеет огромное влияние на наше общее благополучие, и это самое недооцененное из всех чувств.
– Да.
– Я пытаюсь связать ароматерапию с другими областями: рефлексологией, кристаллогией, астрологией, нумерологией…
– Нумерологией?
– Да, суть в том, что вся наша жизнь управляется числами, которые являются частью вроде как общего космического плана.
– О, конечно.
– Это связано, понимаете, с вибрациями. Каждая цифра имеет свою космическую вибрацию.
– Как увлекательно.
В этот момент они оба гладили мою голову, их руки порой слегка касались. Предсказание равносильно защите. Я решил, что будет безопасней встать и обнюхать скамейку, но все еще оставался поблизости и слушал, что происходит.
– Да, – сказала Эмили. – Так и есть. И все обычно думают, что это для людей, которые глуповаты и увлечены Нью-Эйджем[4], не совсем в себе, но по правде это же Древность. Все началось миллионы лет назад, чуть позже динозавров, знаете, жил человек, который изобрел треугольник. Пи-как-его-там…
– Пифагор?
– Простите?
– Человек, который дал начало нумерологии – его звали Пифагор?
Последовала долгая пауза, во время которой я оглянулся проверить, где Фальстаф. Его нигде не было видно, а его запах затерялся среди запахов парка и ног Эмили.
– Не знаю, – сказала Эмили наконец. – Но, как бы то ни было, он первым понял, что можно многое сказать о человеке по его цифрам. Скажем, я родилась 7 июля 1975 года, то есть у меня три «семерки» в личной схеме. А число «семь» обладает разными ясновидческими качествами, и это так мне подходит, ведь я все время думаю о всякой всячине, о которой думают другие люди.
Я ощутил, что Адаму стало неуютно, возможно, он беспокоился, что Эмили сможет понять, что он думал в этот момент, когда смотрел в ее большие таксячьи глаза.
– А вы когда родились? – спросила она.
– О, в 1963, – ответил он. – Год, когда был изобретен половой акт[5].
– Не поняла?
– Забудьте. Это из стихотворения. Я преподаю английский. Не важно, я родился 3 июня 1963 года.
Челюсть Эмили упала так низко, что на пугающую секунду показалось, будто она проглотит Адама целиком.
Ее рука сжала его предплечье.
– Нет! Вы шутите!
– Нет. Хм, нет. Боюсь, что нет, это мой день рождения. Третьего – шестого – шестьдесят третьего.
– Но это невероятно! Три. Шесть. Шесть. Три. Боже! Вы знаете, я почувствовала это вчера. Просто сидя рядом с вами – от вас шла такая сильная космическая энергия. Такое редко бывает. Ух ты! Боже! Дайте подумать, так, ладно, у вас «три», ага, это значит творчество и независимость. Вам нравятся языки, у вас богатое воображение и вроде как дух свободы. Но есть и «шестерка». Ух ты, это очень странно. Видите ли, «шесть» и «три» – противоположности. «Шесть» означает долг, ответственность, заботу, семью, такие вещи. Ух ты! Внутри вас существует сильное напряжение: между ответственностью и верой в то, что вам кажется правильным, и силой, которая желает быть дикой и следовать инстинктам. Боже, знаете, я это чувствую. У вас такая аура…
Эмили была права. В нем существовал какой-то конфликт, и эта битва отражалась на его лице. Долг, Адам. Помни про свой долг.
Так, подумал я. Пора и честь знать. Я должен был что-то сделать. Я должен был предотвратить их сближение. Но как только я решил залаять, меня прервали.
– Так-так, буйнохвост. Так-так.
Я обернулся и увидел, что Фальстаф обнюхивает мой зад.
– Меня зовут Принц.
– Прости, буйнохвост, без обид. – Фальстаф вынул свой нос из моей задницы и подошел ко мне спереди. Он был толще и уродливей, чем я помнил. А еще старше – с белыми усами и бородой. – Тебе понравился вчера мой трюк, верно? Когда я выбрался из ошейника. Это просто. Поворот шеи влево, вот так, медленно сдаешь головой назад и вылезаешь. Все просто. Это хороший трюк. Может однажды пригодиться.
– Очень сомневаюсь.
– Ну конечно, буйнохвост. Конечно, сомневаешься. Ты же лабрадор, верно? Лабрадор, а? Вырывать поводки из рук не твое дело, так? Но ничего. Ничего. Сопротивляйся спрингерам. Но видишь ли, я лишь наполовину спрингер, так-то. Во мне нет верности породе. Ни капли. Или этих верностей так много, что они друг друга отменяют. Все собачье царство в моей крови, буйнохвост, это правда. Во мне где-то есть даже лабрадор. Да, моя пра-пра-прабабушка с маминой стороны была лабрадором, так считается. Не важно, буйнохвост, хватит обо мне, давай пройдемся. – Он махнул в сторону дальней части парка.
Я засомневался. Адам и Эмили все еще разговаривали. Или, точнее, Эмили все еще говорила, пока Адам сидел завороженный, неспособный отвести взгляд от этого фейерверка.
– Сомневаюсь, что мне стоит идти, – сказал я. – Думаю, я подожду здесь.
Фальстаф не принимал отказа:
– Мне нужно тебе кое-что сказать, старина буйнохвост.
– Сказать мне?
– Насчет моей хозяйки, – он указал носом на Эмили. – Но если тебе не интересно…
Он потрусил мимо дубов к компостной куче мусора в задней части парка. Я желал узнать больше об Эмили, и у меня не было иного выбора, кроме как последовать за ним.
– Ты тут нюхал прежде? – спросил он, уткнувшись головой в рыхлую кучу земли и листьев. Странно, что я никогда прежде не нюхал эту кучу, хотя и пробегал мимо компоста тысячу раз.
– Насчет Эмили…
Он поднял голову от кучи, лист свисал с его уха:
– Классная дурь, буйнохвост. Отличная дурь. Нюхни.
Теперь я стоял перед дилеммой. Видите ли, нюхание ради удовольствия никогда не одобрялось среди лабрадоров после учений Гуру Оскара.
Конечно, мы нюхаем постоянно. Но только следы. Мы нюхаем из чувства долга, чтобы добыть информацию. И всегда держим голову над землей. Для нюхания ради удовольствия, напротив, требуется полностью поместить нос или даже всю голову в вонючую кучу, как эта, которую мне предложили. Это самый насыщенный опыт нюхания из всех возможных, и он не имеет иного назначения кроме как словить кайф. Как отдельно отмечено в Пакте, нюхание ради удовольствия давно считалось безответственным и даже опасным. Конечно, некоторые собаки в парке проводят все время с носом у земли, а остальную часть дня пренебрегают долгом перед Семьей, который когда-то чувствовали.
Но тут дело обстояло иначе. Если Адам и Эмили будут видеться каждый вечер, я должен постараться извлечь из Фальстафа как можно больше информации. А для этого нужно подружиться с ним. Иными словами, я должен присоединиться к его занятиям, даже если они идут вразрез с моим лабрадорьим стилем жизни.
Осторожно мой нос зарылся в грязь и листья. Я пытался игнорировать Фальстафа, который хихикал над моей тактикой, и постарался задержать дыхание. Если я не нюхну, ничего плохого не случится. Но я не смог сдерживать дыхание долго.
Когда я вдохнул, дикий и пьянящий коктейль запахов настиг меня. Насыщенный запах земли, лиственного сока, крови червей, беличьего дерьма. Я различал каждый запах, но никогда прежде не ощущал ни один из них с такой силой. Время остановилось или пошло наперекосяк. Все мое тело растворилось в воздухе. Я не чувствовал лап.
Не знаю, как долго я был под действием этого запаха, но пока я его чувствовал, все остальное потеряло смысл. Все мои заботы, опасения и обязанности мгновенно испарились. Адам и Эмили. Кейт. Бабушка Маргарет. Кому какое дело? Что плохого может случиться?
Запахи превратились в круги в моей голове, красные и золотые.
Я парил. Довольный.
Фальстаф сказал что-то, но я не понял. Слова потеряли смысл. Мое сердце трепетало.
Наконец я вынул голову и встряхнул с себя грязь и листья.
– Как тебе, а, буйнохвост?
– Хорошо, – ответил я, бредя. – Хорошие запахи. – Я чихнул, вызвав новое хихиканье Фальстафа.
– Ну и ну, буйнохвост. Ну и ну. Никогда не думал, что в тебе это есть.
Чувства медленно возвращались ко мне:
– Насчет Эмили. Ты сказал… сказал, что тебе есть чем поделиться.
Фальстаф посмотрел прямо на меня. Впервые. Он был совершенно серьезен.
– Ладно, ладно. Я скажу правду. – Он помолчал для пущего эффекта. – Она уводит людей из семьи. И она захочет забрать твоего хозяина, я знаю. Я вижу. Она захочет его себе.
Хотя моя голова еще была затуманена, боль, которую я ощутил, была остра и реальна. Последовательность разрозненных образов Семьи промелькнула в моей голове, и соответствующие запахи вернулись. Адам и Кейт медленно танцуют в прошлое Рождество. Адам и Хэл борются на руках за кухонным столом. Хэл и Шарлотта дерутся за пульт телевизора.
Единственная мысль: «Семью нужно защитить».
– Кого, – спросил я наконец. – Кого она забирает?
Фальстаф вздохнул, очевидно жалея, что сказал мне.
– В последний раз Саймона, моего хозяина. Два года назад у него была жена, они пытались завести ребенка, но появилась Эмили. У него было много денег, буйнохвост, много. Она еще не говорила о нем… Но как бы то ни было, буйнохвост, это не важно, верно? Не важно. Только подумай, может так оказаться, что мы будем жить вместе. Это будет бунт, буйнохвост. Бунт. Брось, расслабься. Нюхни еще.
Волна тошноты поднялась во мне, и я уставился на кучу пустым взглядом. Я знал довольно.
– Мне пора. Извини, это мой долг.
Фальстаф вновь вздохнул, на этот раз разочарованно. Он неверно оценил мою реакцию.
– Долг-шмолг, брось, буйнохвост. Мне не стоило тебе говорить. Ты ничего не сможешь сделать. Чему быть, того не миновать. Не будь таким, ну, таким лабрадором, а? Брось. Расслабься.
– Извини.
Когда я трусил назад к скамейке, мой мозг был готов взорваться. В голове царил хаос. Я видел Эмили и Адама на скамейке, еще ближе друг к другу, чем прежде, и рыгнул. Меня вот-вот могло вырвать. О чем они говорят? Неужели Адам был готов рискнуть Семьей? Чем это все закончится?
В этом спутанном состоянии было лишь одно, в чем я мог быть уверен. «Долг превыше всего, – думал я про себя. – Да».
Долг превыше всего.
Есть что-то в человеческом лице. Что-то смешное, да, но еще и печальное, беззащитное, даже когда оно улыбается. Я заметил это, когда лежал между Адамом и Кейт, глядя, как они читают перед сном книги. Не знаю, они казались такими безволосыми и уязвимыми, я хотел лизать их, вылизать до блеска, защитить от опасности.
– Принц, нет. Прекрати.
– О, Принц, прошу, перестань. Мы пытаемся читать.
Простите, не устоял. Когда я вновь улегся, они вернулись в свои отдельные мирки. Временами они вздыхали и тихонько смеялись про себя. Адам даже кивнул разок головой, будто автор был в одной комнате с нами, сидел на краешке постели, ожидая одобрения того, что он написал.
– Очень хорошо, – заверил Адам встревоженного невидимого автора. – Очень хорошо.
Именно тогда, хотя они выглядели ранимыми, они также казались счастливыми. В собственных мирках, но вместе. Разделяли тихое животное умиротворение людей, которые поистине любят друг друга. Дети спали, дом был тих. Но предчувствия не покидали меня. Лежа между этими двумя любящими существами, чувствуя их тепло, вдыхая их запах, я все еще не мог поверить, что все будет хорошо.
Впервые за все время я хотел, чтобы мгновение замерло. Чтобы оно осталось, как послушный пес, вроде меня, и двигалось, только если ему прикажут. Возможно, в комнате не было страсти – она выцвела годы назад вместе с ковром – но было что-то иное. Что-то столь же – нет, более – важное. Можно было ощутить это, просто войдя в комнату, просто увидев их сидящими вместе, бок о бок, наполовину закутанными в пуховое одеяло. Любовь. Вот что вы чувствовали. Исходящую от каждого уголка комнаты, содержащуюся в каждом предмете. Это звучало сентиментально, но это была правда. И как бы то ни было, я лабрадор.
Я исключительно сентиментален.
Но как подтвердит любой старый пес, ничто не стоит на месте. Ничто не вечно. Щенячья любовь вырастает в собачью любовь, которая затем становится старой собачьей любовью. Она ковыляет годами, но в итоге эту любовь усыпляют. Так что я не мог не думать, что этот момент уже является моим воспоминанием, причем ностальгическим.
Любви, понял я, будет недостаточно.
– Ты прав, Принц. Ситуация очень серьезная. – Генри был, конечно, единственным псом, к которому я мог обратиться. Другом, наставником, лабрадором – он был единственным, кто мог полностью понять, что я чувствую. Он также был, как я надеялся, единственным, кто мог предложить решение.
– Так что мне делать?
Мы лежали бок о бок в траве, на виду у Адама и Мика. Они беседовали на скамейке – на той, что стала свидетельницей вчерашнего чудовищного пленения. Потому что так я это рассматривал. Как пленение. Адам попал в ловушку, из которой не мог выбраться в одиночку.
Я начал жевать край палки, тревожно ожидая решения Генри.
– Тебе нужно больше информации, больше правдивой информации, прежде чем предпринять какое-то действие, – заключил он. – Когда ты снова увидишь их вместе?
– Он сегодня идет к ней домой на сеанс ароматерапии. Она говорит, его аура в состоянии напряженного внутреннего конфликта, и она может его излечить. Он берет меня с собой, чтобы Кейт ничего не заподозрила. – Боюсь, это все была правда. Приманка в виде посещения дома, который завораживал его на протяжении нескольких месяцев, вместе с возможностью узнать Эмили лучше, очевидно была чрезмерной для Адама.
– Хорошо, – сказал Генри, к моему удивлению. – Ты должен пойти. Как бы ни было трудно, ты должен идти и наблюдать, Принц. Твой дар зависит от твоих ощущений. Ты должен вынюхать любую возможную беду. Твои глаза, уши, а главное, нос – вот твое оружие. Если ситуация ускользает из лап, ты должен, конечно, действовать решительно. Но ни в коем случае не рискуй тайной своей миссии. Помни, как бы это ни выглядело, все под твоим контролем. Лабрадоры обладают особым даром. Ты ведь знаешь об этом, Принц?
Я почувствовал себя увереннее. Благодаря его словам и улыбке на мудрой золотистой морде.
– Да, Генри. Знаю.
– Скажи, этот Фальстаф, какой он? Как думаешь, он надежный источник информации? Он кажется тебе ответственным парнем?
Я вспомнил Фальстафа при нашей первой встрече, когда он вырвался с поводка. И затем во второй вечер, когда он погрузил голову в вонючую кучу.
– Слишком рано делать выводы, – сказал я.
– Он ведь не спрингер?
– Нет, – солгал я. – Конечно, нет. Он помесь, но я не знаю кого с кем.
– Ладно, просто помни, что нелабрадоры часто не разделяют чувство долга, которое мы испытываем к нашим хозяевам. Вообще, они часто вовсю забавляются, стараясь сбить лабрадоров с пути. Будь осторожен, только и всего.
Звучит странно, когда я вспоминаю это теперь, но я никогда не сомневался в суждениях Генри. Ни на мгновение. Его мудрость была безбрежной, как и всегда. С самого первого раза, когда я пришел в парк, он уже был там, и, должно быть, увидел во мне новобранца. Мне казалось, что он был там с начала времен. Но в действительности он только закончил полицейскую службу и очевидно желал взяться за новую задачу. Он следовал Пакту неукоснительно и знал его лучше любого другого лабрадора. И, слушая его мудрые слова, усваивая его уроки, я мог сохранять и защищать Хантеров от любых угроз.
До сих пор. Теперь начиналось настоящее испытание.
Но Генри поможет мне, я был уверен.
Остаток дня я провел, мысленно готовясь. Мерил шагами кухонный пол, повторяя наизусть Пакт лабрадоров.
Долг превыше всего…
Предсказание равносильно защите…
Я прокручивал худшие сценарии. Что бы я сделал? Как бы их остановил? Помог бы мне Фальстаф?
Кейт пришла домой первая. Бедная Кейт. Я смотрел, как она совершала свои привычные ритуалы. Сняла пальто, включила радио, вынула посуду из посудомоечной машины, прибралась. Она казалась такой ранимой, совершенно не подозревающей о внешней угрозе, которая могла повлиять на будущее ее Семьи.
Кейт подобрала письмо, лежащее на полу кухни. Хэл прочитал его вслух утром, перед школой: университет делал ему предложение. Она села и перечитала его, гордая улыбка расплылась на ее лице.
Бабушка Маргарет была следующей. Она вернулась с пятничной автобусной экскурсии. Отлично провела день.
– Вот, Кэтрин, я поговорила с той женщиной в автобусе. Милая дама, никакого жеманства, она тоже потеряла мужа…
Пока бабушка Маргарет говорила, Кейт продолжала привычные дела. Она приготовила мне поесть – холодное мясо с печеньем, но я был не голоден. Я слишком нервничал из-за того, что предстояло сегодня вечером. Она подняла миску и порезала мясо мельче, но я все равно не мог есть.
– Ты здоров, Принц? – спросила она, озабоченно надув губки.
Я помахал хвостом и попыхтел утвердительно. Меньше всего я хотел, чтобы Кейт что-то заподозрила. Помни о Пакте, Принц. Помни о Пакте. Она присела на корточки и мягко поцеловала меня в щеку. Я лизнул ее в лицо в ответ.
– Принц, – хихикнула она. – Прекрати. – Но я знал, что ей это правда нравится.
Хэл и Шарлотта вернулись вместе. С того дня, как в новостях сообщили, что пропала девочка, зашедшая в магазинчик за углом, Кейт настаивала, чтобы Хэл сопровождал сестру в школу и из школы. Шарлотта, конечно, была этому не рада. Или, скорее, притворялась, что не рада.
– Мне так стыдно ходить с ним, – ворчала она, теребя кольцо в носу. – Он такой странный, читает на ходу наизусть Шекспира.
– У него экзамены, Шарлотта, ему нужно запомнить цитаты. Постарайся понять.
– Да, знаю, но больше никто не ходит по улицам, разговаривая так, будто сейчас шестнадцатый век, – она бросила тяжелый взгляд на брата, который принялся делать себе тройной бутерброд с арахисовым маслом и «Мармайтом», как всегда по вечерам.
– Я пытался объяснить ей, – объявил Хэл маме, хотя предназначались слова для сестры. – Я сказал: это всего лишь фаза, это совершенно нормально, ты перерастешь это. Ты должна пережить эти чувства неловкости и стыда. Это все из-за гормонов, потому что твое тело так быстро меняется. Я был само понимание.
– Хэл, – прикрикнула Кейт.
– Он такой мудак.
– Шар-лотта.
– Видишь, совершенно естественный ответ девушки ее возраста, которая постоянно живет в тени старшего, более мудрого, симпатичного, и, признаем это, более искушенного брата.
– Мудак! – Крикнув это, Шарлотта взлетела по ступенькам и хлопнула дверью спальни. Хэл выбросил вперед руку, словно Шарлотта только что доказала его точку зрения, а затем вновь заговорил по-шекспировски, покусывая свой сэндвич.
Хотя беспристрастный наблюдатель-человек мог быть слегка огорчен Семейными дрязгами, как лабрадор я понимал, что в действительности происходило. Я чуял любовь.
– «Пусть мы в тревоге, от забот больны, – сказал Хэл самому себе, – но все ж дадим затравленному миру передохнуть»[6]. Акт первый, Сцена, э… первая, Король.
Когда приехал Адам, в доме было предельно шумно. Хэл повторял цитаты. Кейт слушала радио, пока вытирала со стола в кухне. Шарлотта включила «Бешеных псов войны». А бабушка Маргарет все еще была занята тем, что пересказывала вымышленной аудитории свой день.
– Боже, – сказал он, бросив ключи на комод в холле. – Мыслей своих не расслышать.
Он переместился в кухню, отодвинул стул и упал на него. Я подошел к Адаму, и он тут же меня поприветствовал. Он играючи схватил меня за верхнюю челюсть и начал трепать.
– Кто хороший мальчик? Кто хороший мальчик? Кто хороший мальчик? – Спрашивал он меня. А затем обратился к Кейт. – Я обещал занести прошлогодние контрольные Полу Мортимеру, тому новому учителю, о котором рассказывал. Он живет на Фрайари-роуд, так что я загляну к нему попозже, во время прогулки с Принцем. Хорошо?
Я дернулся. Он перестал меня трепать. Я поверить не мог: он даже придумал оправдание, на случай если задержится у Эмили.
Я чуял тревогу, и неспроста. Кухня на краткий момент будто бы сжалась вокруг нас.
– Да, ладно, – ответила Кейт, даже без тени сомнения. Она была слишком увлечена болтовней диктора по радио.
Хэл сделал себе еще один бутерброд с арахисовым маслом и «Мармайтом», и уже собирался идти наверх, чтобы повторять дальше. – «И я скорей сто тысяч раз умру, чем свой обет хоть на волос нарушу»[7], – заявил он, прожевав. – Акт… Акт третий, Сцена вторая, Принц.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Наблюдать за всем
Если Семейство подвержено опасности распада, знаки будут повсюду.
Будьте постоянно готовы к любым изменениям запахов или поведения, и если изменения случатся, нюхайте в поисках объяснения. Это также важно, если ваши хозяева находятся вне Семейного дома.
За людьми нужно следить каждое возможное мгновение, чтобы обеспечить успех нашей миссии.
Наблюдайте, слушайте, но главное – вынюхивайте беду постоянно.
Я не всегда отличался глубоким чувством долга. В юности мне тяжело давалось контролировать свои инстинкты. Мной владели мои чресла – больше, чем принципы. Я все время западал на старших женщин – и падал с них. Высокие. Длинные ноги. Тот мирской запах. Я не мог с собой совладать.
Но я влюблялся не только в других собак, но и в мебель тоже. Когда я прибыл в дом Хантеров, я влюбился в нее, всерьез. Особенно в подушки.
– Лабрадоры должны вести себя так? – гости дома спрашивали с явным презрением, когда проходили в гостиную. Я продолжал. Несмотря на растерянные взгляды и шутки про световой меч, я продолжал.
Но это поведение, как они решили, было неестественным.
Яйца.
Вот чем это было вызвано.
Уберите яйца, и проблема уйдет.
Чик-чик. Все.
Меня записали на прием к Милому Мистеру Ветеринару. Мне сказали, это для моего же блага. Так заявил Адам и оставил меня в операционной.
– Для твоего же блага, Принц-малыш, вот увидишь. Ты проснешься другим человеком.
Словами не описать моего бешенства. Насколько я понимал, это был Конец. Всей моей жизни, или хотя бы моей жажде жизни. А также, я был уверен, это был конец любви. Адам лишил меня шанса на будущее счастье. Он принудил меня к последнему компромиссу. Но ярость утихла вместе с похотью, и я очнулся в новом мире нейтральности.
Я больше не отвлекался.
Благодаря жертве все вдруг стало ясно.
– Так, теперь снимите все.
Эмили потирала руки, покрывая пальцы самой странной пахучей субстанцией, что я нюхал.
– Все? – Спросил Адам в панике.
Она рассмеялась с деланной веселостью.
– Нет, не все. Можете оставить трусы… если хотите. – Она вновь рассмеялась, еще громче.
– Буйнохвост, это очень скучно, приятель. Идем, я покажу тебе дом. Можем тут выкинуть уйму диких фокусов.
Хотя меня прельщало предложение Фальстафа – узнать побольше об огромном новом доме Эмили и его тайнах, я понимал, что должен остаться. Следить за всеми подробностями этой довольно странной сцены, разворачивающейся перед нашими носами.
– Стоп, – скомандовала Эмили. – Музыку.
Голова Адама повернулась, чтобы проследить за ней.
– Океания: музыка для глубоководного состояния ума, – объявила она, и у Фальстафа вырвался зловещий скулеж узнавания.
– Ладно, буйнохвост, ты старый лабрадор. Как пожелаешь, приятель. Как пожелаешь. – Я смотрел, как он уходит в другую комнату, неодобрительно качая головой.
Так. Наблюдай, Принц, наблюдай.
Адам уже лежал на массажном столе в одних лишь боксерах. В новейших. Лечение началось. Эмили, закатав рукава розового кардигана, принялась втирать неестественно пахнущие масла в кожу, и спина его пошла волнами.
Воздух между тем тяжелел. Не как возле вонючей кучи, но он стал настолько густым, что наполнил комнату и заставил все предметы в ней пульсировать. Стереомагнитофон, телевизор на стене и другие непонятные вещи, которые притаились в каждом углу.
Соответственно, я не мог унюхать потенциальный запах беды. И в придачу к обонянию мой дар наблюдательности был вынужден сражаться со сбивающей с толку предсмертной песней китов.
– Что за масла вы используете? – спросил Адам.
– Я использую смесь. Лаванда и пачули. Чтобы справиться с конфликтом в вашей ауре. Лаванда успокаивает, она очень хороша при стрессе, а пачули помогает окрепнуть… укрепить ваш, сами понимаете, дух.
– О, конечно.
Она втерла еще масла ему в спину, долгими нисходящими движениями.
– Знаете, Адам, у вас очень, очень хорошее тело. Вы занимаетесь спортом?
То ли он был сбит с толку вопросом, то ли выведен из строя запахом, но Адам некоторое время молчал, прежде чем ответить.
– Хм, нет. Нет… вообще-то. Но иногда я бегаю трусцой. Вы ходите в тренажерный зал?
– Да. Тут есть зал наверху.
– Наверху. Боже. Этот дом огромен. Должно быть, вы тут теряетесь, живя одна.
Эмили помолчала, ее рот скривился, и она произнесла:
– Я живу не одна.
Адам вскинул голову. На мгновение казалось, что он свалится со стола – как у Милого Мистера Ветеринара – но Эмили терла ему спину и удерживала его.
– Но я думал…
– Вы думали, что я живу одна? О, нет. Я бы не смогла. Нет-нет-нет. О, я бы рехнулась. Съехала бы с катушек. Нет. И я бы не стала жить здесь. Разве что я бы была самым богатым ароматерапевтом во всем мире!
– Хм, боже, конечно. Конечно. Так, э, с кем вы живете?
– Его зовут Саймон.
– Но кто он? Вы женаты? – Адам сделал еще одну попытку покинуть стол, но его снова вернули.
Возможно, мне стоило помочь ему.
– Да. Но это ведь ничего?
– Но… где… где он?
– Мы ведь не делаем ничего дурного? Всех своих клиентов я прошу снять одежду. Это необходимая часть лечения, особенно в таком тяжелом случае, как ваш.
– Но Эмили, я не хочу быть подозрительным или прозвучать неблагодарным, но уже девять часов вечера. Я полуголый незнакомец, лежу на столе в центре вашей гостиной, вымазанный маслом. Это ведь будет не слишком хорошо выглядеть, если он вернется домой и увидит нас так?
Эмили рассмеялась.
– Вы забавный мужчина. Очень, очень забавный.
Ее руки теперь касались его ног, скользили к трусам.
– Неужели?.. Слушайте, а где он, Саймон, сейчас?
– В Осло. – Она сказала это очень странно, будто ответ был одновременно вопросом. Она еще смеялась. – На конференции по рекламе или вроде того.
– Он работает в рекламе?
– Нет вообще-то. Ну, знаете, не думаю. Он бизнес-консультант, он постоянно в разъездах. Так что мне становится скучно. Когда я здесь одна-одинешенька…
– Так, да. Слушайте, я уверен, что так и есть, но знаете, что? Моя, хм, аура чувствует себя гораздо… гораздо лучше, правда, и я должен вернуться, потому что Кейт, моя жена, будет волноваться.
Когда он сказал это, мое сердце воспарило в блаженной гордости. Я хорошо обучил своего хозяина. Долг превыше всего. И вся эта ароматерапия была мелкой кочкой, и все. И как бы то ни было, ничего плохого ведь не случилось?
Я встал и замахал хвостом.
Мы будем в безопасности. Мы пойдем домой.
Но мое счастье было недолгим.
– Ну и ну, буйнохвост. Ну и ну. – Фальстаф вернулся, пыхтя еще нахальнее, чем обычно.
– В чем дело?
– Мой хозяин, – сказал он, обнюхивая меня снизу, – вернулся домой.
Нет.
Это не могло быть правдой.
Но затем я и сам услышал. Машина зашуршала по гравию. Я залаял.
– Принц, – сказал Адам, – тише.
Но я продолжал: гав, гав, гав – в тщетной надежде, что он сможет перевести мое предостережение.
Машина затихла.
Шаги.
Скрип, скрип.
Еще один звук. Металл. Ключи.
Я прекратил лаять.
– О, ух ты, – сказала Эмили. – Должно быть, выбрал рейс пораньше!
В ее голосе не было тревоги. Разве что улыбка во весь рот и аплодисменты были ее привычным ответом на кризисную ситуацию.
Адам сел на столе с такой скоростью, что я решил, он вот-вот свалится. Я был прав. Он упал.
– Ах, – сказал он, приземлившись на локоть. – Где мои штаны?
Его штаны!
Они были прямо у меня под носом, я взял их за ширинку и помчался через комнату, не задумываясь, что подвергаю опасности тайну своей миссии.
Слишком поздно.
– Хе-хе, буйнохвост. Будет любопытно. И у нас места в первом ряду.
Я взглянул наверх, все еще держа в зубах штаны Адама, и увидел…
Что же я увидел?
Я увидел его, Саймона. Что же меня поразило?
Его рост. Да, его рост. Он был самым высоким человеческим существом, какое я когда-либо видел. Его голова, загорелая и уверенная, казалась слишком далекой от всех нас, так что поначалу я задался вопросом, будет ли она иметь к нам хоть какое-то отношение, когда заговорит.
А затем был запах, и конечно, это был не его запах. Фальстаф сказал, что он принадлежал японцу по имени Иссей Мияке. Смешавшись с тяжелыми, пульсирующими запахами ароматерапии, он казался почти ядовитым, обжигал мои ноздри.
Дальше, одежда. На нем был костюм, но не из тех, что любил носить Адам. На нем не было складок. Или дырок. И, поразительно, собачьей шерсти.
Казалось, он просто стоял там вечно, обнюхивая сцену. А затем его взгляд поймал Адама, который неловко сидел на собачьем уровне.
Я бросил брюки и повернулся к Фальстафу.
– Что происходит?
– Понятия не имею, буйнохвост, – пыхтел он, наслаждаясь каждой секундой. – Понятия не имею.
Я вновь взглянул вверх, чтобы посмотреть, что происходит на невероятно далеком лице Саймона. Не знаю, что я ожидал увидеть. Злость? Шок? Горечь?
Но нет.
Что-то еще происходило с его чертами. Что-то еще более пугающее.
Узнавание.
– Адам чертов Хантер. Мужик, дьявол, как ты?
Я вспомнил, что Генри говорил мне утром. Лабрадор всегда контролирует ситуацию. Но сейчас, с трудом лишь удерживаясь на этом гладком, сверкающем полу, я этого не чувствовал. Предсказание равносильно защите. Но что я мог предсказать? Даже мое обоняние, обычно самое надежное орудие лабрадора, было бесполезно. Меня одолели ароматические масла и Иссей Мияке, я не мог ничего различать, кроме них.
Фальстаф тоже был не помощник. Он спрингер, или наполовину спрингер, и всегда будет трудно понять, кому он служит, если служит вовсе.
Адам выглядел совершенно растерянным и продолжал молчать.
– Ух ты! Вы знаете друг друга? – спросила Эмили, ее глаза стали размером с фрисби.
– Знаем друг друга? Да мы почти братья.
И тогда Адам как-то выжал из себя:
– Саймон. Боже. Это ты. – В этот момент что-то случилось между ними. Что-то невыразимое. Я застрял посередине, так что почувствовал. Странная, враждебная энергия.
– Меня тут… лечили ароматерапией.
– Я уж вижу. Понравилось?
– Да, да. Очень расслабляет.
Эмили вытянула голову к мужу.
– Вы двое, что, в школу вместе ходили?
Саймон помолчал, прежде чем ответить, он все еще смотрел на Адама, пока говорил:
– Это было в другой жизни.
– Ух ты, правда? – Глаза Эмили выросли во все лицо.
Саймон на мгновение переключился на жену.
– Это была метафора.
– О, да, прости.
Саймон зловеще рассмеялся. Адам тоже рассмеялся – полагаю, от страха. Он хотел уйти, но, возможно, понял, что это будет выглядеть еще более подозрительно.
Саймон продолжил объяснять:
– Та же школа, тот же класс, даже стрижки у нас были одинаковые. И одинаковый вкус на девушек, если я правильно помню.
Адам все еще смеялся, пока искал одежду.
– Да-да, – сказал он. – Одинаковые стрижки.
– А потом наши пути разошлись, – продолжил Саймон, следя, как Адам отчаянно пытается попасть в брючину, – после школы Адам продолжил образование, а я продал душу. Но за хорошие деньги, ха! Так что, Адам, в последний раз, когда я тебя видел, ты работал в Роузвуде? Еще там?
– Хм, да. Да, я там, – сказал он, застегнув ширинку.
– Это должно быть чертовски странно, ходить по тем же старым коридорам. Сильно все изменилось?
Адам теперь застегивал рубашку.
– Дети – да. Те, что приходят. Много проблем. Наркотики. Машины. Секс.
Саймон рассмеялся.
– Звучит обалденно. Лучше, чем приходить домой и смотреть «Синего Питера», – он повернулся ко мне и сказал:
– Без обид, – но я не понял, к чему он.
Когда Адам полностью оделся, уверенность частично вернулась к нему.
– Что ж, теперь это плохой район. В основном одинокие родители, высокая безработица, понимаешь.
Эмили выглядела смущенной.
– Так когда вы в последний раз виделись? – спросила она.
– О боже, так когда это было? – Адам взглянул на Саймона.
– Тринадцать лет назад, – ответил Саймон, не раздумывая. – Перед тем как я переехал в Лондон.
– Плохо ведь это. Что мы не общаемся. Ты ведь был нашим шафером.
У Эмили вновь отвисла челюсть.
– Шафером. Если ты был его шафером, что же ты мне о нем не рассказывал?
Я собирался задать Фальстафу тот же вопрос, но обнаружил, что он трется животом о подушку, пытаясь получить сексуальное удовольствие.
– Мы были любовниками, – объявил Саймон с непроницаемым лицом.
Эмили напряглась.
– Любовниками?
Саймон одними губами показал:
– Шутка.
– О, да, прости, – ответила Эмили.
Я вспомнил, что однажды говорил Генри.
– Юмор – защитный механизм для людей, и обычно он значит, что они хотят что-то скрыть.
Я как раз стал гадать, что скрывает Саймон, когда он присел и спросил:
– Как Кейт?
Когда мы пришли домой, дверь была уже открыта, и Кейт встречала нас с измученным видом. Сначала она ничего не сказала, только умчалась в дом. Хэл повторял стихи в своей комнате, а Шарлотта уже была в постели.
– Где вы были? Я чуть с ума не сошла.
Адам избегал смотреть ей в глаза и повесил поводок на крюк с большей осторожностью, чем обычно.
– Я же говорил. Мне нужно было…
– Это должно было занять всего пять минут, Адам. Что с тобой происходит?
– Прошу, Кэт. Не сейчас. У меня нет сил спорить. Я разбит, правда.
– Ты разбит? А я, думаешь, как себя чувствую? Я успокаивала Хэла, он весь на нервах после сегодняшнего экзамена, потом они весь вечер ссорились с Шарлоттой, мама всю душу выплакала, и я чуть не заявила о пропаже мужа, после того как он устроил самую долгую прогулку в истории. И дом, дом в таком… беспорядке.
– Мне… жаль.
Я дипломатично вилял хвостом, чтобы сгладить ситуацию. На секунду показалось, что я преуспел. Лицо Кейт смягчилось, Адам кусал верхнюю губу, прося прощения. Но затем случилось это:
– Что это за запах? – Она наклонилась вперед, поводя носом.
– Не знаю, я ничего не чувствую, – Адам отклонился.
– От тебя пахнет. Лавандой или вроде того.
– Возможно, новый гель для душа.
– Нет-нет. Не он. Что-то еще.
– Извини, дорогая, я ничего не чую, возможно, у тебя с носом что-то не так. Может, тебя вот-вот хватит удар.
Кейт нахмурилась, сложила руки и взглянула Адаму прямо в лицо.
– Что происходит, Адам?
Я должен был что-то сделать. Я знал это. Конечно, знал. Я еще не понял, что случилось там с Эмили, Саймоном и Фальстафом в новом доме, но я чувствовал, что за этот вечер гармония Семьи оказалась под угрозой.
Когда жена начинает подозревать собственного мужа, есть большой риск, что все покатится в тартарары. Генри учил меня этому на одном из первых уроков.
Я решил переключить внимание Кейт, прыгнув и положив передние лапы ей на живот. Это было плохое решение. Меня сопроводили за ошейник в прачечную и закрыли там, а Адам остался в кухне отбиваться самостоятельно.
Я мог бы лаять, конечно, но от этого стало бы только хуже. Лучшее, что я мог сделать, это прижаться ухом к двери и не пропускать ни слова. Лапсанг, громко урча в своей корзинке, устало посмотрела на меня одним глазом.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Пытаюсь слушать. Это важно, пожалуйста, потише.
– Принц, дорогой. Я тебе говорила, не привязывайся слишком.
– Слушай, Лапсанг, мне жаль, но ты не понимаешь.
– Мне жаль твою породу, искренне жаль, – и с этими словами она закрыла глаз и вновь погрузилась в сон.
Адам сказал что-то. Что он сказал? Черт бы побрал эту глупую, эгоистичную кошку. Я услышал половину ответа Кейт.
– …недавно, и все. Тебе так не кажется?
– Ладно, ладно. Я скажу. Я был в парке и наткнулся на кое-кого. На того, кто переехал в большой новый дом, о котором я все время говорил. Не важно, она…
– Она?
– Да… Эмили, так ее, кажется, звали. Не важно, знаешь, кто ее муж? Угадай, кто сюда вернулся?
– Так ты все это время болтал с какой-то замужней женщиной в парке? Но это не объясняет, почему ты так пахнешь.
– Угадай.
– Так, я не собираюсь стоять здесь всю ночь и играть в твою…
– Саймон Хотспэр.
– Саймон…
Возникла пауза. Нет, это была больше чем пауза. Это был перерыв между беседами. Тянулись годы, и я не слышал ничего кроме пневматического урчания Лапсанг. Когда Кейт наконец заговорила, ее голос был совершенно иным. Она больше не злилась. Ее голос звучал изумленным, и каждое слово целую вечность вылетало из ее рта.
– Саймон. Хотспэр. Вернулся. Сюда?
– Да, и он еще более шикарен и самодоволен, чем прежде. Все хорошо?
– Нормально. Безусловно. Нормально. Просто у меня голова болит, только что начала. Что… что он тут делает?
– Работает на фрилансе. Он управленческий консультант, ездит всюду. Наконец-то продал душу.
– Он… хм, он женат?
– Да. На Эмили. Слегка эксцентричная, вполовину моложе его. Она ароматерапевт. Дала мне образец. – Правда, Адам, молодец. – И знаешь что, их дом не так уж плох внутри. Слегка стерильный и слишком много мужских игрушек, на мой вкус, но его жена добавила некоторой мягкости.
– Вот как, да. Понимаю.
– Как бы то ни было, они придут к нам на барбекю.
Барбекю, которое Хантеры каждый год устраивали на своей лужайке, ожидалось всего через два дня – в воскресенье.
Запахи паники просочились сквозь дверь.
– Да, он сказал, что будет рад пообщаться. Он и тебя хочет видеть. Передавал свою любовь.
Снова пауза:
– О. Верно. Но…
– Да, я знаю, знаю, что ты скажешь. И ты права. Он ужасно обошелся с Сарой. И с тех пор исчез, хотя он крестный Хэла. И да, я не забыл свой мальчишник. Но он не нарочно. Ты всегда ему нравилась, ты же знаешь. Просто он был из тех парней, верно? Не хотел видеть, как кто-то из его друзей женится. Но у него ничего не вышло, ведь он не мог отговорить меня от свадьбы. Как бы то ни было, похоже, он уже не против брака. Эмили его третья.
– Третья?
– Да. У него был кто-то в Лондоне. Она была адвокатом или вроде того… но теперь он считает, что все по-настоящему. Честно, ты должна увидеть их вместе. Они просто как день и ночь. Мистер Ловкач и миссис Глупышка Хиппи…
Он продолжал болтать, и хотя Кейт все еще звучала растерянно, меня переполняло чувство облегчения. Все было раскрыто. Ладно, не все, но тоже неплохо. Знаю, это звучит глупо, но в тот момент я так и думал. Семья могла безопасно спать в своих постельках.
Я прошел к своей корзинке, улыбаясь.
– Ты чего такой счастливый? – Лапсанг взглянула на меня теперь обоими глазами.
– Все идет хорошо, вот и все.
Она посмотрела на меня, как мне показалось, с искоркой сочувствия.
– Просто будь осторожен.
Я вздохнул:
– Послушай, Лапсанг, я ценю твою заботу. Правда. Но дело в том, и я не хочу тебя обижать, что ты кошка. Кошки никогда не понимали смысл верности или долга, верно?
– Нет, дорогой, но мы понимаем боль. Мы понимаем Семьи. Понимаем, что если оставаться рядом слишком долго, это будет только себе во вред. – И сказав это, она встала, зевнула и царственно прошлась по стиральной машине, задрав хвост. А затем спрыгнула на пол, легко приземлившись на лапы.
– Доброй ночи, Принц, – сказала она, прежде чем открыть кошачью дверцу. – Будь осторожен.
Я смотрел, как ее коричневый хвост потерся о верх дверцы и исчез из вида.
– Доброй ночи, Лапсанг.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Сохраняйте тайну миссии
Люди никогда не должны узнать, что мы управляем ими. Ради их собственной безопасности они должны оставаться в неведении касательно нашей миссии. Если нас раскроют, или если мотивы наших действий станут слишком очевидными, мы потеряем свою власть. Мы должны влиять на наших людей-хозяев, убеждая их при этом, что сложность их мира выше нашего понимания.
Утром Хэл стоял в своей спальне, спустив штаны до щиколоток, и пытался померить длину пениса ярко-синей рулеткой.
– Нет, не может быть. – Он повернулся посмотреть на свой профиль в зеркале шкафа и чуть не кастрировал себя, отпустив рулетку. Разочарованный вздох. Он посмотрел на свою стену с грудями и потер еще.
– Давай же, давай, – но бесполезно.
Он тянул, дергал и теребил, но ничего не происходило.
Он переместился на кровать, все еще со штанами и трусами у щиколоток. Добравшись до постели, он резко упал и скорбно оглядел поникший пенис. А затем груду учебников на столе.
Бедняга Хэл, бедный-бедный Хэл.
Я встал и повилял хвостом в попытке его подбодрить. Заметного эффекта это не имело. Я склонил голову на бок. Улыбка появилась на его лице, но затем он осознал, что она не к месту, и стер ее. Глядя вниз, Хэл испустил еще один вздох. И тот уже длился дольше, так что губы его хлопали. Вообще-то вздох длился так долго, что я подумал, что дело не в размере пениса.
Возможно.
Может, и нет.
Я беспокоился о нем, правда. Я взглянул ему в глаза и увидел беду. Он был слишком хрупким, совсем еще щенком.
– Чего уставился? – спросил он с напускной жесткостью.
Я сказал ему, по-своему, что смотрю в его будущее, и оно может стать ему подконтрольным, и он может все сделать правильно. Как всегда, он отказался слушать.
– Принц, – сказал он, – Принц-малыш.
Затем он оперся спиной о стену, сунул лицо за жалюзи и выглянул в окно. Начинался дождь.
Позже в дверь позвонили.
Адам был на встрече с директором. Хэл, Шарлотта и бабушка Маргарет сидели наверху, каждый в своем мирке. А Кейт в этот миг стояла на четвереньках, пытаясь собрать клочья лабрадорьей шерсти с ковра.
– Ты очень неряшливый пес, – сообщила она мне с притворной строгостью. – Серьезно.
Она с усилием и кряхтением выпрямилась и пошла открывать дверь. Это заняло какое-то время, поскольку Хэл на прошлых выходных отвинтил ручку, и никто ее так толком и не приделал. Дом, как кричал постоянно Адам, разваливался на куски.
Когда дверь открылась, первое, что я услышал – Кейт судорожно вбирала в себя воздух.
Второе, что я услышал, было:
– Э-гей, буйнохвост. Каков дворец запахов! – это был Фальстаф, и он погрузил нос в сладко пахнущий куст, растущий в саду перед домом.
Я посмотрел вверх и налево и увидел улыбающееся лицо Саймона, заслонявшее солнце.
– Давненько не виделись, Кейт, – сказал он, выставляя перед собой букет цветов.
– О боже. Саймон. – Прежде чем взять цветы, Кейт пришлось освободить руки от собачьей шерсти и дверной ручки – и то, и другое она положила на комод.
– Что происходит? – спросил я Фальстафа.
Он взглянул вверх, задрал лапу и бесцельно отлил на садовую тропинку.
– Я, буйнохвост, знаю не больше твоего.
Взгляд Саймона неторопливо изучал то, что находилось перед ним.
– Ты и впрямь красавица, Кейт. Такая же красивая, какой я тебя помню.
– Я, хм, слышала, ты недавно переехал в дом возле парка, – сказала она, проигнорировав комплимент.
– Да. Признаю поражение – Лондон меня убивал. Но забавно, не правда ли? Как жизнь ходит кругами, даже когда думаешь, будто идешь по прямой. – Он наклонился ко мне, грубо потрепав по голове. – Мы ведь все таковы, гоняемся за своими хвостами?
– Ты? Признаешь поражение?
– Да уж, поверить трудно, а?
– И я слышала, ты женился, – сказала она, ее попытка выглядеть равнодушной не удалась из-за надломленного голоса.
– О, Эмили. Адам тебе о ней рассказал? – спросил он удивленно.
– Да. Конечно.
– Что ж, да. Женат, но лишь в самом свободном смысле слова.
– Не знала, что такое бывает.
– Извини. Что?
– Свободный смысл. Для брака.
Саймон с мудрым видом улыбнулся:
– О, Кейт, уверен, ты знаешь.
Я посмотрел мимо его ног на Фальстафа, который теперь рыл землю в поисках сильных запахов. Саймон потянул его за поводок и прижал к ноге.
– Да уж, буйнохвост. Нынче ничего просто так не проходит, верно?
Но я не собирался вовлекаться в совершенно бессмысленные разговоры. Не сегодня. Я был слишком занят хозяевами. Пытался вынюхать подсказки. Что-то понять. Я не знал, что и думать. Воздух был сложным. Слишком много запахов. Слишком много противоречивой информации.
– Ты что-то хотел? – спросила Кейт.
– О, Кейт, озорница, не искушай меня. – Его подмигивание осталось без ответа. – Что ж, ладно, нет. Только увидеть тебя, поздороваться. И спросить, приносить ли что-то на барбекю?
Кейт помолчала, обдумывая ответ, и сказала:
– Насчет барбекю… – Но прежде чем ей удалось закончить, она увидела машину Адама, заворачивающую на дорожку.
Саймон улыбнулся и обернулся, свободной рукой заслоняясь от солнца. Улыбка сбила Кейт с толка, и она быстро положила букет рядом с ручкой и собачьей шерстью.
Пока Фальстаф обнюхивал босые ноги Кейт, мы все смотрели, как Адам елозит на побитой машине туда-сюда, пытаясь припарковаться.
– Саймон, – сказал Адам, уронив ключи на выходе из машины. – Чем обязаны?
– Привет, Адам. Вот это галстук.
– Тебе нравится?
– Да. Весьма… эксцентричный. – Произнеся это, он вновь подмигнул Кейт. Только на этот раз иначе, сложней. Подмигивание будто бы содержало память об общей шутке. Жестокой шутке, и, судя по запаху, Кейт больше не считала ее смешной.
– Как все прошло? – спросила Кейт.
– Не знаю, кто решил, что суббота – лучший день для встречи с директором! Вообще-то, это было очень уныло, – ответил он, обходя пенную лужу мочи, которую надул Фальстаф. – Нам устроили проверку для персонала.
– Проверку? – Саймон вопрошающе поднял бровь.
– Да. После всех этих случаев похищений они решили, что школы должны лучше защищать детей. Даже вытаскивают нас в выходные.
– О, верно, я видел в новостях. Ужасно. – Он отдернул Фальстафа от ног Кейт. – Представить нельзя, что может быть хуже потери ребенка.
– Саймон заглянул спросить, что ему принести на барбекю завтра, – сообщила Кейт, пытаясь сменить тему.
– О, верно, – откликнулся Адам. – Нам нужно сделать салаты?
Кейт покачала головой.
Фальстаф взглянул на меня и вздохнул:
– Не знаю, как ты держишься, буйнохвост, правда, не знаю.
– В смысле держусь?
Но прежде чем он успел ответить, Саймон потянул его за поводок и сказал:
– Ладно, мне пора. Увидимся завтра. – Он остановился у калитки, перекинул руку через решетку, – будем ждать с нетерпением.
И с последним, фатальным подмигиванием он пошел своей дорогой, таща за собой Фальстафа. Я взглянул на Адама, на Кейт. Оба побледнели. Оба пахли.
И новая мысль, с немедленным последствием.
Цветы.
Я совсем забыл о них.
– Это Саймон принес?
– Хм, да, – смутилась Кейт. – Да, это он.
Адам собирался продолжить, так что я отвлек его, подпрыгнув и положив лапы ему на грудь.
– Нет, малыш, вниз. Давай, Принц, слезай.
Кейт взяла цветы.
– Лучше избавлюсь от них. У меня аллергия начинается.
Она прошла в кухню, открыла заднюю дверь и выбросила букет в урну у дорожки. Я наблюдал сквозь стеклянные двери, как она с отвращением закрыла крышку. Будто хотела избавиться от чего-то еще, но не могла. Это что-то не отпускало.
Оглядываясь назад, мне трудно вспомнить, что я чувствовал. До этого момента ситуация была проста. Все, что от меня требовалось – следить за Адамом и Эмили, постараться, чтобы у них не зашло все слишком далеко. Но теперь я понял, что это был второстепенный вопрос, как ложный бросок палки.
И все же, как я мог предсказать, что это Кейт была источником опасности?
Видите ли, Кейт всегда была на моей стороне, больше, чем кто-либо. Кейт поддерживала Семью, что бы ни случилось. Она, как и я, видела, что значит Семья на самом деле. Несмотря на поверхностные разногласия и ежедневные драмы, в Семье, конечно, заключалась огромная позитивная сила. Сила, которая защищала порядок в мире хаоса. Любовь в мире ненависти. Сила, которая мягко шептала во время каждого ужина, во время каждого поцелуя на ночь: «Если будем держаться вместе, все будет хорошо. Мы никогда не будем одни. Мы всегда будем друг у друга». Кейт, как мне казалось, всегда была способна услышать этот голос. Всегда могла тихонько кивнуть, глядя, как засыпают дети. Этот кивок показывал мне, что она понимает. И хотя все всегда шутили над ее вечными попытками содержать дом в чистоте, я понимал, что это было логическое продолжение ее желания поддерживать порядок в Семье.
Итак, после прихода Саймона, впервые с тех пор как я прибыл в дом Хантеров, я почувствовал себя одиноко. Я понял, что безопасность Семьи теперь зависит исключительно от моих действий.
Позже, когда Адам был внизу, работал над чем-то, а бабушка Маргарет, Хэл и Шарлотта легли спать, я отправился навестить Кейт и проверить, верны ли мои предположения. Она сидела на краю постели и оглядывала комнату, резко дергая головой, будто каждый предмет, на котором останавливался ее взгляд, вынуждал ее вздрогнуть.
Я положил ей голову на колени, чтобы утешить. Не сработало.
– Ну же, Кейт, – обратилась она к себе, – соберись.
Ее дыхание на мгновенье замедлилось, а затем она сломалась. Запах наполнил комнату, печальный, едва заметный аромат. Я слышал, что голова Кейт стала мокрой, и она сотрясалась в рыданиях, пока мерзкие слезы бежали по ее лицу.
Она погладила меня, разом пробежавшись рукой по моей морде и шее и остановившись на плече.
– О, Принц, что же мне делать? – Ее голос теперь был тихим, беспомощным шепотом, таким тихим, что я не был даже уверен, сказала она это или я услышал мысли в ее голове. Как бы то ни было, вопрос был не настоящим. Она не ожидала, что я отвечу, раз и навсегда исправлю этот беспорядок. Я всегда старался, чтобы моя приверженность Пакту оставалась тайной. Но прямо сейчас, когда я смотрел на старое свадебное фото на каминной полке, я гадал, почему это должно быть так. Разве не будет проще дать Кейт понять, что я на ее стороне? Разве я не получу больше власти, чтобы защитить Семью? Разве она не станет счастливей? Разве все они не станут счастливее?
Но нет, я не мог.
Я знал, что делаю: жду благоприятного момента.
Это было очень больно – в промежуточной фазе. Очень больно.
И тогда я понял, что это за запах. Едва заметный запах. Он исходил от Кейт и теперь становился сильнее.
Это был запах любви, которая утекала.
Я долго смотрел на Генри, будто решение было написано на его большой серьезной морде. За все время, что я знал его, он всегда был способен найти верные слова. Но этим утром, ему, казалось, было трудно.
– Это… очень… редкая ситуация, – сказал он мрачно. – Честно тебе скажу, я никогда с таким прежде не сталкивался. – Он понюхал мою щеку, пытаясь добыть еще информации. – Думаю, отныне ты должен быть очень осторожен.
– Но я не вижу способа остановить Саймона. Кажется, выхода нет. – Я задрал лапу на ближайшее растение, но слишком нервничал, чтобы что-то из себя выжать.
– Всегда… есть… выход. Всегда. Ты должен вспомнить Пакт и найти мирное решение проблемы. Пакт можно трактовать широко, это верно, но ты увидишь, что в нем есть ответы.
– Но Генри, что бы ты сделал в такой ситуации, как бы ты действовал? – я знал, что это неуважительный вопрос, слишком прямой, идущий вразрез с этикетом лабрадоров, но насколько я видел, у меня не было выбора.
Генри помолчал, отвернулся. Я проследил его взгляд до парковой скамейки: его хозяин с моим, их головы наклонены к земле. Я гадал, что происходит в голове Генри, глядя в его печальные молочные глаза.
– Я… – Начав, он остановился, заметив знакомый запах в воздухе.
– Я ведь вам не помешала, парни? – это была Джойс, худая и в палой листве, как обычно.
– Вовсе нет, – ответил Генри. Хотя Джойс была хорошей подругой, мы никогда не говорили с ней о моей миссии.
– Вы не видели это чудовище, Лира?
– Нет, Джойс, не видели. – Генри принюхался к ней повнимательнее.
– Он меня ужасает.
– Не волнуйся, это всего лишь мы, – ответил Генри. – Ты всегда в безопасности рядом с нами.
– О, да, парни. Я знаю. Вы же лабрадоры, в конце концов.
– Верно, Джойс, – успокоил ее Генри. – Верно. С нами ты в безопасности.
Для наблюдателя-человека гости, стоящие на лужайке, выглядели бы как гости, стоящие на лужайке. Если бы тот же наблюдатель-человек послушал их беседу, он бы решил, что главной заботой гостей были цены на жилье, планы на отпуск, далекие войны, скандалы знаменитостей и радиопередачи.
Но для пса все это было несущественным. Запах рассказывал иное. Запах говорил мне, что в воздухе витает секс, во всем его многообразии ароматов. И я вдыхал их, бродя по саду. Молекулы невысказанной страсти.
Это было нормально. Эти запахи присутствуют, всякий раз как к Кейт и Адаму приходит много гостей. И я знал, что они не всегда означают опасность. В большинстве случаев люди не действовали на основании своих желаний. Порой они прятали эти желания так глубоко, что и сами не ведали об их существовании. Парам удавалось убедить себя, что они абсолютно счастливы вместе, и ничто не может разлучить их. Но нельзя было отрицать перемену в запахах, когда люди двигались от своих партнеров к другим гостям.
Однако я знал, что большинство пар не представляли угрозу для Семьи, а потому сосредоточился на Саймоне и Эмили, которые только прибыли.
Я смотрел, как Саймон взял бумажную тарелку с мясом и пересек сад, останавливаясь у группок гостей, пока не подошел к Шарлотте. Она сидела на стуле в дальнем уголке лужайки, уставившись в тарелку с салатом без мяса. Бабушка Маргарет сидела с ней рядом, в своем лучшем платье, и смущенно улыбалась, ничего не говоря.
Шарлота заметила тень Саймона, затем посмотрела наверх.
Он сказал что-то. Шарлотта вежливо улыбнулась.
Он сказал что-то еще. Шарлотта снова улыбнулась, на этот раз естественней.
Кейт тоже следила: она говорила с гостями, которых я не узнал, но бросала встревоженные взгляды в сторону. Ее тарелка медленно перекашивалась, но она этого не замечала. Мясо упало. Она наклонилась, чтобы поднять его, затем принесла его к столу, под которым лежал я, рядом с грилем. Я следил.
Она допила бокал вина и подошла к Саймону и Шарлотте. Ее тревога не исчезала, она парила в воздухе.
Им нужна защита. Кейт. Шарлотте. Им нужен я. И я тоже подошел, пробираясь между ног и опущенных рук.
– Ах, правда, он великолепен?
– Милый песик.
– Похоже, он на задании.
Меня гладили. Надо мной смеялись. Мне давали куски мяса. Но я привык преодолевать препятствия – уморительного пыхтения обычно бывало довольно, чтобы улизнуть.
Когда я подошел, сочетание запахов было странным. Кейт, в частности, было трудно понять. Молекулы желания безусловно присутствовали, но их перебивал острый запах страха. И теперь, когда она стояла рядом с ним, чувствовалось что-то еще. Нечто близкое сожалению, хотя я не мог быть на сто процентов уверен.
Сложное сочетание ощущалось сильнее всего, когда Саймон положил руку на плечи Кейт и сказал Шарлотте:
– Вижу, ты унаследовала красоту матери. – Он оглянулся через плечо, в дальний угол сада, где Адам говорил с гостем. – Должно быть, ты чувствуешь невероятное облегчение.
Шарлотта улыбнулась. Она нашла это забавным. Не сами слова, а как они были сказаны. Я понял, что Саймон был тем, кого люди называют «обаятельным».
– Итак, Кейт, – сказал Саймон, убирая руку, – ты когда-нибудь возвращалась?
– Возвращалась? – Кейт выглядела сбитой с толку.
– К преподаванию. После… ты понимаешь…
– О, да, к преподаванию. Я, хм, ну, я больше не преподаю. Я работаю в городе, в сувенирной лавке, три дня в неделю. Когда появилась Шарлотта, у меня не было то времени, то сил.
– Я виновата, – откликнулась Шарлотта.
– Ну, нет. Дело не в этом. И я пыталась работать какое-то время, брала часы, но в итоге сдалась.
– О, – сказал Саймон. – Как жаль.
Что-то происходило между ними. Какой-то обмен в воздухе. Я отчаянно принюхивался, пытаясь понять, но аромат был слишком сложным и смешивался с тысячей запахов бабушки Маргарет.
– Как бы то ни было, Шарлотта. Я бы хотел, чтобы ты заглянула познакомиться с дамой, с которой я работаю. Ну, я тебе о ней рассказывал. Которая знала Джонатана Росса[8].
Шарлотта закатила глаза и встала на ноги.
– Еще увидимся, – попрощался Саймон с Кейт и Шарлоттой, когда те уходили. Кейт обернулась, бросила на него встревоженный взгляд и исчезла среди гостей.
Адам был внутри, в кухне, разбирался с выпивкой. Он не заметил, как я вошел в стеклянные двери, даже когда я чихнул. Он продолжал, с пустым взглядом и напряжением в теле, раскладывать лед по бокалам. Я пытался унюхать, о чем он думает, но это было слишком сложно понять – столько запахов в воздухе. Когда я исключил молекулы желания, единственным, что я смог опознать, был черный и дымный аромат горящей плоти животных, который разносился по саду.
– Апельсиновый сок, – сказал он бесцельно, наливая апельсиновый сок. – Кока-кола. Белое вино.
Он был сам не свой.
– Тебе помочь?
Вопрос Эмили заставил его подпрыгнуть.
– Извини. Я тебя не заметил. Нет-нет, все хорошо. Все в норме. – Он старался смотреть прямо на нее, не выдавая себя. Даже его глаза казались совершенно нейтральными.
– Я бы хотела помочь тебе, – сказала она, придвигаясь поближе. – Пожалуйста-препожалуйста.
Напротив, лицо Эмили желало все выдать. Из-за ее улыбки и того, как расширились ее глаза, глядевшие на него сильно и упрямо, попытка Адама казаться безразличным давалась ему тяжелее.
– Ладно. Можешь помочь мне вынести это. – Он передал ей два бокала апельсинового сока. Она помедлила, будто он не понял вопроса, а затем направилась во двор. Адам тоже вышел, опасно удерживая три бокала вина и уставившись на спину Эмили, которая шла перед ним.
Хотя молекулы желания все еще парили вокруг, гости начали расходиться. Шарлотта, проявлявшая вежливость насколько это возможно так долго, как это возможно, теперь была наверху в своей спальне. Бабушка Маргарет вернулась внутрь, чтобы лечь пораньше. Хэл, возвратившийся от лучшего друга Джейми, помогал людям искать их пальто и сумки.
– Итак, Хэл, скоро в университет? – спросил какой-то гость.
– Да. В Лидс, думаю.
– В Лидс, а?
– Это ваше пальто?
– Да, это оно.
– Так ты собираешься в Лидс, верно? – спросил другой.
– Надеюсь, – ответил Хэл.
– Наша дочь. Она там на втором курсе. Изучает психологию. Отлично проводит время. Говорит, вечеринки отменные.
– Да. Очень на это надеюсь. Это ваше пальто?
– Нет. Мое вон там.
– Ладно, держите.
– О, Хэл, – сказала третья гостья. – Я едва тебя узнала. Когда я в последний раз тебя видела?
– Должно быть, давно.
– Четыре года назад, верно? Тебе было лет четырнадцать.
– Да.
– Только посмотри! Настоящий мужчина! Готовишься покинуть дом!
– Да. Это ваше пальто?
– О, да. Розовое. Спасибо большое.
Когда большинство гостей ушли, Хэл поднялся в спальню послушать музыку и готовиться к экзаменам. Я остался внизу, так как знал, что моя работа не закончена. А не закончена она потому, что Саймон и Эмили были последними оставшимися гостями. По какой-то причине Кейт, казалось, винила Адама за их нежелание уходить, и посылала ему злые колючие взгляды, когда никто не смотрел.
Становилось прохладно, поэтому они вошли внутрь.
– Пройдем в гостиную? – спросил Адам.
Кейт не ответила. По крайней мере, словами. Но она приняла его предложение. Саймон и Эмили последовали за ними, пытаясь рассмотреть все вокруг. Я понимал, что защита Семьи может зависеть от любой информации, которую я способен извлечь из странных запахов, парящих между этой четверкой.
Они обнюхали комнату, когда вошли, как всегда делают люди. Не думаю, что они знают, что делают это, ведь они редко действуют в соответствии с унюханным, но они точно поводят носами, когда пересекают порог.
– Ух ты, – воскликнула Эмили, – у вас кошка!
Лапсанг, растянувшаяся на софе, открыла смутно любопытствующий глаз.
– Только найдешь мир и покой, – проворчала она.
– Как ее зовут?
– Лапсанг, – ответила Кейт. – Женщина, у которой мы ее купили, весь помет назвала сортами чая. У Лапсанг есть братец Эрл Грей и сестра Даржилинг.
– Ух ты, – удивилась Эмили, уже сидя возле кошки на софе и гладя ее по спине. – Обожаю кошек! У меня с ними особые отношения. Феминность.
– Аффинность, – поправил Саймон.
– Да. Феминность. Мы с кошками всегда ладим. Думаю, это потому, что я была кошкой в прошлой жизни.
– Она серьезно? – спросила Лапсанг, искренне недоумевая.
– Да, – подтвердил я мрачно. – Боюсь, серьезно.
Я проверил, есть ли запах смущения у Саймона, но его не оказалось. Он лишь тепло улыбнулся и взглянул на Адама.
– Она великолепна, не правда ли? – спросил он. Было трудно понять, говорит ли он о Лапсанг или о жене.
Адам нервно улыбнулся.
– Кто-нибудь хочет еще выпить?
У всех были полные бокалы, так что вопрос проигнорировали.
– Дома у Хантеров, – объявил Саймон, подойдя поближе, чтобы изучить Семейный портрет на стене. Тот самый, со мной в центре.
Адам присоединился к нему.
– О, да, хорошая картина, верно? Ее написали несколько месяцев назад. Парень с работы. Вообще-то он преподает искусство и немного подрабатывает. Он писал с фото.
– Хорошее сходство, – сказал Саймон, обращаясь к Кейт.
Издание публикуется с разрешения Canongate Books Ltd и литературного агентства Van Lear
© Matt Haig, 2004
© Ксения Чистопольская, перевод на русский язык, 2018
© ООО «Издательство Лайвбук», оформление, 2019
Посвящается Андреа
Главная задача отца и мужа – обеспечивать безопасность семьи.
Дэвид БЕКХЭМ
Уильям ШЕКСПИР[1]
- Премудрость вопиет на стогнах,
- и никто не внемлет ей.
говорить
Собаки любят говорить.
Мы говорим все время, без остановки. Друг с другом, с людьми, с собой. Говорим, говорим, говорим. Конечно, мы не разговариваем, как люди. Мы не открываем рот и не произносим фразы, как это делают они. Мы не можем. Мы видим, какой это приносит вред. Мы знаем слова, мы все понимаем, мы владеем речью, но наша речь длится, она не прекращается, когда мы решаем закрыть пасть. Всякий раз, когда мы обнюхиваем, лаем, тычемся носом в пах, поливаем фонарный столб, мы высказываем, что у нас на уме.
Так что, если хотите правды, спросите пса.
Но люди не всегда нас слышат. Они не всегда считают, что нам есть что сказать. Они приказывают, мы слушаемся. Сидеть. Место. Гулять. Ко мне. Апорт. Вот и весь разговор, что нам дозволен. Все, с чем люди могут сладить.
Но нас не удержать. В смысле, другие породы могут сильно злиться по этому поводу и порой прибегать к языку, который люди способны понять. Что до лабрадоров, мы готовы ждать. И к тому же, так мы многому учимся. Мы сидим и слушаем все это. Мы слышим ложь и чуем правду. Особенно в Семьях.
В конце концов, кто, как не собака, видит целостную картину? Кто, как не собака, может сидеть и наблюдать, что происходит за дверью каждой спальни? Ролевые игры перед зеркалом, хныканье под пуховым одеялом, непрекращающийся диалог их безволосых тел? Мы – единственные свидетели.
И мы рядом, когда они готовы излить душу. Когда они готовы раскрыть свою невысказанную любовь.
Мы всегда рядом. Слушаем все и безмолвно их утешаем.
нормально
Я проснулся этим утром, будто ничего не случилось.
В первые туманные мгновения я чувствовал себя почти нормально, как раньше, когда Хантерам еще не грозила беда. Но потом я медленно сфокусировался на ботинках, брошенных у задней двери, и волна тошноты накрыла меня. Все вернулось. А главное – едкий привкус крови вновь возник в моей глотке, и я затосковал по времени, когда не сознавал, чего стоит охранять безопасность Семьи.
Затем, вслед за страхом, я ощутил странное чувство облегчения, когда вспомнил, что должно случиться сегодня.
Я вспомнил, что должен умереть.
удовольствие
Мы на тротуаре возле дома Милого Мистера Ветеринара, когда Адам усаживается возле меня на корточки.
– Прости, Принц, – говорит он, и его рука опускается на мой ошейник. – Это все я виноват.
Я пытаюсь сказать ему, что все это, вообще-то, моя вина. Но, конечно, он не понимает. Он открывает дверь, и все оглядываются на нас, когда звенит колокольчик. Адам подходит к регистратуре, но там никого нет. Пока мы ждем, я чувствую, что все собаки обращают на меня внимание, замечают мой запах.
Я чую другого лабрадора, позади, но не оборачиваюсь посмотреть. Напротив, я быстро оглядываю тех псов, что сидят с хозяевами вдоль дальней стены. Трехлапая немецкая овчарка. Бордер-колли, клацающий зубами. Бобтейл, смеющийся про себя из-под косматой белой челки. Есть тут и кошка, шипящая за дверью своей клетки.
Конечно, никто не знает, почему я здесь – еще слишком рано.
Еще один запах подплывает ко мне – тошнотворно сладкие духи.
Женщина вернулась за стойку, хотя я не вижу ее.
– Это, э, мистер Хантер, – говорит Адам, прежде чем махнуть в мою сторону. – С Принцем. Мы записаны на полдесятого.
Женщина листает страницы.
– Мистер Хантер. Девять трид… – Внезапно она замолкает, перевешивается через стойку, чтобы посмотреть. Ее лицо – необъятная безволосая плоть, раскрашенная оранжевым. – Разве он не должен быть в наморднике? – Ее голос теперь тревожно напряжен.
– Все хорошо, – говорит Адам, выдавив подобие улыбки другим людям в комнате. – Он уже бывал тут раньше, и никогда не создавал проблем. Он всегда был… хорошим псом.
Повисает молчание. Но это не настоящее молчание, потому что звуки боли и страха пробиваются из другой комнаты.
– У нас есть намордник, – говорит женщина.
– О. – Я чую, что он хочет и дальше меня защищать, но не знает, как.
– Таковы правила, понимаете, для опасных собак.
– Хм, ладно.
Она вручает Адаму намордник, и он вновь садится передо мной на корточки, на этот раз не выказывая сочувствия. Я не виню его за это. Вовсе нет. Этого ему никогда не понять.
Намордник крепко сжимает мой нос и мешает нюхать.
– Так, – говорит Адам, – идем, малыш. – Я чувствую, что он вот-вот расплачется, но старается взять себя в руки.
Он садится на единственный свободный стул, усадив меня прямо рядом с лабрадорихой, чей запах я учуял раньше. Я знаю, что она молода, моложе меня, и ее болезнь не серьезна.
– Долг превыше всего, – говорит она, обнюхивая сбоку мою морду.
– Долг превыше всего, – нюхаю я ее в ответ, сквозь намордник, надеясь, что на этом все закончится.
Она обнюхивает меня еще, затем садится.
– Ты тот самый, – говорит она. – Верно?
– Я не понимаю, – отвечаю я ей, хотя боюсь, что все понял верно.
Она оглядывается вокруг, проверяя, что другие собаки не слушают:
– Ты тот, кто нарушил Пакт лабрадоров.
Я сглатываю. Я хочу ей солгать. Я собираюсь солгать ей. Но она поймет, что я вру, и начнет задавать еще больше вопросов. И вокруг полно других животных, поддерживающих мою смерть. Допрос может продолжаться вечно.
И я говорю правду. Я говорю:
– Да, это я.
Смотрю на неё. Она выглядит так, словно кто-то дернул ее за хвост.
– Почему? Что тебя заставило?
– Это долгая… – Прежде чем мне удается закончить, открывается дверь. Звенит колокольчик. Это спрингер-спаниель, тянет хозяина вперед.
Как только он замечает меня, его нос дергается. Унюхав мою вину, он начинает лаять:
– Это он! Это он!
Хозяин пытается его угомонить.
– Тише, Мёрдок! Тише!
Но, конечно, Мёрдок не обращает внимания и продолжает лаять.
– Это он! Это он! Тот, кто нарушил Пакт лабрадоров!
Другие собаки присоединяются к нему.
– Это он! – лает трехлапая овчарка.
– Это он! – тявкает бордер-колли.
– Это он! – хихикает бобтейл.
Мёрдок теперь играет на публику.
– Лабрадоры в кризисе! Пакт был фальшивкой! Собаки для собак, а не для людей! – Он начинает задыхаться в ошейнике. – Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
– Удовольствие, а не долг!
Кошка крутится в клетке в испуге, шипя еще яростней, чем прежде.
– Пожалуйста, успокойте своих животных! – требует женщина за стойкой. Но несмотря на старания людей, лай лишь становится громче.
– Видишь? – говорит мне соседка-лабрадориха. – Видишь, что ты наделал? Спрингеры решат, что они победили! Лабрадоры потеряют веру! Начнется анархия!
И словно в доказательство ее слов Мёрдок вырывает свой поводок, допрыгивает до стойки и начинает слизывать краску с оранжевого лица женщины.
– Простите, я не хотел нарушать Пакт, – говорю я, пытаясь убедить не только лабрадориху, но и себя. – Но у меня не было выбора.
– Не было выбора?
– Пакта недостаточно. – Я оборачиваюсь и смотрю на нее, а затем на Адама, который пытается защитить мои уши от шума.
– Но почему? – Хотя она неизбежно расстроена моим святотатством, я вижу, что она искренне пытается понять. И, пока вокруг нас стоят шум и хаос, я впервые понимаю, что для людей еще может оставаться надежда.
Держа в голове эту мысль, я начинаю отвечать на ее вопрос.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Долг превыше всегоСчастье и безопасность человеческих Семейств покоится на жертве.
Нашей жертве.
Мы – последние собаки, которые понимают, что долг превыше всего. Мы последние, кто знает, что человеческие Семейства держат в своих руках наше будущее. Никогда еще не было так сложно поддерживать гармоничную Семейную среду, и никогда это не было столь жизненно необходимо.
Лабрадоры должны посвятить каждую крупицу своих жизней защите хозяев, если мы хотим достичь Вечной Награды. Если хоть один лабрадор не исполнит своей задачи, вся миссия будет подвергнута риску.
Все меньше Семейств заводит собак для защиты, и еще меньше заводит лабрадоров. Это значит, что наше влияние на человеческое общество скоро начнет угасать. Чтобы предотвратить эту ужасающую ситуацию, каждый лабрадор, в Семье он живет или нет, должен действовать в интересах своих хозяев.
Если мы поддадимся инстинктам и забудем о тех, кто заботится о нас, мы никогда не воссоединимся с нашими Семьями после смерти. Поэтому мы должны постоянно помнить высшую истину: разувериться в людях означает разувериться в самих себе.
сад
Я был в саду с Адамом.
Лежал на боку, в траве, нежась на солнце под теплым ветерком. Приложив ухо к земле, я мог слышать нежный пульс земли глубоко внизу. Та-дам. Та-дам. Та-дам.
Адам не слышал звуков земли. Он вовсю сражался с розовым кустом. И, хоть он и был вооружен железными ножницами, розовый куст явно побеждал.
– Ах. Дрянь. Боже. Ах. Черт. Подери, – сказал он, когда колючие стебли предприняли необходимые защитные меры. В конце концов, хотя несколько щелчков ножницами были успешными, он отступил и признал поражение.
– Не знаю, малыш, не знаю, – сказал он мне, отирая бровь тыльной стороной руки в перчатке. Бросив быстрый косой взгляд на солнце, он отвернулся, наклонился и занялся более нежными отростками.
Щелк, щелк, щелк.
Старался, чтобы Природа знала свое место.
приношение
Позже, когда спустились сумерки, Адам повел меня на вечернюю прогулку.
В парке было много людей-подростков, которые сидели на стене. Они делали это каждую неделю, просто приходили и сидели.
Адам старался к ним не приближаться. Он знал некоторых по школе и, думаю, предпочитал оставаться неузнанным. Так что он держался другой стороны парка, искал палочки.
Я увидел одну прежде него, подходящей длины, и носом привлек внимание. Он слабо улыбнулся и, погладив мою шею, подобрал палку.
– Хорошо, Принц, хорошо.
После пары ложных бросков он завел руку за плечо и кинул палку. Я побежал, быстро, пока она летела по воздуху прямо в небо. Я бежал и смотрел на нее, не спуская глаз, даже когда цветы били меня в грудь, смотрел, ждал, когда она достигнет высшей точки, помедлит, не двигаясь, прежде чем вернуться вниз – быстро, еще быстрее – пока не упадет на землю передо мной, неловко подпрыгнув. Не успев замереть, палка оказалась у меня в зубах, и я побежал к Адаму, торжествуя.
Потом мы повторили ритуал еще два раза. Бросок. Лови. Принеси. Бросок. Лови. Принеси. Мы оба в равной степени наслаждались этим. Для меня главное было приносить, я чувствовал удовлетворение, возвращая вещи обратно. Чтобы начать сначала. Закономерность. Повторение. Для Адама, правда, главным был сам бросок. Отпускание.
Посреди четвертого захода, когда палка упала, кто-то закричал. Сперва я не расслышал слов, и Адам тоже, и мы подошли поближе к стене парка.
Увидев, что мы приближаемся, один из подростков, мальчик, встал.
– Прости, – сказал Адам. – Я не расслышал. Как ты меня только что назвал?
– Задрот. Я назвал тебя задротом, – и затем, бросив скорый, воодушевляющий взгляд на одного из друзей, он добавил: – Сэр.
Подростки засмеялись, их головы теперь склонились к земле.
– Очень смешно. Я удивлен, что консультант по профориентации не посоветовал тебе стать юмористом.
– Не важно, – мальчик глубоко затянулся сигаретой. – Но вот в чем дело, я теперь не в школе, так что не обязан терпеть все твое дерьмо.
– Да, уверен, для тебя это большое облегчение.
– Отъебись, сэр.
Он плюнул, помечая свою территорию.
Я подошел и понюхал его. От него пахло поврежденной кожей. Он был ранен под одеждой.
– О, глянь, он натравил на тебя своего пса, – сказал другой мальчик, прикрыв рот рукой.
Я зарычал.
– Ой, сейчас обделаюсь. На помощь! На помощь!
Снова смех.
– Иди сюда, Принц.
Я вернулся к Адаму по команде. Он взял меня за ошейник и пристегнул к поводку, прежде чем выйти из парка. Когда мы начали переходить дорогу, я что-то учуял позади.
Я обернулся и увидел бутылку, летящую по воздуху. Она разбилась у моих лап, разбросав в разные стороны тысячи невосстановимых осколков. Адам испуганно подпрыгнул.
И снова подростки рассмеялись.
– Задрот! – Закричал парень в последний раз, прежде чем мы повернули за угол.
– Все хорошо, мальчик, – уверил меня Адам. – Все хорошо.
порошок
Хэл сыпал белый порошок в стакан и заливал водой. Вот уже несколько дней он был в пижаме.
– Мама еще в больнице, – сказал он Адаму, хотя его не спрашивали.
– О, – ответил Адам. – А Лотти?
– Да, она вернулась. Мама Сары ее привезла. Она наверху.
Адам начал рассказывать Хэлу о брошенной бутылке, но не успел закончить, как Хэл согнулся, хватаясь за живот. Затем он повернулся и быстро побежал в ванную. Неприятные запахи остались.
Адам пошел смотреть телевизор.
Я последовал за ним, и, поскольку Кейт еще не вернулась, свернулся калачиком возле него на софе.
Он гладил меня по голове, переключая каналы, и не задержался на собаках, играющих на пианино, и танцующих кошках.
Хэл вернулся из туалета, все еще держась за живот.
– Как ты? – Спросил его Адам.
– Все так же.
– О боже.
Шарлотта спускалась по лестнице. Она оставила открытой дверь своей спальни, чтобы музыка просочилась на первый этаж. Адам и Хэл ничего не сказали, когда она вошла. У Шарлотты, похоже, был новый образ.
– Все хорошо, засранец? – обратилась она к брату.
– Не говори так, – отозвался Адам.
– Почему? Это ведь правда?
– У него понос. Он плохо себя чувствует. А что у тебя с лицом? Ты похожа на Смерть.
– Это макияж.
– Не волнуйся, папа, – сказал Хэл в притворном ободрении, все еще держась одной рукой за живот. – Ей тринадцать. Она растеряна и сбита с толку. Ей нужно экспериментировать с разными образами. На прошлой неделе Бритни, на этой – Мэрилин Мэнсон. Мы должны постараться и быть рядом… – Он схватился за живот и издал звук, который означал, что ему больно.
– Отвянь, засранец, – и прежде чем Адам успел отчитать ее, она уже вернулась наверх.
беспорядок
Когда Кейт вернулась домой, Адам спросил, как ее отец. Она не ответила, по крайней мере, не прямо.
– Кто оставил это там? – спросила она.
– Что?
– Собачий поводок. Почему его не убрали?
– Я собирался. Меня осыпали оскорблениями дети в парке. Я преподавал у них…
Кейт прошла дальше, в кухню.
– О, Адам, взгляни на этот беспорядок.
– Любимая, прости. Ну же, сядь. Ты выглядишь усталой.
Я подошел понюхать ее, и все было так же, как часто бывало по вечерам. Больничные запахи. Дедушка Билл. Должно быть, она держала его за руку, заметил я, обнюхивая ее. И должно быть, она держала его долго, потому что запах был сильнее, чем прошлым вечером, когда они навещали его все вместе.
Кейт взглянула вниз, когда я нюхал ее, и мягко улыбнулась. Той улыбкой, что берегла для меня.
– Здравствуй, Принц.
всюду
Позже, когда меня закрыли, вернулась Лапсанг. Ее не было два дня, и я начал ощущать ее отсутствие. Конечно, она уходила и прежде, много раз, по правде говоря, она отсутствовала больше, чем была дома. Но все равно, после неловкого начала наши отношения наконец расцвели, и когда ее не было вечерами, мне не хватало собеседника.
И когда она царственно проскользнула сквозь кошачью дверцу, мое сердце забилось.
– Где ты была? – спросил я ее. Мой тон был любопытствующий, а не сердитый.
– Всюду, – проурчала она. – Всюду.
– Думаю, Семье тебя не хватало.
Она оглядела меня тяжелым скептичным взглядом.
– Думаю, ты обнаружишь, что Семья даже не заметила.
– Будь уверена: они скучали.
– Что ж, дорогой, им придется скучать по мне еще, ведь я вернулась ненадолго.
– Но…
– Вообще-то, я подумываю вовсе уйти.
– Ты не серьезно.
– Боюсь, что серьезно, сладкий, – она лизнула свою лапу. – Тебе никогда не хотелось уйти? – спросила она, потянувшись в корзинке.
– Не понял?
– Тебе порой не хотелось просто уйти, убежать, начать все заново?
– Нет. Должен признать, что нет.
– О, а мне да. Вообрази, какая это свобода. Представь, дорогой. Ходить от дома к дому, создавая новые характеры, новые имена, и получая неиссякаемый запас молока.
– Но ты бы не смогла, верно? Ты бы не смогла оставить Семью навсегда?
– А почему бы и нет?
– Ты бы скучала по всем.
– О, нет. Видишь ли, тут ты ошибаешься. Я бы вовсе не скучала по ним. Ни капельки. Я бы просто думала обо всех новых коленках, на которых я могла бы лежать.
Я вздохнул.
– Думаю, ты отрицаешь.
– Отрицаю? – промяукала она недоверчиво.
– Угу. Я тебя видел. Я видел, как ты крутишься возле Шарлотты. Ты ее очень любишь.
Ее голова втянулась в шею.
– У нее самые теплые коленки в доме.
– И это все? Просто теплые коленки?
– Да, Принц. Боюсь, что так. Это все, что она для меня значит.
– Я не верю.
Ее голос изменился.
– Что ж, поверь. Если слишком привязываешься к людям, это только вредит. – Хотя у нее была склонность преувеличивать, я не мог не заметить убежденности в ее взгляде.
– Как так?
– Дорогой, послушай. Я брожу по городу каждый день и каждую ночь. Я не такая, как ты. Я подвижна. Могу пойти, куда захочу. Я заглядываю в окна и вижу, что происходит. Я забираюсь в сады и порой, если знаю, что это безопасно, захожу в дома. Я слышу истории, которые рассказывают другие кошки. У людей кризис. Они притворяются перед всеми, что все еще счастливы, как всегда, но за закрытыми дверями все иначе. Они потеряли контроль. Родители и дети воюют – друг с другом и между собой.
– Так к чему ты это?
– Я к тому, что если ты слишком сблизишься с Семьей, то пойдешь ко дну вместе с ними.
– Есть вещи, Лапсанг, которые даже ты не понимаешь.
Лапсанг взглянула на меня с сомнением.
– Чего я не понимаю?
– Что Семья будет в безопасности.
– Как ты можешь быть уверен, когда это уже происходит? Когда знаки ее печального, но неизбежного распада уже здесь.
– В домах, которые ты посещаешь, живут лабрадоры?
– Не знаю, не думаю. У большинства, пожалуй, вообще нет собак.
Я положил голову на лапы и закрыл глаза.
– Я так и думал.
– Что ты думал?
– Ничего. Все, что тебе нужно знать: нет нужды беспокоиться. Правда. Я лабрадор, – сказал я ей. – Семья будет в безопасности.
Возникла пауза, а потом она заурчала:
– О, дорогой, ты такой глупый песик, – сказала она. – Я не беспокоилась.
Конечно, Лапсанг не знала о Пакте. Она не знала, что мы были единственными собаками, готовыми посвятить свои жизни защите хозяев. Она не понимала, что все другие породы разуверились в этом деле. Она даже не понимала, что было какое-то дело. В конце концов, она была кошкой.
Но когда я вновь открыл глаза и уставился на четыре пары ботинок, аккуратно расставленных Кейт напротив ящика с овощами возле задней двери, я ничего не мог поделать, и слова Лапсанг вновь раздались у меня в голове.
…слишком сблизишься с Семьей, и пойдешь ко дну вместе с ними…
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Готовьтесь к переменам в людском поведенииЧеловеческая жизнь не укладывается в удобный план. Несмотря на все наши усилия, люди постоянно сбиваются с пути из-за событий, которые происходят с ними. Даже когда событие ожидается или происходит не в первый раз, оно все равно может серьезно повлиять на поведение наших хозяев.
Наш долг как лабрадоров – быть готовыми к изменениям в любой момент. Мы должны сознавать, что именно наше присутствие, которое указывает, что все всегда будет идти своим чередом, способно вернуть людей к повседневности.
Когда бы ни случились перемены, мы должны оставаться верными своей цели. В конце концов, мы должны помнить, что безопасность человеческого Семейства подвергается риску не из-за перемен, а из-за нашей неподготовленной реакции на них.
счастье
Адам отстегнул поводок, но оставил руку на моем носе.
– Место.
Это всегда было его любимой игрой.
– Место.
Удерживать меня как можно дольше.
– Ме-есто.
Я сидел на траве в парке.
– Молодец. Место.
А он отступал от меня, идя задом наперед.
– Место. Место.
Чтобы дать себе фору.
– Ну же, малыш! Ко мне!
Я сорвался с места, как гончая. Заметьте, мне пришлось это сделать, потому что стартовая отметка и финишная черта находились друг от друга на расстоянии одного собачьего прыжка. Но мне это нравилось. Нравилось приносить ему счастье. Нравилось смотреть, как он откидывал голову, когда я толкал его к невидимой ленте.
– Ничья, – выдыхал он, хотя я был уверен, что он знал: я побеждал с небольшим перевесом.
дар
Если бы я попытался вспомнить, когда все началось, когда я впервые начал сомневаться в своем даре, мне было бы трудно выделить отдельный момент. Определенно, это не случилось за одну ночь. Я не проснулся в своей корзинке, обнаружив, что вся Семья за завтраком вдруг ускользнула из-под моего контроля.
Все, что я могу сказать: было время, когда казалось, будто все хорошо, когда Пакт лабрадоров давал все ответы, а Хантеры казались неподвластными угрозам внешнего мира.
Возможно, это была иллюзия. По правде, я знаю, что так и есть. Но это была иллюзия, в которую верил каждый член Семьи. И хотя я не могу вспомнить, когда начал сомневаться в Пакте, я помню, когда иллюзия стала блекнуть.
Все началось не с разбитой бутылки, нет. Все случилось неделю спустя. В день, когда Хэлу стало лучше.
девочка в зеркале
Я беспокоился за Хэла, но это было не ново. Я беспокоился уже довольно давно.
Из-за того, что он никогда не был собой, ни перед кем. Из-за того, что он был шумным и уверенным в себе среди Семьи, но цепенел перед внешним миром. Из-за того, как он говорил с зеркалом, словно это была девушка его мечты, Лора Шепард. В тот вечер я просто лежал там, на полу его спальни, пристально наблюдая.
– Привет, Лора, – сказал он. А затем попробовал другой тон. – Привет, Лора.
Он позвал ее на вымышленное свидание:
– Что ты делаешь в пятницу вечером? – спросил он, выжидающе подняв бровь.
Конечно, девочка в зеркале не ответила, а он не настаивал. Вместо этого он подождал, когда она отвернется или полностью исчезнет, чтобы он смог выдавить свои угри.
голос
Голос с первого этажа. Его мама:
– Еда готова.
еда
Я спустился вниз и сел в корзину, чтобы проследить за всем, как обычно. Однако, не закончив, Шарлотта отложила нож и вилку. Кейт заметила, что она не доела рыбу.
– Ты оставила рыбу, – сказала Кейт.
Шарлотта глубоко вдохнула и объявила:
– Я решила стать вегетарианкой.
– Но Шарлотта, – возразила ей мама, – ты не любишь овощи.
– И дохлых животных я есть не люблю.
– Каждый десятый человек в Британии вегетарианец, – объявил Хэл, проглотив кусок рыбы.
Адам положил руку на плечо Кейт.
– Если Шарлотта не хочет есть мясо, это ее собственное решение.
– Адам, ей тринадцать.
– И среди всех сегментов населения вегетарианцев больше среди девочек-подростков, – продолжал Хэл. – Думаю, дело в том, что они хотят контролировать, что едят. Это вопрос власти, по сути.
Шарлотта презрительно фыркнула на брата.
– Через сто лет все будут вегетарианцами, потому что поймут, как отвратительно, примитивно, варварски есть других животных. Мы все должны быть равны.
– Но Шарлотта, тебе нужно есть рыбу и мясо, чтобы получать витамины и белки, – возразила Кейт.
Шарлотта взглянула на меня.
– Ну, в Принце много витаминов и белка, почему же мы не едим его?
Хэл насмешливо хмыкнул.
– Он не поместится в духовку.
– Шарлотта, это нелепо, – заявила Кейт. – Собаки – другое дело.
Адам придвинулся на стуле.
– Но она задает хороший вопрос. В смысле, мы находим идею съесть Принца отвратительной, потому что очеловечиваем собак больше, чем других животных.
Кейт уставилась в потолок, пока Адам продолжал.
– В смысле, у собак теперь свои психотерапевты, верно? И духи. Я читал в газете, что в Лондоне есть даже ресторан для собак. Возможно, очень скоро у них будут свои вегетарианские рестораны. Представьте.
– Да, – произнесла Кейт, разочарованная, но не удивленная недостаточной поддержкой мужа. – Представляю.
телефон
Вот он. Тот момент. Последний раз, когда все было нормально.
Потому что тогда зазвонил телефон.
тяготение
Адам пошел ответить, закрыв за собой дверь кухни. Его голос был приглушен, но Кейт поняла, что что-то не так. Она открыла дверь, когда Адам положил трубку.
– Он…
Кейт взглянула на него, в отчаянии изучая его лицо, ища знака, что это не та новость, которой она боялась на протяжении недель.
– О чем ты?
– Твой отец. Он…
– Нет.
– Кейт, мне жаль.
– Нет.
– Это была сиделка, из палаты интенсивной терапии. Она сказала, что не было времени позвонить, понимаешь, пока…
– Нет.
– Она сказала, все случилось быстро. Без боли.
– Нет, не может…
– Дорогая, мне очень жаль, – Адам шагнул вперед. – Мне так… жаль.
Ее голова упала ему на плечо, а руки стиснули его рубашку. Шарлотта стояла в дверях кухни. А позади нее Хэл.
– Что случилось? – спросили они вместе. А может, только Шарлотта. Не помню.
– Дедушка, – объяснил Адам. – Он…
Слово, которое он не мог произнести, заполнило весь дом и усилило земное тяготение.
Шарлотта и Кейт с трудом держались на ногах. Хэл и Адам с трудом их поддерживали.
А я просто стоял возле кухонного стола, не зная, что делать. Не зная, что это значило для Семьи.
беда
Только позже, когда Адам сказал Хэлу, что бабушка Маргарет будет жить с нами, смысл начал проясняться.
– Папа, ты шутишь.
Адам вздохнул.
– Боюсь, что это единственный вариант.
– Но у нее есть бунгало.
– Для нее это слишком дорого. И в любом случае, мама думает, что ей будет лучше здесь.
Хэл отложил свой сэндвич с арахисовым маслом и «Мармайтом» на тарелку и проглотил то, что оставалось во рту.
– Но это будет полный кошмар.
Адам подошел туда, где стоял я, между кухней и коридором, и потянул меня вперед за ошейник. Он закрыл дверь, чтобы не дать словам просочиться наверх.
– Ну же, брось. Подумай о маме. Она хочет, чтобы бабушка жила здесь.
– Но у меня экзамены. Я должен готовиться.
– Прошу, Хэл. Не усложняй все еще больше. – Адам теперь смотрел в кухонное окно на то, как Лапсанг прогуливалась по забору.
– Я не знаю, почему мы все так расстроились. Дедушка не мог толком говорить уже много лет. Он просто сидел там и медленно доходил в углу.
– Хэл, ты не серьезно.
– Если бы это был Принц, нам бы пришлось его усыпить. – Я поднял голову, расслышав свое имя, притворяясь, что не понимаю.
– Хэл, брось. Подумай о маме, подумай… – Адам осекся, расслышав приглушенные голоса Шарлотты и Кейт наверху. Он посмотрел на меня и сказал:
– Думаю, мне нужно его покормить.
– Нет, папа. Все хорошо. Я сам.
Но я не был голоден.
Я просто пялился в свою миску, полную мяса и печенья, пытаясь придумать, что делать. Кто больше всего нуждался в моей поддержке? Кейт и Шарлотта, терзаемые тем, что случилось? Или Адам и Хэл, терзаемые тем, что последует?
Требовалась осмотрительность. Было воскресенье. Воскресенья всегда опасны, даже в лучшие времена. Семья слишком много времени проводит вместе и слишком много общается. Но в это воскресенье атмосфера была еще хуже и напряженней.
Завтра все наладится. Я смогу поговорить с Генри, моим наставником и другом-лабрадором. Он скажет мне, что делать, как и всегда, с тех пор как я прибыл к Хантерам. С тех пор как меня спасли.
Но прямо сейчас я не мог собраться. Я чувствовал, что что-то не так, но не мог уловить, что. Бабушка Маргарет приедет к нам жить. Это плохо, да. Признаю. Но опасно? Конечно, нет. И все же определенно было что-то среди этих печальных запахов, оно сгущалось в воздухе.
Комната вокруг меня была заряжена отрицательной энергией. Посудомоечная машина, холодильник, ящик с овощами, даже моя корзина – все казалось тайным оружием в невидимой войне. И именно тогда мне стало впервые понятно. Беда грядет, и только я способен ее остановить.
сон
Той ночью они забыли закрыть меня, так что я спал на лестнице, потерявшись в жестоком волчьем сне. Я бегал на воле. Быстро бежал сквозь лес, вместе со стаей, и солнце проторяло себе путь над горизонтом. Я слышал вой вдали. Чуял запах крови: мы приближались к нашей утренней добыче, сердце и лапы стучали в унисон. Еще запахи. Сосны, кора, земля, пот, кости, волки, солнечный свет. И быстрее, вниз с холма, поваленный лес, затем открытая местность, последний поворот, мы движемся как один. Обещание крови было повсюду, перебивало все остальное. Через секунду мы окружим ее, нашу добычу, со всех сторон. Мы пригнули головы и пошли. Вот оно. Не убежать. Мы рвали плоть, кровь брызгала нам на морды. Но прежде чем я смог ощутить вкус, я проснулся.
звук
И был звук.
всхлип
Перебивая ветер снаружи, из комнаты Шарлотты раздавались тонкие всхлипы. И запах. Знакомый запах босых ног Адама. Я наблюдал затуманенным взором, как они остановились передо мной. Его пальцы на ногах дернулись. На том конце пижамы явно принималось какое-то решение.
Он нагнулся к двери Шарлотты.
– Лотти? – прошептал он.
Нет ответа.
– Шарлотта, милая. Все хорошо?
Еще один всхлип.
Он мягко открыл дверь. Она сидела в кровати, сжимая уголок одеяла. Запах в комнате был знакомый. Такой же был той ночью, когда бабушка Маргарет присматривала за ней и грозила деревянной ложкой (которую она бы использовала, если бы я не вмешался). Запах был, когда Хэл кричал на нее и говорил, в первобытном приступе братской ярости, что придет к ней в комнату среди ночи и выбросит ее из окна. И был, когда она обнаружила, совсем недавно, первые следы крови на трусиках, и слишком напугалась и смутилась, чтобы сказать кому-то. Кроме меня.
Но теперь, если это возможно, запах стал еще сильнее.
– О, Шарлотта, детка, – сказал Адам, усаживаясь рядом с ней на кровати. – Брось, не плачь.
Руки Шарлотты тяжело лежали на коленках, и хотя мы были близко, она казалась совершенно одинокой. Перенесенной в другой мир – мир горя.
Адам тоже это почувствовал и понял, что слов не хватит, чтобы ее вернуть. Он хотел утешить ее. Прикоснуться, обнять.
Он сомневался. Устало потер свое лицо.
Сейчас он мало что мог сделать. С тех пор как ее тело начало набухать женственностью, он был очень осторожен. Хотя мне было трудно понять эту проблему, я чувствовал его тревогу, когда он сидел с ней рядом, с парящей над ее коленкой рукой, пытаясь вспомнить, где находятся нейтральные зоны.
В итоге он обнял ее за плечи. Это было неловко поначалу, и мы почти ожидали, что Шарлотта уклонится. Но нет. Напротив, ее голова поневоле упала Адаму на грудь, и девочка забилась в рыданиях.
– Дедушка, – слово звучало приглушенно, но отчаяние в ее голосе и запах были слишком ясны.
– Знаю, Лотти, – сказал Адам.
Я ощущал полную беспомощность. Я абсолютно ничего не мог сделать, чтобы изменить ситуацию, или хотя бы подбодрить их. Пакт не готовит вас к таким моментам. Моментам, когда боль есть, а опасности нет.
Но все равно я хотел помочь.
Я заботился о них, вот в чем дело.
До этого мгновения – когда я увидел, как Шарлотта уткнулась в пижаму Адама, в надежде что все исчезнет – моя забота о Семье заключалась в приверженности Пакту. И вот я стоял за пределами сцены, которую нюхал, неспособный никак на нее повлиять.
Но нет: это мои мысли сейчас, когда я вспоминаю. А тогда я не сомневался в Пакте. Я был в замешательстве, конечно, и хотел все исправить. Но тут не было неповиновения. Я все еще учился, еще было то, чего я не знал. Я не полностью понимал двойственную природу боли, что она могла и разделять Семьи, и сплачивать их.
И конечно, даже зная то, что я знаю сейчас, даже совершив те ужасные поступки, я бы ничего не мог сделать. Ничего, что остановило бы эти запахи грусти.
– Что происходит?
Это была Кейт. Осознав, что ее вопрос не требует ответа, она тоже вошла в комнату и села на кровать. Шарлотта, тут же успокоенная ее присутствием, отстранилась от груди Адама и уткнулась в мамину.
– Почему людям приходится умирать? – спросила Шарлотта, вытерев лицо ладонью. – Это так несправедливо.
Кейт проглотила собственное горе и взглянула на Адама.
– Уверена, что где бы дедушка сейчас ни был, он смотрит прямо на нас.
– Нет, неправда, – сказала Шарлотта, – он ушел навсегда. Мы все уйдем навсегда. Больше ничего нет.
Столкнувшись с этим новым открытием, Шарлотта выглядела так, будто ее вот-вот стошнит. Оба родителя обнимали ее теперь, и было слышно, как Хэл встал с постели и направился в ванную. Он писал, затем послышались громкие звуки смыва.
Мгновения спустя он тоже сидел на постели сестры.
Он ничего не говорил. Он не плакал. Он не присоединился к скорбным объятиям. По правде, необученному носу могло показаться, что он слишком устал для любых переживаний. Но когда я подошел и понюхал его, пытаясь не замечать запах его трусов, то смог различить удушающий запах печали, столь же тяжкой, как и у других.
Его родители продолжали утешать сестру.
– Ну же, Шарлотта, ты должна быть сильной.
– Пусть дедушка гордится тобой.
Наконец, все еще держа одну руку на спине дочки, Адам повернулся к Хэлу и спросил, как он.
– Да нормально, – ответил тот. – Правда, нормально.
Последнее «нормально» было почти неразличимо в сильном порыве ветра, который ударил в окно. Хэл жизнеутверждающе улыбнулся, но в его глазах было что-то еще. Что-то, что нельзя было изгнать объятием. Что-то, что таило в себе тьму, скрывало растущую угрозу внешнего мира, за пределами Семьи.
За пределами моей защиты.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Учитесь у старейшинВ самом начале миссии юным лабрадорам требуется наставничество и обучение, и на старших представителях нашей породы лежит ответственность в обеспечении такой помощи. Пакт требуется растолковывать и применять к каждой индивидуальной миссии, и только те, у кого есть достаточно опыта, будут способны помочь молодым лабрадорам в этой задаче.
Не подчиняться нашим старейшинам или отвергать их – это подрывать священный порядок, который помогал нам защищать хозяев-людей на протяжении всей истории.
хороший
Вечер в парке был временем сближающего общения. Я и Адам. Никаких других собак, которые могли бы нас отвлечь. Утром, однако, парк менялся. Он превращался в учебную площадку.
– Долг превыше всего.
– Долг превыше всего.
Я как никогда был рад видеть золотистую морду Генри. Один его запах уже придавал мне уверенности.
– Я чую, что ты обеспокоен, Принц. Что-то не так? Твоя Семья в опасности?
Каждое утро с тех пор, как началась моя миссия, он обучал меня тому, что значит быть хорошим лабрадором, и как я должен жить в соответствии с Пактом. Если кто-то и мог сказать мне, что делать, так это он.
– Я не знаю. Умер отец Кейт. Бабушка Маргарет приедет к нам жить. Все расстроены.
– Это естественно, Принц.
– Да, знаю. Но я беспокоюсь, чем это обернется в будущем.
– Нет повода для беспокойства, Принц. Ты молодец. Только помни: все под твоим контролем.
– Но… – Я осекся, видя, как спрингер-спаниель направился к нам.
– О, нет, – сказал Генри, – а вот и спрингер.
принципы
Спрингер врезался в Генри, сбив его с ног. Затем, когда Генри вновь поднялся, спрингер попытался взобраться на него, агрессивно толкнув его несколько раз, прежде чем убежать, не сказав ни слова.
Меня бесило, когда это случалось. И должен сказать, это случалось часто. Для большинства собак, которых мы встречали в парке, Генри был посмешищем. Конечно, всех лабрадоров высмеивали время от времени, особенно спрингеры. Это неизбежно. Наши принципы, заявленные в Пакте, считались старомодными. В конце концов, это век, когда собачий долг и жертвенность заменили упрямая погоня за удовольствием и лишь малейшее внимание к нашим людям-хозяевам.
Генри, однако, доставалось больше, чем остальным.
Он был не слишком общительным и никогда не прятал презрения к нюхаголикам. «Нюханье всегда должно иметь цель помимо чувствования», – заявлял он. Его считали, полагаю, лишенным чувства юмора и слишком серьезным (впечатление это усиливалось его статусом бывшей полицейской собаки-нюхача). Его ум всегда был занят высшими вопросами.
Ну, я так думал. Оглядываясь назад, я понимаю, как много он держал в себе. Сколько боли, должно быть, он чувствовал. Сколько вины.
Но в то время я безмерно любил и уважал мудрого старого лабрадора. Его полная преданность делу казалась не иначе как героической. Я равнялся на него, следовал за ним, когда он устремлял в небо свою увесистую челюсть, и жаждал его уважения.
– Мне жаль его, – произнес Генри, кивая в сторону владельца спрингера. – На что он надеется, живя с ним? С тем же успехом можно было завести кошку. И не стоит напоминать тебе, что именно поэтому люди погрузились в хаос. У большинства уже нет собак, а те, что решают их завести, редко выбирают лабрадоров.
Я вспомнил кое-что, сказанное им по другому поводу.
– Но я думал, что, если лабрадоры будут следовать долгу, у каждой Семьи появится шанс. Даже у тех, что без собак.
Генри поколебался, отступив на цветочную клумбу, и задрал лапу.
– По идее, да, Принц. Все верно. Как говорит Пакт: «Защищая одну Семью, защищаешь все». Но наше влияние затухает. Мы не можем игнорировать факт, что Восстание спрингеров имело реальные последствия. Когда каждая собака следовала своему долгу, почти каждая Семья в Англии была в безопасности, не важно, какого питомца она выбирала. Даже тех, у кого не было питомца, часто можно было спасти, таково было влияние нашего вида на человеческое общество. Но теперь Семьи распадаются повсюду. Мы больше не можем слишком заботиться о судьбе других людей, но должны сосредоточиться на тех, кто нам ближе всего.
– Но ты заботишься о моей Семье.
– Верно, Принц. Верно. Но это потому, что твою Семью можно спасти. Ты лабрадор и понимаешь, что это значит. – Он взглянул на своего хозяина, Мика, который был занят разговором с Адамом на парковой скамейке. Как всегда, Адам будто бы не слушал, что тот ему говорил, вместо этого разглядывая огромный, только что построенный дом, в тени которого они сидели.
Я не много знал о Мике, ведь Генри мало что рассказывал мне о собственной миссии. Генри был старше меня, намного старше, старым как сам парк. Он имел право хранить молчание. В старейшинах не сомневаешься, если ты лабрадор. Но мне не нужно было сомневаться. Факт заключался в том, что у Мика был Генри. Поэтому, если у Мика была Семья, она была счастлива. Генри знал Пакт, его историю, значение – лучше, чем кто-либо из тех, кого я встречал. Кроме того, он был хорошим учителям, опиравшимся (как я думал), на свой личный опыт. Поэтому мне не нужно было, чтобы Генри поведал мне все о Мике. Я верил.
И все-таки я знал кое-что. Я знал, что Мик раньше служил в полиции, вместе с Генри, но теперь он был слишком стар. Я знал, что «он способен заболтать Англию», потому что так Адам сказал Кейт. Я знал, что он живет с Генри в одном из маленьких старых домиков напротив парка. Я знал, и ветер знал тоже, что пряди волос на его голове были не его. Но это было все.
Я видел однажды женщину, выходившую из дома Генри. Женщину с печальным лицом и еще более печальным запахом. Она пахла слишком несчастно, чтобы быть частью Семьи, за которой присматривал Генри, но потом я подумал, что возможно, у нее был неудачный день.
Генри продолжал, все еще поглядывая на парковую скамейку:
– Ты должен быть осторожен во времена перемен. Но не нужно паниковать. Я знаю, что ты впервые в такой ситуации, но надеюсь, я хорошо тебя подготовил. Ты должен быть сильным всегда. Не важно, как станет плохо, не важно, сколько ссор возникнет в Семье, и сколько раз тебя оставят без внимания, – не забывай, что ты главный. Что ты обладаешь властью все исправить. Понимаешь? Ты будешь сильным?
– Да, – ответил я, обретя уверенность. – Буду.
– О, боже, – сказал он, наблюдая, как Мик и Адам встают и подходят к нам. – Похоже, у нас не будет времени на утренний урок – Контроль Усиленным Вилянием. Мы прибережем это на завтра.
Когда они подошли к нам, я заметил, что Мик оживлен больше, чем обычно, и даже более говорлив. Я слышал его голос:
– Говорю тебе, эта сегодняшняя молодежь в половине случаев даже не знает, что родилась. Они все принимают как должное, а затем выбрасывают. Только посмотри, взгляни на это… – он махнул ногой в сторону разбитой бутылки на земле. – Это постыдно. Они приходят сюда на выходных, напиваются до одури, принимают наркотики и вытворяют бог знает что. Впрочем, что я тебе рассказываю.
Адам был удивлен этим комментарием, возможно, не мог решить, обращался ли Мик к его статусу родителя или учителя.
– Что ж, я вижу подобные случаи в школе, – сказал он. – Но у многих из этих детей большие проблемы дома, понимаешь. Родители на героине, такое. Много случаев жестокого обращения с детьми. Учитывая все проблемы, с которыми им приходится сталкиваться, неудивительно, что им трудно получить аттестат зрелости. Просто они чувствуют, что им не на что надеяться. Звучит странно, учитывая, что я учитель оттуда, но я бы никогда не отправил своих детей в Роузвуд.
Генри внезапно стало неуютно, и он подскочил к Мику, чтобы тот отвел его домой. Но Мик был слишком увлечен беседой, чтобы обратить на это внимание.
– Ну, это либеральная точка зрения, полагаю, – сказал он, и красные пятна выступили у него на шее, а запах злости пополз в воздухе. – Винить во всем общие «проблемы». Я сам скорее традиционалист, если помнишь. Эти проблемы не существовали, когда мы были молоды, насколько я знаю. Я лишь думаю, что мы струсили, дали слабину. Побоялись обращаться с детьми как с детьми. Учителя и полиция, и все вообще, просто не имеют власти что-либо сделать. – Генри подпрыгнул выше, облизав хозяину лицо. – Ладно, идем. Я отведу тебя домой.
Мик и Адам пристегнули наши поводки, оба одинаково пахли потом.
– Помни: будь сильным, – повторил Генри, продолжая тянуть хозяина домой.
– Да, Генри, я запомню.
уборка
Кейт, взяв неделю отпуска, на четвереньках драила один из кухонных буфетов. С тех пор, как она вернулась от бабушки Маргарет, она вымыла все комнаты, а теперь пошла по второму кругу.
– Этот дом такой грязный, – повторяла она мне.
Я следовал за ней по пятам, пытаясь ее подбодрить или хотя бы предложить поддержку. Но как бы я ни вилял хвостом, запахи печали не улетучивались. Они висели в воздухе, смешиваясь с острым запахом моющего средства.
Время от времени Кейт останавливалась, садилась на корточки и подносила руку – ту, что не держала синюю тряпку – к лицу. Всякий раз я думал, что она расплачется, но нет. Вместо этого она глубоко вздыхала и продолжала уборку еще усердней, чем прежде.
Когда я услышал, как в двери повернулся ключ, мое сердце возрадовалось.
– Мама, что ты делаешь? – это был Хэл.
– Пытаюсь навести порядок. Дом такой грязный.
– Он выглядит чистым и опрятным, как никогда.
Вновь она села и подняла руку к лицу. На этот раз у нее потекли слезы.
– Я просто хочу… я хочу что-то делать… я просто…
Хэл положил школьный рюкзак на кухонный стол и медленно подошел к ней, взял за руку.
– Понимаю, мама. Понимаю. Все будет хорошо.
Чуть позже вернулся Адам. Он подошел к Кейт сзади и обвил руками ее талию.
– Ты пахнешь великолепно, – сказал он, прежде чем поцеловать ее в шею.
Кейт вздрогнула.
– Прошу, Адам, не надо. Не хочу, чтобы ты меня… трогал. Прошу.
табличка
На другое утро в парке Мик почти не разговаривал, предоставив Адаму не моргая смотреть на огромный новый дом и табличку, которая гласила: ПРОДАЕТСЯ.
Генри обнюхал меня, как всегда, чтобы узнать о моих успехах.
– Как дела после вчерашней встречи? – спросил он меня официальным тоном.
– Нормально, – ответил я.
– Ссор не было?
– Нет. Никаких ссор.
– Ты за всем следил?
– За всем, за чем мог.
– И никаких признаков беды?
Я подумал о Кейт, плачущей в кухне, и рассказал об этом.
– Ясно, – сказал он. – Ты должен уделить особое внимание сегодняшнему уроку. Мы уже изучали Контроль Вилянием, но сегодня займемся Контролем Усиленным Вилянием. – Генри встал передо мной перпендикулярно. – Я уже рассказывал тебе, когда вилять, а когда не надо, но мы не обсуждали, как быстро нужно вилять.
Я подумал о своих вчерашних попытках, когда я старался вилять хвостом, чтобы отогнать печаль Кейт. Возможно, поэтому у меня не получилось. Возможно, я выбрал неверную скорость.
– Итак, мы уже обсуждали, что виляние хвостом фундаментально важно для сохранения благополучия семьи. В конце концов, Принц, это один из немногих аспектов нашей коммуникативной системы, которую способны распознать люди.
– Верно, – сказал я, готовый впитывать информацию.
– И хотя люди не всегда это понимают, скорость нашего виляния напрямую влияет на их счастье. Наши хвосты диктуют ритм Семейной жизни. – Его хвост начал медленно и гладко двигаться из стороны в сторону, постепенно набирая скорость.
Красная сеттериха с другой стороны парка повалилась на спину, хохоча над демонстрацией Генри.
– Мы машем медленно, – объяснил Генри, – и все успокаивается. Мы машем быстро, и все ускоряется. Быстрое виляние крайне полезно для поднятия настроения, но когда состояние Семейной гармонии достигнуто, умеренного виляния в сочетании с прогулкой как эта обычно достаточно для поддержания атмосферы общего счастья. Но помни, что ты должен, как всегда, хранить равновесие: не быть слишком назойливым и не быть совершенно незаметным…
Скоростное виляние? Разве не это я делал вчера безрезультатно? Разве не бывает случаев, когда виляние просто не помогает?
Но это я сейчас сомневаюсь, а тогда все было иначе.
Когда Генри показал во всех подробностях, как и когда использовать одиннадцать основных типов виляния, я не усомнился в нем ни на мгновение. Раз Генри сказал, что контроль вилянием был ключом к поддержанию Семейного счастья и безопасности, как я мог возражать? Семья будет счастлива, никуда не денется. И она будет счастлива, потому что я наконец-то это устрою.
Я следовал Пакту.
Я учился у Генри.
Я был лабрадором в полном смысле этого слова.
Я не мог помыслить, что этого недостаточно, что безопасность Семьи зависела от чего-то большего.
Только позднее я осознал, как много нужно сделать, чтобы защитить своих хозяев от внешней опасности.
И от них самих.
сопротивление
Никто точно не знает, где началось Восстание спрингеров. Точнее как… Ходили разные слухи, но это случилось слишком быстро, так что никто не был уверен. В мгновение ока спрингер-спаниели обнаружились почти в каждом парке страны, разнося весть.
Это было семь поколений назад, в собачьем 20687 году, когда стабильность людских Семей перестала восприниматься как должное, и собакам пришлось доказывать на практике, что они действительно верят в то, о чем говорят. Долг. Послушание. Жертвенность во имя хозяев.
И когда появились спрингеры, заявляя, что нормально вырывать поводки и нюхать ради удовольствия, большинство собак легко купились на это. В конце концов, многие уже начали разувериваться в людях, считая их безнадежными.
– Плохие псы винят своих хозяев, – таков был вердикт Генри. – Псы, которые верили в Вечную Награду, но уставали ежедневно за нее бороться, неизбежно попадали под влияние спрингеров. В конце концов, выйти из игры лучше, чем потерпеть неудачу.
Конечно, люди не заметили Восстания, из-за чего влияние оказалось вдвойне разрушительным. Насколько они могли судить, собаки вели себя как обычно. Приносили палочки. Мочились на фонарные столбы. Обнюхивали других псов.
Только в этом уже не было порядка. И цели. Вместо того чтобы приносить палку, дабы порадовать хозяина, они радовали самих себя. Они уже не обращали внимания на состояние тех людей, за которыми должны были присматривать, уже не вмешивались, когда им следовало, а если и вмешивались, то случайно, а не по умыслу. Им, как и прежде, еще нравилось людское внимание, но скорее само по себе, а не в награду за их усилия.
Но, как я сказал, люди не заметили. Они приписывали разлад в Семье другим факторам. Распаду местного сообщества. Длинному рабочему дню. Растущей секуляризации западного мира. Плохой диете.
Они не видели реальной проблемы. Что собаки перестали о них заботиться. Они не понимали, насколько больше у них было шансов сохранить счастливую Семью, если они выбирали лабрадора. Они не понимали, что судьба человеческого общества лежала в лапах нашего вида. Конечно, были и другие собаки, которые еще хотели внести свой вклад, но те были редеющим меньшинством. Большинство выбрали жить одним днем, а не ради своих хозяев.
И поэтому лабрадоры решили создать Пакт, ведь они опасались, что будущие поколения не останутся верными людям и тоже восстанут. Пакт закреплял принципы, которых когда-то придерживались все собаки: долг, послушание, защита – и делал упор на необходимости жертвовать земными удовольствиями ради обещания Вечной Награды.
В отличие от Восстания спрингеров, подробности Сопротивления лабрадоров хорошо известны.
Все началось в большом парке на севере Англии. Там было много лабрадоров – тысячи, говорят (хотя лично я всегда считал это преувеличением), и они собирались каждым утром возле утиного пруда.
Оскар, бывший пес-поводырь, был их предводителем. Как у многих лабрадоров, у него не было Семьи, о которой он бы заботился. Он посвятил свою жизнь одиноким людям-хозяевам, следуя тем же принципам. Семья, однако, стала центром философии Гуру Оскара. Она почиталась как самая прекрасная, хоть и хрупкая, сторона человеческого существования, а также как самая благодатная среда для собаки.
Разувериться в людях – значит разувериться в нас самих. Такова была основная мысль.
Гуру Оскар сидел каждое утро и излагал Пакт, который он сочинил, игнорируя перебивающих его спрингеров и других сомневающихся.
Все лабрадоры с Семьями, за которыми нужно было присматривать, последовали его совету неукоснительно и передавали знание о Пакте своим потомкам и каждому лабрадору, которого доводилось встретить.
Через два собачьих года большинство лабрадоров в стране согласились оставаться верными, что бы ни случилось, и продолжили посвящать всю свою жизнь счастью и безопасности своих людей-хозяев.
Так все и было. В каждом парке, на каждом углу в этой стране старики учили молодых правилам Пакта.
До этих самых пор.
Я должен признать правду. К худу или к добру, но я все изменил. Лабрадорам придется узнать подлинный ужас того, что это значит – поддерживать безопасность Семьи.
график
Первое, что понимают лабрадоры о человеческих Семьях – они зависят от повторений. Чтобы семья могла выжить, нужно установить и поддерживать суточный график.
Главный элемент этого графика – двухразовая прогулка в парке с Адамом. Каждый день мы выходили в одно и то же время и делали одно и то же.
Утром он сидел на скамейке и болтал с Миком. Вечером он бросал мне палки, а я приносил.
Но теперь график начал меняться. Тем утром Адам едва перекинулся парой слов с Миком, а вечером, когда мы пришли в парк, я заметил, что он не настроен играть. Я подошел к нему с палкой в зубах, но он даже не вынул рук из карманов. Это было очень странно. Как я уже говорил, обычно ему очень нравилось бросать палку как можно дальше и выше.
Вместо этого он стоял как вкопанный и все время смотрел на новый дом возле парка. Если честно, это не было совершенно новым поведением. С тех пор как строители начали трудиться над домом, примерно год назад, восхищение Адама росло. Сначала это был лишь случайный взгляд, легкое любопытство между бросками палки. Теперь, однако, это казалось одержимостью.
Пока я пытался вести себя как ни в чем не бывало, труся как обычно между цветочных клумб, я следил за ним, пытаясь угадать, о чем он думает. Потом стало понятно. Свет зажегся в одном из окон, и тень промелькнула за занавеской. Туда кто-то вселился.
Сделав круг по парку, я медленно вернулся туда, где стоял Адам. Я тяжело дышал, чтобы привлечь его внимание, но только когда я мягко уткнулся носом ему в пах, он выскользнул из транса.
– Нет, малыш, прекрати, – сказал он и пристегнул поводок.
африка
Хэл и Шарлотта были в своих спальнях, когда мы вернулись домой. Кейт внизу смотрела новости.
– Мы пропустили передачу, – сказала она, собирая собачью шерсть с дивана. – Помнишь, ту, что хотели посмотреть.
– Да, – откликнулся Адам. – Какую передачу? – Он стоял перед ней, возле телевизора, и хотя Кейт не заметила, вновь погрузился в легкий транс.
– О той женщине, помнишь, что основала больницу в Африке.
– О, да, верно. – Он потер шею, уставившись в какую-то неопределенную точку на диване. А потом внезапно заявил:
– Его продали.
– Не поняла?
– Дом возле парка. Его продали.
Теперь только диктор в телевизоре оставался безразличен к поведению Адама.
– Так, – сказала Кейт, мягко кивнув, словно с этим жестом она поймет отсутствующий переход в разговоре.
– Он был выставлен на продажу всего месяц назад, а там уже кто-то есть. Живет в нем.
– Так.
– Но это невероятно.
– Дорогой, с тобой все хорошо?
Он не слушал.
– Я видел кого-то в окне наверху. Они въехали сегодня, этим утром.
– Так бывает. Люди покупают дома. Въезжают. Это не новость.
– Да, но этот дом. Ты его видела? Это самое уродливое строение на свете. В нем двойной гараж, боже правый.
– Что ж, – вздохнула она. – Хорошо, что не мы туда въехали, верно?
Он вышел из комнаты, по пути снимая пальто. И продолжил:
– Но серьезно, ты бы когда-нибудь захотела туда переехать?
– Адам, почему тебя так беспокоят эти громадные дома? Зависть тебя до добра не доведет.
Он засмеялся.
– Зависть! Кейт, перестань. Ты правда хотела бы переехать в такой дом?
– Мы бы не смогли себе это позволить.
Адам, без пальто, вернулся в комнату, неся с собой запахи зависти.
– Гипотетически, если бы у нас были деньги, если бы у тебя были все деньги мира, ты бы задумалась, хоть на секунду, о том, чтобы войти в дверь этого уродливого, бездушного подобия дома?
– Нет, – вздохнула она, явно надеясь, что это самый быстрый выход из разговора, и она сможет услышать окончание новостей.
Мой хвост пытался урегулировать ситуацию. К моему удовлетворению, утренний урок Генри сработал. Атмосфера тут же наладилась.
– Вот так, малыш, – Адам погладил меня по голове, очевидно заметив мои усилия. А потом обратился к Кейт:
– Я правда хотел посмотреть эту передачу.
– Да, – сказала она, и мягкая улыбка коснулась уголков ее губ. – Я тоже.
Адам уселся на диван рядом с ней, и я ощутил мягкий свет сцены, которую я помог создать. Опять-таки, это было нарушение графика, но я не мог не почувствовать, что оно было к лучшему. Адам и Кейт, вместе на софе, смотрят прогноз погоды. Уставшие – да, но пахнущие тихим довольством.
туфли
Позже Кейт подтягивала свое лицо перед зеркалом в спальне. Она всегда так делала. Когда была одна. При свете лампы она касалась кончиками пальцев своего безволосого лица и растягивала кожу насколько возможно, так, что у нее глаза исчезали. Затем ее руки кружили у висков, чтобы скрыть морщины на лбу.
Она обернулась, заметив меня.
– Принц, как давно ты здесь?
Я вильнул в ответ и попытался выглядеть нежным. Кейт улыбнулась мне, она была уставшей, но улыбнулась. И улыбка была прекрасна, естественна, только для меня. Никто никогда не получал такой улыбки, даже Адам. Почти все улыбки в ее арсенале были фальшивыми, масками, но эта была настоящей.
Видите ли, у нас с Кейт особые отношения.
Она доверяла мне все свои тайны. Все, что она хранила в себе, прятала от представителей своего вида. Ну, не все.
Кейт отошла от зеркала, чтобы зашторить занавески, а затем сняла обувь. Вопреки заведенному порядку, она оставила обувь на зеленом ковре и села на краешек кровати. Туфли упали на таком расстоянии друг от друга, будто бы настоящая Кейт смотрела на невидимую, молодую, более гибкую версию себя, которая садится на шпагат.
Улыбка стерлась с ее лица, когда она сидела на постели и слушала. Слушала, как Адам говорит с Шарлоттой в ее спальне, объясняет, почему ей нельзя пойти слушать «Бешеных псов войны», его голос становился громче и громче, а дыхание короче. Спор закончился тем, что Шарлотта забила руками по постели. Адам вернулся к Кейт.
– Шарлотта, – вздохнул он. – Просто невыносима.
– Она подросток, подростки всегда невыносимы. Нам пора уже привыкнуть.
– Хэл. Неужели он был таким? – Голос Адама звучал тихо, хотя Хэл сидел в своей спальне в наушниках.
– Ну, он ведь не был идеальным? И как бы то ни было, с младшими всегда больше хлопот. Второй ребенок невыносимей первого, это известный факт.
Адам присел на корточки и начал гладить меня по голове.
– Что думаешь, Принц? Не можешь дать нам пару советов по воспитанию? – спросил он.
Но как обычно они меня не послушали. Вообще-то, они бы смогли меня понять, только если бы я вышел вперед и произнес речь. Адам пустым взглядом вперился в мои глаза, а потом повернулся к Кейт.
– Лучше отведу его вниз.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Предсказание равносильно защитеЧтобы знать будущее Семьи, вы должны знать настоящее.
Всегда наблюдайте за всем, что происходит вокруг. Важны каждое действие, каждое слово, каждый запах. Обращайтесь к своему пониманию, своему личному чувству вероятного, и действуйте в соответствии с ним. Когда люди заметят нашу способность предсказывать, они будут говорить о силах предвидения, о шестом чувстве.
Нам повезло, что они столь невежественны.
Однако мы не должны расслабляться. Если мы хотим защитить Семью, то должны постараться, чтобы наши мотивы оставались скрытыми, а наши действия – незаметными. Это важно не только для каждой индивидуальной миссии, но и для всего дела лабрадоров.
Пусть ваши чувства ведут вас, и вы обнаружите, что будущее у вас под носом.
слюна
– Долг превыше всего.
– Долг превыше всего.
Хотя я говорил с Генри каждое утро, мы никогда не пренебрегали формальностями. Пакт лабрадоров и мелкие ритуалы, связанные с ним, были для Генри всем.
– Забудь о мелочах и не сможешь контролировать серьезные дела, – так он обычно говорил. И тем утром в парке, пожалуй, впервые мелочи и серьезные дела начали сходиться – хотя тогда я этого еще не понимал.
Все началось довольно внезапно. Адам и Мик шли к скамейке, чтобы как всегда поболтать, а мы с Генри направились в дальний угол парка, позади больших дубов, чтобы я получил свой утренний урок. Я не знаю, почему мне всегда требовалось обучаться вдали от Адама, но Генри на этом настаивал. «Это помогает сохранять тайну нашей миссии». Так-то вот.
– Как у вас дела? – спросил Генри.
– Хорошо, – ответил я. – Похоже, в семье все идет на лад.
Я рассказал ему о том, как успешно использовал виляние прошлым вечером.
Генри взглянул на меня и мягко кивнул. В качестве исключительной нежности он лизнул меня в щеку.
– Ты славно потрудился, Принц. Я горжусь тобой.
У меня голова закружилась от гордости, а в голове зазвучала музыка парка.
– Ты хороший учитель, вот и все.
– Нет-нет, Принц. Не скромничай. Счастливое людское Семейство нельзя принимать как должное. Счастье, как ты хорошо знаешь, не приходит случайно. Только те лабрадоры, что посвящают себя делу, могут достичь гармонии. – Он взглянул на своего хозяина на скамейке, Мика, который был занят беседой с Адамом.
– Итак, сегодняшний урок посвящен Чувственной Предсказывающей Осведомленности, – заявил он, повернувшись ко мне. Конечно, поскольку Генри раньше был нюхачом, это был его любимый предмет, и он был в нем превосходен. Он утверждал, что можно не просто учуять беду, но учуять заранее.
– Предсказание равносильно защите, проще некуда, – сообщил он, пока мы нюхали землю возле дубов. – Если сможешь учуять беду прежде, чем она случится, ты всегда сможешь защитить Семью. Проблема в том, что чем дальше беды от нас, тем труднее их учуять, а если мы оставим все на последнюю минуту, окажется слишком поздно. Но главное помнить, что будущее уже содержится в настоящем. Если ты можешь чуять не только то, что происходит сейчас, но и понимать, что это означает, ты сможешь раскрывать будущие возможности.
Чуя мое замешательство, он попытался пояснить.
– В каждой комнате в доме твоей Семьи тысячи запахов будут привлекать твое внимание. Будут запахи прошлого, настоящего и будущего. Возьмем, к примеру, запах человека. Когда он уходит из комнаты, запах остается. Ты чуешь прошлое. Если он все еще с тобой в комнате, это запах настоящего. Но разве нельзя учуять человека прежде, чем он войдет в комнату? Конечно, можно. И мы чуем будущее каждый день, даже не сознавая этого. Вокруг нас полно подсказок, как все закончится. Обоняние – в нем весь секрет. Если не развить в себе это самое важное чувство, будущее останется полной загадкой. Поэтому людям не удается предсказывать, как они ни пытаются. Они слишком полагаются на зрение – пытаются разглядеть будущее в звездах или ладонях. Поэтому мы должны присматривать за ними, чтобы защитить их от грядущих опасностей. Ключ к этому… – Генри остановился и понюхал воздух. Сначала я подумал, ради драматизма. Но нет. Я тоже это учуял. Я посмотрел вдаль и увидел, что как по заказу пришла беда. Самый страшный, потный, слюнявый ротвейлер, что я видел или нюхал в своей жизни, пялился прямо на меня.
– Какого хуя ты смотришь? – прорычал он.
– Я не смотрю. Простите. Я просто… – я испуганно искал запах Адама. Он был далеко.
– Все хорошо, Принц, – сказал Генри, выйдя вперед. А затем ротвейлеру:
– Мы с другом занимаемся своим делом. Мы не хотим проблем.
– Отъебись, блядский хуй. Парк принадлежит мне. Ты что, блядь, не чуешь? Это, блядь, мое царство, и я не хочу делить его с двумя хуевыми пидорами-лабрадорами. Теперь съебите отсюда, или я перегрызу ваши хуевы глотки.
Это, как я чувствовал, был хороший момент, чтобы удалиться. У Генри, однако, были свои представления.
– Ты кто такой? – спросил он.
– Что?
– Мне интересно, кто ты? Как тебя зовут?
– Я Лир. Хотя это не ваше блядское дело.
– Если ты говоришь, что это твой парк, друг мой, это наше дело.
Белые капли слюны падали с широкой челюсти Лира.
– Э, Генри, – сказал я. – Может, мы пойдем куда-нибудь.
Но Генри было не запугать.
– Почему все в итоге сводится к территории? – спросил Генри, вопросительно нюхнув. – Почему это так важно для тебя? Чего ты боишься?
– Боюсь? – сказал Лир. – Боюсь? Отъебись. Хуй тебе, я ничего не боюсь, ёб твою мать.
– Прошу, не соизволишь ли ты следить за речью? – Продолжил Генри. – Мы лабрадоры.
– Мне насрать, будь вы хоть блядским призраком Лесси, честно говоря, ёб твою мать. – Лир приблизился к Генри, увеличиваясь в размерах.
– А почему ты чувствуешь, что тебе нужно вести себя так агрессивно? Разве ты не должен посвящать время заботе о хозяине, не беспокоясь о других собаках в парке? – Генри уже явно испытывал удачу. Зловещий рык исходил откуда-то из глубины массивного корпуса Лира. Я отступил на пару шагов назад и начал нюхать почти лишенный запаха островок травы. Утренний ветерок доносил до нас далекие голоса Адама и Мика, которые, очевидно, еще не замечали нашей проблемы.
– Ты, нахуй, не понимаешь?
– Нет, не понимаю. Поэтому и спросил.
Я ощутил, что Лир отвернулся от Генри и теперь смотрел на меня. Возможно, я был более аппетитным завтраком.
– В смысле, – сказал он. – Взгляните на себя. До какого блядского уныния дошел этот вид?..
Я посмотрел на Генри в недоумении.
– Взгляните на себя: ебать, вы бессильны хоть что-то сделать. Думаете, можете изменить все взмахом хвоста или сентиментальным взглядом? Не смешите меня, ублюдки. Я вам скажу, жизнь ебать как сложна. Там псы едят псов. Ты либо добыча, либо хищник, как ни крути. Людям тоже насрать. Вообще-то, это они забирают наши силы. Они хотят надеть намордники на тех, у кого осталась гордость. Но, видите ли, мой хозяин другой… – Он оглянулся на своего владельца, бледного мужчину с бородой, стоящего в нескольких шагах позади. – Он никогда не наденет на меня намордник, потому что понимает…
– Лир, – крикнул хозяин, вразвалку подходя к нам. – Фу.
Ротвейлер рыкнул на прощание и послушно потрусил к хозяину.
– Чуть не попались, – сказал я, вернувшись к Генри.
– Вообще-то нет, – понюхал воздух Генри, – у этой беседы есть мораль. Не наша мораль, конечно, но все же мораль. Похоже, его не затронули спрингеры. И он не такой уж психопат, каким хочет казаться.
– Сомневаюсь, – это был не мой голос. Он принадлежал Джойс, ирландской борзой, с которой мы часто болтали в парке. Она появилась из кустов слева. – Я видела его, парни. Он форменный идиот, вот он кто.
Она стояла перед нами, вся в листве и земле. Хотя ее шерсть была спутанней, чем обычно, она все еще была необычайно красива. Мы уважали Джойс и ценили ее рассуждения. Она знала о парке то, что нам никогда было не узнать самим, многие тайны. И в отличие от других бездомных, которых мы часто встречали, она никогда не пыталась нас пристыдить или принизить наши заботы о Семье.
– В смысле? – спросил я.
– Что ж, я скажу. Я скажу, как на прошлой неделе он грозился убить маленького йоркширского терьера. Терьера, песик правый. Меньше его в сто раз. Он мог заглотить его целиком. Чем грозила эта мелочь такому зверю, парни? Скажите. Бедного терьеришку затерроризировали, простите за каламбур. Да, затерроризировали.
– Так что случилось? – уточнил я, бездумно писая на землю, еще пахшую ротвейлером.
– Ничего. Но только потому, что хозяин ротвейлера велел ему отойти. Говорю вам, если в парке произойдет нападение, вы знаете, куда смотреть…
– Генри!
– Принц!
К нам шли хозяева. Генри, казалось, хотел, чтобы Джойс закончила фразу. Но вместо этого она сказала:
– Я пойду, парни. Увидимся. – И исчезла в завесе кустов, как всегда, когда приближались люди.
– Мы продолжим урок завтра, – сказал Генри, ничуть не задетый всей этой перепалкой с ротвейлером.
– Ладно, – ответил я, когда Адам взял меня за ошейник. – Увидимся.
И по дороге домой я уже думал о следующем уроке. Я вдыхал утренний воздух: выхлопы машин, запахи бумаги, в которую заворачивают картошку-фри, кошачьего дерьма – и пытался осмыслить их. Я вдыхал глубже. Я мог различить Генри, Лира, Джойс – их запахи были еще уловимы в утреннем воздухе. Когда мы завернули за последний угол, я все еще чуял другие парковые запахи. Они остались со мной, крепкие, как никогда. Мерзкие, вонючие. Беличья кровь, человечья рвота и еще какой-то запах. Влажный и тяжелый. Что-то, что я не мог разобрать. И все же мне казалось, что этот непонятный запах и есть ключ.
Эта мысль оставалась со мной весь день.
Если бы я смог понять, я бы смог предсказать будущее.
Я бы смог предотвратить плохие события.
Я бы смог защитить Семью.
ПАКТ ЛАБРАДОРОВ:
Сопротивляйтесь спрингерамСпрингер-спаниели – угроза нашей миссии. Они больше не считают себя хранителями человеческого Семейства, они показали, что готовы сидеть и смотреть, как оно рушится. Более того, крамольная пропаганда, которая поддерживала Восстание спрингеров, теперь влияет и на другие породы.
В частности, вот ключевые аспекты поведения спрингеров, которым следует сопротивляться любой ценой:
– выдирание поводков
– игнорирование сигналов опасности
– злоупотребление добротой и щедростью наших людей-хозяев
– неспособность овладеть собачьим даром тайной дипломатии
Лабрадорам рекомендуется избегать любого контакта с этой породой гедонистов и дебоширов. Если приближается спрингер, отвернитесь от него. Если почуете его запах, пометьте это место сверху.
Лабрадоры никогда не будут терпеть безрассудный спрингеризм.
Мы никогда не ослабнем.
Наш долг восторжествует.
вздох
Адам вздохнул, и вздох длился так долго, что он почти перенес все, что стояло на кухонном столе, в посудомоечную машину, пока выдыхал.
Во время вздоха Шарлотта со скрипом отодвинула свой стул, встала и вышла из комнаты, попутно печатая в телефоне.
Стол был чист, Адам затянул галстук и посмотрел на меня, спрашивая:
– Что мы сделали, чтобы заслужить это?
Он покормил меня. Моя миска тушенки и печенья.
Собачий обед.
Собачий завтрак.
Я с жадностью его проглотил.
Снова утренние звуки наверху: шаги, которые соревнуются друг с другом. В доме становилось все громче, как в те утра, когда Кейт пошла на работу в сувенирную лавку, когда она присоединилась к остальным членам Семьи, что готовятся к трудовому дню. Шум достиг оглушительного апогея, когда все, друг за другом, вытанцевали вниз и захлопнули за собой входную дверь.
Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Последний хлопок – и дом как никогда тих. Я вернулся в свою корзинку, устроился, вылизал лапы, и тишина словно говорила со мной. Была ли это собачья интуиция или бред, я не знал. Но казалось, она говорит мне, что этот ритуал, ритуал, который наскучил мне, но в тоже время был в сладость, не выживет. Внезапно вся комната оказалась наполнена тайнами, скрывающими высшее знание в каждом предмете. И это чувство оставалось со мной какое-то время, пока я не решил лаять весь остаток дня. Чтобы заткнуть эту тишину и непрошеные предвестия.
вонючая куча
В тот вечер Адам все еще был не в настроении бросать палки, сколько бы я ни кидал их ему под ноги. Вместо этого он уселся на пустую парковую скамейку.
Я держался рядом, обнюхивая влажные клумбы. Он смотрел на большой новый дом, окна которого горели оранжевым в темноте. Но вдруг он вздрогнул. Дверь закрылась.
Кто-то шел к нам.
Я встрепенулся, замер и смотрел, как собака вышла с торца дома, ведя женщину к калитке, которая отделяла их сад от парка. Когда калитка закрылась за ними, женщина отстегнула собаку. Та, не заметив меня, помчалась к дубам и вонючей куче за ними. Меня больше интересовала женщина, которая медленно, но настойчиво шла к скамейке.
Адам, я видел, отчаянно пытался выглядеть расслабленным. Он откинулся на спинку. Затем наклонился вперед. И снова назад – оперся локтем о спинку скамейки.
Не помню, о чем я думал, когда трусил к ним. Определенно я не подозревал, что это ключевой момент, начало моей подлинной миссии и битвы, которой она требовала.
Лежа перед ними, я мог бы вобрать в себя все. Мог бы вобрать всю ее. Именно запах меня поразил. Это был не ее естественный запах, конечно, странная смесь духов и чего-то еще. Чего-то столь сильного, что меня слегка затошнило.
Но Адам не заметил. Он заметил лишь то, как она выглядела. Я знал это уже тогда. Итак, как же она выглядела? По человечьим стандартам, полагаю, она была привлекательной. Длинные волосы, золотые, как у Генри. Большие, щенячьи глаза. Ее кожа была упругой и светилась здоровьем. Она была моложе его в два раза.
Я уселся у скамейки рядом с ним. Не потому, что особенно беспокоился. Нет. Просто следует быть осторожным – разве нет? – чтобы не нарушить Пакт. Но дело в том, что в тот же миг, когда я решил остаться с Адамом и женщиной, я понял, что совершил ошибку. Я понял, что вместо того чтобы защищать его от любой угрозы разговора, я дал ей предлог наклониться, погладить меня по шее и сказать:
– Ух ты! Какая милая собачка! Как ее зовут?
– Да-да. Это, это не она, – Адам замолк, будто считая в уме. – Вообще-то, это он. Ну, наполовину он. Если бы у него…
Он закончил фразу, изобразив ножницы, кусающие воздух.
Женщина рассмеялась:
– Ах, бедный, бедный…
– Принц, его зовут Принц.
Я пытался не поощрять дальнейшую беседу и сосредоточился на псе женщины, который из-за клумбы следил за белкой. А потом я понял. Я опознал запах. Это был не просто какой-то старый пес. Это был спрингер. Спрингер. Это было очень плохо. Он должен был уйти, я должен был что-то сделать. Я начал лаять на Адама и женщину, но они не обращали внимания. Их беседа продолжалась.
– Я Эмили.
Я обернулся и увидел, что он пожимает ей руку.
– Я, хм, Адам. Адам Хантер.
Спрингер Эмили, который время от времени поглядывал на меня, обнюхивая новую территорию, подбежал ко мне.
– Э-гей, лабрадор! – Я старался не замечать его, пока он нюхает землю вокруг меня.
– Брось, – сказал он. – Расслабься. Я не кусаюсь.
– Извините, – ответил я. – Вы спрингер. Я не могу с вами разговаривать.
– Ах да, Пакт лабрадоров, конечно. Что ж, можешь успокоиться, я лишь наполовину такой.
– Не понял?
– Я только наполовину спрингер.
– А на другую половину?
– Полная мешанина – собачий коктейль. Видишь ли, мне, старику, все подходит.
– Неужели.
– Слушай, нравится тебе или нет, мы будем видеться очень часто, так что нам лучше поладить, – заявил он. – В конце концов, думаю, мы можем стать добрыми друзьями.
– Серьезно? – спросил я, пытаясь выразить сомнение.
– Да, серьезно, – ответил он, когда Эмили пристегнула его поводок. – И ты многому можешь у меня научиться, буйнохвост. Очень многому.
– Ну конечно, – не поверил я. – Например?
Он взглянул на Эмили и, понимая, что она не обращает на него внимания, наклонил голову, дернул поводок и вывернулся из ошейника.
– Например такому, – заявил он, убегая прочь.
Эмили извинилась перед Адамом и пошла за своим непослушным псом:
– Фальстаф! Вернись! Фальстаф! – Мы смотрели, как они бегут по парку: Эмили пыталась обмануть Фальстафа, срезав угол между двумя клумбами. Он умудрился перехитрить ее и направился к нам: его язык свисал сбоку, а глаза триумфально сверкали.
– Э-ге-гей!
Адам бросил мой поводок, наклонился и схватил спрингера за шкирку.
– Поймал.
Эмили вернулась к нам, держа руку на бедре, и улыбнулась Адаму. Улыбка благодарности, но не только.
– Ух ты, а вы быстрый, – сказала она, глядя на него пристально. По какой-то причине это утверждение, а возможно, тон, которым оно было сказано, лишило Адама дара речи. Он пожал плечами.
– Рыбы. Уверена, вы Рыбы.
– Хм, нет. Близнецы, вообще-то. Не то чтобы я… – он замолк, улыбнулся. – Не важно, думаю, мне пора.
– Видишь, – сказал Фальстаф, когда Эмили вновь надела на него ошейник с поводком. – Много трюков, буйнохвост. Много.
Эмили вновь рассмеялась, и на этот раз было понятно, что она флиртует.
– Увидимся завтра, в то же время.
– Увидимся, – откликнулся Адам, все еще завороженный. – В то же время.
Он стоял как вкопанный со мной рядом, глядя, как она плыла к калитке. Она знала, что он смотрит, я уверен, иначе с чего бы она помедлила, обернулась и пробежалась свободной рукой по золотым волосам. Но и это еще не все. Она делала это намеренно, потому что хотела дать знать Адаму: она чувствует, что он еще здесь, наблюдает, и ей нравится его внимание. Но какими бы ни были ее намерения, то мгновение сильно подействовало на Адама, который, в отличие от Эмили, вовсе этим не наслаждался. Он сглотнул, будто пытаясь избавиться от вкуса чего-то неприятного, что он попробовал. Я все еще чуял его тревогу. Вспомнив о долге, я поднялся и начал тянуть поводок.
– Хорошо, малыш, хорошо. Я отведу тебя домой.
хорликс[2]
Позже тем вечером Адам был особенно молчалив. Пока голоса остальных членов семьи состязались с шумом телевизора внизу, Адам тревожно исследовал свое лицо в зеркале ванной комнаты. Я удивленно смотрел, как он тщательно изучал свой профиль с обеих сторон.
Это было крайне необычное поведение.
Видите ли, вплоть до этого дня Адам относился к своей внешности с почти собачьей практичностью. В отличие от сына, который мог порой беседовать со своим отражением часами, Адам глядел в зеркало только по делу. Побриться, поправить галстук или, если попросит Кейт, расчесать волосы. Но не больше.
И вот он стоял, рассматривая себя в подробностях, изумляясь каждому открытию. А открытий было много. Больше всего огорчения, казалось, вызывали его волосы, которые начали седеть на висках.
– О боже, – пробормотал он. – Когда это случилось?
Но это было не все. Волосы в носу, морщины на лбу и в уголках глаз, щеки в пятнах, обвисшая шея и прочий непоправимый ущерб. В отчаянии он расстегнул рубашку.
– Ну же, – сказал он, будто надеялся на что-то хорошее. – Ну же.
Дойдя до последней пуговицы, он издал звук – короткий, но явный стон отчаяния.
Его розовое, безволосое тело ничего не могло скрыть. Как бы он ни пытался напрячь торс, его взору представала горькая правда. Его время очевидно закончилось. Вновь я подумал о глубокой людской печали. Об их неспособности понять собственную природу, нежелании стариться, их сосредоточенности на одном чувстве во вред другим.
Я был так озабочен отчаянием Адама, что не заметил шагов Шарлотты, когда она поднималась по лестнице. И ощутил ее, только когда она уже стояла позади меня, наблюдая отца в полный рост, без рубашки, напрягшего мускулы. При виде этой пугающей картины ее первым порывом было, как это часто случается, позвать маму.
– Мама!.. Мама! Папа странно ведет себя в ванной.
Адам, внезапно заметив зрителей, быстро захлопнул дверь.
– Я, хм, ненадолго, Шарлотта.
Мгновение спустя послышался смыв унитаза, и он вновь появился, неловко улыбаясь, в наглухо застегнутой рубашке.
– Ванная в твоем распоряжении.
Шарлотта фыркнула в ответ и скорчила рожицу, когда он пытался дружески похлопать ее по плечу. Дверь ванной уже закрылась, Шарлотта исчезла за ней, когда Кейт появилась на верхней площадке лестницы.
– Любимый, все… хорошо?
– Да.
– Ты пропустил новости.
– О.
– Я делаю «Хорликс», хочешь?
– Нет-нет, не нужно. Я не хочу.
спасители
Лежа той ночью в своей корзинке, я вспоминал, как все начиналось.
В тот день, когда они выбрали меня, когда решили стать спасителями, в собачьем приюте среди лая и хаоса я был не единственным, кто пытался произвести впечатление. Не я один желал помощи. Я должен был унюхать это с самого начала. Я должен был понять.
Семья.
Идеальная Семья.
Муж, жена. Сестра, брат. Лучатся улыбками, излучают любовь. Все это ложь. Я был обманут, как и они обманулись во мне. Но, оглядываясь назад, я вижу, что Адам чуть не прокололся. То, как он обнимал Кейт. Неловко, неестественно. Паника в его глазах, когда он посмотрел прямо на меня, а потом на переноску. Кейт, казалось, тоже было неуютно, теперь я правда так думаю. Улыбка на ее лице задействовала слишком много мышц, чтобы случиться самой по себе. Уже тогда, должно быть, между ними была напряженность, между Адамом и Кейт. Она несла на себе его руку как колючий ошейник.
Но все вместе, четверо, когда я не знал их истории, выглядели многообещающе, до отвала хвоста. Влажная мечта лабрадора. В детских лицах читались миллионы будущих приключений с бегом и погоней. Конечно, запах неловкости, который исходил от Адама и Кейт, был замаскирован сладким запахом детского энтузиазма.
Так что вместо того чтобы задумчиво лизать яйца, как когда приходили другие нелепые выбирающие, я постарался. Идеальный пес для идеальной Семьи. Я хотел, чтобы они меня взяли. Я хотел, чтобы они заметили, что я был недостающим фрагментом их Семейной мозаики. Я был их компаньоном у камина, о котором они всегда мечтали.
Но как я уже сказал, это было не одностороннее прослушивание. Они нуждались во мне так же, как и я в них. У них тоже было сильное желание стереть, переписать, начать заново. Выбраться из собачьего приюта. И я был ключом. Возможно, я преувеличиваю, хотя сомневаюсь, учитывая то, что мне известно. Я был тем, чем была Шарлотта годами ранее. Их последним шансом. Самым последним.
– О, взгляните на него.
– О, дети, смотрите.
– Правда, он милый?
Заново проигрывая в голове эту сцену, я вижу, как все было в действительности. Хантеры: четыре великана, заслонявшие головы друг друга, на фоне проволочной решетки. Неловкие улыбки, возможно, молили о помощи. Я стал спасителем, вот в чем суть. Пусть я был всего лишь подросшим щенком, но я выбрал спасти их в той же мере, в какой они выбрали спасти меня. Мы спасали друг друга. Только делали мы это под ложными предлогами.
Когда дверца открылась, когда я подпрыгнул и начал лизать их лица, когда они обняли меня, я ощутил облегчение, но не понял, что они тоже его ощутили. Они получили еще один шанс на свободу. Еще один шанс быть счастливой Семьей.
Но еще до того, как первые слюнявые собачьи поцелуи обсохли, уже по дороге из собачьего приюта, они, должно быть, почувствовали, что их шанс начал угасать. Должно быть, они поняли, что он остался позади, где-то в пустой железной клетке.
мисси
Бабушка Маргарет не была внешней опасностью, но легче с ней не становилось. В этом не было сомнения.
С тех пор, как она прибыла с хозяйственными сумками и тысячей запахов, вся атмосфера в доме поменялась. Думаю, так было в основном потому, что она принесла с собой память о дедушке Билле. А память о нем оказалась гораздо более опасной силой, чем был этот хрупкий старичок. Каждый прием пищи, каждая телепрограмма, каждая фраза, вылетавшая изо рта любого члена семьи, разжигала искру воспоминания. И, схожим образом, каждая улыбка или смешок считались признаком неуважения.
В вечер прибытия она присоединилась к Хэлу в комнате с телевизором, где он смотрел свою любимую передачу. Она постепенно начала обозначать свое присутствие, производя серию долгих и намеренно тяжелых вздохов. Хэл пытался ее игнорировать и преуспел. До тех пор, пока вздохи не стали перемежаться серией тщательно рассчитанных по времени и очевидно неодобрительных возгласов.
– Бабуля, с тобой все хорошо?
Она ответила тихим, недоуменным вздохом. Хэл отвернулся к телевизору. Затем, мгновение спустя, она спросила:
– По-твоему, это музыка?
Теперь пришел черед вздыхать Хэлу.
– Это музыка.
Еще один недоуменный вздох.
– Не похоже на то. Просто кричат.
– Это не крик, это рэп. Это называется хип-хоп. Это самое важное направление популярной музыки за последние тридцать лет.
На этот раз недоуменный вздох сопровождался недоуменным покачиванием головы:
– И ты правда можешь понять хоть слово из того, что он говорит?
– Она.
– Извини?
– Это женщина.
– Женщина? – она даже пахла сейчас недоумением.
– Да. Мисси Эллиот.
– Миссис Эллиот?
– Нет, Мисси. Мисси Эллиот. Она самая успешная рэперша в мире.
– Знавала я миссис Эллиот.
– Мисси.
– Но она так не одевалась.
– Боже.
– И она не была цветной.
После такого заявления большой палец Хэла резко оторвался от нижней губы.
– Нет, и она любила подобающие песни. Джона Денвера, и вроде того. Или это её муж любил? Да, верно. Он работал с Биллом на пивоварне. Только он занимался управлением. Но твой дедушка всегда хорошо с ним ладил, смеялся над теми же шутками, что и ты…
Хэл отвернулся от телевизора и его губы расплылись в невольной, сочувственной улыбке. Он погладил меня по голове.
А потом, вспомнив что-то невыразимое, бабушка Маргарет начала плакать.
– Извини, – сказала она наконец. – Я мешаю тебе смотреть передачу.
– Ничего, бабуля. Все хорошо. Я принесу тебе платочки.
И он сходил за платочками, и погладил ее по плечу, когда вернулся. Это был любящий, хоть и неловкий жест.
– Ты славный мальчик, – сказала она, мягко промокая щеку. – Такой славный. Билл всегда так гордился тобой.
отрубить
Именно Адаму труднее всего давалось это новое положение дел. Видите ли, хотя он не мог этого сказать, но ему никогда не хотелось, чтобы бабушка Маргарет приехала к нам жить.
Однажды он предположил, когда дедушка Билл еще был жив, что им будет комфортнее в Доме престарелых. Я не знаю, что такое Дом престарелых, но если это похоже на Собачий приют, то понимаю, почему Кейт возразила. Бабушка Маргарет никогда бы не поместилась в клетку.
Но как бы то ни было, Адам был недоволен с самого начала. Дело было не в том, как она пахла – никто этого будто бы не замечал. И даже не в том, что она постоянно выискивала спонтанные всплески счастья, готовая переплавить их в вину. Было что-то еще. Что-то в ее присутствии в углу комнаты, что так глубоко раздражало Адама. Всякий раз как она выражала свои Спорные Суждения, Адам закатывал глаза и говорил что-то в духе: «Времена изменились», или «Не стоит верить всему, что пишут в газетах», или даже, в крайних случаях: «Маргарет, нельзя говорить такое». Но она могла, и продолжала говорить, хотя ее всегда прерывали на полуслове. В конце концов, она горевала.
– Думаю, мы слишком далеко зашли с этой мультикультурной, как ее…
– Билл считал, что этих магазинных воришек можно остановить, только если отрубить им руки…
– Как говорил Энох Пауэлл[3]…
– Гейские свадьбы, а что потом…
– Говорю тебе, Адам, эти нелегальные иммигранты…
И неизбежно Спорные Суждения бабушки Маргарет стали предметом разговоров в спальне, уже в первый вечер ее пребывания в доме.
– Прости, Кейт, но твоя мама говорит наиоскорбительнейшие вещи.
– Да, знаю, – ответила она, разбирая одну из полок Адама. – Но мы ее не изменим.
– Но она расистка. Она порой ужасающе узколоба, серьезно.
– Она моя мама, Адам. И она горюет.
– Понимаю, понимаю, но…
– У нее не было среднеклассового воспитания с милыми маленькими либеральными каникулами на юге Франции, как у тебя. Ей тяжело приходилось в юности. И ей тяжело сейчас…
– Очень глупо так говорить. Извини, но это все равно что сказать, что Гитлер ничего не мог поделать, ведь его так воспитали. И к тому же, ты ведь смогла спастись от своего воспитания?
– Спастись? Ты понимаешь, как высокомерно ты сейчас звучишь? Я ни от чего не спаслась, и я не стыжусь своей матери. Если не можешь принять тот факт, что я люблю кого-то, члена собственной семьи, что бы тот ни болтал, боюсь, это твоя дурацкая проблема.
– Отлично, раз ты этого хочешь… – и в этом конкретном случае Адам встал, чтобы спастись. Взяв меня с собой. В парк.
– Идем, малыш. Гулять.
жесткий
Когда мы вышли на улицу, я пытался вразумить Адама. Зачем быть столь жестким с Кейт? Он никогда так себя не вел. Обычно он был спокойным и рассудительным.
Я вилял хвостом, тяжело дышал, смотрел мягко. Похоже, это возымело некий эффект, ведь когда мы подошли к парку, его походка стала легче и он даже начал насвистывать. А затем я вспомнил.
Вчерашняя женщина. Эмили.
Она вновь была там, как Адам, должно быть, и ожидал. Сидела на скамейке и смотрела, как Фальстаф трусит по парку. Вновь я решил, что лучше всего остаться с Адамом и убедиться, что он защищен.
– Еще раз здравствуйте, – сказал он.
– Здравствуйте-здравствуйте, красавчик, – откликнулась Эмили и погладила меня по голове.
– Вы босиком.
Она улыбнулась, ее голова склонилась набок.
– Да, я стараюсь не носить обувь. Насколько это возможно. Люблю ощущать землю под ногами, так я чувствую себя в согласии с природой и все такое. Знаете, вибрации. – Она подняла голову и взглянула на Адама. – Наверно, вы думаете, что я чокнутая.
– Нет, вовсе нет. Вовсе нет. Мне бы не помешало сейчас почувствовать себя в согласии хоть с чем-то, если уж начистоту.
Лицо Эмили нахмурилось от преувеличенного сочувствия, хотя ее запах остался прежним.
– О, простите. Бедняжка. Трудный день в офисе?
– В школе, вообще-то. Я учитель.
Преувеличенное сочувствие перешло в преувеличенное удивление.
– Учитель? Ух ты, должно быть это восхитительно!
Адам помолчал, он никогда прежде не получал такого отклика.
– Что ж, бывают хорошие моменты. А вы?
Эмили выглядела смущенной.
– Ваша работа? Вы работаете?