Посвящается Люси, Элеонор и Розе
Dorian Lynskey
THE MINISTRY OF TRUTH:
A BIOGRAPHY OF GEORGE ORWELL’S 1984
Copyright © Dorian Lynskey 2019
© Андреев А., перевод на русский язык, 2019
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Грустно думать о том, что в наш век нам гораздо проще верить в дистопии или антиутопии. Утопии мы можем себе только представлять, а антиутопии у нас уже были.
Маргарет Этвуд1
Есть правда и есть неправда, и, если ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен[1].
Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»2
Декабрь 1948 года. Остров Джура. Мужчина лежит в кровати и печатает на печатной машинке. Он стремится закончить книгу, которая для него важнее, чем все его остальные произведения. Он очень болен. Он закончит эту книгу и спустя год умрет.
Январь 2017 года. Вашингтон. Другой мужчина стоит перед группой людей. Эта группа людей недостаточно большая, не такая, как ему хотелось бы. Он принимает присягу сорок пятого президента США. Позднее пресс-секретарь президента говорил, что «инаугурацию по всему миру наблюдало и на церемонии присутствовало самое большое количество людей. Точка»1. Когда одного из советников просят объяснить эту наглую ложь, тот утверждает, что это заявление было основано на «альтернативных фактах»2. В последующие четыре дня продажи книги уже давно ушедшего человека увеличиваются почти на 10 000 процентов, и она становится бестселлером № 1 в США.
Когда роман Джорджа Оруэлла «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» впервые был опубликован в Англии 8 июня 1949-го, то есть в середине прошлого века, один критик задавался вопросом о том, как долго актуальная для своего времени книга может продолжать оставаться популярной среди читателей последующих поколений. Спустя тридцать пять лет после выхода книги, когда многое из того, что описывал Оруэлл в романе, стало реальностью, но мир все же не стал таким ужасным, многие предполагали, что книга перестанет пользоваться популярностью. Прошло еще тридцать пять лет. Роман Оруэлла продолжает оставаться книгой, к которой мы обращаемся каждый раз, когда попирают правду, извращают язык, превышают полномочия власти и когда мы пытаемся понять, куда это может всех нас привести. Мы обращаемся к творчеству писателя, жившего много лет назад, но достаточно прозорливого, чтобы увидеть несправедливости, и достаточно талантливого, чтобы отразить это в романе, который автор антиутопии «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесс назвал «апокалиптическим кодексом наших самых страшных кошмаров»3.
Были не просто проданы десятки миллионов экземпляров романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», книга буквально закрепилась в подсознании многих людей, которые ее даже не читали. Придуманные Оруэллом выражения и идеи стали частью языка политики, нисколько не потеряв своей актуальности после многих лет активного использования. Это такие слова и выражения, как новояз, Большой Брат, полиция мыслей, комната 101, двухминутка ненависти, двоемыслие, телекран, дыра памяти, нелица, 2 + 2 = 5 и министерство правды. Роман неоднократно вспоминали во время календарного 1984 года, а фраза «оруэллианский» стала синонимом всего того, что автор боялся и ненавидел. Роман адаптировали для кино, ТВ и радиопостановок, театра, оперы и балета. Был написан сиквел («1985», автор Дьёрдь Далош), роман был переписан в стиле постмодернизма («Месть Оруэлла: Палимпсест 1984» Питера Хубера), было высказано бесчисленное количество возражений, а также прошло несчетное количество споров и диспутов. Сам процесс написания книги лег в основу драмы «Хрустальный дух: Оруэлл на острове Джура» (1983, BBC), а также романа Дениса Гловера «Последний человек в Европе: “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”». Роман Оруэлла оказал влияние на художественные произведения, кинофильмы, пьесы, ТВ-передачи, комиксы, музыкальные альбомы, рекламные ролики и кампании, публичные выступления и избирательные кампании, а также даже на ряд народных волнений и восстаний. Люди сидели в тюрьме за то, что читали этот роман. Его безусловное влияние на мировую культуру и его авторитет неоспоримы, вряд ли с ним может сравниться какое-либо другое литературное произведение прошлого века. Хотя некоторые критики, например Милан Кундера и Гарольд Блум, писали о том, что «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является плохим романом, с невнятно прописанными героями, скучной и безрадостной прозой, но и они не отрицали его значения. По словам издателя Оруэлла Фредерика Варбурга, роман получился удивительно успешный для литературного произведения, которое «не написано для того, чтобы понравиться, и является достаточно сложным для понимания»4.
Цена широкой популярности любого художника – это гарантия того, что его будут понимать неправильно. О «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертом» люди гораздо больше наслышаны, чем по-настоящему его понимают. Моя книга – это попытка рассказать о том, чем является этот роман, как Оруэлл его написал и как это произведение повлияло на наш мир спустя много лет после выхода. Значение художественного произведения никогда не ограничивается намерениями его создателя, а говоря о намерениях Оруэлла, можно утверждать, что их зачастую искажают или игнорируют, поэтому стоит поговорить о его романе, чтобы понять его как книгу, а не как набор расхожих цитат. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это произведение искусства и определенное миропонимание.
Эта книга – история романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Существует несколько биографий Оруэлла и несколько академических исследований интеллектуального содержания романа, но никто не пробовал объединить эти два направления, а также описать влияние книги на мировую культуру. Я заинтересовался жизнью Оруэлла исключительно для исследования пути, который привел его к пониманию того, что систематически уничтожается все, что ему дорого, – честность, приличия, справедливость, память, история, ясность, здравый смысл, благоразумие, Англия и любовь. Это означает, что рассказ начнется с 1936 года, когда он поехал воевать в Испанию. Именно в Испании Оруэлл понял, как с помощью политических уловок можно извратить мораль, язык и правду. Я буду писать о том, что он делал во время Второй мировой войны, как служил в ополчении, работал на BBC, о литературном Лондоне и том, как он уехал на остров Джура, где и написал свой роман. Я не сторонник историй о том, что «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это вой тоски одинокого и умирающего человека, у которого не было будущего. Я хочу понять, что он думал и как пришел к выводам, которые у него появились.
Оруэлл писал «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» для того, чтобы это произведение стало квинтэссенцией идей, которые он развивал всю свою жизнь. Роман стал результатом многолетних размышлений, писательской работы и чтения об утопиях, супергосударствах, диктаторах, заключенных, пропаганде, технологиях, власти, языке, культуре, классах, сексе, жизни в деревне и крысах и о множестве других вещей, которые смешались до такой степени, что уже невозможно определить источник, подтолкнувший его к той или иной мысли или фразе. Несмотря на то что он сам очень мало говорил о том, как зародилась и развивалась в его уме эта книга, мы можем обратиться к его записям объемом несколько тысяч страниц. Даже если бы Оруэлл не умер, а прожил еще несколько десятков лет, после романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», поставившего определенную точку в его творческом пути, ему бы пришлось как бы заново начинать свою писательскую карьеру. В первой части книги я расскажу об Оруэлле и мире, в котором он вращался: о людях, с которыми общался, новостях, за которыми следил, и о книгах, которые читал. Три главы посвящены творчеству писателей, повлиявших на создание романа Оруэлла: произведениям Герберта Джорджа Уэллса и роману Евгения Замятина «Мы», а также литературным жанрам утопии и антиутопии. Оруэлл был знаком со всеми упомянутыми книгами, фильмами и пьесами, если только нет соответствующей оговорки. Во второй части книги – исследование влияния романа Оруэлла на культурную и политическую жизнь, начиная со смерти автора и до настоящего времени. Мы будем говорить об Олдосе Хаксли и Эдварде Моргане Форстере, Уинстоне Черчилле и Клементе Эттли, Айн Рэнд и Джозефе Маккарти, Артуре Кёстлере и Ханне Арендт, Ли Харви Освальде и Эдгаре Гувере, Маргарет Этвуд и Маргарет Тэтчер, ЦРУ и BBC, Дэвиде Боуи и сериале «Заключенный», о кинокартинах «Бразилия» и «Лига выдающихся джентльменов», «Заводной апельсин» и «Дитя человеческое», Эдварде Сноудене и Стиве Джобсе, Ленине, Сталине и Гитлере. Мы затронем вопросы о связи романа с современной политической ситуацией, а иногда эта связь будет понятной без каких-либо моих дополнительных комментариев. Мне не хотелось бы указывать на совершенно очевидные вещи, поэтому прошу читателя при чтении текста просто иметь в виду власть, которая нами сейчас управляет.
Несколько слов о терминологии. Определение «оруэллианский» имеет два противоположных значения. Это то, что имеет отношение к стилю и ценностям писателя Оруэлла, а также события и положение дел в современном мире, угрожающие этим ценностям. Во избежание неправильных толкований я буду использовать определение только во втором значении, а для первого значения буду использовать фразу «в стиле Оруэлла» (Orwell-like). Кроме того, я буду использовать британское написание названия романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», а не «1984» (числовое обозначение названия романа будет использовано только в цитатах других людей). Мне кажется, что буквенное написание выглядит и воспринимается серьезнее.
«Успех Оруэлла объясняется тем, что он писал правильные книги в правильное время»5, – подчеркивал философ Ричард Рорти. До издания повести «Скотный двор» и романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Оруэлл был, бесспорно, заметным человеком в литературных и политических кругах Британии, но не популярным. Сейчас постоянно переиздаются его труды, включая и те, которые он сам считал неудавшимися экспериментами и литературной поденщиной. При желании можно прочитать практически все сохранившиеся до наших дней документы, когда-либо написанные Джорджем Оруэллом. Все это благодаря титаническому труду профессора Питера Дэйвисона, составившего полное собрание сочинений писателя[2]. Читатели первого издания романа в 1949-м знали об Оруэлле гораздо меньше, чем могли бы знать сейчас.
Прекрасно понимая, что Оруэлл очень внимательно относился к тому, чем делиться с широкой публикой, я читал некоторые его тексты не без чувства вины. Писатель был бы в ужасе от повторной публикации большинства своих журналистских работ, не говоря уже о личной переписке. Тем не менее практически все эти материалы стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Даже когда он был болен, чувствовал, что устал от работы, отчаянно стремился писать что-то другое, Оруэлл постоянно обдумывал проблемы, многие из которых затронул в своем самом известном романе. Он отказывался подчиняться идеологии или какой угодно линии партии, и даже тогда, когда оказывался неправ (что случалось довольно часто), он был неправ совершенно искренне. Оруэлл обладал тем, что Чарльз Диккенс называл «свободным умом»6. Оруэлл не был уникальным гением (в связи с этим я хотел бы рассказать о некоторых его менее известных современниках), но он был единственным писателем своей эпохи, которому удалось так много сделать хорошо.
Школьный друг Оруэлла Сирил Коннолли вспоминал, что в нем «что-то светилось, отчего хотелось, чтобы ты нравился ему чуточку больше»7. Именно это качество прослеживается в творчестве Оруэлла и заставляет его поклонников стремиться поступать так, чтобы получить воображаемое одобрение писателя. У меня нет никакого желания представлять святым человека, весьма скептически относившегося к святым, утопиям и перфекционизму в целом. Я могу говорить об этом человеке и о его романе, только будучи совершенно откровенным по поводу его недостатков и совершенных им ошибок. Несмотря на то что его проза создавала иллюзию того, что ее автор – приличный и здравомыслящий человек, говорящий очевидные вещи, которые читатель подсознательно знал или о которых догадывался, Оруэлл как человек мог быть резким, раздражительным, извращенным, склонным к преувеличениям и в определенных вопросах крайне ограниченным. Несмотря на его ошибки, мы ценим Оруэлла и его творчество потому, что он оказался прав по многим вопросам оценки фашизма, коммунизма, империализма и расизма, в то время когда были неправы те, кто по своему положению должен был бы лучше разбираться в сложившейся ситуации.
Оруэллу казалось, что он живет в проклятую эпоху. Он мечтал о другой жизни, в которой мог бы посвятить себя садоводству и написанию художественной литературы, а не о том, чтобы находиться в ситуации, «заставившей стать автором памфлетов»8. Но жизнь сложилась так, как она сложилась. Оруэлл обладал талантом, который помог ему проанализировать и объяснить события этой бурной проклятой эпохи. Его основные ценности – честность, порядочность, стремление к свободе и справедливости – кажутся слишком общими, если перечислить их списком, однако мало кто из его современников в сложные годы XX века так серьезно относился к этим ценностям в личной и общественной жизни. Оруэлл всегда стремился говорить правду и уважал тех, кто так поступал. По его мнению, каким бы соблазнительным и удобным ни казалось все то, что построено на лжи, оно не имело никакой ценности. Его честность была напрямую связана со стремлением понять, почему он думает именно так, а не иначе, и постоянной готовностью провести переоценку взглядов. Один из страстных поклонников творчества Оруэлла писатель Кристофер Хитченс говорил: «Имеет значение не то, что тыд умаешь, а то, как ты это думаешь»9.
Я хочу, чтобы у читателя сложилось четкое представление о том, каким было отношение Оруэлла к важнейшим проблемам своего времени, как и почему это отношение менялось. Я не собираюсь гипотетически рассуждать о том, как мог бы Оруэлл отнестись, скажем, к Брекситу. Подобные умозрительные рассуждения можно, конечно, было бы подкрепить определенными цитатами, но такой подход мне не близок. Помнится, что в 1993 году премьер-министр от консерваторов Джон Мейджор процитировал строчку из Оруэлла: «Старые девы едут на велосипедах к святому причастию в утреннем осеннем тумане»10, совершенно позабыв о том, что эта цитата взята из эссе «Лев и единорог», в которой писатель выступил со страстной защитой социализма. Когда на посвященном самым запредельным конспиралогическим теориям сайте InfoWars цитируют Оруэлла, можно быть уверенным в том, что понятие двоемыслия является совершенно реальным.
Социалисты, консерваторы, анархисты, либералы, католики и либертарианцы самых разных мастей утверждали, что роман отражает их ценности и взгляды, а Милан Кундера считал, что произведение Оруэлла является «политической мыслью, замаскированной под роман»11. Бесспорно, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» представляет собой не такую ясную и понятную аллегорию, как, скажем, «Скотный двор», в котором связь повествования с реальным миром является более очевидной. На самом деле достаточно простая проза Оруэлла создает сложный и многогранный мир. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» часто называют антиутопией, хотя его с таким же успехом, а также в той или иной мере можно было бы назвать сатирой, предупреждением, политической декларацией, психологическим триллером, шпионским романом, готическим кошмаром, произведением постмодернизма или любовной историей. Большинство людей читают роман в юности или молодости, он их ранит, производит колоссальное впечатление. (В книге, пожалуй, описано больше страданий и содержится меньше оптимизма, чем в любом другом литературном произведении, входящем в школьную программу.) После чего уже мало кто перечитывает произведение во взрослом возрасте. А это, конечно, немного печально. В зрелом возрасте этот роман кажется еще более странным и насыщенным, чем многие помнят его по первому с ним знакомству, и я настоятельно рекомендую вернуться к нему. Как бы там ни было, но в приложении я дал его краткое содержание, описал героев и напомнил ключевые понятия.
Сам я впервые прочитал роман в подростковом возрасте, проживая в южной части Лондона. Как говорил сам Оруэлл, книги, которые мы читаем в молодости, остаются с нами навсегда. Роман впечатлил меня. Но надо иметь в виду то, что дело происходило в 1990 году, когда было очевидно, что коммунизм и апартеид уходят с исторической сцены, положение дел в мире не казалось таким уж оруэллианским, а общее настроение было позитивным. Даже после терактов 11 сентября в США актуальность романа не сильно выросла, его цитировали в контексте политического языка, СМИ или слежки за гражданами, но не для описания ситуации в целом. Демократия шагала по планете, и большинство людей считало, что интернет – это что-то исключительно положительное.
Однако пока я планировал написание этой книги и работал над ней, ситуация изменилась. Люди с тревогой начали вспоминать политические события 1970-х и, что гораздо хуже, 1930-х. В книжных магазинах появились издания с названиями «Как кончается демократия, предупреждение о фашизме», «Дорога в несвободу» и «Смерть правды», в которых обильно цитировали Оруэлла12. Вышло новое издание «Истоков тоталитаризма» Ханны Арендт, которое рекламировали как «нон-фикшн концовка романа “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”»13. Переиздали и написанный в 1935 году роман «У нас это невозможно» Синклера Льюиса об американском фашизме. Вышел довольно тревожный сериал «Рассказ служанки», адаптированный по роману, написанному Маргарет Этвуд в 1985-м. Героиня романа Фредова, роль которой исполняет Элизабет Мосс, говорит: «Раньше я спала. Вот так мы все это и пропустили»14. Но мы-то уже не спали. Эта реплика напомнила мне цитату, которую Оруэлл написал о фашизме в 1936-м: «Если вы делаете вид, что это всего лишь аберрация, которая исчезнет сама по себе, то вы видите сны, которые закончатся, когда кто-нибудь ударит вас резиновой дубинкой»15. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это книга, которая должна была «разбудить» людей.
«Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» стал первым полноценным романом-антиутопией, написанным с пониманием того, что антиутопия является совершенно реальной. Эту антиутопию уже создали в Германии и СССР продолжал создавать в странах Восточной Европы, в которых одни люди заставили других жить и умирать за железным занавесом. Сейчас эти режимы исчезли, но роман Оруэлла продолжает напоминать нам о самых страшных кошмарах, форма и содержание которых могут постоянно меняться. «Для меня это греческий миф. Бери его и делай с ним все что хочешь, чтобы исследовать самого себя»16, – говорил Майкл Рэдфорд – режиссер экранизации романа, сделанной в 1984-м. «Это зеркало, в котором каждая эпоха видит свое отражение»17, – утверждал в 2013-м один из актеров театральной постановки, сделанной Робертом Ике и Дунканом Макмилланом. Певец Билли Брэгг утверж дает: «Каждый раз, когда я его перечитываю, он кажется мне совершенно другим»18.
То, что в наше время роман не потерял своей актуальности, можно воспринимать как обвинение и политиков, и граждан. Этот роман является предупреждением, а также напоминанием о неприятных уроках, о которых мы, кажется, позабыли после смерти писателя, в особенности тех, которые говорят о том, какой слабой может быть правда по сравнению с властью. Я не буду утверждать, что роман является как никогда актуальным, но, черт побери, он гораздо более актуальный, чем нам могло бы хотеться.
Надеясь, что мой рассказ не слишком искажает действительность, я все же убежден, что, описывая такие события, никто не может оставаться совершенно объективным.
Мы живем в мире, в котором никто не является свободным, практически никто не чувствует себя в безопасности, в котором почти невозможно быть честным и остаться в живых1.
Оруэлл, «Фунты лиха в Париже и Лондоне», 1937
Незадолго до Рождества 1936 года Джордж Оруэлл вошел в здание лондонской редакции The New English Weekly. Он был одет, словно отправляется в путешествие, и в руке у него был тяжелый чемодан. Оруэлл заявил: «Я отправляюсь в Испанию»2.
– Зачем? – удивился слегка пижонского вида француз Филип Майре, он же редактор издания.
– Кто-то же должен остановить фашизм, – последовал ответ.
Кем был этот стоявший в кабинете Майре тридцатитрехлетний человек? Какое впечатление он производил? Он был 192 сантиметров ростом и носил обувь 45-го размера. У него были крупные выразительные руки. Казалось, что его руки и ноги были приклеены к телу, и складывалось ощущение того, что он не очень хорошо понимал, что с ними делать и куда деть. Лицо его было бледным, худым и казалось слишком рано состарившимся. Вокруг рта легли настолько глубокие морщины, что казалось, будто он долго и благородно страдал, и из-за них друзья зачастую сравнивали его с Дон Кихотом или святым с картины Эль Греко. У Оруэлла были светло-голубые глаза, светившиеся умом и состраданием. На его губах часто появлялась ироническая улыбка, и иногда он разражался громким смехом. Волосы на голове торчали, словно на щетке из щетины. Одежда на нем была поношенная. Казалось, что она висит, как на вешалке. Аккуратной была лишь тонкая линия подстриженных усиков. От него пахло жженным табаком и, по утверждению некоторых, сложно определимым запахом болезни. Говорил он сухо, хрипло и монотонно, старался избегать акцента и выговора представителей высшего класса, но в его речи слышались неистребимые нотки человека, который получил образование в Итонском колледже. При первом знакомстве он производил впечатление отстраненной персоны, этакий сухой и педантичный чудак. Те, кому довелось узнать его ближе, вскоре говорили, что, несмотря на свою внутреннюю сдержанность, он был человеком щедрым и с хорошим чувством юмора. Он твердо верил в то, что надо много работать и скромно отдыхать. Оруэлл незадолго до этого женился на умнице и выпускнице Оксфорда Эйлин О’Шонесси. Он интересовался политикой, но не был приверженцем той или иной идеологии. За плечами у него был большой жизненный опыт, ему пришлось много путешествовать, и он говорил по-французски.
Важно также понимать, кем Оруэлл тогда не был. Он еще не был известным писателем, убежденным социалистом и экспертом в вопросах тоталитаризма. Он был всего лишь Джорджем Оруэллом. Испания вдохновила и изменила его, стала поворотным пунктом всей его жизни.
Позднее он говорил своему другу Артуру Кёстлеру: «История остановилась в 1936 году»3. Оруэлл имел в виду тоталитаризм и Испанию. История остановилась, и начался «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».
«Приблизительно где-то до тридцати лет я всегда планировал свою жизнь не только исходя из предположения о том, что любое мое серьезное предприятие обречено на провал, но и из того, что мне суждено прожить всего несколько лет»4, – писал Оруэлл в середине жизни.
Оруэлл, или, как его тогда звали, Эрик Блэр, родился в Индии 25 июня 1903 года. Его мать Ида, наполовину француженка, вращалась среди фабианцев и суфражисток и была умной барышней. Когда Эрику исполнился год, они с матерью отправились в Англию. Его отец Ричард Блэр, чиновник среднего ранга, работал в Опиумном департаменте британской колониальной администрации. Он снова появился в жизни сына в 1912-м в виде «престарелого мужчины преклонного возраста, бесконечно говорившего “Не надо”». В романе Уинстона Смита преследуют мысли о детской измене матери и сестры, но он практически не помнит своего отца.
По его собственным словам, Оруэлл родился в социальной среде «нижней части верхней прослойки среднего класса»5. Не самый благополучный пласт английской классовой системы, представители которой имели манеры и претензии богачей, но не их капиталы, поэтому тратили большую часть своих денег на то, чтобы «поддерживать соответствующий внешний вид». Позднее Оруэлл со смущением, стыдом и отвращением писал о том, что в юности был «одиозным маленьким снобом»6, то есть именно тем, кем его должны были сделать принадлежность к своему классу и полученное образование. «Снобизм, если его не вырвать с корнем, как сорняк, так и остается с тобой до могилы». В возрасте с восьми до тринадцати лет он обучался в небольшой частной школе св. Киприана в Суссексе, которую люто ненавидел до конца жизни. «Неудача, неудача, неудача, неудача в прошлом, неудача в будущем – вот самое глубокое убеждение, которое я вынес»7.
В 1940 году появилось издание «Писатели XX века», для которого Оруэлл коротко писал о себе так: «В период 1917–1921 я учился в Итоне. Мне повезло, и я попал туда по стипендии, я не трудился и мало чему научился и не считаю, что образование в Итоне оказало на меня существенное влияние»8. Вполне возможно, что Оруэлл преувеличивал презрение, которое коммерческие ученики испытывали к тем, кто обучался по стипендии, но бесспорным остается то, что студентом он был посредственным и мучился от чувства одиночества и от того, что находился не на своем месте. В колледже его считали «большевиком», хотя все разговоры о социализме были просто модной позой, не имеющей под собой никакого серьезного убеждения. Один из однокурсников вспоминал: «Он был болезненно обидчивым мальчиком, которому нравилось, чтобы вокруг было все не так. Было ощущение, что он считает, будто смысл его жизни в том, чтобы все вокруг него было правильно»9. Другой однокурсник говорил: «Он был скорее насмешником, чем бунтарем. Всегда словно стоял в стороне и постоянно наблюдал. Постоянно»10.
После окончания обучения в Итоне Оруэлл не стал поступать в университет, а поступил на службу в рядах английской полиции в Бирме, в стране, в которой выросла его мать. Это странное решение он никогда не объяснял ни друзьям, ни читателям. На время он отодвинул планы стать писателем, но пребывание в Бирме дало ему материал для вполне приличного романа («Бирманские дни»), двух очень хороших эссе: «Казнь через повешение» и «Как я стрелял в слона», а также укрепило веру в то, что живой жизненный опыт ничем не заменишь. Оруэлл недолюбливал интеллектуалов и даже само это слово часто писал, используя «иронические» кавычки. Интеллектуалы, по его мнению, полностью полагались на теорию и предположения, а он никогда до конца ни во что не верил, если это пережил. Утверждение «Чтобы ненавидеть империализм, ты должен стать его частью»11 является, конечно, ошибочным обобщением, но в его случае это заявление было правильным. На языке Оруэлла «ты» часто означало «я».
Бирма оказалась для него аверсионной терапией, или лечением посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения. Он увидел, как власть извращает и делает ограниченными членов правящего класса и каким лицемерием все это прикрывается. С тех пор у него появилось отвращение к подавлению любого толка, и на короткий промежуток времени он стал кем-то вроде анархиста. Но вскоре решил, что все это «сентиментальная ерунда»12. Оруэлл вернулся в Англию в 1927-м (на самом деле поехал в отпуск, да так и остался) с ощущением «невероятной тяжести груза, который я должен искупить»13. Чисто практически это выразилось в мазохистском желании ставить себя в неудобные и даже опасные для жизни ситуации. «Как можно писать о бедных, если ты сам хотя бы на время не станешь бедным?»14 – спросил он однажды своего друга. Познакомившийся в то время с Оруэллом библиотекарь проницательно отметил, что тот находился «в процессе перестройки самого себя»15.
Заявив, что у него «не было интереса к социализму и каким-либо другим экономическим теориям»16, Оруэлл решил оказаться в мире угнетенных – тех, кто, не имея работы, собственности или какого угодно статуса, вышел за рамки классовой системы, а скорее опустился на дно общества. В конце 1920-х годов Оруэлл много и плотно общался с английскими бомжами и работал посудомойщиком в парижском ресторане. «Это как бы мир внутри мира, маленькая нищенская демократия, пожалуй, максимальное приближение к демократии»17, – писал он. Редактор журнала The Adelphi Ричард Риз говорил, что Оруэлл выбрал этот путь «в качестве покаяния и искупления, для того чтобы смыть с себя налет империализма»18. Эта nostalgie de la boue/ностальгия по грязи предвосхитила вылазки героя романа Уинстона Смита в населенные пролами районы. Так в 1933 году появилась повесть Оруэлла «Фунты лиха в Париже и Лондоне».
С появлением этот повести появился и новый автор – Джордж Оруэлл. Писатель взял псевдоним, для того чтобы не шокировать членов своей семьи, а также в качестве предосторожности и возможности дистанцироваться от издания, если его писательская карьера не будет успешной. Впрочем, ему никогда не нравилось собственное имя Эрик, так что он хотел его изменить. Оруэлл – название реки, протекающей в графстве Суссекс. Это сугубо английское название понравилось ему больше, чем такие чисто английские псевдонимы, как Кеннет Майлз, Пи. Си. Бертон и Эйч. Льюис Олвэйз. Выбранный им псевдоним оказался удачным – прилагательное «олвэйзианский», на мой взгляд, звучит не особо грациозно и привлекательно.
К 1936-му Оруэлл был автором трех романов, одной книги нон-фикшн, нескольких довольно слабых стихов и ряда журналистских работ. Достигнутые им успехи не сулили успешной карьеры. Он выживал при помощи дополнительных заработков – работал учителем и продавцом в книжном магазине. В 1936 году вышел его третий роман «Да здравствует фикус!», в котором он нарисовал свой собственный достаточно мрачный автопортрет. Главный герой романа Гордон Комсток – выходец из слоев «захудалого, но благородного»19 среднего класса. Гордон мечтает стать писателем и зарабатывает на жизнь продавцом в книжном магазине. Ему еще «нет и тридцати, но он уже изрядно потрепан[3]. Очень бледный, с неистребимо горькими морщинами»20. Его пессимизм, мизантропия и жалость к самому себе принимают настолько клаустрофобические масштабы, что признание буржуазных ценностей, которые символизирует комнатное растение фикус, становится своего рода катарсисом. Комсток – это карикатура на самого Оруэлла, изображение того, каким бы мог стать сам автор романа, если бы поддался мрачным и горестным настроениям.
В январе 1936-го Оруэлл принимает предложение издателя Виктора Голланца – энергичного и достаточно грубого человека еврейской национальности, симпатизирующего социалистам. Голланц ангажирует Оруэлла на исследование тяжелой доли рабочих на севере Англии. В следующем году вышла первая часть книги «Дорога на Уиган-Пирс», ставшая блестящим примером социальной журналистики, где автор при помощи яркого описания видов, звуков, запахов и вкусов вызывает сострадание читателя к тяжелой судьбе рабочего класса. Увиденная и описанная в книге сцена, в которой женщина стоит на коленях, пытаясь прочистить засор в трубах, настолько поразила воображение писателя своей жестокой банальностью, что спустя много лет он возродил ее в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Оруэлла поразило выражение на ее лице, и он написал: «Она хорошо понимала, что с ней происходит»21. Чтобы раскрыть характер персонажа (будь то Диккенс, Гитлер, испанский ополченец или Большой Брат), он часто упоминал или описывал лица. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» во Взлетной полосе I (то бишь в Англии) существует понятие «лицепреступления»22 – придание неположенного выражения лицу, что уже являлось наказуемым преступлением. О’Брайен говорит о тирании как «сапоге, топчущем лицо человека – вечно»23.
Несмотря на то что Оруэлл сознательно преуменьшает радости жизни рабочих, чтобы показать их страдания, в первой части «Дороги на Уиган-Пирс» он описывает их как живых людей, а не цифры статистики, символизирующие угнетенные массы. «Боюсь, что некоторые части книги я запорол»24, – говорил Оруэлл писателю, выходцу из рядов пролетариата Джеку Коммону. Скорее всего, Оруэлл имел в виду более эссэистскую вторую часть книги, о которой позднее говорил, что она не стоит того, чтобы ее перепечатывать.
Начало второй части книги представляет собой подобие мемуаров, в которых Оруэлл с подкупающей искренностью описывает эволюцию своего политического сознания. Он рассказывает о том, что с рождения его учили «ненавидеть, бояться и презирать рабочий класс»25, и эта его история делает книгу как личным покаянием, так и образовательным материалом. Правда, при этом в ней содержалось много сумбурной полемики. Оруэлл предполагал, что социализм действительно необходим, а отсутствие его популярности объясняется имиджем, который «отгоняет от него людей, которые должны собираться для того, чтобы его поддержать»26. Он считал, что представление о социализме не дает людям понять фундаментальные основы этой системы, поддерживающей идеалы справедливости, свободы и приличий. По мнению Оруэлла, это происходило, главным образом, по двум причинам. Первая – в социализме присутствует культ машин, что вызывает в умах людей малопривлекательные картины «аэропланов, тракторов и огромных блестящих фабрик из стекла и бетона»27. Вторая причина – это капризность среднего класса. Оруэлл упорно не хочет замечать существование социалистов в среде рабочего и профсоюзного движения, поэтому продвигает свои собственные эксцентричные предрассудки через воображаемый менталитет простого человека, критикуя фетиши и слабости, благодаря которым им (то есть ему) социализм кажется непривлекательным. Среди этих фетишей и слабостей он называет вегетарианцев, трезвенников, нудистов, квакеров, любителей сандалий, фруктовых соков, марксистского жаргона в виде слова «товарищ», людей, носящих рубашки фисташкового цвета, «топящих» за ограничение рождаемости, йогу, бороды и Уэлин-Гарден-Сити – городок в графстве Хартфордшир, спланированный и построенный на утопических принципах[4]. Несмотря на то что Оруэлл утверждает в книге, что завел этот разговор исключительно из любви к искусству, складывается ощущение того, что ему больше хочется посмеяться над причудами и странностями меньшинства социалистов, чем обсуждать и защищать другие формы социализма. После таких заявлений он заканчивает «Дорогу на Уига н-Пирс» призывом к «левым» всех мастей и телосложений забыть о разногласиях и выступить вместе»28, который сложно воспринимать серьезно.
Подобные заявления не особо понравились издателю Голланцу, который незадолго до этого вместе с парламентарием от партии лейбористов Джоном Стрейчи и политологом Гарольдом Ласки основал «Клуб левой книги» (Left Book Club) для продвижения социалистических идей. Ласки, а он в то время был самым влиятельным интеллектуалом социалистического толка, назвал первую часть книги «Дорога на Уиган-Пирс» «замечательной пропагандой наших идей»29. Несмотря на это Голланцу пришлось написать соответствующее вступление к изданию для клуба книги Оруэлла, чтобы дистанцироваться от высказанной второй части, в которой писатель сурово критикует социалистические идеи. В этом вступлении Голланц достаточно прозорливо высказался о парадоксальном характере Оруэлла: «На самом деле он является экстремальным интеллектуалом и одновременно ярым антиинтеллектуалом. Кроме этого он все еще ужасный сноб (и должен простить меня за эти слова) и искренне ненавидит все формы снобизма»30. До самого конца своей жизни Оруэлл признавал, что микробы всего того, что он критикует, живут в нем самом. Понимание своих собственных недостатков подсказывало ему то, что не стоит тешить себя утопическими надеждами на совершенство человека.
Голланц также писал о том, что Оруэлл так и не определил ту форму социализма, которая ему нравится, и не объяснил, как к ней можно прийти. Джон Кимче, работавший вместе с Оруэллом продавцом в книжном магазине и позднее ставший его редактором, называл писателя «инстинктивным социалистом»31 и добавлял, что тот был «очень порядочным, но, я бы сказал, не особо разбирающимся в сложных политических и военных вопросах». Какой бы фрагментарной и странной ни была критика Оруэллом социализма, его намерения были самыми искренними. Он считал, что «ничто другое не сможет спасти нас от отчаяния настоящего и кошмара будущего»32, и если социалистические идеи окажутся недостаточно убедительными для рядовых британцев, то народное недовольство обязательно использует кто-нибудь наподобие Гитлера. Британский социализм, писал он, «пахнет запахом сумасшедшей чудаковатости, преклонением перед машинами и глупым культом России. Если нам не удастся быстро избавиться от этого запаха, то фашизм может победить»33.
В тот период, когда Оруэлл написал эти слова, он уже планировал вступить в схватку с фашизмом. Редактор Adelphi Ричард Риз знал Оруэлла с 1930-го, но только когда его друг поехал в Испанию, «начал понимать, что тот был выдающимся человеком»34.
«Гражданская война в Испании является одним из относительно небольшого количества примеров того, когда широко принятой версией событий является более убедительная версия побежденных в этом конфликте, а не победителей»35, – писал историк Энтони Бивор. Более того, одни из наиболее популярных и читаемых мемуаров, посвященных этой войне, – «Памяти Каталонии» Оруэлла – были написаны человеком, который сражался на стороне изгоев и максимально проигравших даже среди проигравших – Partido Obrero de Unificación Marxista (Рабочая партия марксистского единства), сокращенно ПОУМ (POUM). Согласитесь, что это должно обуславливать довольно специфический взгляд на развитие событий. ПОУМ была небольшой организацией как по количеству членов, так и по влиянию, слабой в военном смысле и политически не очень популярной. Поэтому, когда современники, а позднее и историки утверждали, что книга Оруэлла представляет искаженную картину войны, нельзя сказать, что они были неправы, однако все, что было написано Оруэллом, являлось чистой правдой о той войне, в которой он участвовал.
В феврале 1936 года, в то время когда Оруэлл был в Уигане, избиратели Испанской республики, существовавшей уже пять лет, с небольшим перевесом голосов выбрали правительство Народного фронта, состоявшее из анархистов, социалистов, коммунистов и либеральных республиканцев. Это повергло в ужас опору реакционного монархического движения: представителей церкви и армию. 17 июля, после пятимесячного периода нестабильности, генерал Франсиско Франко поднял мятеж на территории Марокко и Канарских островов, принадлежавших Испании. Началась гражданская война, война фашизма с коммунизмом. Германия и Италия моментально начали поставлять Франко вооружение и предоставлять советников. Франция и Англия не придумали ничего лучше, как ввести эмбарго на поставки оружия республиканцам, поэтому главным союзником республиканцев стал СССР, что в конечном счете имело не самые лучшие последствия.
Оруэлл внимательно следил за развитием гражданской войны в Испании. В самом конце «Дороги на Уиган-Пирс» есть упоминание битвы за Мадрид, которая состоялась в ноябре. Оруэлл отправился в Испанию, чтобы бороться с фашизмом и защищать «самую обычную порядочность»36, но попал в бурлящий котел политических аббревиатур, от которых, как выяснилось, зависело, выживет ли человек или умрет. Необходимо объяснить, что стояло за, как выразился писатель, «чумой аббревиатур»37. Объединенная социалистическая партия Каталонии (ОСПК) была связана с быстро растущей коммунистической партией Испании, которая благодаря помощи СССР была самой хорошо вооруженной группировкой. Существовало два объединения анархистов: Федерация анархистов Иберии (ФАИ) и Национальная конфедерация труда (НКТ). Из рядов Всеобщего союза трудящихся вышел председатель правительства Франсиско Ларго Кабальеро. ПОУМ, во главе которой стоял сорокачетырехлетний Андреу Нин, была марксистской рабочей партией, но ее позиции были не самыми выгодными на политической арене (лидеры партии не признавали Сталина и поругались с Троцким). Между левыми партиями и объединениями шла своя гражданская война. Испанские коммунисты приняли задуманную в Москве стратегию народного фронта – создание союза антифашистских сил с капиталистами. Более того, они настаив али на том, что сначала надо выиграть гражданскую войну, а потом уже делать революцию. Анархисты и ПОУМ считали, что победа над фашистами без революции не только неприемлема, но и невозможна, следовательно, с коммунистами у них были серьезные противоречия.
То, что Оруэлл присоединился именно к ПОУМ, можно задним числом назвать чистым донкихотством. Позднее он писал: «Я не только не интересовался политической ситуацией, но и не имел о ней никакого понятия»36. Оруэлл признался Джеку Коммону в том, что если бы лучше разбирался в политической ситуации, то присоединился бы к анархистам или даже пошел добровольцем в организованные коммунистами интернациональные бригады. Для того чтобы его приняли в ряды вооруженного формирования, Оруэллу нужно было рекомендательное письмо, и он обратился к сталинисту и секретарю коммунистической партии Великобритании Гарри Поллиту, который счел писателя политически ненадежным (коим Оруэлл был и чем страшно гордился) и в помощи отказал. Помог Феннер Броквей из Независимой рабочей партии (НРП) – небольшой группировки, придерживающейся социалистических взглядов и имевшей дружеские отношения с ПОУМ. Вот таким образом Оруэлл и оказался в ПОУМ. С точки зрения писателя, как ПОУМ, так и НРБ можно было доверять, обе организации осуждали чистки и показательные процессы, происходившие в СССР.
Среди воевавших за республиканцев иностранцев многие, как и Оруэлл, были идеалистами, которых отличало упорство и непонимание отношений левых организаций и фракций. Для борьбы с фашизмом в страну приехали самые разные люди: авантюристы, мечтатели, поэты, сантехники, убежденные марксисты и те, кто не чувствовал себя на родине как дома. Один из добровольцев назвал этих людей «миром, в котором потерянные и одинокие люди могли ощущать свою важность»37. В интернациональных бригадах служило приблизительно 35 000 человек из пятидесяти трех стран и еще 5000 иностранцев воевали в рядах военных образований анархистов и ПОУМ38. Во время гражданской войны Испанию посетили более тысячи журналистов и писателей, включая Эрнеста Хемингуэя, Марту Геллхорн, Антуана де Сент-Экзюпери и поэта Стивена Спендера, который позднее писал: «Частично это была война анархистов, частично – поэтов»39. Мало кто из иностранцев (если кто-либо вообще) до приезда в страну понимал запутанную политическую ситуацию в Испании, но, как писал британский журналист Малкольм Маггеридж: «Было очевидно, что силы добра и зла в Испании наконец сошлись в кровавой битве»40.
Оруэлл выехал из Лондона 22 декабря и направился в Испанию через Париж, в котором посетил американского писателя Генри Миллера, считавшего, что рисковать собственной жизнью ради политических убеждений – глупая блажь, и попытавшегося отговорить Оруэлла. «Этот Оруэлл был по-своему замечательным парнем, который, как я в конце концов решил, оказался просто глупым, – заявил Миллер много десятилетий спустя. – Как и большинство англичан, он был идеалистом, и, как мне показалось, глупым идеалистом»41. Оруэлл пересек франко-испанскую границу и оказался в Барселоне на второй день после Рождества.
Каталония была полунезависимым регионом, в котором существовала долгая традиция анархизма. После мятежа Франко в Каталонии началось активное антикатолическое движение, в результате которого сожгли много церквей и убили много священников. Представителей буржуазии не трогали, но банки, фабрики, отели, рестораны, кинотеатры и такси экспроприировали и украсили аббревиатурами НКТ и ФАИ. Австрийский писатель Франц Боркенау, с которым подружился Оруэлл, побывал в Испании в августе и застал конец революционного куража. «Это было что-то удивительное. Такое ощущение, словно я приехал на континент, подобный которому никогда не видел»42, – писал австриец. Школьный приятель Оруэлла Сирил Коннолли также побывал в Испании, что сбило с него снобскую спесь. «Казалось, что массы, которым обычно приписывают инстинктивную глупость и желание преследовать, расцвели и превратились в какой-то цветущий сад человечества»43, – писал Коннолли.
Не совсем понятно, что было у Оруэлла в приоритете перед поездкой в Испанию: хотел он сражаться, а потом решил написать про войну, или наоборот. Представитель НРП в Барселоне Джон Макнейр вспоминал, что Оруэлл вошел в его офис и заявил: «Я приехал, чтобы в качестве ополченца бороться с фашизмом»44, но в эссе «Памяти Каталонии» Оруэлл намекает на то, что его главной мотивацией была журналистика. Как бы там ни было, после нескольких дней пребывания в Испании он решил сражаться и писать.
Фронт оказался «плохой имитацией 1914–1918 годов: позиционная война, траншеи, артиллерия, вылазки, снайперы, грязь, колючая проволока, вши и стагнация»45. Большую часть времени он провел в рядах 29-й дивизии ПОУМ, в траншеях Арагонского фронта, проходивших под местечком Алькубьерре, которое республиканцы защищали от наступлений франкистов из городов Сарагоса и Уэска, там, где имели серьезную поддержку. Оруэлла волновали главным образом следующие, перечисленные в порядке убывания важности вещи: «дрова, еда, табак, свечи и…» – в самую последнюю очередь – «…противник»46. У подразделений ПОУМ не было советского оружия, поэтому ополченцы оказались не в состоянии начать наступление на позиции фашистов. Не говоря уже о современном оружии, у ополченцев не было военной формы, касок, штыков, биноклей, карт и фонариков. Оруэллу выдали винтовку Маузера образца 1896 года. Он был возмущен ощущением бесполезности и бездействия, проклиная фронт теми же словами, которыми описывал атмосферу уныния и скуки семьи Комсток в романе «Да здравствует фикус!»: «Никогда ничего не происходило»47. Командир его батальона бельгиец Георгес Копп говорил своим подчиненным: «Это не война. Это комическая опера, в которой иногда кто-то умирает» 48. Однако в траншеях Оруэлл почувствовал новый вид равноправия, подобие которому он ранее наблюдал среди бомжей, что в конце концов и сделало из него социалиста. Он «дышал воздухом равенства»49. Позднее писатель подчеркивал, что, несмотря ни на что, благодаря этому чувству он покинул Испанию «с не меньшей, а с большей верой в порядочность людей»50.
Другим, более материальным утешением стали посылки с шоколадом, сигарами и чаем из магазина Fortnum & Mason, которые он стал получать от жены Эйлин, она приехала в феврале в Испанию и начала работать секретаршей Джона Макнейра в Барселоне. Оруэлл познакомился с Эйлин на вечеринке в 1935 году, и они поженились за восемь месяцев до его отъезда в Испанию. Во многих смыслах они с Эйлин были идеальной парой. Оба были щедрыми, эмоционально сдержанными, склонными периодически пребывать в мрачном настроении и были наделены ироничным чувством юмора. Оба страстно любили природу и литературу, были неприхотливыми в смысле еды и одежды, не заботились о своем здоровье и внешнем виде, и оба постоянно курили. У обоих были твердые жизненные принципы, и оба были достаточно смелыми для того, чтобы от них не отступаться. А вот амбиции у них были разные. Эйлин была очень умной женщиной, закончила Оксфордский университет, пользовалась заслуженным уважением окружающих, но подчинила свои собственные стремления амбициям и желаниям Оруэлла. Она ушла из магистратуры, в которой изучала педагогическую психологию, чтобы жить с мужем в коттедже с магазином в деревне Воллингтон в графстве Хартфордшир. Один из их друзей говорил: «Она заразилась мечтами Джорджа, как корью»51.
В апреле, когда ополченцы начали наступление на позиции фашистов, Оруэлл наконец получил свое боевое крещение. Он показал свой характер, встав из траншеи под открытым огнем противника и закричав: «Ну, давайте, сволота!»52, на что один из добровольцев посоветовал ему: «Эрик, бога ради, да пригнись же!» После долгих и утомительных недель затишья стали проявляться эксцентричные черты его характера. Так, во время наступления он не стал стрелять в фашиста, который поддерживал руками штаны после посещения туалета, и следовательно, был «таким же собратом, настолько похожим на нас, что рука не поднималась его убить»53. При этом его настолько вывела из себя крыса, что он ее застрелил54. Выстрел Оруэлла всполошил противника, завязалась перестрелка, в которой ополченцы потеряли два автобуса и домик-кухню. «Больше всего я ненавижу, когда по мне в темноте бегает крыса»55, – писал он тогда, предвосхищая сцену в конце романа, в которой крысы сломили дух главного героя. Кстати, крысы упоминаются в восьми из девяти книг писателя.
Несмотря на чувство товарищества, нельзя сказать, что Оруэлл безумно любил службу в военных формированиях ПОУМ. Частично это объясняется его страстью к противоречию и желанию занимать позиции, отличные от позиций большинства. «Политическая сторона вой ны вызывала у меня скуку, и я, естественно, выступал против точки зрения, которую слышал чаще всего»56. Он считал, что коммунисты организовали военное дело гораздо более эффективно. Как романтик он стремился поддерживать самую слабую сторону, однако в нем было прагматичное стремление к упешному продвижению и разрешению ситуации. Даже спустя много лет он продолжал верить в то, что руководство ПОУМ справедливо считало, что только революция могла бы привести к военной победе.
В конце апреля он получил несколько дней отпуска, который провел с Эйлин в Барселоне и во время которого планировал уйти из частей ПОУМ и перейти в интернациональные бригады, чтобы сражаться под Мадридом, где шли активные боевые действия. Ополченцы ПОУМ говорили Оруэллу, что переходить в интернациональные бригады глупо, так как коммунисты сразу его убьют, но писатель не изменил своего решения. Лишь позднее он понял, насколько ему повезло – ведь он мог выступать против линии партии без каких-либо последствий для своей жизни. Он даже не представлял, насколько опасной стала для него Барселона. Вскоре Оруэллу предстояло понять, что политическая ситуация сильно изменилась.
Незадолго до возвращения Оруэлла в Барселону в городе побывал Ричард Риз, который направлялся в Мадрид, где должен был служить водителем «скорой помощи» у республиканцев. Он увиделся с Эйлин в офисе ПОУМ. Сперва Риз подумал, что та ведет себя рассеянно и невнимательно из-за того, что волнуется за мужа, но потом понял причину ее странного поведения: «Она была первым человеком, у которого я наблюдал последствия жизни в условиях политического террора»57.
Франц Боркенау снова побывал в Барселоне в январе и увидел, что город сильно изменился с сентября, когда он был там в прошлый раз. Если ранее он во время поездки по территории республиканской Испании мог высказывать любые мнения, то на этот раз любая высказанная критика или сомнения могли иметь тяжелые последствия. Боркенау писал: «Неприятную атмосферу подозрительности и угрозы сложно передать тем, кто ее лично не пережил»58. ПОУМ «всем активно разонравился»59, представителей этой организации заклеймили троцкистами. Обвинение в троцкизме в советских судах тех лет означало смертный приговор. При этом, по словам Боркенау, то, что сам Троцкий осуждал политику ПОУМ, уже не имело никакого значения: «Для коммунистов понятие “троцкист” означало человека, которого надо расстрелять»60. В феврале главный военный советник СССР в испанской республике Ян Берзин так писал в Москву о ПОУМ: «Невозможно выиграть войну против мятежников, если не ликвидировать этих мерзавцев в рядах республиканского лагеря»61.
Оруэлл моментально почувствовал в городе «безошибочное и ужасное ощущение ненависти и политического противостояния»62. Революционная солидарность исчезла вместе с очередями за продуктами, черным рынком, ресторанами и ночными клубами. Все, с кем общался писатель, считали, что вскоре должны начаться чистки. Однажды утром в лобби отеля Continental Оруэлл познакомился с известным американским писателем Джоном Дос Пассосом, который приехал в Испанию вместе с Хемингуэем, чтобы снять документальный пропагандистский фильм об Испании, и искал исчезнувшего куда-то своего переводчика Хосе Роблеса. Дос Пассос заметил, что у жителей Барселоны был «затравленный вид, следуя по своим делам, они оглядывались через плечо, а магазины были закрыты» 63. Сидя с Пассосом в плетеных креслах и попивая вермут, Оурэлл обсудил с писателем впечатления о том, как в Испании появился сталинизм. Дос Пассос был рад, что наконец имеет возможность «поговорить с честным человеком»64, таких в то время в стране было непросто найти.
3 мая, по словам Оруэлла, «зажгли спичку, чтобы поджечь фитиль бомбы»65. В этот день верные коммунистам военные части взяли штурмом коммутационную телефонную станцию, которую контролировали части анархистов, после чего в течение пяти дней в городе шли бои, вошедшие в историю под названием майских событий. Три из этих пяти дней Оруэлл с винтовкой в руках провел на крыше кинотеатра Poliorama, защищая штаб-квартиру ПОУМ, расположенную на противоположной стороне улицы. С крыши он видел, что коммунисты контролировали район к востоку от пешеходной улицы Ramblas, а анархисты держали западную часть города. На кафе, отелях и офисных зданиях появились флаги враждующих военных группировок, а сами здания превратились в опорные пункты обороны.
Расположенный на улице Ramblas отель Continental считался нейтральной территорией. В отеле собрались журналисты, иностранные агенты, дезертиры и застрявшие в городе французы (водители грузовиков). В отеле Оруэлл заметил толстого русского, известного под кличкой Чарли Чан. Этот агент НКВД рассказывал встречным и поперечным о том, что путч анархистов против республики выгоден только Франко. «Впервые в жизни я увидел человека, профессия которого заключалась в том, чтобы лгать. Если, конечно, не считать журналистов»66, – писал Оруэлл.
В боях были убиты сотни людей, и после прекращения огня эта ложь появилась на стенах домов в виде плакатов с текстом «Сорвать маску»67. На плакатах было изображено лицо, с которого срывают маску с изображением серпа и молота, под которой оказывается голова со свастикой. Так пропаганда изображала ПОУМ. В «Бирманских днях» невинный доктор Верасвами превращен в Троцкого (это ранняя версия еретика Эммануэля Голдстейна из романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»): «Если послушать то, что говорили про доктора, то можно было бы подумать, что он впитал в себя все качества Макиавелли, демона-парикмахера Суини Тодда и маркиза де Сада»68. Так пропаганда превратила ПОУМ в «троцкистских фашистов». В ответ радиостанция ПОУМ Radio Verdad использовала следующий слоган: «Единственная радиостанция, исходящая из реальности, а не из выдумки»69. Тем не менее «выдумки» оказывались сильнее правды.
Оруэлла не удивило, что напряжение между различными фракциями вылились в вооруженный конфликт. Однако он совершенно не мог предвидеть, а также простить обман и искажение фактов, которые стали происходить потом. Коммунисты утверждали, что раскрыли подрывную организацию, передававшую информацию фашистам при помощи секретных радиостанций и посланий, написанных невидимыми чернилами. Коммунисты также говорили, что враждебные им фракции планировали убийство руководителей республики. Все это было настолько наглой ложью, что население решило, что все эти утверждения – чистая правда, так как никто не мог предположить, что коммунисты в состоянии придумать такую откровенную клевету. Франко, который только выигрывал от раздора среди левых, подтвердил, что ПОУМ были его шпионами. Учредили специальный трибунал, судивший за измену и предательство. Началась цензура газет. Арестовали тысячи анархистов и членов профсоюзов. Среди населения воцарился страх.
Оруэлла расстроило также и то, что печатные органы иностранных компартий, как, например, Daily Worker, полностью поддержали позицию СССР. «Одним из самых горьких выводов, который я сделал после этой войны, был тот, что левая пресса такая же нечестная и фальшивая, как и правая»70, – писал он, сделав лишь одно исключение – для The Manchester Guardian. Оруэлл писал Голланцу о том, что необходимо написать книгу, чтобы донести до людей правду: «Надеюсь, мне удастся рассказать правду о том, что я видел. То, что пишут в английских газетах, является большей частью наглой ложью»71. На самом деле пропаганда на территории, контролируемой франкистами, была еще более лживой. В СМИ утверждали, что республиканцы насилуют монахинь, скармливают пленных зверям в зоопарке и не убирают горы трупов на улицах. Один американский корреспондент писал о том, что в столице франкистов городе Саламанка обман достиг масштабов «психической болезни»72. Идеализм Стивена Спендера исчез спустя всего несколько недель членства в испанской компартии, после чего поэт пережил озарение по поводу человеческой природы: «Суть в том, что практически все люди только спорадически понимают реальность. Для них являются реальными лишь некоторые вещи, иллюстрирующие их собственные интересы и идеи, все остальное кажется им далекой абстракцией»73. Спендер не исключал себя из этого правила: «Я с ужасом постепенно понял, как работает мой собственный ум»74.
После майских боев Оруэлл почувствовал, что в данной ситуации не может изменить ПОУМ, и вернулся на арагонский фронт. Впрочем, на фронте он пробыл недолго. Писатель был гораздо выше большинства испанцев, и его голова высовывалась из-за бруствера траншеи[5]. Каждое утро он любил, стоя в траншее, выкурить первую сигарету. Когда однажды ополченец из США Гарри Милтон спросил Оруэлла, не считает ли тот, что представляет собой отличную мишень для снайпера, тот ответил, что те на таком расстоянии «не попадут и в быка»75. На рассвете 20 мая пуля снайпера попала Оруэллу в горло чуть ниже гортани, пройдя в миллиметрах от сонной артерии и временно парализовав один из нервов, идущих к голосовым связкам[6]. Оруэлл был уверен, что умирает. Истекая кровью в траншее, его первой мыслью была мысль об Эйлин, второй: «Страшное сожаление о том, что придется покинуть этот мир, который, в конечном счете, так мне подходит… Эта глупая неудача меня бесила. Как все это бессмысленно!»76
Последующие три недели Оруэлл провел в больнице. Для него война закончилась, но для демобилизации ему нужно было получить подпись врача на передовой. К тому времени, когда 20 июня он вернулся в Барселону, начались репрессии. Как только Оруэлл вошел в отель Continental, Эйлин взяла его за руку и прошептала: «Уходим отсюда»77.
После майских событий ушел с поста премьер-министра Франсиско Ларго Кабальеро, который был противником репрессий против членов ПОУМ. ПОУМ объявили вне закона, о чем узнавал любой возвращавшийся с фронта член этой организации. Арестовали командира батальона Оруэлла Георгеса Коппа. Молодой член Независимой рабочей партии Боб Смилли («лучший из всех»78, по словам писателя) умер в республиканской тюрьме в Валенсии. Макнейр и Коттман из Независимой рабочей партии ушли в подполье. Андреу Нин исчез, а о его судьбе вскоре появилась очередная ложь. Нина схватили агенты НКВД, пытали (в отчете писали, что «его лицо превратилось в бесформенную массу»79), убили, после чего инсценировали его захват переодетыми в форму гестапо немцами – членами интернациональных бригад, для того чтобы потом говорить, что Нин жив и здоров в Саламанке или Берлине (все очень похоже на судьбу Снежки из романа «Скотный двор», о котором говорили, что тот живет на ферме мистера Фредерика).
В Барселоне во время репрессий Оруэлл первый и единственный раз в жизни лично ощутил «атмосферу кошмара»80, переданную в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». В этой удушающей атмосфере слухов, паранойи и клеветы «даже в ситуации, когда человек не был заговорщиком, он все равно себя таковым ощущал»81. Даже когда не происходило ничего плохого, угроза того, что что-то может произойти, была совершенно невыносимой. Комнату Оруэлла и Эйлин в отеле обыскали, и был выписан ордер на их арест. В 1980-х были найдены написанные агентами НКВД и испанских спецслужб документы, в которых супругов описывали как «отъявленных троцкистов» 82, вьющих нити заговора с врагами Москвы.
Спустя три дня, во время которых Оруэлл бродил по улицам, стараясь выглядеть незаметным, и ночевал где попало, ему, Эйлин, Коттману и Макнейру удалось получить из британского консульства документы, позволяющие утренним поездом выехать во Францию. Оруэлл писал своему другу Райнеру Хеппенсталлю: «Это была очень странная история. Все началось с того, что мы были героическими защитниками демократии, а закончилось тем, что мы перешли границу, когда за нами гналась полиция. Эйлин была прекрасна, мне кажется, что ей все это даже понравилось»83. В приграничном французском городке Перпиньян они повстречали Феннера Броквея, который направлялся в Испанию, чтобы добиться освобождения заключенных в тюрьму членов Независимой рабочей партии. «Это был единственный раз, когда я видел его злым»84, – вспоминал Броквей.
В Испанию Оруэлла привела ненависть к фашизму, но спустя полгода он уехал из страны с чувством ненависти к другому противнику. Поведение фашистов было вполне предсказуемым, но вот жестокость и ложь коммунистов его сильно удивили. Его товарищ из НРП Джек Брентвейт вспоминал: «Он раньше говорил, что все, что говорят про коммунистов, – капиталистическая пропаганда, но тогда заметил мне: “Знаешь, Джек, все это правда”»85.
«Практически каждый работавший в Испании журналист, – писал американский репортер Фрэнк Ханинген, – становился другим человеком после того, как пересекал Пиренеи»86. Именно это и случилось с Оруэллом. В разные периоды он считал, что пребывание в Испании является захватывающим, скучным, вдохновляющим, ужасным, и, в конце концов, очень полезным в смысле достижения понимания ситуации. «Война в Испании и события 1936–1937-го перевесили чашу весов, после этого я точно знал, что к чему, – писал он через десять лет перед тем, как приступил к работе над романом «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». – Каждая строчка, написанная мной начиная с 1936 года, прямо или косвенно направлена против тоталитаризма и за тот демократический социализм, каким я его понимаю»87.
Заключительным актом процесса потери наивности была вера в то, что его старые коллеги захотят опубликовать сделанные им во время войны выводы. Голланц не захотел издать его книгу, а Кингсли Мартин из The New Statesman & Society отказался публиковать не только его эссе про войну, но и рецензию на книгу Боркенау «Кабина испанского пилота», в которой Оруэлл пытался протолкнуть основные мысли. Когда писателю удалось опубликовать эссе в New English Weekly Филипа Майре, название его статьи гласило: «Правда об Испании». «Существует самый настоящий заговор… с целью того, чтобы никто не понял ситуацию в Испании, – писал он. – Те, кто вообще-то должен понимать положение вещей, позволили себя обмануть, объясняя это тем, что, если кто-то расскажет правду об Испании, это будет фашистской пропагандой»88.
На самом деле Оруэлла бесило не только это (ведь ложь во время войны почти так же повсеместна, как трупы и вши). Он терпеть не мог, когда что-то прикрывают и скрывают. В его понимании такие слова, как «обман», «жульничество» и «шантаж», были самыми ругательными. Именно поэтому ему не понравилось отношение Голланца и Мартина. Замалчивание правды ради какой-то краткосрочной выгоды можно сравнить с введением чрезвычайного положения, то есть ситуации, при которой временная отмена гражданских прав легко может стать постоянной. Информация о том, что внутри одной войны шла другая грязная война, было определенной лакмусовой бумажкой, тестом, который левые в Великобритании не смогли пройти, потому что больше верили тоталитарной пропаганде. А он ожидал, что левые окажутся немного мудрее и прозорливее.
Правда для Оруэлла была важна именно в ситуациях, когда она не была удобной и приятной. В своих ранних эссе он ради художественного стиля использовал и облагораживал анекдоты и упускал некоторые неприятные факты, но в «Памяти Каталонии» старался писать максимально объективно и не шел на сделки с собственной совестью. Он писал, что без понимания того, что реальность достигается посредством консенсуса, «не может быть спора, невозможно будет достигнуть минимально необходимого соглашения»89. Оруэлл был достаточно прозорлив, чтобы понимать, что далеко не всегда можно найти объективную правду, но, если даже не предполагать, что она существует, то дело будет совсем плохо. «У меня появилось чувство, что правдивую историю этой войны так никогда и не напишут, – отмечал он много лет спустя. – Реальных цифр и объективных описаний того, что произошло, просто не существует»90. Именно это он имел в виду под фразой «История остановилась», которая неоднократно встречается в тексте романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Когда главным арбитром реальности являются сила и власть, победители сделают все возможное, чтобы превратить ложь в правду.
По крайней мере, до определенной степени. Обман режима рано или поздно выплывет наружу. Боркенау обратил внимание на то, что начавшие обманывать окружающих испанские коммунисты обманули в конечном счете самих себя. Паранойя привела к поискам козлов отпущения, чисткам и ухудшению морального состояния, а преувеличения коммунистической пропаганды – к поражениям на фронте. В СССР те, кто врал, превратились в тех, о ком врали. Большинство ведущих русских участников конфликта в Испании расстреляли или посадили. Военного советника Берзина, рекомендовавшего ликвидировать членов ПОУМ, обвинили в шпионаже и расстреляли на Лубянке.
Благодаря помощи Феннера Броквея Оруэллу удалось найти издателя для своей книги «Памяти Каталонии». Это было молодое издательство Secker & Warburg, занимавшее антисталинистские позиции и готовое пропагандировать альтернативное мнение. Один из директоров издательства, Фредерик Варбург, писал в мемуарах: «Я хотел найти и поддержать писателей, которые предлагали план достижения утопии и программу осуществления этого плана. Но я не был уверен в том, какие из этих планов и программ выводят в страну обетованную, что можно считать очком в мою пользу»91.
«Памяти Каталонии» является лучшей документальной прозой Оруэлла. Книга была опубликована 25 апреля 1938-го, через год после выхода «Дороги на Уиган-Пирс». «Памяти Каталонии» – более мудрое, спокойное, щедрое и полное смирения произведение. Филип Майре писал: «Эта книга демонстрирует невинное сердце революции, а также и то, что это сердце в гораздо большей степени убивают миазмы лжи, а не жестокость»92. Со временем она стала чуть ли ни важнейшим изданием, описывающим события гражданской войны в Испании, но в то время являлась всего лишь одним из многочисленных произведений на эту тему. Тираж издания составлял полторы тысячи экземпляров, из которых распродали всего половину. Английские коммунисты назвали книгу в лучшем случае сумбурной, в худшем – предательской, льющей воду на мельницу Франко. Оруэлл флегматично относился к плохим рецензиям, считая, что даже плохие рецензии работают на продвижение. Кроме того, он совершенно не отрицал субъективность своих позиций: «Я предупреждаю всех о том, что у меня есть предубежденность, а также о возможных ошибках. Тем не менее я сделал все возможное, чтобы быть честным»93, – писал он. Он считал, что за правду надо бороться, и поэтому писал жалобы на книжные рецензии, в которых клеветали на его старых боевых товарищей. Возможно, что в книге он преувеличил свои симпатии к ПОУМ, но сделал это исключительно потому, что никто не выступал за тех, кого обвиняли в грехах, которые они не совершали. «Если бы меня это не разозлило, я бы вообще никогда не написал эту книгу»94, – писал он позднее.
Переселившийся в Англию Боркенау написал Оруэллу письмо с одобрительным отзывом на книгу, в котором были такие строки: «Для меня ваша книга является очередным подтверждением моего убеждения в том, что можно быть совершенно честным по поводу приводимых фактов вне зависимости от занимаемой политической позиции»95. Чувство уважения между писателями было взаимным. Оруэлл хвалил книгу «Кабина испанского пилота», написав про нее, кроме прочего, следующую типичную для него метафору технофоба: «Как приятно слышать человеческий голос среди воя пятидесяти тысяч играющих одну и туже мелодию граммофонов»96. Позднее он назвал труд Боркенау «Коммунистический Интернационал» «книгой в большей степени, чем все остальные, познакомившей меня с общим ходом революции». В 1929 году Боркенау вышел из немецкой компартии в знак протеста против политики Сталина, финансово поддерживал антинацистскую партию и разработал одну из ранних теорий тоталитаризма. Он писал: «Цивилизация неизбежно исчезнет не из-за существования определенных ограничений свободы мысли… а из-за тотального подчинения мыслей людей приказам партии» 97. Всего лишь один человек высказал предположение о том, что Оруэлл одобрял коммунизм. Когда писатель в конце 1920-х бомжевал в Париже, он периодически навещал свою тетю Нелли Лимузин и ее сожителя Юджина Адама. Адам и его друг Луис Банньер были в прошлом коммунистами, а потом стали большими поклонниками эсперанто – языка международного общения, которым интересовались Гитлер и Сталин. Позднее Банньер утверждал, что помнит спор, произошедший между Адамом и молодым Оруэллом, «утверждавшим, что советская система является примером высшей стадии социализма» 98. Это утверждение противоречит всему тому, что писал сам Оруэлл. Сложно сказать, является эта история правдивой или нет, но, возможно, Адам был первым человеком, страстно рассказавшим молодому писателю о коммунизме.
В годы после гражданской войны в Испании многие из любимых писателей Оруэлла были бывшими коммунистами. Это австриец Боркенау и британец венгерского происхождения Кёстлер, итальянец Иньяцио Силоне, русский Виктор Серж, американцы Макс Истмен и Юджин Лайонс, французы Андре Жид, Борис Суварин и Андре Мальро. Все эти люди поняли, что такое коммунизм, таким же способом, как и он империализм, – изнутри. О сталинском режиме Оруэлл узнал из книг Жида «Возвращение из СССР» (Retour de l’U.R.S.S.) и Суварина «Кошмар в СССР» (Cauchemar en U.R.S.S.). Многие аспекты деятельности Сталина, подробности и анекдоты попали в роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: культ личности, переписывание истории, отсутствие свободы слова, отказ от объективной правды, отголоски испанской инквизиции, произвольные и необоснованные аресты, выбивание признания пытками, а также удушающая атмосфера подозрения, самоцензуры и страха.
Вот пример из романа. Уинстон Смит обнаруживает фотографию, доказывающую, что Джонс, Аронсон и Резерфорд, которых все считают предателями, в день своего признания были, оказывается, не в Евразии, а в Нью-Йорке. Оруэлл читал о случаях, когда написанные под диктовку признания противоречили реальным фактам. Одного из «врагов народа» сфотографировали на конференции в Брюсселе в тот же самый день, когда тот «во всем признался» в Москве. Другой «враг народа» говорил, что встречался с Троцким в Копенгагене в отеле, который, как выяснилось, снесли пятнадцатью годами ранее.
Оруэлл не только уважал этих авторов за предоставленную ими важную информацию. Критика этими авторами Сталина обуславливалась личным стыдом и желанием искупить свою доверчивость или соучастие при помощи текстов, которые Оруэлл называл «литературой разочарования»99. Бывшие коммунисты в порыве откровения первой ереси писали с подкупающей убедительностью. Кроме того, их одиночество казалось ему героическим. Оруэлл с одобрением писал, что Силоне «был одним из тех, кого коммунисты считали фашистами, а фашисты – коммунистами, член небольшого, но растущего сообщества людей»100.
Почему Оруэлл более активно критиковал коммунизм, а не фашизм? Потому что у него было больше опыта общения с коммунистами и потому что привлекательность коммунизма казалась ему более обманчивой. Обе идеологии вели к тоталитаризму, но коммунизм начинал с более благородных целей, чем фашизм, и поэтому для поддержания веры в него требовалось больше лжи. Коммунизм становился «формой социализма, делающей невозможной умственную честность»101, а его литература становилась «механизмом оправдания ошибок»102. Оруэлл лично не знал ни одного фашиста и с презрением относился к поэту Эзре Паунду и основателю Британского союза фашистов Освальду Мосли, речь которого слышал в 1 936-м в городке Барнсли, после чего писал: «Несмотря на то что его речь была произнесена в ораторском смысле прекрасно, говорил он совершенную ерунду»[7]103. Оруэлл знал многих коммунистов. В среде литературной интеллигенции фашизм не пользовался большой популярностью, в то время как коммунизм «обладал практически неотразимой привлекательностью для любого писателя в возрасте до сорока»105. Оруэлл был все еще возмущен этим лицемерием, когда в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» писал, что зверства 1930-х «терпели и защищали даже те, кто считал себя просвещенным и прогрессивным»106.
Бывшие коммунисты сломали логическую цепочку, связывавшую большую часть левых со Сталиным: я верю в социализм – СССР является единственным социалистическим государством, следовательно, я верю в СССР. У Оруэлла по этому поводу было два возражения. Во-первых, любые, даже самые утопические цели не оправдывают жестокие средства, во-вторых, сталинистская Россия не являлась по-настоящему социалистической страной, так как в ней не было свободы и справедливости. Кроме этого писатель в интеллектуальном, социальном и эмоциональном смыслах никогда не «вкладывался» и не верил в русский эксперимент. Те, кто это делал, оказались в ситуации экзистенциального кризиса.
Одним из таких людей был Юджин Лайонс – иммигрант еврейского происхождения из России, выросший в бедных районах Нью-Йорка и ставший журналистом, писавшим для СМИ социалистической ориентации. В 1922 году он стал коммунистом, после чего от его услуг отказались многие газеты либерального толка. В период с 1928-го по 1934-й он был представителем United Press в Москве и писал для американских читателей об СССР. Изначально он был сторонником Сталина и первым западным журналистом, взявшим у него интервью, но потом ему стала омерзительна пропаганда, преследования и ложь, в которой он в качестве журналиста принимал участие. В июне 1938 года Оруэлл написал рецензию на эпическое покаяние Лайонса, в которой обратил внимание на призыв Сталина закончить первую пятилетку за четыре года:
В моей голове мгновенно появилась формула: 2 + 2 = 5. Сама идея казалась мне смелой и одновременно нелепой – отважной и отражающей парадоксальную и трагическую абсурдность происходящего в СССР, характеризующейся мистической простотой, отрицанием логики, изведенной до убийственной арифметики… 2 + 2 = 5, формула, написанная электрическими лампами на фасадах московских домов, огромными буквами на рекламных щитах, осознанная ошибка, гипербола извращенного оптимизма, что-то ребячески упорное и трогательно творческое107.
Спустя несколько месяцев Оруэлл начал сам использовать это нереальное уравнение. В рецензии на книгу Бертрана Рассела «Власть: новый социальный анализ» Оруэлл усомнился в представлении о том, что здравый смысл победит (в целом рецензия была положительной). «Кошмар настоящей ситуации заключается в том, что мы не можем быть уверены в том, что так оно и будет. Вполне возможно, что мы идем к временам, когда “два плюс два будет пять”, если так говорит Вождь… Стоит только вспомнить о зловещих возможностях радио, образования и науки в условиях государственного контроля над ними, чтобы понять, что “правда восторжествует” – всего лишь желание, а не аксиома»108.
Оруэлл наверняка обратил внимание на описание Лайонсом последствий, с которыми тот столкнулся после своего «предательства». После возвращения в Нью-Йорк он долго мучился над вопросом о том, стоит ли быть честным по поводу всего того, что ему пришлось увидеть в России. Рассказать правду – это моральное обязательство, результатом которого было бы социальное самоубийство. Лайонс сделал свой выбор, после чего от него отреклись все его старые товарищи. Для тех, кто свято верил в социализм, обличение Сталина было непростительным духовным предательством. «Я был виновен в самом страшном злодеянии – уничтожении благородных заблуждений»109, – писал Лайонс. Мифическую Россию надо было любой ценой оградить от варварской реальности. «Многие уставшие, скучающие или панически настроенные американцы нашли свой духовный приют в ее чертогах, поэтому все те, кто подрывал основы этих чертогов, становился бессовестным вандалом. Вполне возможно, что он таковым и был»110.
Книга Лайонса, которую рецензировал Оруэлл, называлась «Командировка в утопию».
Какое веселое, наверное, время было в те полные надежд 80-е. Тогда можно было трудиться ради самых всевозможных целей – и какой тогда был выбор целей! Кто бы мог предположить, к чему все это приведет?1
Джордж Оруэлл, The Adelphi, май 1940
«Карта мира, на которой нет Утопии, не стоит того, чтобы бросить на нее даже взгляда, – писал Оскар Уайльд в 1891 году в эссе «Душа человека при социализме». – Прогресс – это претворение в жизнь Утопий»2. Ответом Оруэлла на это было: «Да, но…» Ему нравилась идея утопии в качестве вдохновляющего средства для излечения пессимизма и осмотрительности, однако все попытки описать утопию его не вдохновляли, а стремление ее построить казалось губительным. В рождественском выпуске Tribune 1943-го под псевдонимом Джона Фримана вышло его эссе «Могут ли социалисты быть счастливыми?». В этом эссе не ощущалось радости, которую читатель чувствует в конце «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса. Оруэлл писал, что состояние «перманентного счастья»3 утопий кажется ему неубедительным. По его мнению, люди боролись и умирали за социализм из-за его идеала братства, а не представления об «освещенном яркими огнями рае с центральным отоплением и кондиционерами»4. Бесспорно, мир можно и нужно улучшить, но его невозможно сделать идеальным. «Тот, кто пытается представить себе что-то идеальное, сталкивается со своей собственной пустотой»5.
Утопии появились раньше дистопий или антиутопий, точно также как рай появился раньше ада. Надо отдать человечеству должное за то, что люди начали мечтать об идеальном обществе задолго до того, как решили придумать его полную противоположность. Первые мысли об утопии были заложены в диалогах Платона «Государство», идеи которых легли в основу «Утопии» Томаса Мора, вышедшей в 1516 году. Слово «утопия» создано на основе греческих слов ou (нет) и topos (место), то есть получается, что утопия – это место, которого не существует. Однако звук ou можно легко перепутать со звуком eu (хороший). Мы не знаем, была ли это осознанная шутка Мора, но слово «утопия» обрело конкретный смысл: «рай на земле». В политике прижилось последнее значение этого слова, но в литературе этого долго не происходило, и поэтому Оруэлл мог считать роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» «утопией». Писатель различал «благоприятные» и «пессимистические» утопии, но ему не пришло в голову назвать последние «дистопиями». Несмотря на то что впервые понятие «дистопия» (буквально «нехорошее место») Джон Стюарт Милль употребил еще в 1868 году, оно в течение почти столетия практически не использовалось. (Более употребимым было понятие какотопия (cacotopia), буквально «плохое место», которое ввел Иеремия Бентам.) И только в 1960-е годы «дистопия» наконец завоевала популярность. Получается, что роман Оруэлла стал олицетворять слово, которое сам писатель никогда не использовал.
Надо сказать, что Оруэлл был прекрасно знаком с литературой, в которой описывались утопии. Писатель неоднократно упоминал вышедшее в 1872 году сатирическое произведение Сэмюеля Батлера «Едгин»[8], социалистическую фантазию «Вести ниоткуда» (1890) Уильяма Морриса, а также многочисленные произведения Герберта Джорджа Уэллса. Однако он далеко не всегда считал, что утопический сюжет может быть основой для хорошего худлита. В эссе «Путешествия Гулливера» уточнял: «Описать счастье катастрофически сложно, а описания справедливого и хорошо организованного общества редко оказываются привлекательными или убедительными»6. Еще в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне» он рассуждал о том, что обещание «какой-то марксистской утопии»7 является препятствием на пути социализма. В глубине души Оруэлл считал, что утопии скучны и безрадостны, и не думал, что люди хотели бы жить при таком общественном порядке. В эссе 1941 года «Искусство Дональда Макгилла» он писал: «В целом люди хотят быть хорошими, но не слишком хорошими и не постоянно»8.
Учитывая интересы писателя, кажется весьма странным, что в его работах и записях нет упоминаний книги, которая превратила представление о построении идеального общества в культурный феномен конца XIX века. Во всех изданных трудах Оруэлла мы не находим ни одного упоминания писателя и журналиста Эдварда Беллами.
В августе 1887 года Эдвард Беллами был малоизвестным автором и журналистом из Массачусетса. В тот год ему было тридцать семь лет, он был серьезным и чувствительным человеком с грустным выражением лица, гигантскими усами, серьезным и чувствительным моралистом. Суфражистка Франсис Уиллард писала, что он был «тихим, но наблюдательным, скромным, но самовлюбленным, обладающим вкрадчивым мягким голосом и при этом ярким характером, а еще он всегда стремился достичь цели, какой бы она ни была»9. Анализируя ситуацию в США в конце позапрошлого века, Беллами пришел к выводу, что «нация стала нервной, желчной и находится в подавленном состоянии»10 из-за чудовищного неравноправия. Несколько семей миллионеров контролировали экономику, а рабочий класс трудился шестьдесят часов в неделю, зарабатывая гроши на фабриках с минимальной системой безопасности и охраны труда и проживая в грязных трущобах. Технологический прогресс шел семимильными шагами (появились электрические лампочки, фонограф, телефон), но производство отравляло реки и воздушную атмосферу. Периоды бурного экономического роста сменялись кризисами и рецессиями, и производство периодически останавливалось из-за забастовок рабочих.
Беллами считал такую ситуацию не только несправедливой, но и недостойной человеческого существования. Он считал, что живет в переломный период, в котором изменения в худшую или в лучшую сторону являются совершенно неизбежными. Судьба Америки должна была решить судьбу всего мира. «Будем иметь в виду то, что если это закончится провалом, то это будет финальный и окончательный провал, – писал он. – Мы уже не откроем новых миров и континентов для того, чтобы начать на них новые предприятия»11.
Именно в августе 1887 года Беллами закончил роман, в котором кризисы переходного периода 1880-х были названы болезненной, но необходимой предтечей мирной социалистической утопии. Он писал своему издателю: «Мне очень хотелось бы, чтобы книга была издана как можно быстрее. Мне кажется, что сейчас – самое идеальное время для предоставления читателям произведения, затрагивающего социальные и экономические вопросы»12.
Именно эти вопросы и затрагивались в романе Беллами «Взгляд назад: 2000–1887». Эта утопия была опубликована в 1888 году и стала одной из самых читаемых и популярных книг после романа «Хижина дяди Тома»[9]и самой имитируемой после романа «Джейн Эйр»[10]. Точно так же, как и в случае с многими другими неожиданными бестселлерами, в утопии Беллами чувствуется влияние уже существовавших трендов и вышедших ранее произведений, таких как популярный роман Уильяма Генри Хадсона «Хрустальный век» и радикальный и феноменально успешный трактат Генри Джорджа «Прогресс и бедность». Журналист Генри Ллойд писал, что в США роман Беллами «обсуждали все, включая чистильщиков обуви на тротуарах»13. В Англии произведение Беллами стало настолько популярным, что в интеллектуальных кругах считалось неприличным, если человек его не читал. Писатель и дизайнер Уильям Моррис писал в 1889 году другу: «Я думаю, что ты читал или, по крайней мере, пытался читать “Взгляд назад”14. Роман хорошо продавался и в России, где его хвалили Чехов, Горький и Толстой, назвавший его «исключительно выдающейся книгой»15. В США поклонниками романа были Джек Лондон, Эптон Синклер, Элизабет Герли Флинн и будущие руководители социалистической партии. Марк Твен назвал его «самой последней и лучшей из всех Библий»16.
Точно так же, как и с Библией, у книги «Взгляд назад» появились апостолы, жаждущие рассказать окружающим о респектабельном, исключительно американском варианте социализма для среднего класса, который он сам называл национализмом. «Беллами – Моисей наших дней. Он показал нам, что земля обетованная существует»17, – писал один из поклонников писателя и его идей. В 1888 году последователи идей Беллами организовали в Бостоне первый клуб националистов. Спустя три года в стране насчитывалось уже 160 таких клубов, членами которых были журналисты, художники, адвокаты, доктора, бизнесмены и реформаторы, среди которых были юрист Кларенс Дарроу и феминистка Шарлотта Перкинс Гилман. В сельской местности книгу писателя распространяли продавцы, стучавшиеся в двери домов. Незадолго до этого образовавшаяся популистская партия (та, что победила в пяти штатах на президентских выборах 1892 года) многие из своих идей заимствовала у Беллами. Жители Лос-Анджелеса по сей день могут видеть здание, связанное с Беллами и его романом. Архитектор Джордж Вайман нарисовал проект здания Бредбери-билдинг[11] на основе описания Беллами универмага будущего.
В период, когда Оруэлл начинал свою журналистскую карьеру, началась Великая депрессия, возродившая интерес к оптимистическим прогнозам Беллами. Президент Рузвельт читал и обсуждал работы Беллами, а в состав его администрации, проводившей так называемый «новый курс», входил биограф писателя Артур Морган. В 1935 году журнал The Atlantic Monthly назвал «Взгляд назад» самой важной книгой за последние пятьдесят лет после «Капитала» Карла Маркса (с точки зрения изменения мира). Лидер лейбористской партии Клемент Эттли был сторонником высказанной Беллами идеи «кооперативного содружества» и говорил сыну писателя Полу, что послевоенное правительство лейбористов было «детищем идеала Беллами»18. Книга была настолько популярна в США, что в 1949 году президент книжного клуба Book-of-the-Month Гарри Шерман заявил, что «“Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” был “Взглядом назад” Беллами наоборот»19.
Может показаться странным, что сейчас почти никто не знает о книге, которая относительно недавно была настолько популярной. Впрочем, гадать над этим вопросом можно только до тех пор, пока человек сам не прочитает роман Беллами. Истории выдерживают проверку временем, а вот манифесты, замаскированные под литературные произведения, исчезают без следа.
Сюжет романа Беллами следующий. 1887 год. Безвольный аристократ Джулиан Вест беззаботно живет в Бостоне и готовится к свадьбе со своей красавицей-невестой. Он страдает от бессонницы, призывает врача-шарлатана, который вводит его в транс, после чего Джулиан засыпает в подземном бункере под домом. Как и другой литературный герой, Рип ван Винкль, Джулиан спит очень долго и просыпается спустя сто лет в доме некого доктора Лити, который объясняет ему, что современное общество достигло идеала на основе «солидарности рас и братства людей»20. Повествование идет от лица Джулиана, и, по сути, весь роман представляет собой набор разговоров о политике. После выхода романа Беллами признавался в том, что добавил в произведение романтические сцены «не без некоторого чувства раздражения и только для того, чтобы завлечь читателя»21. Учитывая, что единственными представительницами прекрасного пола в романе являются жена доктора Лити и его дочь Эдит, сложно назвать роман Беллами произведением в стиле «Пятьдесят оттенков серого».
Несмотря на то что Беллами, не вдаваясь в подробности и детали, предсказал такие технические инновации, как кредитную карту и радио с часами, его сложно назвать Жюлем Верном. Чтобы созданная им утопия понравилась «трезвым и высокоморальным массам американцев»22, его роман должен был быть доступным и понятным. Точно так же, как и в популярной перед французской революцией книге Луи Себастьяна Мерсье «Год 2440», в романе Беллами обозначены точные время и место[12]. Изначально Беллами планировал описать «заоблачные дворцы, в которых обитает идеальное человечество», но «споткнулся на предначертанных историей краеугольных камнях нового социального порядка»24. В предисловии ко второму изданию он писал, что его произведение «является серьезным прогнозом будущего»25.
Доктор Лити не устает объяснять Джулиану устройство жизни людей в будущем. В каждой главе Джулиан задает доктору вопрос о том, как такой удивительный прогресс в той или иной области стал возможным, на что тот спокойно отвечает, что все это «является естественным результатом развития человеческого потенциала в условиях полной рациональности»26. Именно такого мнения и придерживались социалисты в 1880-х. В эссе «Что такое социализм?» (1946) Оруэлл объяснял, что до революции в России «любые умозаключения социалистического толка являлись в определенной степени утопическими»27, потому что в реальности эту идею никто еще не пробовал осуществить. «С исчезновением экономической несправедливости исчезнут и другие формы тирании. Начнется эпоха человеческого братства, и война, преступность, болезни, бедность, а также переработки навсегда уйдут в прошлое».
Самое главное в мире доктора Лити – это равноправие. В будущем каждый гражданин входит в систему «индустриальной армии». Нет адвокатов, законодателей, священников, налоговиков и тюремщиков. Женщины равноправны с мужчинами, но трудятся в отдельной индустриальной армии. Воздух чистый, работа не обременительна, ложь практически исчезла, продолжительность жизни выше восьмидесяти пяти лет. Люди стали более здоровыми и спортивными, стали добрее, счастливее и во всех смыслах лучше. В обществе будущего присутствуют все черты, которые Оруэлл высмеивал в рецензии на утопию Герберта Луиса Сэмюэля «Неизвестная страна»: «гигиена, средства увеличения продуктивности труда, фантастические машины, акцент на науке, полное здравомыслие в сочетании с сильно разбавленной религиозностью… Нет войн, нет преступлений, нет болезней, нет бедности, нет классовых различий и так далее и тому подобное»28. «Взгляд назад» Беллами – это книга, в которой много «и так далее и тому подобное».
В видении будущего Беллами есть одно удивительное упущение. Вскоре после того как Джулиан просыпается, доктор Лити отводит его на крышу своего дома, чтобы показать вид города. Джулиан смотрит на длинные бульвары, здания, деревья, фонтаны. Кругом сплошная гармония, но не видно людей. Словно он смотрит на диораму архитектора до того, как туда поставили миниатюрные фигурки людей. Но когда наконец появляются люди, Джулиан приходит в ужас. Беллами так успешно «убаюкал» читателя рассказом о жизни в 2000 году, что, когда Джулиан просыпается в Бостоне 1887-го, толпы мрачных людей наводят на него ужас. Беллами пытается заставить читателя увидеть современную ему действительность другими глазами и таким образом подтолкнуть к политическому действию. Эта сцена показывает, что Беллами был социалистом-патерналистом, который любил трудовые массы чисто теоретически, а не в реальности. Потом Джулиан снова просыпается в 2000-м, понимает, что реальность 1887-го была кошмарным сном. Его отталкивает «ужасная масса человеческого страдания»29. Герой наблюдает «грубые маски» людей и с грустью констатирует: «Они все мертвы». Если надежда и есть, то она явно не в пролах.
«Единственный безопасный способ чтения утопии, – писал Уильям Моррис в довольно отрицательной рецензии на роман Беллами, – это не забывать, что книга является выражением темперамента ее автора»30.
Любопытно, что реформатор Беллами признавался в том, что «в глубине души испытывает отвращение к переменам»31. Он был одним из четырех сыновей баптистского проповедника, его мать была пуританкой и кальвинисткой. Большую часть жизни Беллами прожил в городке Чикопи-Фоллз в штате Массачусетс, который за время его жизни превратился из тихой идиллии в промышленный центр. Из окна двухэтажного особняка семьи Беллами на берегу реки Коннектикут молодой Эдвард видел изрыгающие дым заводские трубы, убогие жилища рабочих-иммигрантов и виллы владельцев заводов и фабрик. В возрасте четырнадцати лет у него случилось религиозное прозрение, и он «увидел мир другими глазами»32.
Во время обучения в Юнион-колледж в г. Скенектади, штат Нью-Йорк, Беллами столкнулся с идеями утопического социализма французских философов Анри Сен-Симона и Огюста Конта. В 1868 году он провел год в Германии со своим кузеном Уильямом Пакером, где осознал, что «под покровом нашей цивилизации лежит ад бедности»33. В долгих беседах с Уильямом Беллами обсуждал «план выравнивания условий жизни человеческого существования»34. Вернувшись в Чикопи-Фолс, он получил лицензию юриста, но бросил эту профессию после того, как его наняли для того, чтобы выселить из дома не платившую аренду за жилье вдову, и стал журналистом. В 1872 году он писал в газете Evening Post о тяжелой жизни рабочих и политической коррупции сенатора от штата Нью-Йорк Уильяма Твида и коррупции в демократической партии. В своем дневнике Беллами заметил: «Жить сложно. Вокруг много страданий. Становлюсь националистом»35.
Нищета, которую он наблюдал на родине и за границей, сделала из него атеиста, и он решил найти разгадку «тайны жизни» путем создания универсальной теории, объединяющей политику, экономику, искусство и религию. В 1873 году он пишет эссе «Религия солидарности», в котором говорит, что каждый человек является проявлением бесконечного «не себя», а счастья можно добиться, только поставив общественные интересы выше личных желаний индивида. Беллами стремился к тому, чтобы окружающие увидели мир его глазами.
Публикация эссе совпала с началом финансового кризиса 1873 года. Во время первой депрессии индустриального капитализма в десяти штатах США обанкротилось несколько сотен банков, десятки тысяч предприятий и более ста железнодорожных компаний. В 1877 году прошла первая в США общенациональная забастовка – так называемая «Великая железнодорожная стачка», которую подавили через сорок пять дней после начала волнений и кровопролитий. Столкновения с полицией произошли в Чикаго и Балтиморе, в Питтсбурге устроили бойню, а в Скрантоне объявили военное положение. Кризис закончился в 1879-м, но американский капитализм не чувствовал себя уверенно. В первой главе «Взгляда назад» Джулиан говорит о том, что его современники боятся «неизбежного наступления социального катаклизма»36. Это беспокойство всколыхнуло весь западный мир, что отразилось в публикациях таких постапокалиптических романов, как «После Лондона» Ричарда Джеффриса и «Разрушение Готама» Хоакина Миллера (в 1880-х), ставших эквивалентом фильмов о катастрофах.
Во время депрессии Беллами писал интеллектуальные и занудные статьи для массачусетской газеты Springfield Union, а также опубликовал несколько рассказов и новелл, основанных на идеях, а не на действиях с участием убедительных персонажей. В 1880 году Эдвард Беллами вместе со своим братом Чарльзом начали выпускать «народную газету» Daily News, в которой освещали трудовые конфликты и жизнь рабочих. Эдвард сочувствовал бастовавшим рабочим, но считал, что проф союзы не ставят перед собой должных целей. По его мнению, целью должно было быть создание совершенно новой системы, а не борьба за улучшение жизни отдельных групп рабочих. Эдвард женился, у него родились дети, и он начал представлять себе мир, в котором они будут жить. В записной книжке он писал: «Когда я размышлял о том, какие радикальные действия можно предпринять для кардинального улучшения социального устройства, мне очень помогло отвращение к самым разным социалистическим идеям и планам».
Беллами начать писать свой роман в период появления в США первой волны страха перед коммунистической угрозой. 4 мая 1886 года взрыв бомбы убил семь полицейских во время демонстрации рабочих на Хеймаркет-Сквер в Чикаго. В то время ответственность за большинство актов насилия лежала на властях или бандитах, связанных с властями. Полиция застрелила несколько демонстрантов, и за взрыв бомбы осудили (при весьма сомнительных доказательствах) восемь анархистов. После этого власти начали вести активную борьбу с анархистами, социалистами и профсоюзами. Следовательно, в то время в США любой разговор о социализме надо было вести так, чтобы не напугать людей.
Беллами, точно так же, как спустя пятьдесят лет и Оруэлл, считал, что социализм – это прекрасный продукт, у которого очень плохие продавцы. Оруэлл писал своему другу Уильяму Дину Хоуэллсу: «По радикальности выраженных мной взглядов можно сделать вывод о том, что я переплюнул социалистов, но мне никогда не нравилось слово “социалист”. Это иностранное слово и точно так же чуждое во всех его смыслах. Для среднего американца от него пахнет нефтью, оно предполагает наличие красного флага, всяческие сексуальные новшества, а также оскорбительный тон в адрес Бога и религии»37. (Оруэлл также жаловался на то, что социализм «воняет».) В романе «Взгляд назад» доктор Лити объясняет, что «последователи красного флага»38 в 1880-х «вызывали у людей такое отвращение, что это приводило к тому, что о лучших проектах социальных реформ люди и слышать не желали». Лити также говорит, что капиталистические монополии тайно финансировали социалистов, чтобы те дискредитировали радикальные идеи своей яростной риторикой. Это привело к тому, что Джулиан задумался над популярной конспирологической теорией о том, что на самом деле на Хеймаркет-Сквер бомбу бросил наймит капиталистов.
В таких условиях Беллами предлагал путь эволюции, а не революции. Как и в своих журналистских статьях, он советовал реформистам быть вежливыми, выражаться четко и прямо, а в романе смягчил и ретушировал социалистические идеи, для того чтобы они не показались читателю угрожающими. Своих более богатых читателей он уверил в том, что им не стоит чувствовать себя виноватыми или нервничать, они тоже являлись невинными жертвами капитализма – «ужасной, страшной ошибки, колоссального бельма на глазу всего мира». Как только капитализм без кровопролития исчезнет, то исчезнут различия между классами, мужчинами и женщинами, расами и религиями. Подобное утопическое предположение удивляло Оруэлла, который считал, что одна из самых серьезных ошибок левых заключалась «в вере в то, что правда восторжествует, гонения закончатся сами собой, а также в то, что человек по своей природе является добрым и это окружающая среда плохо влияет на человека и извращает его»39.
Именно такую идею Беллами и продвигал в романе, который был совершенно незапоминающимся с литературной точки зрения, но являлся убедительным в политическом смысле. В Америке 1888 года много чего происходило, а будущее, в котором герою лишь нужно было сидеть в удобном доме доктора Лити и слышать его рассказы, казалось заманчивым по сравнению с настоящим. Рай – это место, в котором ничего не происходит[13].
После выхода романа «Взгляд назад» провинциальный журналист превратился в одного из глубочайших мыслителей современности. Клубы националистов начали выпускать десятки газет, две из которых редактировал сам Беллами. Так зародилось движение популистов и были заложены интеллектуальные основы этого движения, хотя сам Беллами не поддерживал яростную риторику популизма. В предисловии к манифесту популизма, выпущенному перед выборами 1892 года, политик Игнатиус Доннелли писал: «На двух континентах плетется заговор против всего человечества, целью которого является захват всего мира. Если мы не положим конец этому заговору, то нас ждут ужасные социальные конвульсии, уничтожение цивилизации или установление абсолютного деспотизма»40.
Доннелли был конгрессменом из Миннесоты, которого попеременно называли «народным трибуном» и «принцем обманщиков». Он был одним из тех, кто внедрял конспирологические теории в американскую политику. Он написал утопический роман-ужастик под названием «Колонна Цезаря», в котором рай на земле появляется в Уганде, ставшей колонией Швейцарии, а американский капитализм исчезает в огне и потоках крови. Колонна Цезаря представляет собой сваленные друг на друга и залитые бетоном на Юнион-Сквер в Нью-Йорке четверть миллиона трупов. В выборах 1896 года популисты поддержали кандидата в президенты от демократов Уильяма Дженнингса Брайана, демагогия которого претила Беллами. Брайан проиграл, и движение националистов сошло на нет.
Но влияние трудов Беллами пережило движение националистов. Среди американских социалистов его книги пользовались большей популярностью, чем труды Карла Маркса. Юджин Дебс, являвшийся одним из организаторов Социалистической партии Америки, писал, что Беллами «не только пробудил интерес людей, но и привел многих на путь революционного движения»41. Одна из ключевых фигур появившегося незадолго до этого в Англии Фабианского общества Беатриса Вебб тоже хотела написать свой собственный роман-утопию и попросила Беллами подготовить вступление к американскому изданию «Фабианских эссе о социализме». У Вебб было много сторонниц в среде движения феминисток. Фрэнсис Уиллард в шутку говорила о том, что Эдвард был на самом деле «Эдвардиной»42 – «женщиной с большим сердцем и острым умом».
Беллами умер от туберкулеза в 1898 году в возрасте сорока восьми лет. В 1897-м вышел его роман «Равноправие», в котором он старательно пытался заткнуть смысловые дыры «Взгляда назад» и отвечал на высказанную критику. Он старался уважать свободу личности, права женщин и подчеркивал ценности, на которых были созданы США, писал о том, что экономическое равноправие является «очевидным, обязательным и адекватным выводом из трех прав каждого человека по рождению – на жизнь, свободу и счастье»43. Для многих более поздних почитателей таланта Беллами роман «Равноправие» представлялся еще более важным, чем «Взгляд назад». Одна из лучших глав «Равноправия» под названием «Притча водяного бака» была издана в виде брошюры и в России продана огромным тиражом, хотя сам роман не был переведен на русский язык. Самый известный анархист в мире князь Петр Кропоткин, узнав о смерти писателя, воскликнул: «Как жаль, что Беллами не прожил дольше!»44
В литературном смысле роман «Взгляд назад» был как одуванчик, из каждого семени-«парашюта» которого вырастает новое растение. Сюжет утопии, ставший безмерно популярным после выхода романа, оказался неотразимо привлекательным для начинающих авторов, потому что начисто убрал необходимость создавать динамичный сюжет и прописывать психологически сложные и убедительные характеры героев. Писать романы стало легко. Для этого надо было всего лишь при помощи кораблекрушения или аварии самолета перенести любознательного героя-наблюдателя в другую страну, ввести в транс или усыпить, потом подкинуть ему разговорчивого местного гида, у которого есть масса свободного времени для того, чтобы живописать местные нравы, общество и политическое устройство. Неожиданно появилась туча подобных «романистов» самого разного толка и разлива: серьезные мыслители, чудаковатые эксцентрики, сухие прагматики, одержимые пророки, мечтатели и шарлатаны, развивавшие теории относительно всего того, что волновало людей в период fin-desi cle (рубеж XIX–XX веков) – от вегетарианства и электрического освещения до евгеники и империализма. Только в США вышло более 150 книг, вдохновленных или копирующих его роман. Даже названия этих книг являлись прямой отсылкой к роману: «Взгляд вперед», «Взгляд в будущее», «Взгляд в даль», «Взгляд в еще более дальнюю даль». Был также такой перл, как «Переживания мистера Иста в мире мистера Беллами»[14]. Некоторые из этих «творений» были литературными опытами поклонников творчества Беллами, пытавшимися использовать имя героя романа в своих собственных интересах. Даже автора «Удивительного волшебника из страны Оз» Лаймена Фрэнка Баума можно в некотором смысле назвать поклонником Беллами, если судить по описанию равноправного общества Изумрудного города.
Еще в 1890 году журналист из The Literary World жаловался на то, что «книги о двадцатом или двадцать первом веке стали такими многочисленными, что скоро от них уже будет некуда деться»45. Впрочем, это было только начало волны подражаний. По мере приближения к концу века экономику США продолжало периодически лихорадить, что только разжигало страсти. В 1893-м начался новый четырехлетний кризис. Хотя нельзя не отметить, что помимо кризисов было и много положительных открытий и изменений. В тот же год на Всемирной выставке в Чикаго американцам продемонстрировали футуристические открытия – стиральную машину, движущийся тротуар, «молнию» для одежды и колесо обозрения. На этой выставке родственник Эдварда Беллами, баптистский священник Фрэнсис Беллами, познакомил американцев с клятвой на верность флагу, а известный историк по вопросам американского Запада Фредерик Тернер заявил: «Новых земель для покорения больше нет, этот этап развития Америки ушел в историю»46. Надо было найти новые территории для покорения и развития – территории социальные, политические, технологические и духовные.
Беллами сподвиг множество мыслителей на описание своего собственного видения будущего, отражавшее их личные политические приоритеты. Уильям Моррис рассказывал другу о том, что его собственная утопия «Вести из ниоткуда» была задумана в качестве противовеса47 «раю кокни»48 в романе «Взгляд назад». Действие романа Морриса происходит в 2012 году, и общество в нем не городское, а сельское, не централизованное, а анархистское, и мотивацией поведения людей является не долг, а стремление к удовольствиям. Книга стала бестселлером и вдохновила Эбенизера Говарда на создание движения горожан, выращивавших огороды внутри городской черты. У этого движения появилось много последователей, среди которых, правда, не было Оруэлла, назвавшего его «какой-то сказочно доброй версией утопии Уэллса»49. «Все добренькие и разумные, обивка мебели из магазина Liberty’s, но остается ощущение пресности и тихой меланхолии».
Точно так же, как и у «Фриландии» экономиста Теодора Герцка и трилогии приятеля Беллами Уильяма Дина Хоуэллса о пасторальной жизни в Альтрурии, у «Новостей из ниоткуда» было много поклонников, однако большинство романов, копирующих Беллами, были совершенно незапоминающимися.
Основатель компании Gillette Кинг Кэмп Жиллетт в романе «Человеческие склонности» поместил всех американцев в один гигантский город Метрополис, питавшийся электричеством от Ниагарского водопада. В каждую проданную книгу был вложен сертификат членства в Объединенной народной партии, реально существовавшей организации, о которой больше никто ничего не слышал. Бизнесмен из штата Мэн Брэдфорд Пек использовал книгу «Мир как универмаг» для продвижения идеи кооперативов. Автор романа-утопии «Гольф в 2000 году, или К чему мы идем» Дж. Маккаллок предполагал, что в будущем люди будут постоянно играть в гольф. Баптистский священник и сын бывшего раба Саттон Григгс на свои средства издал утопию для черных «Империя в Империо» о секретном правительстве афроамериканцев в Вако, штат Техас. Выходили и женские утопии – «Новая Амазония: предвкушение будущего» Элизабет Корбетт и еще более успешный роман Шарлотты Гилман «Страна ее», который вышел в 1915 году. В этих книгах не было мужчин и насилия. Какими бы беспомощными в реальной жизни себя не чувствовали читатели, эти книги помогали им верить в то, что в мире возможны фундаментальные изменения[15].
Впрочем, что утопия для одного, то для другого антиутопия. Как писал Клемент Эттли: «Каждый из нас чувствовал бы себя несчастным в раю другого»50. Нью-Йоркский адвокат Артур Дадли Винтон считал, что видение будущего Беллами больше похоже не на рай, а на ад. Он написал неполиткорректный сиквел «Взгляд еще дальше назад», в котором национализм и феминизм довели США до декадентства и вседозволенности, после чего страну захватил Китай, и разочарованный Джулиан должен напрячь свой живущий мыслями конца позапрошлого века мозг для того, чтобы бороться с «желтой угрозой». Автор повести «Трое в лодке, не считая собаки» англичанин Джером К. Джером написал еще более интересный «ответ» – рассказ «Новая Утопия», являвшийся пародией на идеи и стиль Беллами. «Ну на этот-то раз они все точно правильно построили? – спрашивает невозмутимый рассказчик, проснувшийся спустя 1000 лет. – Все уже равны, а грех и печаль полностью искоренили?»51 Его Литиподобный гид по новому обществу отвечает: «О да, все сейчас нормально… Никому не позволяют делать что-либо глупое или неправильное». Все обитатели будущего у Джерома одеты в неказистую униформу («один язык, один закон, одна жизнь»52), у них номера вместо имен (ход, заезженный в научной фантастике до клише). В романе Оруэлла у Уинстона Смита тоже номер – 6079 «Смит У.».
В консервативных утопиях мечтали об уменьшении контроля государства, слабых профсоюзах, сильной полиции и военных, видели больше империализма, общество на стероидах, идущее навстречу своей судьбе. В книге «Путешествие в другие миры: романтика будущего», написанной одним из богатейших людей мира Джоном Джейкобом Эстором, действие происходит в 2000 году, когда управляющие половиной мира США начинают колонизировать солнечную систему и переименовывают Юпитер в Кентукки. Многие из этих романов сейчас совершенно неактуальны и неинтересны. В книге «Поднебесье: построенный в небе человеческий мир» Эддисон Пил Рассел предвидел, что «неподходящих» будут стерилизовать, а нецеломудренных женщин сажать в тюрьму за распитие спиртного, свист и неправильную грамматику. В книге «2050: Развитие электричества в Атлантиде» Джона Бачелдера остатки партии националистов Беллами уезжают в Атлантиду, которую превращают в полицейское протооруэллианское государство, в котором все находятся под постоянным наблюдением. Уильям Харбен в «Стране меняющегося солнца» предсказал что-то подобное: под водой океанов существует государство Альфа, в котором правительство евгеников использует ТВ и сканеры для выявления диссидентов, а также для психологических пыток, чтобы их сломить.
В трудах Беллами можно найти намеки на Океанию, описанную Оруэллом. В вышедшей в 1880 году новелле «Процесс доктора Хайденхоффа» ученый открыл способ того, как можно стереть болезненные, неприятные воспоминания и чувство вины: «Память в принципе является формой моральной дегенерации. Память о грехе оказывает самое адское влияние на всю вселенную»53. В рассказе 1889-го «Кому бы это ни пришло» описана раса счастливых, умеющих читать мысли людей. При помощи телепатии они уничтожили преступность и обман, «лишив зло самого себя, не оставив в уме человека темного пятна, в котором это зло может спрятаться»54. В отличие от этих людей полиция мыслей Оруэлла – это просто цветочки, любители по сравнению с профессионалами.
Беллами настолько верил в здравый смысл человека и в то, что он, по сути, является добрым, что не заметил дистопических последствий, которые принесет всеобщее подчинение однопартийному государству, которое никогда не исчезнет, а также возможность того, что описанное им состояние «не-себя» уничтожит то, что Оруэлл называл своей жизнью (ownlife). Ум идеалиста конца XIX века уже был готов к тоталитаризму. В романе Оруэлл отразил наивность поколения Беллами словами О’Брайена: «Теперь вам понятно, какой мир мы создаем? Он будет полной противоположностью тем глупым гедонистическим утопиям, которыми тешились прежние реформаторы»55.
Оруэлл неоднократно критиковал и высмеивал утопическую литературу. Но к концу 1940-х у него появились смешанное чувство любви и сострадания к наивным видениям будущего писателями XIX века. В 1948 году в рецензии на «Душу человека при социализме» Оруэлл писал о том, что ему «довольно больно»56 читать оптимистичные прогнозы Оскара Уайльда об освобождении населения новыми технологиями, отмене частной собственности, чтобы наслаждаться жизнью под неусыпным надзором государства, потому что эти прогнозы кажутся ему в корне неправильными. При этом Оруэлл считал полезным напоминание о том, что социализм возможен без трудовых лагерей, секретной полиции и очередей за продуктами. Он писал, что утопии XIX века «могут требовать невозможного и могут иногда казаться старомодными и смешными, поскольку утопии отражают эстетические идеи своей эпохи, но, по крайней мере… напоминают о том, что изначально основной целью движения социалистов было братство людей, о чем некоторые уже забыли»57.
Оруэллу довелось увидеть слишком многое, чтобы быть идеалистом, но при этом он испытывал чувство нежности и, возможно, немного завидовал мечтателям, жившим в более обнадеживающие времена.
Будущее, по крайней мере ближайшее, не принадлежит «здравомыслящим» людям. Оно принадлежит фанатикам1.
Джордж Оруэлл, «Время не ждет», 8 июня 1940
22 мая 1938 года Оруэлл написал своему другу Джеку Коммону о том, что, несмотря на то что исторические предпосылки не благоприятствуют, он планирует приступить к своему четвертому роману. «Если я начну в августе, то, боюсь, мне придется его заканчивать в концентрационном лагере»2, – мрачно пошутил он[16].
Оруэлл писал из санатория Престон-Хилл, расположенного в графстве Кент местечка Эйлсфорд, в который попал за два месяца до этого из-за того, что начал харкать кровью. Брат его жены, Лоренс «Эрик» О’Шонесси, был одним из ведущих специалистов в стране по лечению туберкулеза. Лоренс обнаружил поражение левого легкого писателя и рекомендовал ему лечь в санаторий, в котором сам был консультирующим хирургом. В санатории Оруэлл провел три месяца, во время которых принимал посетителей, с которыми познакомился в разное время своей хаотичной жизни, перепрыгивая из одного социального класса в другой. В один день сестры слышали из его палаты голоса его литературных друзей Ричарда Риза и Сирила Коннолли, а на следующий – акцент представителей рабочего класса, его приятелей по НРП и соратников по войне в Испании. Генри Миллер прислал ему дружеское письмо с советом «перестать думать и волноваться по поводу внешних факторов»3. С таким же успехом Оруэлл мог бы посоветовать Миллеру перестать думать о своей собственной персоне.
Раз в две недели в санаторий из деревни Воллингтон, где у них был дом, приезжала Эйлин. У супругов был серый пудель. «Мы назвали его Марксом для того, чтобы напомнить друг другу, что никто из нас не читал Маркса, – с юмором рассказывала Эйлин подруге. – Но вот недавно мы немного его почитали, он нам очень не понравился, и теперь мы не можем смотреть в глаза собаке, когда разговариваем с ней»4. С другой стороны, супруги поняли, что могут многое узнать о своих гостях по ответу на один вопрос: в честь какого из Марксов назван их пудель?[17]
Доктора в санатории рекомендовали Оруэллу провести зиму в более благоприятном климате. Писатель Лео Майерс анонимно предоставил Оруэллу 300 фунтов, после чего супруги решили отправиться в Марокко и прибыли в Марракеш 11 сентября. Несмотря на усилия традиционно аккуратно фиксировать в своем дневнике наблюдения о местных обычаях, Оруэлл заметил на его страницах, что в целом страна показалась ему «довольно скучной»5. Так что это было хорошее место для того, чтобы писать роман.
На протяжении приблизительно двух лет между участием в гражданской войне в Испании и попыткой участвовать во Второй мировой войне Оруэлл занимал позицию пацифиста. Официальная британская версия антифашизма казалась ему «плохо завуалированным ура-империализмом»6. Он был уверен в том, что война «офашистит»7 жизнь англичан: «снижение зарплаты, подавление свободы слова, жестокости в колониях и так далее»[18]. Одной из любимых цитат Оруэлла в то время было высказывание Ницше о том, что те, кто хочет победить дракона, рискуют сами стать драконами9. «В конечном счете фашизм – это всего лишь стадия развития капитализма, и при возникновении сложностей даже самая так называемая мягкая демократия превратится в фашизм»10, – писал в 1937 году Оруэлл своему другу Джеффри Гореру. В письме одному читателю Оруэлл выразился еще более конкретно: «Фашизм и так называемая демократия – это Траляля и Труляля11». Оруэлл подписал антивоенный манифест New Leader, вступил в ряды НРП и к июлю 1939-го уже писал яростные антивоенные эссе. Писатель даже планировал организовать несанкционированные протесты12. В 1938-м он говорил Ричарду Ризу и своему агенту Леонарду Муру о том, что пишет антивоенный памфлет «Социализм и война», который никогда так и не был опубликован, следовательно, обоснование пацифизма и причины, по которым он чувствовал себя пацифистом, можно найти в романе, написанном им в Марокко.
Роман «Глотнуть воздуха» был о том, что, по мнению писателя, могло остановить его от завершения работы над этим произведением. Вскоре после приезда четы Оруэллов в Марокко было подписано Мюнхенское соглашение, которое только на некоторое время отсрочило неизбежное. Позднее Оруэлл утверждал, что уже в 1931 году знал, что «в будущем должна произойти катастрофа»13, и с 1936-г о был уверен в том, что Англия вступит в войну с Германией. Позднее он вспоминал «чувство бесполезности и непостоянства, словно сидишь в комнате на сквозняке и ждешь, когда начнут стрелять»14. Пессимизм Оруэлла смешил Эйлин, написавшей сестре мужа Марджори о том, что по возвращении в деревню Джордж планирует построить там бомбоубежище. «Впрочем, землянка – это мелочи, он чаще говорит о голоде и концентрационных лагерях»15.
Некоторые из друзей Оруэлла объясняли беспросветный пессимизм романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» ухудшавшимся состоянием здоровья писателя, но ощущение беспомощности человека прослеживается во всех его произведениях. В своих литературных произведениях Оруэлл был таким же беспощадным, каким сострадательным был в своей журналистике. Обычно его герой – ничем не выделяющийся, посредственный человек, которому кажется невыносимой своя собственная роль в обществе, который стремится бороться и убежать и оказывается там, где он начинал, только с пониманием того, что на лучшую жизнь не стоит надеяться. Все сюжеты его романов построены по этой схеме. В «Днях в Бирме», «Дочери священника», «Да здравствует фикус!» и «Глотнуть воздуха» его герои не только разбиты, но чувствуют себя чужими и сломлены силами далеко не такими экстремальными, как электрошок и комната 101.
В романе «Дни в Бирме» (1934) торговец тиком Джон Флори представляет собой империалиста, который мучается угрызениями совести и живет в «удушающем, отупляющем мире… в котором цензуре подвергается каждая мысль и каждое слово… свобода слова немыслима»16. Колонизаторы лгут себе, утверждая, что поднимают Бирму на новый уровень, а не эксплуатируют, и молчаливое несогласие Флори с такой постановкой вопроса превращает его в одинокого и неудовлетворенного человека: «Житие своей настоящей жизнью в секрете разлагает»17. В романе «Да здравствует фикус!» все серо, безвкусно и тоскливо, за исключением тех моментов, когда все зловеще и мрачно. Герой романа Гордон Комсток пишет стихотворение (которое Оруэлл уже ранее публиковал в The Adelphi), где Лондон 1930-х превращается в зарисовку Взлетной полосы I с развевающимися на ветру оборванными плакатами и давящей атмосферой власти:
Этот тиран – «бог денег», его «денежное духовенство»19 – партия, а «тысяча миллионов рабов»20 – пролы. Если Уинстона тошнит от пропагандистских плакатов, то Комстока – от плакатов рекламных. Роль Большого Брата для Комстока исполняет Роланд Бутта, персонаж, продвигающий напиток «Бовекс». Название рекламного агентства, в котором работает Комсток, «упаковывая мир лжи в сто слов»21, звучит немного по-фашистски: Новый Альбион.
Можно сказать, что Оруэлл как писатель-фантаст был наделен ограниченным воображением и обладал склонностями скопидома. Его первые четыре романа были своего рода барахолками, до потолка набитыми всякой всячиной, которой он не смог найти лучшее применение. В 1946 году писатель Джулиан Саймонс заявил Оруэллу, что такое вполне допустимо при написании биографии, но из-за этого «Глотнуть воздуха» с большой натяжкой можно назвать романом, а Оруэлл не стал спорить, так ответив Саймонсу в письме: «Ты, конечно, прав. Мой собственный характер и я сам постоянно перебиваем рассказчика. Но я, в любом случае, не являюсь настоящим писателем-романистом»22. Он считал романы «Дочь священника» и «Да здравствует фикус!» «глупой халтурой, которую вообще не стоило публиковать»23. Ранние романы писателя стоит читать не из-за их сюжета и описаний героев, а именно из-за авторского голоса, постоянно предлагающего вниманию читателя разные мнения, наблюдения, анекдоты и шутки, а также как выражение миропонимания автора, ощущения того, что автор высказывается и облегчает этим свою душу.
Роман «Глотнуть воздуха» – это смесь ностальгии и тоски, при этом каждое из этих чувств только усиливает действие другого. Роман написан от лица Джорджа Боулинга – пухлого и весьма посредственного горожанина, семьянина и страхового агента. Однажды на улицах Лондона Боулинга, угнетенного ощущением надвигающейся войны, посещает желание съездить порыбачить в Нижнем Бинфилде – идиллическом местечке на берегах Темзы, где прошла часть его детства. Многословные воспоминания Боулинга об этом сельском рае предвосхищают нежные чувства, которые Уинстон Смит питал к Золотой стране. Оруэлл вывалил на читателя переработанные воспоминания своего собственного детства, и в связи с этим было бы уместно вспомнить шутку Коннолли, назвавшего Оруэлла «революционером, влюбленным в 1910 год»24. В данном случае ностальгия писателя кажется совершенно обоснованной. В 1938 году прошлое уж точно казалось гораздо более привлекательным, чем будущее. Память и воспоминания имеют огромное значение, в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» память и воспоминания играют роль как меча, так и щита. Боулинг признает, что во времена его юности общество было более неравноправным и суровым, но тогда «у людей было что-то, чего у нас сейчас нет.
Чего? Просто они не думали, что будущего надо бояться»25.
Боулинг не просто боится того, что может произойти в будущем, он видит эту опасность. Он идет по Лондону, «словно рентгеновским лучом»26 просвечивая прохожих и улицу, на которой возникают видения людей, стоящих в очереди за продуктами, видит пропагандистские плакаты и дула пулеметов в окнах спален. Кроме этого ему кажется, что он видит то, что случится после войны:
Мир, к которому мы катимся, мир ненависти, мир лозунгов. Цветных рубашек. Колючей проволоки. Резиновых дубинок. Секретных камер, в которых электрический свет горит днем и ночью и следователи следят за тобой, даже когда ты спишь. И демонстраций с плакатами, на которых изображены огромные лица, и миллионных толп, славящих лидера до тех пор, пока они не станут думать, что его боготворят, и все время в душе они ненавидят его так, что им хочется блевать27.
Это описание – предвестник Взлетной полосы I. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» он писал: «Все то, что, как ты говоришь, кошмар, который может произойти только в других странах, на самом деле может случиться в твоей собственной»28.
Боулинг даже наблюдает своеобразную двухминутку ненависти, когда во время посещения «Клуба левых книг» слышит речь говорящего лозунгами антифашиста. «Ужасная вещь на самом деле – человек, который, словно из жерла, постоянно стреляет в тебя пропагандой. Повторяет одно и то же. Ненависть, ненависть, ненависть. Давайте соберемся вместе и хорошенько чего-нибудь поненавидим»29. Оруэлла отталкивала не политика (ведь он сам был антифашистом), а язык и тон. Даже отказавшись от пацифизма, он продолжал с подозрением относиться к риторике. В романе «Тысяча девятьсот восемьдеся четвертый» есть интересный момент, когда член внутренней партии О’Брайен, изображая из себя члена секретного Братства, спрашивает Уинстона и его любовницу Джулию о том, готовы ли они убивать, саботировать, закладывать бомбы и даже «плеснуть серной кислотой в лицо ребенка»30 для того, чтобы свергнуть режим Большого Брата. Те без колебаний отвечают утвердительно. Позднее О’Брайен напоминает Уинстону об этом эпизоде, подтверждающем то, что цель оправдывает средства. Противники Большого Брата называют свою организацию Братством, что говорит о том, что режим и его противники не так далеки друг от друга, как Уинстону хотелось бы верить.
Боулинг добирается до Нижнего Бинфилда, но пребывание в этом месте не приносит ему радости. Место, которое он помнил райским уголком, стало шумным и застроенным. Все современное претит герою, и его язык является своеобразным мостом между демократией и тоталитаризмом. «Новый вид людей из Восточной Европы… которые думают лозунгами и говорят пулями»31, они рационализированы, как и современная Англия[20]. В лексиконе Оруэлла 1930-х слово «рационализация» было таким же опасным, как слова «гигиеничный», «стерильный» и «выхолощенный». Вот как он описывал капиталистическую дистопию: «Везде целлулоид, резина и хром, лампы горят у тебя над головой, все радио играют одну и ту же мелодию, зелени не осталось, все залито бетоном…»33 Все это напоминает список того, что ему не нравится, приведенный в сборнике «Авторы XX века»: «Мне не нравятся большие города, шум, автомобили, радио, консервированная еда, центральное отопление и “современная” мебель»34. У Оруэлла были скромные и старомодные вкусы, и это означало, что хотя он и уважал простого человека, но презирал многое из того, что нравилось обычным людям, жившим в 1930-х.
Так что было кое-что, что, по мнению Боулинга, стоило разбомбить. Точно так же и Комсток из романа «Да здравствует фикус!» боится и одновременно жаждет вой ны, ужасного чистилища, в котором исчезнут самые неприятные аспекты современной жизни. «Еще немного – и появятся аэропланы. Бабах! Несколько тонн тротила – и наша цивилизация летит к черту, куда ей и дорога»35. Точно с таким же апокалиптическим инстинктом Уэллс фантазировал о том, что марсиане уничтожат Уокинг, а Джон Бетжемен хотел, чтобы бомбы падали на Слау. Уничтожить все и начать заново. В первых четырех романах Оруэлла, несмотря на их различия, прослеживается ощущение клаустрофобии, распада и живой смерти. И конечно, запах страха.
Мы в нем купаемся. Это наша стихия. Все те, кто до смерти не боятся потерять работу, до смерти боятся войны, фашизма, коммунизма или чего-нибудь еще36.
30 октября 1938 года в восемь часов вечера по Нью-Йорку на радиостанции CBS непреднамеренно провели федеральное психологическое исследование чувства страха. Подготовленная на Хеллоуин передача программы The Mercury Theatre on the Air была адаптацией романа Г. Уэллса «Война миров». Сценарий писали двадцатитрехлетний вундеркинд Орсон Уэллс и писатель Ховард Кох. Уэллс не собирался никого обманывать или вводить в заблуждение. Позднее он говорил так: «Мы считали, что такая невероятная история может только утомить или слегка возмутить людей»37. Несмотря на то что в информацию о том, что смертоносные космические корабли марсиан приземлились в Нью-Джерси, действительно сложно поверить, в начале и конце каждого получасового сегмента в общей сложности часовой передачи транслировали объявление о том, что это развлекательная передача на основе художественной книги. Но сама программа была довольно убедительно представлена в виде чрезвычайных информационных сообщений, к тому же нервы людей сразу после подписания мюнхенских соглашений были напряжены.
Некоторые американцы пропустили предупреждение, приняли рассказ за правду и запаниковали. Репортеры достали Уэллса слухами о самоубийствах и массовой панике. В полицию, в редакции газет и на радиостанции звонило множество людей, пытаясь выяснить подробности «вторжения». Радиокомментатора в Кливленде (после его заявления о том, что никакого вторжения нет) обвинили в том, что он «говорит неправду»38. Реакция на радиопередачу была настолько бурной и неожиданной, что в течение последующих трех недель на эту тему было напечатано более 12 000 газетных статей. Даже Ховард Кох на следующее утро услышал на улице в Манхэттене разговоры о вторжении и предположил, что Германия напала на США.
В книге «Вторжение с Марса: исследование психологии паники» (1940) психолог из Принстона Хадли Кантрил сильно преувеличил количество людей, которых испугала радиопередача, хотя его намерения были самыми искренними, а проведенное им исследование было интересным. Его команда ученых установила, что чаще всего сведениям в передаче были склонны доверять люди сильно религиозные, легко поддающиеся панике и финансово неустойчивые или несостоятельные. Они не проверили полученную информацию, и в итоге программа подтверждала их страхи и ощущение недостаточного контроля, который они чувствовали. Кантрил писал: «Сложности современных институтов финансов и управления, различия экономических и политических предложений разных “экспертов”, угроза коммунизма, фашизма, продолжительной безработицы среди миллионов американцев – все это вкупе с тысячами других характеристик нынешней жизни создает среду, которую среднестатистический индивид совершенно не в состоянии осознать»39.
Один из опрошенных заявил, что реальные новости готовят почву для того, чтобы человек поверил во что-то удивительное, «потому что многое из того, что мы слышим, звучит совершенно нереально»40.
Оруэлл считал, что книга Кантрила была полезна для понимания методов влияния тоталитарных режимов. Этот случай продемонстрировал, что радио может быть отличным манипулятивным инструментом и может управлять общественным мнением даже тогда, когда не ставит перед собой такой цели. Газеты, писал он, «не в состоянии воспроизвести ложь, большую какого-то определенного масштаба»41. В газете для работников СМИ Editor & Publisher предупреждали: «Сохраняется угроза для всей нации со стороны недостаточно развитого и зачастую не всегда правильно понимаемого источника информации, который пока все еще должен доказать, что у него есть все необходимые компетенции для передачи новостей»42.
Кроме прочего, исследование Кантрила показало, что слушатели могут вести себя иррационально и не проверять получаемую информацию. «Существует очевидная связь между ощущением отсутствия личного счастья и готовностью верить в небылицы, – писал Оруэлл. – Это настрой, который в свое время заставил целые народы поверить в Спасителя»43. Занятно, что манипулятор общественным мнением Гитлер счел курьезный эпизод с радиопередачей доказательством декадентства современной демократии. Журналистка Дороти Томпсон писала, что этот инцидент «прекрасно продемонстрировал, что опасность приходит не с Марса, а от артистичного демагога»44.
Если Уэллс неосознанно оказался в состоянии обмануть огромное количество людей, каких успехов может добиться человек, который ставит обман своей целью? Именно такие вопросы ставил перед собой Патрик Гамильтон в пьесе «Газовый свет», постановка которой состоялась в Richmond Theatre 5 декабря 1938 года. «Газовый свет» – викторианская мелодрама, в которой муж, коварный Маннингам, чтобы отправить свою жену Беллу в дурдом, пытается убедить ее в том, что она сходит с ума. Чтобы собрать все необходимые доказательства, он говорит ей, чтобы она не верила своим собственным чувствам. «Вы не сходите с ума, миссис Маннингам, вас медленно, методично и систематически сводят с ума»45, – заявляет Белле полицейский детектив. Оруэлл часто сравнивал последствия массовой лжи с психическим заболеванием. Во время коммунистических чисток в Барселоне он назвал город «дурдомом»46. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Уинстон стремится сохранить рассудок, несмотря на то что О’Брайен считает его «сумасшедшим»47. Русская писательница Юлия Нэмир[21] провела два года в застенках НКВД, после чего написала мемуары «Женщина, которая не могла умереть». У Оруэлла была эта книга, хотя он ее не рецензировал. Психологическое давление тоталитарного режима она описала тремя вопросами: «Я сошла с ума? Или все сошли с ума? Или весь мир стал сумасшедшим?» 48 Целью психологического давления был распад личности.
Благодаря пьесе «Газовый свет» в медицинский, а позднее и политический лексикон вошел глагол «газлайтинг». К тому времени Гитлер и Сталин уже провели «газлайтинг» народам, которыми управляли.
Оруэлл с Эйлин вернулись в Лондон 30 марта 1939-го, за два дня до того, как последние части испанских республиканцев сдались франкистам. Оруэлл оставил рукопись романа «Глотнуть воздуха» своему издателю Виктору Голланцу, после чего супруги провели три недели в Гринвиче с Лоренсом О’Шонесси, навестили больного отца Оруэлла в небольшом городке Соузволд поблизости от реки Оруэлл в графстве Суффолк. Отец Оруэлла умер от рака в июне в возрасте восьмидесяти двух лет. За несколько часов до его смерти сестра писателя Авриль прочитала отцу положительную рецензию на роман «Глотнуть воздуха», и тот умер с надеждой на то, что его сын все-таки чего-то добился в этой жизни. Супруги приехали в Воллингтон, где Оруэлл собирался дожидаться наступления войны, которую считал величайшей катастрофой и личным оскорблением. Он планировал написать семейную сагу из трех частей под названием «Быстрые и мертвые». «Мысль о том, что меня убьют или мне придется отправиться в какой-нибудь вонючий концлагерь до того, как я закончу книгу, приводит меня в ярость. Мы с Эйлин решили, что, когда начнется война, самое лучше, что мы сможем сделать, – это остаться в живых, чтобы здравых людей было больше»49, – писал он Джеку Коммону.
При чтении написанного Оруэллом в то время складывается впечатление, что он упорно пытался прояснить отношения между фашизмом, коммунизмом и капитализмом. Лично ему больше по душе был четвертый вариант – демократический социализм, который, увы, не стоял на повестке дня. До своей поездки в Испанию он считал «вульгарной и популярной в наши дни ложью»50 представление о том, что «коммунизм и фашизм – это одно и то же». Однако после того как Оруэлл прочитал «Командировку в утопию» Юджина Лайонса, он понял, что сталинизм «не очень сильно отличается от фашизма»51.
Объяснить странную схожесть коммунизма и фашизма можно было с помощью одного ключевого понятия. Концепция тоталитаризма появилась в 1920-е в Италии. По словам Муссолини, это была политика, когда «все находится внутри государства, ничего не находится вне государства, ничего против государства» 52. Для англосаксов это определение звучало исключительно негативно. В выпущенной в 1940 году книге «Тоталитарный враг» Боркенау писал, что нацизм и сталинизм являются двумя обличьями одного и того же монстра – «коричневый большевизм»53 и «красный фашизм». Это было свежо по сравнению с идеями Джона Стрейчи, выдвинутыми в 1932 году в книге «Приближающаяся борьба за власть», в которой тот утверждал, что фашизм был «дубинкой капиталистического класса»54, а коммунизм – единственной защитой. «Оба режима, начав развиваться с разных концов политического спектра, быстро движутся в сторону одной и той же системы – определенной мутации олигархического коллективизма»55, – писал Оруэлл в рецензии на книгу Боркенау, предвосхищая появление в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» названия книги Эммануэля Голдстейна «Теория и практика олигархического коллективизма». Позднее Оруэлл писал: «Проблема практически всех левых, начиная с 1933-го, заключалась в том, что они хотели быть антифашистами, но не антитоталитаристами»56.
История не давала никаких подсказок, потому что это была совершенно новая ситуация. В рецензии на книгу о Франко Оруэлл писал: «Издание называется “Назад в Средние века”, что несправедливо по отношению к Средним векам. Тогда не было пулеметов, а инквизиция была весьма любительским мероприятием. Торквемада сжег всего две тысячи людей за десять лет. В современной России или Германии сказали бы, что он даже и не пытался»57.
3 сентября 1939 года в 11:15 утра премьер-министр Англии Невилл Чемберлен объявил, что Великобритания находится в состоянии войны с Германией. Спустя несколько минут в Лондоне провели первые учения по подготовке к бомбардировке. Началась эвакуация детей в сельскую местность. На тротуарах города появились мешки с песком, а в небе – заградительные дирижабли. Ночью запрещали включать свет. Журналист Малкольм Маггеридж писал: «Когда я пробирался по темным улицам, мне казалось, что навсегда исчезал старый, привычный и такой удобный стиль жизни… Сложно представить, что что-то из существующего сейчас появится в будущем, оборвалась последовательная линия связи времен»58.
Оруэлл перестал быть пацифистом. Через пару недель после начала войны британская писательница Этель Мэннин написала ему письмо, в котором восхищалась антивоенным посылом романа «Глотнуть воздуха». Ее «дико удивило, обозлило и напрягло»59 то, что в ответном письме Оруэлл подчеркнул, что готов надеть форму и защищать родину. «Я же думала, что ты считаешь борьбу с нацистами полным идиотизмом», – писала она в ответ.
Настрой Оруэлла изменило подписание советско-германского пакта о ненападении. 23 августа министр иностранных дел Рейха фон Риббентроп прилетел в Москву, где его приветствовали висящими рядом красными флагамим с серпом и молотом и свастикой. Военный оркестр Красной армии исполнил нацистский марш Хорста Весселя, являвшийся официальным гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Оруэлл считал, что в данной ситуации надо выбирать империалистическую Англию, а не союз двух тоталитарных государств. Он был очень рациональным человеком, но на этот раз объяснил изменение своего решения не фактом подписания пакта о ненападении, а сном, который ему приснился ночью, перед днем объявления о его подписании: «Этот сон показал мне две вещи. Во-первых, что я с облегчением узнаю о том, что начнется эта война, которой все боятся, и во-вторых, что в глубине души я – патриот, не буду саботировать своих, поддержу эту войну и буду сражаться, если это возможно»60. Он покинул ряды НРП и начал называть пацифизм формой умиротворения, являющейся «объективно профашистской»61 (позднее он говорил, что обвинения его в том, что он придерживается этой позиции, являются «бесчестными»). «Интеллектуалы, утверждающие, что демократия и фашизм – это одно и то же, ужасно меня угнетают»62, – заявлял он Голланцу. Так что никаких больше Траляля и Труляля.
Английское правительство дало указание приготовить картонные гробы и копать братские могилы в ожидании двадцати тысяч жертв бомбардировок. Однако немцы не торопились бомбить. 3 сентября начался период «псевдовойны», как говорил Оруэлл. Позднее он неоднократно и весьма точно описывал его как период «холодной войны»63. Это время напомнило ему о затяжном бездействии на арагонском фронте. Писатель не любил ощущения того, что ничего не происходит. Читая спустя шесть месяцев результаты опроса общественного мнения, проведенного исследовательской компанией Mass Observation, Оруэлл узнал, что «большинство британцев удивлены и слегка раздражены, хотя при этом в некоторой степени и обнадежены совершенно несправедливым представлением о том, что выиграть войну будет легко»64.
Эйлин нашла работу в цензорском отделе министерства информации и переехала в Лондон. Оруэлл, чувствуя себя совершенно бесполезным, остался в деревне. Он хотел сражаться в этой «чертовой войне»65, но больные легкие не давали ему возможности вступить в ряды армии. В то время он практически не занимался фриланс-журналистикой, а мрачно размышлял о том, как эта «псевдовойна» поставит мир на грань катастрофы.
Оруэлл настолько сильно любил негативные гиперболы, что весьма сложно оценить истинную глубину его пессимизма. «Все удивительно странное в конечном счете меня завораживает, даже если я это просто ненавижу»66, – писал он в романе «Дорога на Уиган-Пирс». Начиная с повести «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и заканчивая романом «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» пульс его прозы каждый раз неизменно учащается по мере приближения описания катастрофы. Неудивительно, что Оруэллу понравилась «блестящая и депрессивная»67 книга Малкольма Маггериджа «Тридцатые». Маггеридж работал московским корреспондентом The Manchester Guardian, прекрасно владел словом, и его книга была правдивым и не лишенным юмора рассказом о сложной эпохе 1930-х годов. В рецензии на эту книгу Оруэлл писал: «Он смотрит только на темную сторону вопроса, но весьма сомнительно, что у него вообще была светлая сторона. Ну и десятилетие! Буйство ужасного вздора, которое неожиданно превращается в кошмар, красивый путь, заканчивающийся камерой пыток»68.
Маггеридж сделал много выводов, но одним из самых неожиданных был вывод о том, что в тридцатые появилась мания сбора информации в виде документальных фильмов, исследований и опросов общественного мнения. «Занятно, а может, и закономерно, что наряду с желанием иметь факты и их огромным количеством появилось желание иметь что-то фантастическое, в чем тоже не было недостатка… Можно предположить, что никогда ранее статистика не являлась такой востребованной и ее так экстравагантно не фальсифицировали»69. Превращение статистики в фетиш для производства ложной информации не только отдаляло людей от правды, но лишь плодило все больше оптимистичной лжи. Подобные процессы происходили в Германии и России, а также и в Океании, где Уинстон Смит по долгу службы целыми днями переписывает архивные копии The Times. Для министерства правды факты не имеют никакого значения. В министерстве считают, что надо сделать так, словно они это значение имеют, потому что воспоминания мимолетны и эфемерны. Человеческая память – ничто по сравнению со «свидетельствами» и «доказательствами».
Как должен вести себя писатель в такие сложные времена? Как он должен реагировать на ужасы войны? Сидя в одиночестве в Воллингтоне, Оруэлл ломал голову над этими вопросами. В его первом сборнике эссе «Во чреве кита» есть одноименное эссе, в котором Оруэлл не смог убедить ни себя, ни читателя в прелестях политически апатичной самовлюбленности Генри Миллера (позднее он называл позицию этого писателя «нигилистическим отмалчиванием»70), а также в том, что он сам предпочитает американский прямой и грубый стиль без лишних глупостей по сравнению с «ярлыками, лозунгами и упущениями»71 прокоммунистической интеллигенции. «Хорошие романы пишут не те, кто вынюхивает отсутствие ортодоксальности, и не те, кто в душе страдает по поводу своей неортодоксальности. Хорошие романы пишут люди, которые не боятся»71. Основной посыл эссе – отчаяние и попытка спасти свою порядочность из-под обломков 1930-х. В ситуации, когда не предлагается никаких нормальных вариантов, когда мир «движется к эпохе… в которой свобода мысли сначала станет смертным грехом, а потом бессмысленной абстракцией»72, человек, по крайней мере, должен стремиться оставаться честным.
Не стоит цитировать «Во чреве кита», не отмечая, что в момент написания эссе Оруэлл находился в состоянии эмоционального напряжения и интеллектуального переосмысления. Например, «литературная история тридцатых, судя по всему, оправдывает мнение о том, что писателю лучше держаться подальше от политики»73 – это точка зрения, которую сам писатель всю жизнь игнорировал. Второе эссе из сборника посвящено писателю, который отказывался прятаться внутри кита. Оруэлл отмечал, что Чарльз Диккенс «всегда был на стороне проигравшего, слабого против сильного» и «всегда поучал… Творить можно только тогда, когда ты переживаешь и заботишься»74. В этом вопросе Оруэлл был настолько солидарен с Диккенсом, что эссе превратилось в бурный поток самоанализа. В роли литературного критика Оруэлла в меньшей степени интересовал анализ текста, чем сами индивиды и их идеи. Какими людьми были Диккенс, Шекспир, Миллер и т. д.? Каким они видели мир? Эссе заканчивается известным описанием лица Диккенса или скорее описанием лица, которое, по представлению Оруэлла, было у этого писателя. «Это лицо человека, который всегда с чем-то борется, который борется в открытую и не боится, лицо человека, который щедро зол – другими словами, лицо либерала XIX века, свободного ума, лицо того, кто одинаково ненавидит все вонючие мелкие ортодоксии, бьющиеся за наши души»75. Это лицо человека и писателя, которым сам Оруэлл стремился стать, человека, который во многом находится вне своего времени.
Оруэлл не мог себе представить, что однажды утверждения, сделанные им по поводу Диккенса, будут применяться для оценки его собственного творчества: «Я очень сомневаюсь в том, что читавший Диккенса человек может прожить неделю, не вспоминая писателя по тому или иному поводу. Вы можете положительно оценивать его творчество или этого не делать, но писатель никуда не денется, он словно колонна Нельсона»76. (Эта колонна имела для Оруэлла символическое значение. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» вместо адмирала Нельсона стоит Большой Брат.) В выступлении в Лондоне в мае 1940-го на встрече общества любителей Диккенса Оруэлл пошел еще дальше. Согласно официальным записям, сделанным во время той встречи, «он считал, что для того, чтобы любить Диккенса, совершенно не обязательно досконально знать его творчество, так как он является одним из немногих традиционных писателей, творчество которых находится за пределами рамок литературы»77. Оруэлл упомянул о том, что в 1931 году работал в графстве Кент на сборе хмеля. Собиравшие хмель люди прекрасно знали «Оливера Твиста», даже не прочитав этого романа, и чувствовали, что Диккенс стоит на их стороне. Все те, кто упоминает Большого Брата или понятие двоемыслия, ведет себя так же, как эти собиратели хмеля.
Оруэлл вернулся в Лондон в мае, в том же месяце, когда Уинстон Черчилль сменил на посту премьер-министра Чемберлена. Супруги сняли квартиру в районе Риджентс-парк на верхнем этаже дома по адресу Дорсет Чэмберс, Чагфорд-стрит, дом 18. Оруэллу были нужны деньги, и он без особого желания стал театральным критиком издания Time and Tide. Произошедшие вечером 29 мая события заставили писателя ощутить свое полное бессилие и ненужность в условиях сложившейся в мире ситуации.
Оруэлл находился в театре Torch Theatr e и смотрел пьесу Одри Лукаса «Портрет Хелены». Во время антракта объявили о том, что британский экспедиционный корпус эвакуировали из Дюнкерка. Брат жены Оруэлла Эйлин был врачом в составе этого корпуса. 1 июня Оруэлл провел на вокзалах Виктория и Ватерлоо в ожидании возвращения Лоренса О’Шонесси на поездах, привозивших эвакуированных из Франции членов экспедиционного корпуса. Лоренс был убит шрапнелью на пляже всего за несколько часов до эвакуации. Эйлин, боготворившая своего брата, ужасно страдала. В последующие четыре года она неоднократно говорила своей подруге Леттис Купер о том, что ей опостылела эта жизнь78.
10 июня Италия вступила в войну на стороне Германии. В Лондоне поползли слухи о том, что вскоре немцы высадятся на территории Англии. В Берлине бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг составлял Sonderfahndungsliste GB – список, в который входило почти три тысячи англичан и проживавших в королевстве иностранцев, которых надо арестовать сразу после оккупации Англии. Этот список, получивший название «Черная книга», обнаружили английские солдаты в 1945 году. В этом списке значились имена Герберта Уэллса, Олдоса Хаксли, Франца Боркенау, Кингсли Мартина и Виктора Голланца. Фамилии Оруэлла в списке не было. Нацисты не считали его достаточно опасным, чтобы арестовывать.
Оруэлл писал в дневнике: «Все разваливается. Я с ужасом пишу книжные рецензии и прочую ерунду, и меня дико злит то, что я так бесполезно трачу время в такой период… Сейчас я чувствую себя так же, как тогда, когда фашисты подходили к Мадриду, только гораздо хуже»79.
Но тогда, по крайней мере, писатель имел возможность встать на защиту своей родины. Под давлением общественного мнения и СМИ правительство разрешило людям, не имевшим возможности вступить в ряды вооруженных сил, стать членами сил местной самообороны, которые чуть позднее переименовали в ополчение. Оруэлл записался 20 июня. Он получил чин сержанта и уговорил Фредерика Варбурга присоединиться к своему подразделению, в состав которого уже входило несколько иммигрантов из Европы. Чтобы дать читателю понять, насколько бедственное положение страны объединило людей из разных политических партий, скажу, что командиром подразделения был бывший чернорубашечник и член партии английских фашистов.
Оруэлл не боялся вторжения немцев, а, будучи уверен в том, что англичане в состоянии его отразить, надеялся на то, что оно произойдет как можно быстрее. «По крайней мере, мы сможем раз и навсегда избавиться от банды, которая втянула нас в эту передрягу»80. По-донкихотски искренне он верил в то, что ополчение представляет собой серьезную военную силу, и написал в редакцию Time and Tide письмо с советами о том, как надо вести военные действия в городских условиях, которые у него появились после наблюдения уличных боев в Барселоне. В письме он также призывал к тому, чтобы гражданам раздали оружие, гранаты и радиоприемники. Это письмо напечатали в издании, и читателей наверняка удивило, что статью под названием «Вооружите людей»81 написал театральный критик, рецензировавший пьесу Реджинальда Бекуива «Мальчики в коричневом». Шагая по улицам Лондона, Оруэлл рассматривал окна квартир, размышляя о том, подойдут ли они для создания огневых точек. Точно так же, как и Джордж Боулинг с его рентгеновским зрением, Оруэлл мог видеть, как под личиной города проявляется череп. Варбург писал, что Оруэлл «был настроен сурово и решительно, был твердо уверен в том, что без жалости уничтожит всех врагов, как только те к нему приблизятся»82. Но враги так никогда и не ступили на английскую землю.
20 августа каталанец и агент НКВД Рамон Меркадер, выдававший себя за французского троцкиста, зашел в рабочий кабинет Троцкого в Мехико-сити, вынул из-под плаща ледоруб и ударил им революционера по голове. На следующий день главный враг советской власти скончался в больнице. Заголовок статьи в Daily Worker об убийстве Троцкого гласил: «Бандит-контрреволюционер умер»83.
«Интересно, как русские обойдутся без Троцкого? – думал Оруэлл. – Или коммунисты по всему миру? Наверное, им придется изобрести себе нового врага»84.
Тем летом Оруэлл написал небольшую статью о классических книгах жанра утопии для левого еженедельника Tribune. В статье он сравнил четыре романа, напечатанных в 1899–1932 годах: «Когда спящий проснется» Герберта Уэллса, «Секрет Лиги» Эрнеста Брамаха, «Железная пята» Джека Лондона и «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Он проанализировал их предсказания исходя из факта появившегося фашизма, после чего пришел к выводу, что наиболее близким к реальности оказался Джек Лондон. В редакцию пришло два письма от читателей, высказавших предположение о том, что эти романы «вдохновили»85 Гитлера и Муссолини. Оруэлл не разделял это мнение. «Не думаю, что стоит бояться того, что если кто-то напишет роман о фашистском государстве в Англии, то таким образом “надоумит” местного Гитлера. Пока существует классовая борьба, эти идеи будут появляться сами собой»86.
Обратите внимание на то, что Оруэлл выбрал только один незадолго до этого выпущенный роман – «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Оруэлл чувствовал себя амбициозным, но неудачным писателем, поэтому был склонен думать, что романы его современников или написаны не о том, или являются слишком доктринерскими. Из-за этого он упустил ряд художественных произведений английских авторов, в которых описывалось будущее. Например, романы начала тридцатых «Между двумя мужами» Фредерика ле Гросс Кларка и «Пурпурная чума» руководителя НРП Феннера Броквея имели ярко выраженную антикапиталистическую направленность. (Здесь стоит отметить, что в остроумном романе «По правде говоря», написанном сестрой Джона Стрейчи Амабель Уильямс-Эллис, есть второстепенные персонажи под названием Большой Брат и Джулия.) По мере того как над Англией сгущались тучи, писатели стали создавать произведения об английском фашизме: «Лондон в огне: роман о конце эпохи либерализма» Барбары Вуттон, «Человек-минимум, или Время исчезнуть» Эндрю Марвелла и «На второй год» Маргарет Сторм Джеймисон[22]. Маргарет Сторм Джеймисон писала: «Я могу себе представить английский фашизм, жестокость, хитро замаскированную под методистскую добродетель»87. Когда ее стали обвинять в том, что она стоит на пораженческих позициях, издание Left Review выступило в ее защиту: «Романы не являются пророчествами, они – предупреждения либералам»88.
Ни одно из этих произведений не было таким захватывающим и убедительным, как роман Синклера Льюиса об американском фашизме «У нас это невозможно». В общем, утопических романов было достаточно, и удивительно, что Оруэлл их не выбрал и о них не написал. Оруэлл не упомянул и о, пожалуй, самом интересном романе этого жанра «Ночь свастики», написанном неким Мюр реем Константином. Сложно представить, что писатель его не читал, Голланц выпустил его в 1937-м, и спустя три года роман переиздали под издательским брендом Left Book Club. У Оруэлла была издана и рецензия на Mein Kampf. Оруэлл писал, что его видение фашизма в 2040 году было в виде «ужасной безмозглой империи, в которой, по сути, ничего никогда не происходит, кроме того что молодых людей обучают военному делу и бесконечно плодят свежее пушечное мясо»89, что практически слово в слово похоже на цитату из романа Константина.
В «году Господа Гитлера 720-м»90 мир поделен напополам между германской и японской империями. Германская империя строго регламентирована, «рыцари» играют роль Внутренней партии, а нацисты – Внешней. В самом низу социальной лестницы находятся женщины и те, кто все еще упорно исповедует христианство. Вся память о «двадцатилетней войне» и Гитлере стерта войной с памятью. Кроме технических инструкций существует всего одна разрешенная книга – «Библия Гитлера». Согласно этой книге Гитлер был под три метра ростом и похож на бога Тора. Нацизм является официальной религией.
Спустя несколько десятилетий критик Дафне Патай установила, что под псевдонимом Константина скрывалась писательница-феминистка Кэтрин Бурдекин. Даже сейчас страдания женщин Гилеада из «Рассказа служанки» кажутся детским лепетом по сравнению с судьбой женщин, описанной в романе «Ночь свастики». В этом романе написано, что женщины не считаются людьми. Их можно насиловать, и их единственная задача – рожать детей. Но германская империя находится в состоянии стагнации, многие мужчины заканчивают жизнь самоубийством, а девочки по каким-то неизвестным причинам перестали рождаться. Японцы и немцы не в состоянии завоевать друг друга и заключили вынужденный мир, который пагубен для обществ, основанных на идеале военной доблести. Эта ситуация является полной противоположностью описанному в романе Оруэлла видению и ситуации, в которой три супергосударства находятся в постоянном военном конфликте. Разочарованный рыцарь Фридрих фон Гесс жалуется: «Мы не в состоянии что-либо создать. Мы ничего не изобретаем, в нашем обществе нет потребности в том, чтобы быть креативным. Мы – немцы. Мы святые. Мы идеальны, и поэтому мертвы»91. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Оруэлл пишет, что Уинстон приводит О’Брайену множество аргументов, говорящих о том, что диктатура не сможет долго существовать. О’Брайен успешно их парирует. Один из аргументов Уинстона очень похож на мысли фон Гесса. Уинстон утверждает, что общество, основанное на страхе, ненависти и жестокости, «не имеет жизненной силы. Оно должно распасться. Оно “совершит самоубийство”»92.
В романе Оруэлла есть повороты сюжета, напоминающие «Ночь свастики». Фон Гесс раскрывает герою романа Бурдекину (английскому авиаинженеру по имени Альфред) свою семейную тайну. Один из его предков написал запрещенную книгу об истинной истории фашизма. Эта книга считается такой же опасной, как и книга Голдстейна. Точно так же, как Уинстон был потрясен найденной им фотографией Джонса, Аронсона и Резерфорда, Альфреда поражает фото Гитлера, на котором виден не арийский бог, а «маленькое, мягкое, толстенькое и улыбающееся существо»93, а также информация о том, что когда-то женщины были уверенными в себе, привлекательными и равноправными с мужчинами. «Историю империи фальсифицировали и уничтожили»94, – говорит фон Гесс. В романе Бурдекин движение сопротивления точно так же, как и у Оруэлла, называется братством.
Мы не знаем, что думал Оруэлл по поводу романа «Ночь свастики», но мы точно знаем, что он отреагировал по крайней мере на одно произведение о британском фашизме. 24 августа 1940 года он смотрел постановку под названием «Верни свою свободу», которая поразила его своим глубоким содержанием95. В 1934 году эту пьесу (под названием «Диктатор») начала писать член НРП и феминистка Уинифред Холтби, которая умерла от заболевания почек, не успев сделать в тексте изменения, которые хотел видеть театральный продюсер, поэтому пьесу дорабатывал сценарист Норман Гинсбури. Холтби и Гинсбури прекрасно понимали, почему людей привлекают демагоги-популисты. Главный герой пьесы – Арнольд Клэйтон. Он умный, молодой, харизматичный человек, занимающий пост младшего министра. Он уходит в отставку и создает Британскую Партию Планирования с девизом «Действие. Изоляция. Порядок»96. Оруэлл писал, что Клэйтон представляет собой «более благородного Гитлера или более умного Мосли»97. Клэйтон одерживает на выборах убедительную победу, используя понимание психологии и потребностей народных масс, которые он презирает. «У нас должны быть эмоции, – говорит он своей матери. – Ум разделяет людей на тысячу партий, но страсть их объединяет»98. Маггеридж писал о Гитлере: «Многие из тех, кто считал невыгодным думать своим умом, были готовы следовать за ним, думая собственной кровью»99. Став премьером, Клэйтон становится тираном, объявляет всеобщую воинскую повинность, запрещает женщинам работать, сажает в тюрьмы и концлагеря своих
Dorian Lynskey
THE MINISTRY OF TRUTH:
A BIOGRAPHY OF GEORGE ORWELL’S 1984
Copyright © Dorian Lynskey 2019
© Андреев А., перевод на русский язык, 2019
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Грустно думать о том, что в наш век нам гораздо проще верить в дистопии или антиутопии. Утопии мы можем себе только представлять, а антиутопии у нас уже были.
Маргарет Этвуд1
Есть правда и есть неправда, и, если ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен[1].
Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»2
Вступление
Декабрь 1948 года. Остров Джура. Мужчина лежит в кровати и печатает на печатной машинке. Он стремится закончить книгу, которая для него важнее, чем все его остальные произведения. Он очень болен. Он закончит эту книгу и спустя год умрет.
Январь 2017 года. Вашингтон. Другой мужчина стоит перед группой людей. Эта группа людей недостаточно большая, не такая, как ему хотелось бы. Он принимает присягу сорок пятого президента США. Позднее пресс-секретарь президента говорил, что «инаугурацию по всему миру наблюдало и на церемонии присутствовало самое большое количество людей. Точка»1. Когда одного из советников просят объяснить эту наглую ложь, тот утверждает, что это заявление было основано на «альтернативных фактах»2. В последующие четыре дня продажи книги уже давно ушедшего человека увеличиваются почти на 10 000 процентов, и она становится бестселлером № 1 в США.
Когда роман Джорджа Оруэлла «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» впервые был опубликован в Англии 8 июня 1949-го, то есть в середине прошлого века, один критик задавался вопросом о том, как долго актуальная для своего времени книга может продолжать оставаться популярной среди читателей последующих поколений. Спустя тридцать пять лет после выхода книги, когда многое из того, что описывал Оруэлл в романе, стало реальностью, но мир все же не стал таким ужасным, многие предполагали, что книга перестанет пользоваться популярностью. Прошло еще тридцать пять лет. Роман Оруэлла продолжает оставаться книгой, к которой мы обращаемся каждый раз, когда попирают правду, извращают язык, превышают полномочия власти и когда мы пытаемся понять, куда это может всех нас привести. Мы обращаемся к творчеству писателя, жившего много лет назад, но достаточно прозорливого, чтобы увидеть несправедливости, и достаточно талантливого, чтобы отразить это в романе, который автор антиутопии «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесс назвал «апокалиптическим кодексом наших самых страшных кошмаров»3.
Были не просто проданы десятки миллионов экземпляров романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», книга буквально закрепилась в подсознании многих людей, которые ее даже не читали. Придуманные Оруэллом выражения и идеи стали частью языка политики, нисколько не потеряв своей актуальности после многих лет активного использования. Это такие слова и выражения, как новояз, Большой Брат, полиция мыслей, комната 101, двухминутка ненависти, двоемыслие, телекран, дыра памяти, нелица, 2 + 2 = 5 и министерство правды. Роман неоднократно вспоминали во время календарного 1984 года, а фраза «оруэллианский» стала синонимом всего того, что автор боялся и ненавидел. Роман адаптировали для кино, ТВ и радиопостановок, театра, оперы и балета. Был написан сиквел («1985», автор Дьёрдь Далош), роман был переписан в стиле постмодернизма («Месть Оруэлла: Палимпсест 1984» Питера Хубера), было высказано бесчисленное количество возражений, а также прошло несчетное количество споров и диспутов. Сам процесс написания книги лег в основу драмы «Хрустальный дух: Оруэлл на острове Джура» (1983, BBC), а также романа Дениса Гловера «Последний человек в Европе: “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”». Роман Оруэлла оказал влияние на художественные произведения, кинофильмы, пьесы, ТВ-передачи, комиксы, музыкальные альбомы, рекламные ролики и кампании, публичные выступления и избирательные кампании, а также даже на ряд народных волнений и восстаний. Люди сидели в тюрьме за то, что читали этот роман. Его безусловное влияние на мировую культуру и его авторитет неоспоримы, вряд ли с ним может сравниться какое-либо другое литературное произведение прошлого века. Хотя некоторые критики, например Милан Кундера и Гарольд Блум, писали о том, что «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является плохим романом, с невнятно прописанными героями, скучной и безрадостной прозой, но и они не отрицали его значения. По словам издателя Оруэлла Фредерика Варбурга, роман получился удивительно успешный для литературного произведения, которое «не написано для того, чтобы понравиться, и является достаточно сложным для понимания»4.
Цена широкой популярности любого художника – это гарантия того, что его будут понимать неправильно. О «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертом» люди гораздо больше наслышаны, чем по-настоящему его понимают. Моя книга – это попытка рассказать о том, чем является этот роман, как Оруэлл его написал и как это произведение повлияло на наш мир спустя много лет после выхода. Значение художественного произведения никогда не ограничивается намерениями его создателя, а говоря о намерениях Оруэлла, можно утверждать, что их зачастую искажают или игнорируют, поэтому стоит поговорить о его романе, чтобы понять его как книгу, а не как набор расхожих цитат. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это произведение искусства и определенное миропонимание.
Эта книга – история романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Существует несколько биографий Оруэлла и несколько академических исследований интеллектуального содержания романа, но никто не пробовал объединить эти два направления, а также описать влияние книги на мировую культуру. Я заинтересовался жизнью Оруэлла исключительно для исследования пути, который привел его к пониманию того, что систематически уничтожается все, что ему дорого, – честность, приличия, справедливость, память, история, ясность, здравый смысл, благоразумие, Англия и любовь. Это означает, что рассказ начнется с 1936 года, когда он поехал воевать в Испанию. Именно в Испании Оруэлл понял, как с помощью политических уловок можно извратить мораль, язык и правду. Я буду писать о том, что он делал во время Второй мировой войны, как служил в ополчении, работал на BBC, о литературном Лондоне и том, как он уехал на остров Джура, где и написал свой роман. Я не сторонник историй о том, что «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это вой тоски одинокого и умирающего человека, у которого не было будущего. Я хочу понять, что он думал и как пришел к выводам, которые у него появились.
Оруэлл писал «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» для того, чтобы это произведение стало квинтэссенцией идей, которые он развивал всю свою жизнь. Роман стал результатом многолетних размышлений, писательской работы и чтения об утопиях, супергосударствах, диктаторах, заключенных, пропаганде, технологиях, власти, языке, культуре, классах, сексе, жизни в деревне и крысах и о множестве других вещей, которые смешались до такой степени, что уже невозможно определить источник, подтолкнувший его к той или иной мысли или фразе. Несмотря на то что он сам очень мало говорил о том, как зародилась и развивалась в его уме эта книга, мы можем обратиться к его записям объемом несколько тысяч страниц. Даже если бы Оруэлл не умер, а прожил еще несколько десятков лет, после романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», поставившего определенную точку в его творческом пути, ему бы пришлось как бы заново начинать свою писательскую карьеру. В первой части книги я расскажу об Оруэлле и мире, в котором он вращался: о людях, с которыми общался, новостях, за которыми следил, и о книгах, которые читал. Три главы посвящены творчеству писателей, повлиявших на создание романа Оруэлла: произведениям Герберта Джорджа Уэллса и роману Евгения Замятина «Мы», а также литературным жанрам утопии и антиутопии. Оруэлл был знаком со всеми упомянутыми книгами, фильмами и пьесами, если только нет соответствующей оговорки. Во второй части книги – исследование влияния романа Оруэлла на культурную и политическую жизнь, начиная со смерти автора и до настоящего времени. Мы будем говорить об Олдосе Хаксли и Эдварде Моргане Форстере, Уинстоне Черчилле и Клементе Эттли, Айн Рэнд и Джозефе Маккарти, Артуре Кёстлере и Ханне Арендт, Ли Харви Освальде и Эдгаре Гувере, Маргарет Этвуд и Маргарет Тэтчер, ЦРУ и BBC, Дэвиде Боуи и сериале «Заключенный», о кинокартинах «Бразилия» и «Лига выдающихся джентльменов», «Заводной апельсин» и «Дитя человеческое», Эдварде Сноудене и Стиве Джобсе, Ленине, Сталине и Гитлере. Мы затронем вопросы о связи романа с современной политической ситуацией, а иногда эта связь будет понятной без каких-либо моих дополнительных комментариев. Мне не хотелось бы указывать на совершенно очевидные вещи, поэтому прошу читателя при чтении текста просто иметь в виду власть, которая нами сейчас управляет.
Несколько слов о терминологии. Определение «оруэллианский» имеет два противоположных значения. Это то, что имеет отношение к стилю и ценностям писателя Оруэлла, а также события и положение дел в современном мире, угрожающие этим ценностям. Во избежание неправильных толкований я буду использовать определение только во втором значении, а для первого значения буду использовать фразу «в стиле Оруэлла» (Orwell-like). Кроме того, я буду использовать британское написание названия романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», а не «1984» (числовое обозначение названия романа будет использовано только в цитатах других людей). Мне кажется, что буквенное написание выглядит и воспринимается серьезнее.
«Успех Оруэлла объясняется тем, что он писал правильные книги в правильное время»5, – подчеркивал философ Ричард Рорти. До издания повести «Скотный двор» и романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Оруэлл был, бесспорно, заметным человеком в литературных и политических кругах Британии, но не популярным. Сейчас постоянно переиздаются его труды, включая и те, которые он сам считал неудавшимися экспериментами и литературной поденщиной. При желании можно прочитать практически все сохранившиеся до наших дней документы, когда-либо написанные Джорджем Оруэллом. Все это благодаря титаническому труду профессора Питера Дэйвисона, составившего полное собрание сочинений писателя[2]. Читатели первого издания романа в 1949-м знали об Оруэлле гораздо меньше, чем могли бы знать сейчас.
Прекрасно понимая, что Оруэлл очень внимательно относился к тому, чем делиться с широкой публикой, я читал некоторые его тексты не без чувства вины. Писатель был бы в ужасе от повторной публикации большинства своих журналистских работ, не говоря уже о личной переписке. Тем не менее практически все эти материалы стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Даже когда он был болен, чувствовал, что устал от работы, отчаянно стремился писать что-то другое, Оруэлл постоянно обдумывал проблемы, многие из которых затронул в своем самом известном романе. Он отказывался подчиняться идеологии или какой угодно линии партии, и даже тогда, когда оказывался неправ (что случалось довольно часто), он был неправ совершенно искренне. Оруэлл обладал тем, что Чарльз Диккенс называл «свободным умом»6. Оруэлл не был уникальным гением (в связи с этим я хотел бы рассказать о некоторых его менее известных современниках), но он был единственным писателем своей эпохи, которому удалось так много сделать хорошо.
Школьный друг Оруэлла Сирил Коннолли вспоминал, что в нем «что-то светилось, отчего хотелось, чтобы ты нравился ему чуточку больше»7. Именно это качество прослеживается в творчестве Оруэлла и заставляет его поклонников стремиться поступать так, чтобы получить воображаемое одобрение писателя. У меня нет никакого желания представлять святым человека, весьма скептически относившегося к святым, утопиям и перфекционизму в целом. Я могу говорить об этом человеке и о его романе, только будучи совершенно откровенным по поводу его недостатков и совершенных им ошибок. Несмотря на то что его проза создавала иллюзию того, что ее автор – приличный и здравомыслящий человек, говорящий очевидные вещи, которые читатель подсознательно знал или о которых догадывался, Оруэлл как человек мог быть резким, раздражительным, извращенным, склонным к преувеличениям и в определенных вопросах крайне ограниченным. Несмотря на его ошибки, мы ценим Оруэлла и его творчество потому, что он оказался прав по многим вопросам оценки фашизма, коммунизма, империализма и расизма, в то время когда были неправы те, кто по своему положению должен был бы лучше разбираться в сложившейся ситуации.
Оруэллу казалось, что он живет в проклятую эпоху. Он мечтал о другой жизни, в которой мог бы посвятить себя садоводству и написанию художественной литературы, а не о том, чтобы находиться в ситуации, «заставившей стать автором памфлетов»8. Но жизнь сложилась так, как она сложилась. Оруэлл обладал талантом, который помог ему проанализировать и объяснить события этой бурной проклятой эпохи. Его основные ценности – честность, порядочность, стремление к свободе и справедливости – кажутся слишком общими, если перечислить их списком, однако мало кто из его современников в сложные годы XX века так серьезно относился к этим ценностям в личной и общественной жизни. Оруэлл всегда стремился говорить правду и уважал тех, кто так поступал. По его мнению, каким бы соблазнительным и удобным ни казалось все то, что построено на лжи, оно не имело никакой ценности. Его честность была напрямую связана со стремлением понять, почему он думает именно так, а не иначе, и постоянной готовностью провести переоценку взглядов. Один из страстных поклонников творчества Оруэлла писатель Кристофер Хитченс говорил: «Имеет значение не то, что тыд умаешь, а то, как ты это думаешь»9.
Я хочу, чтобы у читателя сложилось четкое представление о том, каким было отношение Оруэлла к важнейшим проблемам своего времени, как и почему это отношение менялось. Я не собираюсь гипотетически рассуждать о том, как мог бы Оруэлл отнестись, скажем, к Брекситу. Подобные умозрительные рассуждения можно, конечно, было бы подкрепить определенными цитатами, но такой подход мне не близок. Помнится, что в 1993 году премьер-министр от консерваторов Джон Мейджор процитировал строчку из Оруэлла: «Старые девы едут на велосипедах к святому причастию в утреннем осеннем тумане»10, совершенно позабыв о том, что эта цитата взята из эссе «Лев и единорог», в которой писатель выступил со страстной защитой социализма. Когда на посвященном самым запредельным конспиралогическим теориям сайте InfoWars цитируют Оруэлла, можно быть уверенным в том, что понятие двоемыслия является совершенно реальным.
Социалисты, консерваторы, анархисты, либералы, католики и либертарианцы самых разных мастей утверждали, что роман отражает их ценности и взгляды, а Милан Кундера считал, что произведение Оруэлла является «политической мыслью, замаскированной под роман»11. Бесспорно, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» представляет собой не такую ясную и понятную аллегорию, как, скажем, «Скотный двор», в котором связь повествования с реальным миром является более очевидной. На самом деле достаточно простая проза Оруэлла создает сложный и многогранный мир. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» часто называют антиутопией, хотя его с таким же успехом, а также в той или иной мере можно было бы назвать сатирой, предупреждением, политической декларацией, психологическим триллером, шпионским романом, готическим кошмаром, произведением постмодернизма или любовной историей. Большинство людей читают роман в юности или молодости, он их ранит, производит колоссальное впечатление. (В книге, пожалуй, описано больше страданий и содержится меньше оптимизма, чем в любом другом литературном произведении, входящем в школьную программу.) После чего уже мало кто перечитывает произведение во взрослом возрасте. А это, конечно, немного печально. В зрелом возрасте этот роман кажется еще более странным и насыщенным, чем многие помнят его по первому с ним знакомству, и я настоятельно рекомендую вернуться к нему. Как бы там ни было, но в приложении я дал его краткое содержание, описал героев и напомнил ключевые понятия.
Сам я впервые прочитал роман в подростковом возрасте, проживая в южной части Лондона. Как говорил сам Оруэлл, книги, которые мы читаем в молодости, остаются с нами навсегда. Роман впечатлил меня. Но надо иметь в виду то, что дело происходило в 1990 году, когда было очевидно, что коммунизм и апартеид уходят с исторической сцены, положение дел в мире не казалось таким уж оруэллианским, а общее настроение было позитивным. Даже после терактов 11 сентября в США актуальность романа не сильно выросла, его цитировали в контексте политического языка, СМИ или слежки за гражданами, но не для описания ситуации в целом. Демократия шагала по планете, и большинство людей считало, что интернет – это что-то исключительно положительное.
Однако пока я планировал написание этой книги и работал над ней, ситуация изменилась. Люди с тревогой начали вспоминать политические события 1970-х и, что гораздо хуже, 1930-х. В книжных магазинах появились издания с названиями «Как кончается демократия, предупреждение о фашизме», «Дорога в несвободу» и «Смерть правды», в которых обильно цитировали Оруэлла12. Вышло новое издание «Истоков тоталитаризма» Ханны Арендт, которое рекламировали как «нон-фикшн концовка романа “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”»13. Переиздали и написанный в 1935 году роман «У нас это невозможно» Синклера Льюиса об американском фашизме. Вышел довольно тревожный сериал «Рассказ служанки», адаптированный по роману, написанному Маргарет Этвуд в 1985-м. Героиня романа Фредова, роль которой исполняет Элизабет Мосс, говорит: «Раньше я спала. Вот так мы все это и пропустили»14. Но мы-то уже не спали. Эта реплика напомнила мне цитату, которую Оруэлл написал о фашизме в 1936-м: «Если вы делаете вид, что это всего лишь аберрация, которая исчезнет сама по себе, то вы видите сны, которые закончатся, когда кто-нибудь ударит вас резиновой дубинкой»15. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это книга, которая должна была «разбудить» людей.
«Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» стал первым полноценным романом-антиутопией, написанным с пониманием того, что антиутопия является совершенно реальной. Эту антиутопию уже создали в Германии и СССР продолжал создавать в странах Восточной Европы, в которых одни люди заставили других жить и умирать за железным занавесом. Сейчас эти режимы исчезли, но роман Оруэлла продолжает напоминать нам о самых страшных кошмарах, форма и содержание которых могут постоянно меняться. «Для меня это греческий миф. Бери его и делай с ним все что хочешь, чтобы исследовать самого себя»16, – говорил Майкл Рэдфорд – режиссер экранизации романа, сделанной в 1984-м. «Это зеркало, в котором каждая эпоха видит свое отражение»17, – утверждал в 2013-м один из актеров театральной постановки, сделанной Робертом Ике и Дунканом Макмилланом. Певец Билли Брэгг утверж дает: «Каждый раз, когда я его перечитываю, он кажется мне совершенно другим»18.
То, что в наше время роман не потерял своей актуальности, можно воспринимать как обвинение и политиков, и граждан. Этот роман является предупреждением, а также напоминанием о неприятных уроках, о которых мы, кажется, позабыли после смерти писателя, в особенности тех, которые говорят о том, какой слабой может быть правда по сравнению с властью. Я не буду утверждать, что роман является как никогда актуальным, но, черт побери, он гораздо более актуальный, чем нам могло бы хотеться.
Надеясь, что мой рассказ не слишком искажает действительность, я все же убежден, что, описывая такие события, никто не может оставаться совершенно объективным.
Часть I
1
История остановилась
Мы живем в мире, в котором никто не является свободным, практически никто не чувствует себя в безопасности, в котором почти невозможно быть честным и остаться в живых1.
Оруэлл, «Фунты лиха в Париже и Лондоне», 1937
Незадолго до Рождества 1936 года Джордж Оруэлл вошел в здание лондонской редакции The New English Weekly. Он был одет, словно отправляется в путешествие, и в руке у него был тяжелый чемодан. Оруэлл заявил: «Я отправляюсь в Испанию»2.
– Зачем? – удивился слегка пижонского вида француз Филип Майре, он же редактор издания.
– Кто-то же должен остановить фашизм, – последовал ответ.
Кем был этот стоявший в кабинете Майре тридцатитрехлетний человек? Какое впечатление он производил? Он был 192 сантиметров ростом и носил обувь 45-го размера. У него были крупные выразительные руки. Казалось, что его руки и ноги были приклеены к телу, и складывалось ощущение того, что он не очень хорошо понимал, что с ними делать и куда деть. Лицо его было бледным, худым и казалось слишком рано состарившимся. Вокруг рта легли настолько глубокие морщины, что казалось, будто он долго и благородно страдал, и из-за них друзья зачастую сравнивали его с Дон Кихотом или святым с картины Эль Греко. У Оруэлла были светло-голубые глаза, светившиеся умом и состраданием. На его губах часто появлялась ироническая улыбка, и иногда он разражался громким смехом. Волосы на голове торчали, словно на щетке из щетины. Одежда на нем была поношенная. Казалось, что она висит, как на вешалке. Аккуратной была лишь тонкая линия подстриженных усиков. От него пахло жженным табаком и, по утверждению некоторых, сложно определимым запахом болезни. Говорил он сухо, хрипло и монотонно, старался избегать акцента и выговора представителей высшего класса, но в его речи слышались неистребимые нотки человека, который получил образование в Итонском колледже. При первом знакомстве он производил впечатление отстраненной персоны, этакий сухой и педантичный чудак. Те, кому довелось узнать его ближе, вскоре говорили, что, несмотря на свою внутреннюю сдержанность, он был человеком щедрым и с хорошим чувством юмора. Он твердо верил в то, что надо много работать и скромно отдыхать. Оруэлл незадолго до этого женился на умнице и выпускнице Оксфорда Эйлин О’Шонесси. Он интересовался политикой, но не был приверженцем той или иной идеологии. За плечами у него был большой жизненный опыт, ему пришлось много путешествовать, и он говорил по-французски.
Важно также понимать, кем Оруэлл тогда не был. Он еще не был известным писателем, убежденным социалистом и экспертом в вопросах тоталитаризма. Он был всего лишь Джорджем Оруэллом. Испания вдохновила и изменила его, стала поворотным пунктом всей его жизни.
Позднее он говорил своему другу Артуру Кёстлеру: «История остановилась в 1936 году»3. Оруэлл имел в виду тоталитаризм и Испанию. История остановилась, и начался «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».
«Приблизительно где-то до тридцати лет я всегда планировал свою жизнь не только исходя из предположения о том, что любое мое серьезное предприятие обречено на провал, но и из того, что мне суждено прожить всего несколько лет»4, – писал Оруэлл в середине жизни.
Оруэлл, или, как его тогда звали, Эрик Блэр, родился в Индии 25 июня 1903 года. Его мать Ида, наполовину француженка, вращалась среди фабианцев и суфражисток и была умной барышней. Когда Эрику исполнился год, они с матерью отправились в Англию. Его отец Ричард Блэр, чиновник среднего ранга, работал в Опиумном департаменте британской колониальной администрации. Он снова появился в жизни сына в 1912-м в виде «престарелого мужчины преклонного возраста, бесконечно говорившего “Не надо”». В романе Уинстона Смита преследуют мысли о детской измене матери и сестры, но он практически не помнит своего отца.
По его собственным словам, Оруэлл родился в социальной среде «нижней части верхней прослойки среднего класса»5. Не самый благополучный пласт английской классовой системы, представители которой имели манеры и претензии богачей, но не их капиталы, поэтому тратили большую часть своих денег на то, чтобы «поддерживать соответствующий внешний вид». Позднее Оруэлл со смущением, стыдом и отвращением писал о том, что в юности был «одиозным маленьким снобом»6, то есть именно тем, кем его должны были сделать принадлежность к своему классу и полученное образование. «Снобизм, если его не вырвать с корнем, как сорняк, так и остается с тобой до могилы». В возрасте с восьми до тринадцати лет он обучался в небольшой частной школе св. Киприана в Суссексе, которую люто ненавидел до конца жизни. «Неудача, неудача, неудача, неудача в прошлом, неудача в будущем – вот самое глубокое убеждение, которое я вынес»7.
В 1940 году появилось издание «Писатели XX века», для которого Оруэлл коротко писал о себе так: «В период 1917–1921 я учился в Итоне. Мне повезло, и я попал туда по стипендии, я не трудился и мало чему научился и не считаю, что образование в Итоне оказало на меня существенное влияние»8. Вполне возможно, что Оруэлл преувеличивал презрение, которое коммерческие ученики испытывали к тем, кто обучался по стипендии, но бесспорным остается то, что студентом он был посредственным и мучился от чувства одиночества и от того, что находился не на своем месте. В колледже его считали «большевиком», хотя все разговоры о социализме были просто модной позой, не имеющей под собой никакого серьезного убеждения. Один из однокурсников вспоминал: «Он был болезненно обидчивым мальчиком, которому нравилось, чтобы вокруг было все не так. Было ощущение, что он считает, будто смысл его жизни в том, чтобы все вокруг него было правильно»9. Другой однокурсник говорил: «Он был скорее насмешником, чем бунтарем. Всегда словно стоял в стороне и постоянно наблюдал. Постоянно»10.
После окончания обучения в Итоне Оруэлл не стал поступать в университет, а поступил на службу в рядах английской полиции в Бирме, в стране, в которой выросла его мать. Это странное решение он никогда не объяснял ни друзьям, ни читателям. На время он отодвинул планы стать писателем, но пребывание в Бирме дало ему материал для вполне приличного романа («Бирманские дни»), двух очень хороших эссе: «Казнь через повешение» и «Как я стрелял в слона», а также укрепило веру в то, что живой жизненный опыт ничем не заменишь. Оруэлл недолюбливал интеллектуалов и даже само это слово часто писал, используя «иронические» кавычки. Интеллектуалы, по его мнению, полностью полагались на теорию и предположения, а он никогда до конца ни во что не верил, если это пережил. Утверждение «Чтобы ненавидеть империализм, ты должен стать его частью»11 является, конечно, ошибочным обобщением, но в его случае это заявление было правильным. На языке Оруэлла «ты» часто означало «я».
Бирма оказалась для него аверсионной терапией, или лечением посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения. Он увидел, как власть извращает и делает ограниченными членов правящего класса и каким лицемерием все это прикрывается. С тех пор у него появилось отвращение к подавлению любого толка, и на короткий промежуток времени он стал кем-то вроде анархиста. Но вскоре решил, что все это «сентиментальная ерунда»12. Оруэлл вернулся в Англию в 1927-м (на самом деле поехал в отпуск, да так и остался) с ощущением «невероятной тяжести груза, который я должен искупить»13. Чисто практически это выразилось в мазохистском желании ставить себя в неудобные и даже опасные для жизни ситуации. «Как можно писать о бедных, если ты сам хотя бы на время не станешь бедным?»14 – спросил он однажды своего друга. Познакомившийся в то время с Оруэллом библиотекарь проницательно отметил, что тот находился «в процессе перестройки самого себя»15.
Заявив, что у него «не было интереса к социализму и каким-либо другим экономическим теориям»16, Оруэлл решил оказаться в мире угнетенных – тех, кто, не имея работы, собственности или какого угодно статуса, вышел за рамки классовой системы, а скорее опустился на дно общества. В конце 1920-х годов Оруэлл много и плотно общался с английскими бомжами и работал посудомойщиком в парижском ресторане. «Это как бы мир внутри мира, маленькая нищенская демократия, пожалуй, максимальное приближение к демократии»17, – писал он. Редактор журнала The Adelphi Ричард Риз говорил, что Оруэлл выбрал этот путь «в качестве покаяния и искупления, для того чтобы смыть с себя налет империализма»18. Эта nostalgie de la boue/ностальгия по грязи предвосхитила вылазки героя романа Уинстона Смита в населенные пролами районы. Так в 1933 году появилась повесть Оруэлла «Фунты лиха в Париже и Лондоне».
С появлением этот повести появился и новый автор – Джордж Оруэлл. Писатель взял псевдоним, для того чтобы не шокировать членов своей семьи, а также в качестве предосторожности и возможности дистанцироваться от издания, если его писательская карьера не будет успешной. Впрочем, ему никогда не нравилось собственное имя Эрик, так что он хотел его изменить. Оруэлл – название реки, протекающей в графстве Суссекс. Это сугубо английское название понравилось ему больше, чем такие чисто английские псевдонимы, как Кеннет Майлз, Пи. Си. Бертон и Эйч. Льюис Олвэйз. Выбранный им псевдоним оказался удачным – прилагательное «олвэйзианский», на мой взгляд, звучит не особо грациозно и привлекательно.
К 1936-му Оруэлл был автором трех романов, одной книги нон-фикшн, нескольких довольно слабых стихов и ряда журналистских работ. Достигнутые им успехи не сулили успешной карьеры. Он выживал при помощи дополнительных заработков – работал учителем и продавцом в книжном магазине. В 1936 году вышел его третий роман «Да здравствует фикус!», в котором он нарисовал свой собственный достаточно мрачный автопортрет. Главный герой романа Гордон Комсток – выходец из слоев «захудалого, но благородного»19 среднего класса. Гордон мечтает стать писателем и зарабатывает на жизнь продавцом в книжном магазине. Ему еще «нет и тридцати, но он уже изрядно потрепан[3]. Очень бледный, с неистребимо горькими морщинами»20. Его пессимизм, мизантропия и жалость к самому себе принимают настолько клаустрофобические масштабы, что признание буржуазных ценностей, которые символизирует комнатное растение фикус, становится своего рода катарсисом. Комсток – это карикатура на самого Оруэлла, изображение того, каким бы мог стать сам автор романа, если бы поддался мрачным и горестным настроениям.
В январе 1936-го Оруэлл принимает предложение издателя Виктора Голланца – энергичного и достаточно грубого человека еврейской национальности, симпатизирующего социалистам. Голланц ангажирует Оруэлла на исследование тяжелой доли рабочих на севере Англии. В следующем году вышла первая часть книги «Дорога на Уиган-Пирс», ставшая блестящим примером социальной журналистики, где автор при помощи яркого описания видов, звуков, запахов и вкусов вызывает сострадание читателя к тяжелой судьбе рабочего класса. Увиденная и описанная в книге сцена, в которой женщина стоит на коленях, пытаясь прочистить засор в трубах, настолько поразила воображение писателя своей жестокой банальностью, что спустя много лет он возродил ее в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Оруэлла поразило выражение на ее лице, и он написал: «Она хорошо понимала, что с ней происходит»21. Чтобы раскрыть характер персонажа (будь то Диккенс, Гитлер, испанский ополченец или Большой Брат), он часто упоминал или описывал лица. В романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» во Взлетной полосе I (то бишь в Англии) существует понятие «лицепреступления»22 – придание неположенного выражения лицу, что уже являлось наказуемым преступлением. О’Брайен говорит о тирании как «сапоге, топчущем лицо человека – вечно»23.
Несмотря на то что Оруэлл сознательно преуменьшает радости жизни рабочих, чтобы показать их страдания, в первой части «Дороги на Уиган-Пирс» он описывает их как живых людей, а не цифры статистики, символизирующие угнетенные массы. «Боюсь, что некоторые части книги я запорол»24, – говорил Оруэлл писателю, выходцу из рядов пролетариата Джеку Коммону. Скорее всего, Оруэлл имел в виду более эссэистскую вторую часть книги, о которой позднее говорил, что она не стоит того, чтобы ее перепечатывать.
Начало второй части книги представляет собой подобие мемуаров, в которых Оруэлл с подкупающей искренностью описывает эволюцию своего политического сознания. Он рассказывает о том, что с рождения его учили «ненавидеть, бояться и презирать рабочий класс»25, и эта его история делает книгу как личным покаянием, так и образовательным материалом. Правда, при этом в ней содержалось много сумбурной полемики. Оруэлл предполагал, что социализм действительно необходим, а отсутствие его популярности объясняется имиджем, который «отгоняет от него людей, которые должны собираться для того, чтобы его поддержать»26. Он считал, что представление о социализме не дает людям понять фундаментальные основы этой системы, поддерживающей идеалы справедливости, свободы и приличий. По мнению Оруэлла, это происходило, главным образом, по двум причинам. Первая – в социализме присутствует культ машин, что вызывает в умах людей малопривлекательные картины «аэропланов, тракторов и огромных блестящих фабрик из стекла и бетона»27. Вторая причина – это капризность среднего класса. Оруэлл упорно не хочет замечать существование социалистов в среде рабочего и профсоюзного движения, поэтому продвигает свои собственные эксцентричные предрассудки через воображаемый менталитет простого человека, критикуя фетиши и слабости, благодаря которым им (то есть ему) социализм кажется непривлекательным. Среди этих фетишей и слабостей он называет вегетарианцев, трезвенников, нудистов, квакеров, любителей сандалий, фруктовых соков, марксистского жаргона в виде слова «товарищ», людей, носящих рубашки фисташкового цвета, «топящих» за ограничение рождаемости, йогу, бороды и Уэлин-Гарден-Сити – городок в графстве Хартфордшир, спланированный и построенный на утопических принципах[4]. Несмотря на то что Оруэлл утверждает в книге, что завел этот разговор исключительно из любви к искусству, складывается ощущение того, что ему больше хочется посмеяться над причудами и странностями меньшинства социалистов, чем обсуждать и защищать другие формы социализма. После таких заявлений он заканчивает «Дорогу на Уига н-Пирс» призывом к «левым» всех мастей и телосложений забыть о разногласиях и выступить вместе»28, который сложно воспринимать серьезно.
Подобные заявления не особо понравились издателю Голланцу, который незадолго до этого вместе с парламентарием от партии лейбористов Джоном Стрейчи и политологом Гарольдом Ласки основал «Клуб левой книги» (Left Book Club) для продвижения социалистических идей. Ласки, а он в то время был самым влиятельным интеллектуалом социалистического толка, назвал первую часть книги «Дорога на Уиган-Пирс» «замечательной пропагандой наших идей»29. Несмотря на это Голланцу пришлось написать соответствующее вступление к изданию для клуба книги Оруэлла, чтобы дистанцироваться от высказанной второй части, в которой писатель сурово критикует социалистические идеи. В этом вступлении Голланц достаточно прозорливо высказался о парадоксальном характере Оруэлла: «На самом деле он является экстремальным интеллектуалом и одновременно ярым антиинтеллектуалом. Кроме этого он все еще ужасный сноб (и должен простить меня за эти слова) и искренне ненавидит все формы снобизма»30. До самого конца своей жизни Оруэлл признавал, что микробы всего того, что он критикует, живут в нем самом. Понимание своих собственных недостатков подсказывало ему то, что не стоит тешить себя утопическими надеждами на совершенство человека.
Голланц также писал о том, что Оруэлл так и не определил ту форму социализма, которая ему нравится, и не объяснил, как к ней можно прийти. Джон Кимче, работавший вместе с Оруэллом продавцом в книжном магазине и позднее ставший его редактором, называл писателя «инстинктивным социалистом»31 и добавлял, что тот был «очень порядочным, но, я бы сказал, не особо разбирающимся в сложных политических и военных вопросах». Какой бы фрагментарной и странной ни была критика Оруэллом социализма, его намерения были самыми искренними. Он считал, что «ничто другое не сможет спасти нас от отчаяния настоящего и кошмара будущего»32, и если социалистические идеи окажутся недостаточно убедительными для рядовых британцев, то народное недовольство обязательно использует кто-нибудь наподобие Гитлера. Британский социализм, писал он, «пахнет запахом сумасшедшей чудаковатости, преклонением перед машинами и глупым культом России. Если нам не удастся быстро избавиться от этого запаха, то фашизм может победить»33.
В тот период, когда Оруэлл написал эти слова, он уже планировал вступить в схватку с фашизмом. Редактор Adelphi Ричард Риз знал Оруэлла с 1930-го, но только когда его друг поехал в Испанию, «начал понимать, что тот был выдающимся человеком»34.
«Гражданская война в Испании является одним из относительно небольшого количества примеров того, когда широко принятой версией событий является более убедительная версия побежденных в этом конфликте, а не победителей»35, – писал историк Энтони Бивор. Более того, одни из наиболее популярных и читаемых мемуаров, посвященных этой войне, – «Памяти Каталонии» Оруэлла – были написаны человеком, который сражался на стороне изгоев и максимально проигравших даже среди проигравших – Partido Obrero de Unificación Marxista (Рабочая партия марксистского единства), сокращенно ПОУМ (POUM). Согласитесь, что это должно обуславливать довольно специфический взгляд на развитие событий. ПОУМ была небольшой организацией как по количеству членов, так и по влиянию, слабой в военном смысле и политически не очень популярной. Поэтому, когда современники, а позднее и историки утверждали, что книга Оруэлла представляет искаженную картину войны, нельзя сказать, что они были неправы, однако все, что было написано Оруэллом, являлось чистой правдой о той войне, в которой он участвовал.
В феврале 1936 года, в то время когда Оруэлл был в Уигане, избиратели Испанской республики, существовавшей уже пять лет, с небольшим перевесом голосов выбрали правительство Народного фронта, состоявшее из анархистов, социалистов, коммунистов и либеральных республиканцев. Это повергло в ужас опору реакционного монархического движения: представителей церкви и армию. 17 июля, после пятимесячного периода нестабильности, генерал Франсиско Франко поднял мятеж на территории Марокко и Канарских островов, принадлежавших Испании. Началась гражданская война, война фашизма с коммунизмом. Германия и Италия моментально начали поставлять Франко вооружение и предоставлять советников. Франция и Англия не придумали ничего лучше, как ввести эмбарго на поставки оружия республиканцам, поэтому главным союзником республиканцев стал СССР, что в конечном счете имело не самые лучшие последствия.
Оруэлл внимательно следил за развитием гражданской войны в Испании. В самом конце «Дороги на Уиган-Пирс» есть упоминание битвы за Мадрид, которая состоялась в ноябре. Оруэлл отправился в Испанию, чтобы бороться с фашизмом и защищать «самую обычную порядочность»36, но попал в бурлящий котел политических аббревиатур, от которых, как выяснилось, зависело, выживет ли человек или умрет. Необходимо объяснить, что стояло за, как выразился писатель, «чумой аббревиатур»37. Объединенная социалистическая партия Каталонии (ОСПК) была связана с быстро растущей коммунистической партией Испании, которая благодаря помощи СССР была самой хорошо вооруженной группировкой. Существовало два объединения анархистов: Федерация анархистов Иберии (ФАИ) и Национальная конфедерация труда (НКТ). Из рядов Всеобщего союза трудящихся вышел председатель правительства Франсиско Ларго Кабальеро. ПОУМ, во главе которой стоял сорокачетырехлетний Андреу Нин, была марксистской рабочей партией, но ее позиции были не самыми выгодными на политической арене (лидеры партии не признавали Сталина и поругались с Троцким). Между левыми партиями и объединениями шла своя гражданская война. Испанские коммунисты приняли задуманную в Москве стратегию народного фронта – создание союза антифашистских сил с капиталистами. Более того, они настаив али на том, что сначала надо выиграть гражданскую войну, а потом уже делать революцию. Анархисты и ПОУМ считали, что победа над фашистами без революции не только неприемлема, но и невозможна, следовательно, с коммунистами у них были серьезные противоречия.
То, что Оруэлл присоединился именно к ПОУМ, можно задним числом назвать чистым донкихотством. Позднее он писал: «Я не только не интересовался политической ситуацией, но и не имел о ней никакого понятия»36. Оруэлл признался Джеку Коммону в том, что если бы лучше разбирался в политической ситуации, то присоединился бы к анархистам или даже пошел добровольцем в организованные коммунистами интернациональные бригады. Для того чтобы его приняли в ряды вооруженного формирования, Оруэллу нужно было рекомендательное письмо, и он обратился к сталинисту и секретарю коммунистической партии Великобритании Гарри Поллиту, который счел писателя политически ненадежным (коим Оруэлл был и чем страшно гордился) и в помощи отказал. Помог Феннер Броквей из Независимой рабочей партии (НРП) – небольшой группировки, придерживающейся социалистических взглядов и имевшей дружеские отношения с ПОУМ. Вот таким образом Оруэлл и оказался в ПОУМ. С точки зрения писателя, как ПОУМ, так и НРБ можно было доверять, обе организации осуждали чистки и показательные процессы, происходившие в СССР.
Среди воевавших за республиканцев иностранцев многие, как и Оруэлл, были идеалистами, которых отличало упорство и непонимание отношений левых организаций и фракций. Для борьбы с фашизмом в страну приехали самые разные люди: авантюристы, мечтатели, поэты, сантехники, убежденные марксисты и те, кто не чувствовал себя на родине как дома. Один из добровольцев назвал этих людей «миром, в котором потерянные и одинокие люди могли ощущать свою важность»37. В интернациональных бригадах служило приблизительно 35 000 человек из пятидесяти трех стран и еще 5000 иностранцев воевали в рядах военных образований анархистов и ПОУМ38. Во время гражданской войны Испанию посетили более тысячи журналистов и писателей, включая Эрнеста Хемингуэя, Марту Геллхорн, Антуана де Сент-Экзюпери и поэта Стивена Спендера, который позднее писал: «Частично это была война анархистов, частично – поэтов»39. Мало кто из иностранцев (если кто-либо вообще) до приезда в страну понимал запутанную политическую ситуацию в Испании, но, как писал британский журналист Малкольм Маггеридж: «Было очевидно, что силы добра и зла в Испании наконец сошлись в кровавой битве»40.
Оруэлл выехал из Лондона 22 декабря и направился в Испанию через Париж, в котором посетил американского писателя Генри Миллера, считавшего, что рисковать собственной жизнью ради политических убеждений – глупая блажь, и попытавшегося отговорить Оруэлла. «Этот Оруэлл был по-своему замечательным парнем, который, как я в конце концов решил, оказался просто глупым, – заявил Миллер много десятилетий спустя. – Как и большинство англичан, он был идеалистом, и, как мне показалось, глупым идеалистом»41. Оруэлл пересек франко-испанскую границу и оказался в Барселоне на второй день после Рождества.
Каталония была полунезависимым регионом, в котором существовала долгая традиция анархизма. После мятежа Франко в Каталонии началось активное антикатолическое движение, в результате которого сожгли много церквей и убили много священников. Представителей буржуазии не трогали, но банки, фабрики, отели, рестораны, кинотеатры и такси экспроприировали и украсили аббревиатурами НКТ и ФАИ. Австрийский писатель Франц Боркенау, с которым подружился Оруэлл, побывал в Испании в августе и застал конец революционного куража. «Это было что-то удивительное. Такое ощущение, словно я приехал на континент, подобный которому никогда не видел»42, – писал австриец. Школьный приятель Оруэлла Сирил Коннолли также побывал в Испании, что сбило с него снобскую спесь. «Казалось, что массы, которым обычно приписывают инстинктивную глупость и желание преследовать, расцвели и превратились в какой-то цветущий сад человечества»43, – писал Коннолли.
Не совсем понятно, что было у Оруэлла в приоритете перед поездкой в Испанию: хотел он сражаться, а потом решил написать про войну, или наоборот. Представитель НРП в Барселоне Джон Макнейр вспоминал, что Оруэлл вошел в его офис и заявил: «Я приехал, чтобы в качестве ополченца бороться с фашизмом»44, но в эссе «Памяти Каталонии» Оруэлл намекает на то, что его главной мотивацией была журналистика. Как бы там ни было, после нескольких дней пребывания в Испании он решил сражаться и писать.
Фронт оказался «плохой имитацией 1914–1918 годов: позиционная война, траншеи, артиллерия, вылазки, снайперы, грязь, колючая проволока, вши и стагнация»45. Большую часть времени он провел в рядах 29-й дивизии ПОУМ, в траншеях Арагонского фронта, проходивших под местечком Алькубьерре, которое республиканцы защищали от наступлений франкистов из городов Сарагоса и Уэска, там, где имели серьезную поддержку. Оруэлла волновали главным образом следующие, перечисленные в порядке убывания важности вещи: «дрова, еда, табак, свечи и…» – в самую последнюю очередь – «…противник»46. У подразделений ПОУМ не было советского оружия, поэтому ополченцы оказались не в состоянии начать наступление на позиции фашистов. Не говоря уже о современном оружии, у ополченцев не было военной формы, касок, штыков, биноклей, карт и фонариков. Оруэллу выдали винтовку Маузера образца 1896 года. Он был возмущен ощущением бесполезности и бездействия, проклиная фронт теми же словами, которыми описывал атмосферу уныния и скуки семьи Комсток в романе «Да здравствует фикус!»: «Никогда ничего не происходило»47. Командир его батальона бельгиец Георгес Копп говорил своим подчиненным: «Это не война. Это комическая опера, в которой иногда кто-то умирает» 48. Однако в траншеях Оруэлл почувствовал новый вид равноправия, подобие которому он ранее наблюдал среди бомжей, что в конце концов и сделало из него социалиста. Он «дышал воздухом равенства»49. Позднее писатель подчеркивал, что, несмотря ни на что, благодаря этому чувству он покинул Испанию «с не меньшей, а с большей верой в порядочность людей»50.
Другим, более материальным утешением стали посылки с шоколадом, сигарами и чаем из магазина Fortnum & Mason, которые он стал получать от жены Эйлин, она приехала в феврале в Испанию и начала работать секретаршей Джона Макнейра в Барселоне. Оруэлл познакомился с Эйлин на вечеринке в 1935 году, и они поженились за восемь месяцев до его отъезда в Испанию. Во многих смыслах они с Эйлин были идеальной парой. Оба были щедрыми, эмоционально сдержанными, склонными периодически пребывать в мрачном настроении и были наделены ироничным чувством юмора. Оба страстно любили природу и литературу, были неприхотливыми в смысле еды и одежды, не заботились о своем здоровье и внешнем виде, и оба постоянно курили. У обоих были твердые жизненные принципы, и оба были достаточно смелыми для того, чтобы от них не отступаться. А вот амбиции у них были разные. Эйлин была очень умной женщиной, закончила Оксфордский университет, пользовалась заслуженным уважением окружающих, но подчинила свои собственные стремления амбициям и желаниям Оруэлла. Она ушла из магистратуры, в которой изучала педагогическую психологию, чтобы жить с мужем в коттедже с магазином в деревне Воллингтон в графстве Хартфордшир. Один из их друзей говорил: «Она заразилась мечтами Джорджа, как корью»51.
В апреле, когда ополченцы начали наступление на позиции фашистов, Оруэлл наконец получил свое боевое крещение. Он показал свой характер, встав из траншеи под открытым огнем противника и закричав: «Ну, давайте, сволота!»52, на что один из добровольцев посоветовал ему: «Эрик, бога ради, да пригнись же!» После долгих и утомительных недель затишья стали проявляться эксцентричные черты его характера. Так, во время наступления он не стал стрелять в фашиста, который поддерживал руками штаны после посещения туалета, и следовательно, был «таким же собратом, настолько похожим на нас, что рука не поднималась его убить»53. При этом его настолько вывела из себя крыса, что он ее застрелил54. Выстрел Оруэлла всполошил противника, завязалась перестрелка, в которой ополченцы потеряли два автобуса и домик-кухню. «Больше всего я ненавижу, когда по мне в темноте бегает крыса»55, – писал он тогда, предвосхищая сцену в конце романа, в которой крысы сломили дух главного героя. Кстати, крысы упоминаются в восьми из девяти книг писателя.
Несмотря на чувство товарищества, нельзя сказать, что Оруэлл безумно любил службу в военных формированиях ПОУМ. Частично это объясняется его страстью к противоречию и желанию занимать позиции, отличные от позиций большинства. «Политическая сторона вой ны вызывала у меня скуку, и я, естественно, выступал против точки зрения, которую слышал чаще всего»56. Он считал, что коммунисты организовали военное дело гораздо более эффективно. Как романтик он стремился поддерживать самую слабую сторону, однако в нем было прагматичное стремление к упешному продвижению и разрешению ситуации. Даже спустя много лет он продолжал верить в то, что руководство ПОУМ справедливо считало, что только революция могла бы привести к военной победе.
В конце апреля он получил несколько дней отпуска, который провел с Эйлин в Барселоне и во время которого планировал уйти из частей ПОУМ и перейти в интернациональные бригады, чтобы сражаться под Мадридом, где шли активные боевые действия. Ополченцы ПОУМ говорили Оруэллу, что переходить в интернациональные бригады глупо, так как коммунисты сразу его убьют, но писатель не изменил своего решения. Лишь позднее он понял, насколько ему повезло – ведь он мог выступать против линии партии без каких-либо последствий для своей жизни. Он даже не представлял, насколько опасной стала для него Барселона. Вскоре Оруэллу предстояло понять, что политическая ситуация сильно изменилась.
Незадолго до возвращения Оруэлла в Барселону в городе побывал Ричард Риз, который направлялся в Мадрид, где должен был служить водителем «скорой помощи» у республиканцев. Он увиделся с Эйлин в офисе ПОУМ. Сперва Риз подумал, что та ведет себя рассеянно и невнимательно из-за того, что волнуется за мужа, но потом понял причину ее странного поведения: «Она была первым человеком, у которого я наблюдал последствия жизни в условиях политического террора»57.
Франц Боркенау снова побывал в Барселоне в январе и увидел, что город сильно изменился с сентября, когда он был там в прошлый раз. Если ранее он во время поездки по территории республиканской Испании мог высказывать любые мнения, то на этот раз любая высказанная критика или сомнения могли иметь тяжелые последствия. Боркенау писал: «Неприятную атмосферу подозрительности и угрозы сложно передать тем, кто ее лично не пережил»58. ПОУМ «всем активно разонравился»59, представителей этой организации заклеймили троцкистами. Обвинение в троцкизме в советских судах тех лет означало смертный приговор. При этом, по словам Боркенау, то, что сам Троцкий осуждал политику ПОУМ, уже не имело никакого значения: «Для коммунистов понятие “троцкист” означало человека, которого надо расстрелять»60. В феврале главный военный советник СССР в испанской республике Ян Берзин так писал в Москву о ПОУМ: «Невозможно выиграть войну против мятежников, если не ликвидировать этих мерзавцев в рядах республиканского лагеря»61.
Оруэлл моментально почувствовал в городе «безошибочное и ужасное ощущение ненависти и политического противостояния»62. Революционная солидарность исчезла вместе с очередями за продуктами, черным рынком, ресторанами и ночными клубами. Все, с кем общался писатель, считали, что вскоре должны начаться чистки. Однажды утром в лобби отеля Continental Оруэлл познакомился с известным американским писателем Джоном Дос Пассосом, который приехал в Испанию вместе с Хемингуэем, чтобы снять документальный пропагандистский фильм об Испании, и искал исчезнувшего куда-то своего переводчика Хосе Роблеса. Дос Пассос заметил, что у жителей Барселоны был «затравленный вид, следуя по своим делам, они оглядывались через плечо, а магазины были закрыты» 63. Сидя с Пассосом в плетеных креслах и попивая вермут, Оурэлл обсудил с писателем впечатления о том, как в Испании появился сталинизм. Дос Пассос был рад, что наконец имеет возможность «поговорить с честным человеком»64, таких в то время в стране было непросто найти.
3 мая, по словам Оруэлла, «зажгли спичку, чтобы поджечь фитиль бомбы»65. В этот день верные коммунистам военные части взяли штурмом коммутационную телефонную станцию, которую контролировали части анархистов, после чего в течение пяти дней в городе шли бои, вошедшие в историю под названием майских событий. Три из этих пяти дней Оруэлл с винтовкой в руках провел на крыше кинотеатра Poliorama, защищая штаб-квартиру ПОУМ, расположенную на противоположной стороне улицы. С крыши он видел, что коммунисты контролировали район к востоку от пешеходной улицы Ramblas, а анархисты держали западную часть города. На кафе, отелях и офисных зданиях появились флаги враждующих военных группировок, а сами здания превратились в опорные пункты обороны.
Расположенный на улице Ramblas отель Continental считался нейтральной территорией. В отеле собрались журналисты, иностранные агенты, дезертиры и застрявшие в городе французы (водители грузовиков). В отеле Оруэлл заметил толстого русского, известного под кличкой Чарли Чан. Этот агент НКВД рассказывал встречным и поперечным о том, что путч анархистов против республики выгоден только Франко. «Впервые в жизни я увидел человека, профессия которого заключалась в том, чтобы лгать. Если, конечно, не считать журналистов»66, – писал Оруэлл.
В боях были убиты сотни людей, и после прекращения огня эта ложь появилась на стенах домов в виде плакатов с текстом «Сорвать маску»67. На плакатах было изображено лицо, с которого срывают маску с изображением серпа и молота, под которой оказывается голова со свастикой. Так пропаганда изображала ПОУМ. В «Бирманских днях» невинный доктор Верасвами превращен в Троцкого (это ранняя версия еретика Эммануэля Голдстейна из романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»): «Если послушать то, что говорили про доктора, то можно было бы подумать, что он впитал в себя все качества Макиавелли, демона-парикмахера Суини Тодда и маркиза де Сада»68. Так пропаганда превратила ПОУМ в «троцкистских фашистов». В ответ радиостанция ПОУМ Radio Verdad использовала следующий слоган: «Единственная радиостанция, исходящая из реальности, а не из выдумки»69. Тем не менее «выдумки» оказывались сильнее правды.
Оруэлла не удивило, что напряжение между различными фракциями вылились в вооруженный конфликт. Однако он совершенно не мог предвидеть, а также простить обман и искажение фактов, которые стали происходить потом. Коммунисты утверждали, что раскрыли подрывную организацию, передававшую информацию фашистам при помощи секретных радиостанций и посланий, написанных невидимыми чернилами. Коммунисты также говорили, что враждебные им фракции планировали убийство руководителей республики. Все это было настолько наглой ложью, что население решило, что все эти утверждения – чистая правда, так как никто не мог предположить, что коммунисты в состоянии придумать такую откровенную клевету. Франко, который только выигрывал от раздора среди левых, подтвердил, что ПОУМ были его шпионами. Учредили специальный трибунал, судивший за измену и предательство. Началась цензура газет. Арестовали тысячи анархистов и членов профсоюзов. Среди населения воцарился страх.
Оруэлла расстроило также и то, что печатные органы иностранных компартий, как, например, Daily Worker, полностью поддержали позицию СССР. «Одним из самых горьких выводов, который я сделал после этой войны, был тот, что левая пресса такая же нечестная и фальшивая, как и правая»70, – писал он, сделав лишь одно исключение – для The Manchester Guardian. Оруэлл писал Голланцу о том, что необходимо написать книгу, чтобы донести до людей правду: «Надеюсь, мне удастся рассказать правду о том, что я видел. То, что пишут в английских газетах, является большей частью наглой ложью»71. На самом деле пропаганда на территории, контролируемой франкистами, была еще более лживой. В СМИ утверждали, что республиканцы насилуют монахинь, скармливают пленных зверям в зоопарке и не убирают горы трупов на улицах. Один американский корреспондент писал о том, что в столице франкистов городе Саламанка обман достиг масштабов «психической болезни»72. Идеализм Стивена Спендера исчез спустя всего несколько недель членства в испанской компартии, после чего поэт пережил озарение по поводу человеческой природы: «Суть в том, что практически все люди только спорадически понимают реальность. Для них являются реальными лишь некоторые вещи, иллюстрирующие их собственные интересы и идеи, все остальное кажется им далекой абстракцией»73. Спендер не исключал себя из этого правила: «Я с ужасом постепенно понял, как работает мой собственный ум»74.
После майских боев Оруэлл почувствовал, что в данной ситуации не может изменить ПОУМ, и вернулся на арагонский фронт. Впрочем, на фронте он пробыл недолго. Писатель был гораздо выше большинства испанцев, и его голова высовывалась из-за бруствера траншеи[5]. Каждое утро он любил, стоя в траншее, выкурить первую сигарету. Когда однажды ополченец из США Гарри Милтон спросил Оруэлла, не считает ли тот, что представляет собой отличную мишень для снайпера, тот ответил, что те на таком расстоянии «не попадут и в быка»75. На рассвете 20 мая пуля снайпера попала Оруэллу в горло чуть ниже гортани, пройдя в миллиметрах от сонной артерии и временно парализовав один из нервов, идущих к голосовым связкам[6]. Оруэлл был уверен, что умирает. Истекая кровью в траншее, его первой мыслью была мысль об Эйлин, второй: «Страшное сожаление о том, что придется покинуть этот мир, который, в конечном счете, так мне подходит… Эта глупая неудача меня бесила. Как все это бессмысленно!»76
Последующие три недели Оруэлл провел в больнице. Для него война закончилась, но для демобилизации ему нужно было получить подпись врача на передовой. К тому времени, когда 20 июня он вернулся в Барселону, начались репрессии. Как только Оруэлл вошел в отель Continental, Эйлин взяла его за руку и прошептала: «Уходим отсюда»77.
После майских событий ушел с поста премьер-министра Франсиско Ларго Кабальеро, который был противником репрессий против членов ПОУМ. ПОУМ объявили вне закона, о чем узнавал любой возвращавшийся с фронта член этой организации. Арестовали командира батальона Оруэлла Георгеса Коппа. Молодой член Независимой рабочей партии Боб Смилли («лучший из всех»78, по словам писателя) умер в республиканской тюрьме в Валенсии. Макнейр и Коттман из Независимой рабочей партии ушли в подполье. Андреу Нин исчез, а о его судьбе вскоре появилась очередная ложь. Нина схватили агенты НКВД, пытали (в отчете писали, что «его лицо превратилось в бесформенную массу»79), убили, после чего инсценировали его захват переодетыми в форму гестапо немцами – членами интернациональных бригад, для того чтобы потом говорить, что Нин жив и здоров в Саламанке или Берлине (все очень похоже на судьбу Снежки из романа «Скотный двор», о котором говорили, что тот живет на ферме мистера Фредерика).
В Барселоне во время репрессий Оруэлл первый и единственный раз в жизни лично ощутил «атмосферу кошмара»80, переданную в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». В этой удушающей атмосфере слухов, паранойи и клеветы «даже в ситуации, когда человек не был заговорщиком, он все равно себя таковым ощущал»81. Даже когда не происходило ничего плохого, угроза того, что что-то может произойти, была совершенно невыносимой. Комнату Оруэлла и Эйлин в отеле обыскали, и был выписан ордер на их арест. В 1980-х были найдены написанные агентами НКВД и испанских спецслужб документы, в которых супругов описывали как «отъявленных троцкистов» 82, вьющих нити заговора с врагами Москвы.
Спустя три дня, во время которых Оруэлл бродил по улицам, стараясь выглядеть незаметным, и ночевал где попало, ему, Эйлин, Коттману и Макнейру удалось получить из британского консульства документы, позволяющие утренним поездом выехать во Францию. Оруэлл писал своему другу Райнеру Хеппенсталлю: «Это была очень странная история. Все началось с того, что мы были героическими защитниками демократии, а закончилось тем, что мы перешли границу, когда за нами гналась полиция. Эйлин была прекрасна, мне кажется, что ей все это даже понравилось»83. В приграничном французском городке Перпиньян они повстречали Феннера Броквея, который направлялся в Испанию, чтобы добиться освобождения заключенных в тюрьму членов Независимой рабочей партии. «Это был единственный раз, когда я видел его злым»84, – вспоминал Броквей.
В Испанию Оруэлла привела ненависть к фашизму, но спустя полгода он уехал из страны с чувством ненависти к другому противнику. Поведение фашистов было вполне предсказуемым, но вот жестокость и ложь коммунистов его сильно удивили. Его товарищ из НРП Джек Брентвейт вспоминал: «Он раньше говорил, что все, что говорят про коммунистов, – капиталистическая пропаганда, но тогда заметил мне: “Знаешь, Джек, все это правда”»85.
«Практически каждый работавший в Испании журналист, – писал американский репортер Фрэнк Ханинген, – становился другим человеком после того, как пересекал Пиренеи»86. Именно это и случилось с Оруэллом. В разные периоды он считал, что пребывание в Испании является захватывающим, скучным, вдохновляющим, ужасным, и, в конце концов, очень полезным в смысле достижения понимания ситуации. «Война в Испании и события 1936–1937-го перевесили чашу весов, после этого я точно знал, что к чему, – писал он через десять лет перед тем, как приступил к работе над романом «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». – Каждая строчка, написанная мной начиная с 1936 года, прямо или косвенно направлена против тоталитаризма и за тот демократический социализм, каким я его понимаю»87.
Заключительным актом процесса потери наивности была вера в то, что его старые коллеги захотят опубликовать сделанные им во время войны выводы. Голланц не захотел издать его книгу, а Кингсли Мартин из The New Statesman & Society отказался публиковать не только его эссе про войну, но и рецензию на книгу Боркенау «Кабина испанского пилота», в которой Оруэлл пытался протолкнуть основные мысли. Когда писателю удалось опубликовать эссе в New English Weekly Филипа Майре, название его статьи гласило: «Правда об Испании». «Существует самый настоящий заговор… с целью того, чтобы никто не понял ситуацию в Испании, – писал он. – Те, кто вообще-то должен понимать положение вещей, позволили себя обмануть, объясняя это тем, что, если кто-то расскажет правду об Испании, это будет фашистской пропагандой»88.
На самом деле Оруэлла бесило не только это (ведь ложь во время войны почти так же повсеместна, как трупы и вши). Он терпеть не мог, когда что-то прикрывают и скрывают. В его понимании такие слова, как «обман», «жульничество» и «шантаж», были самыми ругательными. Именно поэтому ему не понравилось отношение Голланца и Мартина. Замалчивание правды ради какой-то краткосрочной выгоды можно сравнить с введением чрезвычайного положения, то есть ситуации, при которой временная отмена гражданских прав легко может стать постоянной. Информация о том, что внутри одной войны шла другая грязная война, было определенной лакмусовой бумажкой, тестом, который левые в Великобритании не смогли пройти, потому что больше верили тоталитарной пропаганде. А он ожидал, что левые окажутся немного мудрее и прозорливее.
Правда для Оруэлла была важна именно в ситуациях, когда она не была удобной и приятной. В своих ранних эссе он ради художественного стиля использовал и облагораживал анекдоты и упускал некоторые неприятные факты, но в «Памяти Каталонии» старался писать максимально объективно и не шел на сделки с собственной совестью. Он писал, что без понимания того, что реальность достигается посредством консенсуса, «не может быть спора, невозможно будет достигнуть минимально необходимого соглашения»89. Оруэлл был достаточно прозорлив, чтобы понимать, что далеко не всегда можно найти объективную правду, но, если даже не предполагать, что она существует, то дело будет совсем плохо. «У меня появилось чувство, что правдивую историю этой войны так никогда и не напишут, – отмечал он много лет спустя. – Реальных цифр и объективных описаний того, что произошло, просто не существует»90. Именно это он имел в виду под фразой «История остановилась», которая неоднократно встречается в тексте романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Когда главным арбитром реальности являются сила и власть, победители сделают все возможное, чтобы превратить ложь в правду.
По крайней мере, до определенной степени. Обман режима рано или поздно выплывет наружу. Боркенау обратил внимание на то, что начавшие обманывать окружающих испанские коммунисты обманули в конечном счете самих себя. Паранойя привела к поискам козлов отпущения, чисткам и ухудшению морального состояния, а преувеличения коммунистической пропаганды – к поражениям на фронте. В СССР те, кто врал, превратились в тех, о ком врали. Большинство ведущих русских участников конфликта в Испании расстреляли или посадили. Военного советника Берзина, рекомендовавшего ликвидировать членов ПОУМ, обвинили в шпионаже и расстреляли на Лубянке.
Благодаря помощи Феннера Броквея Оруэллу удалось найти издателя для своей книги «Памяти Каталонии». Это было молодое издательство Secker & Warburg, занимавшее антисталинистские позиции и готовое пропагандировать альтернативное мнение. Один из директоров издательства, Фредерик Варбург, писал в мемуарах: «Я хотел найти и поддержать писателей, которые предлагали план достижения утопии и программу осуществления этого плана. Но я не был уверен в том, какие из этих планов и программ выводят в страну обетованную, что можно считать очком в мою пользу»91.
«Памяти Каталонии» является лучшей документальной прозой Оруэлла. Книга была опубликована 25 апреля 1938-го, через год после выхода «Дороги на Уиган-Пирс». «Памяти Каталонии» – более мудрое, спокойное, щедрое и полное смирения произведение. Филип Майре писал: «Эта книга демонстрирует невинное сердце революции, а также и то, что это сердце в гораздо большей степени убивают миазмы лжи, а не жестокость»92. Со временем она стала чуть ли ни важнейшим изданием, описывающим события гражданской войны в Испании, но в то время являлась всего лишь одним из многочисленных произведений на эту тему. Тираж издания составлял полторы тысячи экземпляров, из которых распродали всего половину. Английские коммунисты назвали книгу в лучшем случае сумбурной, в худшем – предательской, льющей воду на мельницу Франко. Оруэлл флегматично относился к плохим рецензиям, считая, что даже плохие рецензии работают на продвижение. Кроме того, он совершенно не отрицал субъективность своих позиций: «Я предупреждаю всех о том, что у меня есть предубежденность, а также о возможных ошибках. Тем не менее я сделал все возможное, чтобы быть честным»93, – писал он. Он считал, что за правду надо бороться, и поэтому писал жалобы на книжные рецензии, в которых клеветали на его старых боевых товарищей. Возможно, что в книге он преувеличил свои симпатии к ПОУМ, но сделал это исключительно потому, что никто не выступал за тех, кого обвиняли в грехах, которые они не совершали. «Если бы меня это не разозлило, я бы вообще никогда не написал эту книгу»94, – писал он позднее.
Переселившийся в Англию Боркенау написал Оруэллу письмо с одобрительным отзывом на книгу, в котором были такие строки: «Для меня ваша книга является очередным подтверждением моего убеждения в том, что можно быть совершенно честным по поводу приводимых фактов вне зависимости от занимаемой политической позиции»95. Чувство уважения между писателями было взаимным. Оруэлл хвалил книгу «Кабина испанского пилота», написав про нее, кроме прочего, следующую типичную для него метафору технофоба: «Как приятно слышать человеческий голос среди воя пятидесяти тысяч играющих одну и туже мелодию граммофонов»96. Позднее он назвал труд Боркенау «Коммунистический Интернационал» «книгой в большей степени, чем все остальные, познакомившей меня с общим ходом революции». В 1929 году Боркенау вышел из немецкой компартии в знак протеста против политики Сталина, финансово поддерживал антинацистскую партию и разработал одну из ранних теорий тоталитаризма. Он писал: «Цивилизация неизбежно исчезнет не из-за существования определенных ограничений свободы мысли… а из-за тотального подчинения мыслей людей приказам партии» 97. Всего лишь один человек высказал предположение о том, что Оруэлл одобрял коммунизм. Когда писатель в конце 1920-х бомжевал в Париже, он периодически навещал свою тетю Нелли Лимузин и ее сожителя Юджина Адама. Адам и его друг Луис Банньер были в прошлом коммунистами, а потом стали большими поклонниками эсперанто – языка международного общения, которым интересовались Гитлер и Сталин. Позднее Банньер утверждал, что помнит спор, произошедший между Адамом и молодым Оруэллом, «утверждавшим, что советская система является примером высшей стадии социализма» 98. Это утверждение противоречит всему тому, что писал сам Оруэлл. Сложно сказать, является эта история правдивой или нет, но, возможно, Адам был первым человеком, страстно рассказавшим молодому писателю о коммунизме.
В годы после гражданской войны в Испании многие из любимых писателей Оруэлла были бывшими коммунистами. Это австриец Боркенау и британец венгерского происхождения Кёстлер, итальянец Иньяцио Силоне, русский Виктор Серж, американцы Макс Истмен и Юджин Лайонс, французы Андре Жид, Борис Суварин и Андре Мальро. Все эти люди поняли, что такое коммунизм, таким же способом, как и он империализм, – изнутри. О сталинском режиме Оруэлл узнал из книг Жида «Возвращение из СССР» (Retour de l’U.R.S.S.) и Суварина «Кошмар в СССР» (Cauchemar en U.R.S.S.). Многие аспекты деятельности Сталина, подробности и анекдоты попали в роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: культ личности, переписывание истории, отсутствие свободы слова, отказ от объективной правды, отголоски испанской инквизиции, произвольные и необоснованные аресты, выбивание признания пытками, а также удушающая атмосфера подозрения, самоцензуры и страха.
Вот пример из романа. Уинстон Смит обнаруживает фотографию, доказывающую, что Джонс, Аронсон и Резерфорд, которых все считают предателями, в день своего признания были, оказывается, не в Евразии, а в Нью-Йорке. Оруэлл читал о случаях, когда написанные под диктовку признания противоречили реальным фактам. Одного из «врагов народа» сфотографировали на конференции в Брюсселе в тот же самый день, когда тот «во всем признался» в Москве. Другой «враг народа» говорил, что встречался с Троцким в Копенгагене в отеле, который, как выяснилось, снесли пятнадцатью годами ранее.
Оруэлл не только уважал этих авторов за предоставленную ими важную информацию. Критика этими авторами Сталина обуславливалась личным стыдом и желанием искупить свою доверчивость или соучастие при помощи текстов, которые Оруэлл называл «литературой разочарования»99. Бывшие коммунисты в порыве откровения первой ереси писали с подкупающей убедительностью. Кроме того, их одиночество казалось ему героическим. Оруэлл с одобрением писал, что Силоне «был одним из тех, кого коммунисты считали фашистами, а фашисты – коммунистами, член небольшого, но растущего сообщества людей»100.
Почему Оруэлл более активно критиковал коммунизм, а не фашизм? Потому что у него было больше опыта общения с коммунистами и потому что привлекательность коммунизма казалась ему более обманчивой. Обе идеологии вели к тоталитаризму, но коммунизм начинал с более благородных целей, чем фашизм, и поэтому для поддержания веры в него требовалось больше лжи. Коммунизм становился «формой социализма, делающей невозможной умственную честность»101, а его литература становилась «механизмом оправдания ошибок»102. Оруэлл лично не знал ни одного фашиста и с презрением относился к поэту Эзре Паунду и основателю Британского союза фашистов Освальду Мосли, речь которого слышал в 1 936-м в городке Барнсли, после чего писал: «Несмотря на то что его речь была произнесена в ораторском смысле прекрасно, говорил он совершенную ерунду»[7]103. Оруэлл знал многих коммунистов. В среде литературной интеллигенции фашизм не пользовался большой популярностью, в то время как коммунизм «обладал практически неотразимой привлекательностью для любого писателя в возрасте до сорока»105. Оруэлл был все еще возмущен этим лицемерием, когда в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» писал, что зверства 1930-х «терпели и защищали даже те, кто считал себя просвещенным и прогрессивным»106.
Бывшие коммунисты сломали логическую цепочку, связывавшую большую часть левых со Сталиным: я верю в социализм – СССР является единственным социалистическим государством, следовательно, я верю в СССР. У Оруэлла по этому поводу было два возражения. Во-первых, любые, даже самые утопические цели не оправдывают жестокие средства, во-вторых, сталинистская Россия не являлась по-настоящему социалистической страной, так как в ней не было свободы и справедливости. Кроме этого писатель в интеллектуальном, социальном и эмоциональном смыслах никогда не «вкладывался» и не верил в русский эксперимент. Те, кто это делал, оказались в ситуации экзистенциального кризиса.
Одним из таких людей был Юджин Лайонс – иммигрант еврейского происхождения из России, выросший в бедных районах Нью-Йорка и ставший журналистом, писавшим для СМИ социалистической ориентации. В 1922 году он стал коммунистом, после чего от его услуг отказались многие газеты либерального толка. В период с 1928-го по 1934-й он был представителем United Press в Москве и писал для американских читателей об СССР. Изначально он был сторонником Сталина и первым западным журналистом, взявшим у него интервью, но потом ему стала омерзительна пропаганда, преследования и ложь, в которой он в качестве журналиста принимал участие. В июне 1938 года Оруэлл написал рецензию на эпическое покаяние Лайонса, в которой обратил внимание на призыв Сталина закончить первую пятилетку за четыре года:
В моей голове мгновенно появилась формула: 2 + 2 = 5. Сама идея казалась мне смелой и одновременно нелепой – отважной и отражающей парадоксальную и трагическую абсурдность происходящего в СССР, характеризующейся мистической простотой, отрицанием логики, изведенной до убийственной арифметики… 2 + 2 = 5, формула, написанная электрическими лампами на фасадах московских домов, огромными буквами на рекламных щитах, осознанная ошибка, гипербола извращенного оптимизма, что-то ребячески упорное и трогательно творческое107.
Спустя несколько месяцев Оруэлл начал сам использовать это нереальное уравнение. В рецензии на книгу Бертрана Рассела «Власть: новый социальный анализ» Оруэлл усомнился в представлении о том, что здравый смысл победит (в целом рецензия была положительной). «Кошмар настоящей ситуации заключается в том, что мы не можем быть уверены в том, что так оно и будет. Вполне возможно, что мы идем к временам, когда “два плюс два будет пять”, если так говорит Вождь… Стоит только вспомнить о зловещих возможностях радио, образования и науки в условиях государственного контроля над ними, чтобы понять, что “правда восторжествует” – всего лишь желание, а не аксиома»108.
Оруэлл наверняка обратил внимание на описание Лайонсом последствий, с которыми тот столкнулся после своего «предательства». После возвращения в Нью-Йорк он долго мучился над вопросом о том, стоит ли быть честным по поводу всего того, что ему пришлось увидеть в России. Рассказать правду – это моральное обязательство, результатом которого было бы социальное самоубийство. Лайонс сделал свой выбор, после чего от него отреклись все его старые товарищи. Для тех, кто свято верил в социализм, обличение Сталина было непростительным духовным предательством. «Я был виновен в самом страшном злодеянии – уничтожении благородных заблуждений»109, – писал Лайонс. Мифическую Россию надо было любой ценой оградить от варварской реальности. «Многие уставшие, скучающие или панически настроенные американцы нашли свой духовный приют в ее чертогах, поэтому все те, кто подрывал основы этих чертогов, становился бессовестным вандалом. Вполне возможно, что он таковым и был»110.
Книга Лайонса, которую рецензировал Оруэлл, называлась «Командировка в утопию».
2
Утопическая лихорадка. Оруэлл и оптимисты
Какое веселое, наверное, время было в те полные надежд 80-е. Тогда можно было трудиться ради самых всевозможных целей – и какой тогда был выбор целей! Кто бы мог предположить, к чему все это приведет?1
Джордж Оруэлл, The Adelphi, май 1940
«Карта мира, на которой нет Утопии, не стоит того, чтобы бросить на нее даже взгляда, – писал Оскар Уайльд в 1891 году в эссе «Душа человека при социализме». – Прогресс – это претворение в жизнь Утопий»2. Ответом Оруэлла на это было: «Да, но…» Ему нравилась идея утопии в качестве вдохновляющего средства для излечения пессимизма и осмотрительности, однако все попытки описать утопию его не вдохновляли, а стремление ее построить казалось губительным. В рождественском выпуске Tribune 1943-го под псевдонимом Джона Фримана вышло его эссе «Могут ли социалисты быть счастливыми?». В этом эссе не ощущалось радости, которую читатель чувствует в конце «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса. Оруэлл писал, что состояние «перманентного счастья»3 утопий кажется ему неубедительным. По его мнению, люди боролись и умирали за социализм из-за его идеала братства, а не представления об «освещенном яркими огнями рае с центральным отоплением и кондиционерами»4. Бесспорно, мир можно и нужно улучшить, но его невозможно сделать идеальным. «Тот, кто пытается представить себе что-то идеальное, сталкивается со своей собственной пустотой»5.
Утопии появились раньше дистопий или антиутопий, точно также как рай появился раньше ада. Надо отдать человечеству должное за то, что люди начали мечтать об идеальном обществе задолго до того, как решили придумать его полную противоположность. Первые мысли об утопии были заложены в диалогах Платона «Государство», идеи которых легли в основу «Утопии» Томаса Мора, вышедшей в 1516 году. Слово «утопия» создано на основе греческих слов ou (нет) и topos (место), то есть получается, что утопия – это место, которого не существует. Однако звук ou можно легко перепутать со звуком eu (хороший). Мы не знаем, была ли это осознанная шутка Мора, но слово «утопия» обрело конкретный смысл: «рай на земле». В политике прижилось последнее значение этого слова, но в литературе этого долго не происходило, и поэтому Оруэлл мог считать роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» «утопией». Писатель различал «благоприятные» и «пессимистические» утопии, но ему не пришло в голову назвать последние «дистопиями». Несмотря на то что впервые понятие «дистопия» (буквально «нехорошее место») Джон Стюарт Милль употребил еще в 1868 году, оно в течение почти столетия практически не использовалось. (Более употребимым было понятие какотопия (cacotopia), буквально «плохое место», которое ввел Иеремия Бентам.) И только в 1960-е годы «дистопия» наконец завоевала популярность. Получается, что роман Оруэлла стал олицетворять слово, которое сам писатель никогда не использовал.
Надо сказать, что Оруэлл был прекрасно знаком с литературой, в которой описывались утопии. Писатель неоднократно упоминал вышедшее в 1872 году сатирическое произведение Сэмюеля Батлера «Едгин»[8], социалистическую фантазию «Вести ниоткуда» (1890) Уильяма Морриса, а также многочисленные произведения Герберта Джорджа Уэллса. Однако он далеко не всегда считал, что утопический сюжет может быть основой для хорошего худлита. В эссе «Путешествия Гулливера» уточнял: «Описать счастье катастрофически сложно, а описания справедливого и хорошо организованного общества редко оказываются привлекательными или убедительными»6. Еще в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне» он рассуждал о том, что обещание «какой-то марксистской утопии»7 является препятствием на пути социализма. В глубине души Оруэлл считал, что утопии скучны и безрадостны, и не думал, что люди хотели бы жить при таком общественном порядке. В эссе 1941 года «Искусство Дональда Макгилла» он писал: «В целом люди хотят быть хорошими, но не слишком хорошими и не постоянно»8.
Учитывая интересы писателя, кажется весьма странным, что в его работах и записях нет упоминаний книги, которая превратила представление о построении идеального общества в культурный феномен конца XIX века. Во всех изданных трудах Оруэлла мы не находим ни одного упоминания писателя и журналиста Эдварда Беллами.
В августе 1887 года Эдвард Беллами был малоизвестным автором и журналистом из Массачусетса. В тот год ему было тридцать семь лет, он был серьезным и чувствительным человеком с грустным выражением лица, гигантскими усами, серьезным и чувствительным моралистом. Суфражистка Франсис Уиллард писала, что он был «тихим, но наблюдательным, скромным, но самовлюбленным, обладающим вкрадчивым мягким голосом и при этом ярким характером, а еще он всегда стремился достичь цели, какой бы она ни была»9. Анализируя ситуацию в США в конце позапрошлого века, Беллами пришел к выводу, что «нация стала нервной, желчной и находится в подавленном состоянии»10 из-за чудовищного неравноправия. Несколько семей миллионеров контролировали экономику, а рабочий класс трудился шестьдесят часов в неделю, зарабатывая гроши на фабриках с минимальной системой безопасности и охраны труда и проживая в грязных трущобах. Технологический прогресс шел семимильными шагами (появились электрические лампочки, фонограф, телефон), но производство отравляло реки и воздушную атмосферу. Периоды бурного экономического роста сменялись кризисами и рецессиями, и производство периодически останавливалось из-за забастовок рабочих.
Беллами считал такую ситуацию не только несправедливой, но и недостойной человеческого существования. Он считал, что живет в переломный период, в котором изменения в худшую или в лучшую сторону являются совершенно неизбежными. Судьба Америки должна была решить судьбу всего мира. «Будем иметь в виду то, что если это закончится провалом, то это будет финальный и окончательный провал, – писал он. – Мы уже не откроем новых миров и континентов для того, чтобы начать на них новые предприятия»11