И дам ему звезду утреннюю.
Это тоже из «Откровения» Иоанна Богослова. Я украл оттуда много цитат, мыслей и просто изящных звездных вспышек слова, больше, чем из любого другого источника, — не потому, что я большой знаток Библии, и не по причине религиозности, а потому, что я люблю дикую мощь языка «Откровения» и чистоту безумия, которая правит им и создает его музыку.
Кроме того, я провожу много времени в дороге, беру напрокат пишущие машинки и мучаю факсы в чуждых мне отелях; я всегда слишком далеко от своей большой домашней библиотеки, слишком далеко, чтобы дотянуться до мудрости, той мудрости, которая, как я иногда внезапно осознаю — душной ночью в Майами, или в холодный День Благодарения в Миннеаполисе, — необходима мне как воздух, но я не могу ждать; четыре-пять часов — предел отпущенного мне времени. В эти моменты богатство домашней библиотеки недосягаемо для меня.
Походная жизнь накладывает свои ограничения. Нельзя в три часа ночи позвонить администратору отеля «Марк Хопкинс», или «Лас-Вегас Хилтон», или «Аризона Балтимор» и попросить собрание сочинений Сэма Кольриджа или Стивена Крейна… Хотя в некоторых городах Мария ухитрялась добыть томик ГЛ. Менкена или Марка Твена, и каждый раз через некоторое время Давид Маккамбер, как фокусник белого кролика, доставал что-нибудь вроде «Круглого миллиончика» Натанаэла Уэста из своей шляпы, а может быть — из своей причудливой книжной коллекции в офисе «Examiner»….
Но такое удается не часто. В дороге даже днем, а особенно после полуночи, почти невозможно быстро найти, скажем, сто первую страницу «Снежной слепоты»[1], или заключительный вердикт Марлоу по делу лорда Джима[2], или слова Ричарда Никсона, сказанные Генри Киссинджеру той сумасшедшей июльской ночью 1974 года, когда они стояли на коленях перед портретом Эйба Линкольна в Белом доме.
Это займет слишком много времени. Кроме того, если в последние три дня вы заказывали в номер «Чивас» бутылку за бутылкой, служащие отеля нервничают, когда вы вдруг требуете что-то такое, о чем они в жизни не слышали. В такие моменты я начинаю слоняться по комнате и рыться в ящиках тумбочек и шкафов, в шатких письменных столах, на которых лежат зеленые записные книжки, предназначенные для путешествующих торговцев, — я ищу Гидеоновскую Библию, я знаю, она где-то здесь, и, если мне повезет, это окажется Библия короля Якова с полным текстом «Откровения» в конце.
Если Бог есть, я хочу сказать Ему спасибо за этих «Гидеонов», кем бы они ни были. Я имел дело с другими вестниками Бога и нашел их совершенно бесполезными. «Гидеоны» не такие. Они спасали меня каждый раз, когда я слышал недовольное ворчание и обещание вызвать охрану по мою душу, если я не выключу свет и не буду спать как все нормальные люди….
Половину своей жизни я потратил на попытки уйти из журналистики, но все еще барахтаюсь в этом низком ремесле, затягивающем хуже героина, странном, больном мире неудачников и пьяниц. Выберите любой день, сделайте групповое фото десяти лучших журналистов Америки — и вы получите памятник человеческому уродству. Журналистика — не то ремесло, которое притягивает людей с лоском; здесь нет типов в костюмах от Кевина Кляйна, нет ни одного представителя сливок общества. Мы скорее увидим пламенеющий закат солнца на востоке, чем фото человека нашей профессии — на обложке журнала «Пипл».
Пытаться выразить себя на бумаге — гиблое дело, по крайней мере, не пытайся сделать это в один присест. Но если ты — журналист, на всем, что ты написал, стоит твое имя, черным по белому, а журналистика — твоя работа, хорошая она или плохая. Купил билет — отправляйся в дорогу. Раньше эти слова были для меня забавной присказкой, но потом, к своему ужасу, я осознал, насколько они верны. Неприятная аксиома, которая может преследовать тебя всю жизнь. Как сказал Джо Луис накануне боя с Билли Коном: «Он может бегать, но не может спрятаться».
Когда занимаешься журналистикой или политикой — или, как я, и тем, и другим одновременно, — надо помнить еще об одной вещи, уклониться от которой невозможно. Критики будут тебя кусать, когда ты будешь прав, и когда ты ошибешься; это больно в любом случае — но перенести боль все же легче, когда ты прав.
Впрочем, бывают эпохи — одна из них досталась нам — когда даже правда чувствует свою ложность. Что можно сказать о поколении, которое учится тому, что дождь — яд, а секс — смерть? Когда любовь оборачивается гибелью, а прохладный летний ливень на ваших глазах превращает кристально голубое озеро в черную ядовитую лужу, что остается в вашей жизни, кроме телевизора и непрерывной мастурбации?
Это странный мир. Кто-то богатеет, кто-то жрет дерьмо и умирает. Толстяк почувствует, как разрывается его сердце, и назовет это прекрасным. Кто знает? Если и вправду есть Рай и Ад, мы можем с уверенностью утверждать, что Ад — это такой сильно перенаселенный Феникс: чистое, хорошо освещенное место, залитое солнцем, полное снотворных, и банальностей, и быстрых машин; где все кажутся почти счастливыми, кроме тех, кто осознал, что в его сердце что-то не так… кто медленно и ровно движется к окончательному безумию, которое приходит вместе с мыслью, что здесь нет как раз того единственного, что нужно по-настоящему. Утеряно. Не доставлено. No tengo. Vaya con Dios[3].
Повзрослей! Довольствуйся малым! Бери то, что есть….
Гораздо сложнее представить себе Рай — есть вещи, которые даже умник описать не берется… Но я могу догадаться. Или навести справки. Или, может быть, просто взвесить шансы, как игрок, или как дурак, или как ходячий атавизм — маньяк рок-н-ролла, и поставить восемь к одному на то, что Рай — это такое место, где у самых ворот отделят свиней и, как пойманных вражеских шпионов, покрытых синяками, рубцами и ранами, отправят подальше от Рая. Вниз по черному желобу, туда, где каждые 10–16 минут тебя захлестывает отвращение, как волны кипящего асфальта и ядовитой пены, которые сменяются толпами адвокатов и продажных полицейских, размахивающих сводом законов; а сам Рай — это место, где никто не смеется, где все лгут, где дни похожи на дохлых животных, которых волокут в могильник, а шлюхи и торчки по ночам скребутся в твои окна; это место, где налоговые инспекторы складывают кипы судебных повесток у твоей двери; где вопли обреченных вырываются из воздушной шахты вместе с белыми тараканами и красными червями, наполненными СПИДом; где гремят взрывы гнилостного газа, где никогда не восходит солнце, и утренние улицы полны проповедников-попрошаек, что заискивают перед бандами жирных молодых парней, которые следуют за проповедниками….
Кажется, мы говорили о Рае… или пытались о нем поговорить… но каким-то образом вернулись в Ад.
Может быть, Рая нет. Может быть, мои рассуждения — просто бессвязная болтовня, плод больного воображения ленивого, пьяного дикаря, чье сердце переполнено ненавистью, дикаря, который нашел способ жить там, где дуют настоящие ветра, — поздно ложиться, развлекаться, быть сильным, пить виски и мчаться по пустым улицам, пока в душе не останутся всего две вещи: предчувствие любви и дорога….
Res ipsa loquitur[4].
Давай хорошенько оттянемся!
ХСТРайская Долина
Я высадил Марию перед тату-салоном незадолго до полуночи. Места для парковки на улице не было, поэтому я отправил ее в салон, а сам припарковался на боковой дорожке, перед домом с темными окнами.
Почему бы и нет. Прикинем. Черная машина, темная боковая дорожка, на улице никого, кроме психованных китайских подростков… а нам необходим сюжет. Слишком долгая и чумовая неделя не располагала к мудрым, спокойным размышлениям. Примерно 166 часов подряд я читал лекции о морали, нравах и политике — в дополнение к наркотикам и насилию. Я слишком долго не спал.
Когда мы нашли адрес «Художественного тату-салона» в «Желтых страницах», до его закрытия оставался всего час. Самое время начать поиски сюжета.
Нам повезло, салон находился в нескольких кварталах от отеля, на углу Третьей и Гири, в пустынном подъезде, рядом с «Профилактикой суицида Инк.». Фасад здания был целиком покрыт толстыми стальными рифлеными щитами, как в Бейруте.
Клиника для самоубийц была закрыта, так что Мария позвонила в тату-салон и через минуту исчезла внутри.
Когда я туда зашел, она горестно разглядывала маленькую белую карточку Дерматологической клиники Кея и Кона. На карточке было напечатано «Удаление тату с помощью лазерной хирургии» и расценки на услуги — по запросу.
На другой карточке, которую Марии дал хозяин салона, значилось: «НЕ СРЫВАЙТЕ СТРУП… ПО ЭТОЙ ПРИЧИНЕ Я НЕ НЕСУ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НИ ЗА КАКИЕ ТАТУИРОВКИ С ТОГО МОМЕНТА, КАК ВЫ ПОКИНЕТЕ МОЮ МАСТЕРСКУЮ. СПАСИБО».
Салон принадлежал огромному швейцарцу по имени Марк, руки и плечи которого напоминали о героях комиксов — ножи, змеи, скорпионы, черепа, куча девизов «Ангелов Ада»: «Живи весело, умри красиво»… «Живи, чтобы гоняться, гоняйся, чтобы убить»… «Мне надо было убить тебя вчера»… «Лучше увидеть сестру в борделе, чем брата на японском байке»…
На стенах мастерской висело много других вариантов: от утонченных изображений цветов до чудовищных фресок во все тело, типа Нанкинской резни[5] или шестиногих горгон, изрыгающих пламя и грызущих черепа своих врагов.
— Орлы и пантеры, — сказал Марк, — по-прежнему популярны… Правда, девушки чаще выбирают цветы и все такое. Но парни предпочитают орлов и пантер.
Он нервничал. Хотел уйти в полночь — но все накрылось. Не лучшее дело — в субботу, за две минуты до полуночи, на темных задворках бульвара Гири развлекать двух бродяг с блестящими глазами и непонятными замыслами.
— Мы торопимся, — сказал я ему. — Завтра в полдень кончается срок. Сколько времени нужно, чтобы сделать тату этой женщине?
Марк настороженно глянул на меня, потом долго смотрел на Марию.
— Где вы хотите сделать тату? — спросил он.
— Не имеет значения, — рявкнул я. — Пусть будет на спине.
Я быстро осмотрел стены в поисках подходящего рисунка, но хорошие картинки требовали слишком много времени. Чтобы сделать простенькое тату, надо было всего две-три минуты, на сложное у нас бы ушло восемь-десять часов.
В конце концов я сказал: «Как насчет пантеры?» и показа»! на свирепого черного зверя размером с волейбольный мяч. Рисунок был большой, но несложный. Требовавший в основном много черной туши и крови от уколов мерзопакостной иглой.
Мария вытянулась на кушетке, и я задрал ей свитер, обнажив лопатки. Несчастный швейцарец долго стерилизовал свою высоковольтную иглу в лотке со спиртом и эфиром. Потом игла завыла, как бормашина, и погрузилась в плоть.
Тихое воскресное утро на бульваре Гири. Огромная оранжевая вывеска «СКЛАД» — единственное яркое пятно в пределах видимости. За ней видны авеню — темная вереница заполненных туманом котловин, протянувшихся к пляжу. Странные автомобили на дорогах, огромные мотоциклы, пристегнутые цепями к пожарным кранам.
Я прочувствовал эти авеню. Знаю их, как вены на собственной шее. Могу мчаться на предельной скорости по дороге в направлении кафе «Бич бой» в таком густом тумане, в каком даже трамваи не рискуют ездить.
Я помню ночи в старые добрые времена, когда мы в тесной связке неслись на больших мотоциклах через парк, как шумное стадо диких кабанов. Мы орали и пили виски, и взрывали «зиппо» наши косяки, мы мчались в темноте как крысы, и с нездоровым воодушевлением вписывались в изгибы дороги вокруг озер и полей для поло… банда крепких ребят, готовых к приключениям на просторе.
Теперь все по-другому. Я живу в Майако, в пентхаузе с панорамным балконом и джакузи, с высоты я разглядываю в большой черный бинокль аллеи и крыши японского квартала. Обслуга приносит мне булочки, а на стоянке припаркован мой новый черный «камаро».
Здесь меня знают. Когда мы возвращались в отель, я увидел швейцара в сомнительном черном кимоно, который стоял прямо посередине Пост-стрит и беспомощно махал потоку встречного движения… Я утопил педаль газа и сделал рядом с ним вираж. Просто чтобы проверить рефлексы.
Он с проклятиями отпрыгнул назад, а я вывернул машину на стоянку. Мария быстро забежала в отель, держа в руках сумку из меха выдры, где лежали улики и записи нашего недавнего криминального расследования.
— Хорошо повеселились? — спросил швейцар, открывая мне дверцу машины.
— С ума сошел? — ответил я. — Мне надо было сделать важную работу. Пришлось всю ночь просидеть в тату-салоне. Только так мы могли уложиться в срок.
— Что? — удивился он. — Вам сделали татуировку?
— Да нет, — ответил я. — Не мне. — Я ткнул пальцем в Марию, которая была уже далеко в холле. — Это у нее теперь есть тату, — сказал я. — Большая черно-красная пантера между лопаток.
Швейцар медленно кивнул, но на его лице ясно читалось напряжение.
— Что вы имеете в виду? — спросил он. — Вы заставили несчастную девушку сделать тату? Только чтобы написать статью для газеты?
— Это было правильное решение, — сказал я. — У нас не было выбора. В конце концов, ведь мы профессионалы.
9 декабря 1985 года
Это поколение может увидеть Армагеддон.
Рональд Рейган. «People», 26 декабря 1985 года
Когда зазвонил телефон, было около трех. Пару секунд я на него смотрел, потом схватил трубку и молча приложил ее к уху. Три часа ночи для некоторых людей не слишком поздно, но эти люди не относятся к разряду спокойных. Те, кто занимает линии междугородней связи в темные предрассветные часы, принадлежат к особой породе. Когда телефон звонит в три часа — не рассчитывай, что твой собеседник окажется человеком размеренного образа жизни и правильно выбранной профессии.
На другом конце линии кто-то молча сопел в трубку.
— Говори! — рявкнул я в конце концов. — Чего тебе?
— Привет, — сказал голос. — Ты занят?
Оказалось, звонит из Вашингтона мой приятель — политконсультант. Сила и самообладание покинули его, как сказал он. Ему надо поговорить со мной о чем-нибудь, но только не о политике.
— Позвони исповеднику, — сказал я. — Мое дело — политика, и сейчас мне как раз требуются некоторые данные.
— Какие? — спросил мой приятель. — По Сенату? — Он недобро засмеялся. — Не стоит беспокоиться. Выборы погоды не делают. Демократы могут получить контроль, но Рейган все равно имеет право вето. Наша единственная надежда — блокировать его вплоть до 1988 года. А тогда можно будет что-нибудь предпринять.
— Остряк! — сказал я. — Помнишь, я советовал тебе воздержаться от крэка и глупых шуток. Из-за них тебя когда-нибудь посадят в клетку. Твои дети будут приходить по воскресеньям, чтобы через прутья потыкать тебя острыми палками.
— Ну и что? — ответил он. — Очень скоро мы все окажемся за решеткой. Меня будут боготворить, как Уолта Уитмена.
— Да ладно тебе! — сказал я. — Сосредоточься. Борьба пойдет за тридцать четыре места. Получить перевес в четыре кресла — это все, что нужно демократам. Какова расстановка сил в Джорджии? Еще меня интересуют Миссури и Калифорния. И что там с этим шарлатаном на Аляске? У него есть какие-нибудь шансы?
— Шутишь? — сказал он. — Это же доктор Олдс. Гвоздь сезона. Он вполне способен победить.
— Может быть, — сказал я. — Как насчет семи к одному?
Он согласился, и следующие два часа мы провели, определяя ставки по остальным тридцати трем забегам в Сенат. Больше половины имело явных фаворитов, однако нам удалось отыскать в списке десяток состязаний, достаточно интересных для того, чтобы поиграть в азартную игру.
Аляска. Предполагается, что победа обеспечена республиканцу Фрэнку Мурковски… Но экономический кризис на Аляске тяжелее, чем в Техасе, и неизвестный претендент от демократов — доктор Гленн Олдс — может неожиданно выиграть состязание. Ставки: семь к одному на Мурковски.
Миссури. Том Иглтон сдает место, когда-то надежно занятое демократами. Кандидат от «Великой старой партии»[6], бывший губернатор Кит Бонд имеет хорошую репутацию и огромное преимущество перед действующим помощником губернатора Генриеттой Вудс, которая, тем не менее, сохраняет шансы на победу. Ставки: три к одному на Бонда.
Луизиана. Рассел Лонг отдает еще одно место, традиционно занимаемое демократами. Теперь оно, вероятно, достанется конгрессмену-республиканцу Хенсону Муру — явному фавориту в борьбе с четырьмя демократами за пятьдесят процентов голосов на открытых первичных выборах 27 сентября. Но если Мур не получит пятьдесят процентов, ставки на демократов повысятся с восьми к одному до пяти к двум. Маловероятно, но возможно.
Калифорния. У Алана Крэнстона нет видимой причины для провала, хотя умные денежки говорят, что есть: это стандартный миллионер, конгрессмен из «Великой старой партии», Эд Шоу, златошерстое Партийное Животное[7], который в любой нормальный год был бы счастлив почистить ботинки Крэнстона. Ставки: три к двум на Крэнстона.
Колорадо. Освобождается еще одно место демократов, на сей раз — фаворитом президентской гонки Гэри Хартом. Его друг и соратник Тим Уирт — заметный конгрессмен и опытный борец за голоса избирателей, работающий в стиле Кеннеди. Уирт, по слухам, должен опасаться конгрессмена-республиканца Кена Кремера. Тут я не советую заключать пари. Ставки: семь к пяти на Уирта.
Невада. О победителе в этом штате бьются об заклад даже дети. Пол Лекселт — республиканец, который провел два срока в Сенате, серый кардинал и ключевой стратег династии Рейганов. Он освобождает место, за которое борются республиканец Джим Сантини и конгрессмен-демократ Гарри Рейд. На сегодняшний день оба имеют одинаковый рейтинг. Лекселт — партийный функционер классического склада. Он не оставит свое место в Сенате, пока не будет уверен в победе своего преемника-республиканца. Но и он может ошибаться. Лекселт проводит собственную напряженную президентскую компанию, где ставки очень велики. Он крадется в зарослях позади Джорджа Буша и может потерять контроль над местной политикой. Вспомните Оскара Бонавену. Прогуливаясь по парку публичного дома под названием «Ранчо мустангов», Бонавена тоже считал себя в безопасности — но пуля таинственного снайпера пробила ему шею, и он умер. Ставки: шесть к пяти на Рейда.
Северная Каролина. Терри Сенфорд, двойник Губерта Хэмфри и бывший губернатор, просто обязан выиграть выборы, а недавно назначенный кандидат-республиканец Джеймс Бройхил — нет. Бройхил дорабатывает срок за бывшего сенатора Джона Иста, недавно покончившего жизнь самоубийством при грустных и отвратительных обстоятельствах. Местное население все еще не может успокоиться по этому поводу. Ставки: три к двум на Сенфорда.
Флорида. Любимица семейства Рейганов Пола Хокинс попала в серьезную переделку. Губернатор Боб Грэм — превосходно организованный политический локомотив с большими амбициями и высококвалифицированным персоналом. У него почти нет слабых мест. Он побьет Полу Хокинс, как свою домашнюю клячу. Ставки: пять к двум на Грэма.
Джорджия. Очевидный фаворит — кандидат от «Великой старой партии» Мак Маттингли. Впрочем, демократ-конгрессмен от Атланты Уитч Фаулер, победивший на первичных выборах Гамильтона Джордана, бывшего любимчика Картера, чувствует себя очень уверенно. Маттингли похож на куклу Барби с неясным электоратом, и ему не следует расслабляться. При ставках два к одному на черную лошадку Фаулер — один из лучших объектов для заключения пари на всем игровом поле.
Алабама. Здесь мы видим двух равных свиней в луже, но некоторые свиньи равнее других, а твердолобый фундаменталист-фанатик Иеремия Дентон — настоящий придурок, который будет хвататься за любую возможность выставить себя идиотом. Теоретически он может разрушить свое подавляющее преимущество над конгрессменом-демократом Ричардом Шелби. Но более вероятно, что это у него не получится. Ставки семь к одному на Дентона.
За восемь недель до дня выборов ставки стабилизировались на уровне 50 к 50 или, может быть, 51 к 49 в пользу демократов — в зависимости от ваших предпочтений. Я лично считаю — 52 к 48.
Выборы в Сенат 1986 года будут решающими. Возможно, победа демократов не изменит мир, но она по крайней мере утихомирит озверевшую компанию белых подонков, собравшихся под лозунгом «Бомбы и Иисус». Эти люди достаточно повеселились. Не только «Откровения» предрекает чуму, которую несут мстительные йеху[8].
Нам всем нужно отдохнуть от этого погрома. Рональд Рейган — старик. А вот остальные действительно могут стать свидетелями Армагеддона.
1 сентября 1986 года
Я не был настроен вести пустые разговоры. День был отвратительный, и мое сердце переполняла ненависть к человечеству. Утро я провел во Дворце правосудия, сражаясь с законниками и бандитами, а вторая половина дня была бесполезно потрачена на преследование горбатого кита. Злополучное животное заплыло в реку Сакраменто и спровоцировало образование «медийного совета», как выражаются в нашей среде. Под нажимом моей жестокой и амбициозной сотрудницы Марии Кан я был вынужден присоединиться к этой компании.
В Рио-Виста, маленьком городке, расположенном на берегу реки в часе езды на восток от Сан-Франциско, я встретил пожилую китаянку, которая, по ее собственному утверждению, когда-то была подружкой Ричарда Никсона. Она живет на барже, пришвартованной на заболоченном участке реки неподалеку от Антиохии. По ее словам, экс-президент часто бывал у нее, когда приезжал в Калифорнию.
— Иногда он прилетал на вертолете, — рассказывала она, — в сопровождении команды агентов службы безопасности. Телохранители с бутылками «будвайзера» в руках усаживались на досках, а мы уходили вдвоем за причал и играли в карты. Люди говорили, что он пьет слишком много джина, но я за ним такого не замечала. Мы встречались целых тринадцать лет, и никто не знал о нашей дружбе.
Я сидел рядом с китаянкой на уютной палубе плавучего ресторана с видом на реку, в которой прятался сорокатонный кит, как чудовище озера Лох-Несс.
Никто точно не знал причину его странного поведения. На реке собрались сотни людей, которые хотели посмотреть на кита; некоторые даже приехали из Голливуда, Орегона и Виннимакки. Они следовали за китом вдоль берега реки по узким дорогам, и их машины, предназначенные для езды по скоростным автострадам, буксовали в грязи. Местные рыболовы были в ярости. Кит представляет угрозу для лодок, утверждали они, и, кроме того, он, вероятно, болен. Морской биолог из Сосалито выступил с теорией, по которой самоубийственное поведение кита вызвал смертоносный паразит, «мозговая трематода». Обезумевшее от болезни огромное млекопитающее движется на мелководье, и дело может кончиться тем, что кит выбросится на пляж где-нибудь в саду за фермерским домом и умрет со страшными стонами и шумом. Само собой, вся страна сможет наблюдать эту картину по телевизору. Кое-кто высказывал опасения, что труп кита раздуется, и, попав в русло, гора гниющего жира заблокирует речку на всю зиму.
По прогнозу морских биологов, кит погибнет примерно через неделю, и с этим ничего нельзя поделать. Капитан буксира из Питсбурга предлагал загарпунить животное и по течению вытащить из реки в море, но в ночь перед запланированной битвой с китом капитана арестовали за непристойное поведение на автостоянке возле антиохийского театра.
Сказать по правде, увидеть кита удавалось не часто, а когда удавалось, он выглядел просто как огромное бревно. В какие-то дни кит выходил на поверхность каждые две-три минуты, в другие — появлялся редко или не появлялся совсем.
У меня была припасена бутылка джина, которую я собирался подарить китаянке — подружке Никсона, заехав к ней на обратной дороге. Репортеры продолжали следовать за китом — но без меня. Я завез джин и дезертировал.
Около полуночи я остановился в Новато, чтобы заехать на свадьбу и поздравить знакомого стриптизера с женитьбой на танцовщице из театра О’Фаррелла. Некоторые гости обалдели, когда невеста, одетая в старые ковбойские бриджи, стала браниться, как пьяная шлюха. Но я слишком долго работал в журналистике, чтобы не оценить утонченность постановки.
Было почти три часа ночи, когда, скрипнув тормозами, я припарковал машину на стоянке своего отеля. Похожий на пещеру холл был безлюден, если не считать небольшой компании дегенератов-яппи. Они ждали лифта. Их было шестеро или семеро, всем под тридцать. По прикиду можно было предположить, что они возвращаются с дискотеки.
На мужиках были блестящие кожаные куртки и новенькие белые кроссовки «Рибок», которые поскрипывали по плиткам пола, когда яппи нервно переминались с ноги на ногу, проклиная отель за плохую работу лифтов.
— Все застряли на тридцать пятом этаже, — сказал один из них. — Там держат девочек. Без специального ключа туда не добраться.
— Наплевать, — сказал его приятель. — Мы можем найти все, что нам надо, в этой газете.
Он просматривал бульварную газетенку с гордым названием «Spectator». На обложке было тусклое серое фото — нечто похожее на голую женщину с двумя собаками. На последней странице красовалась блеклая реклама фирмы эскорт-услуг под названием «Безграничный восторг». Текст объявления гласил: «Обслуживание только на выезде — сними классных девочек прямо сейчас!»
Одна из женщин хихикнула. В одной руке она держала стопку двадцатидолларовых бумажек, в другой — пакет с логотипом «Аристократического массажного салона». Ее спутник нес большую картонную коробку с кучей туфель на шпильках.
Ясно было, что эта компания своего рода жизнелюбов-извращенцев, приехавшая из Лос-Анджелеса на выходные. Они болтали об оргиях и плетках, а потом о бэбиситтерах и о том, что хорошо бы вернуться домой к началу любимой телепередачи. Одна из женщин спросила меня, что я думаю об Эде Мизе, новом генеральном прокуроре.
— Он до вас доберется, — сказал я. — Вы все скоро сядете за решетку.
Она отшатнулась и уставилась на меня.
— Вы кто? — недовольно проворчала она. — Еще один зануда?
— Я — ночной менеджер театра О’Фаррела, — ответил я, — этого Карнеги-холла народного секса в Америке. Высший авторитет в таких делах. Гнильцу я чувствую за милю.
21 октября 1985 года
Доколе, о Господи, доколе? Неужели все телепроповедники — дегенераты? Неужели они барахтаются в грязи и развлекаются со шлюхами каждый раз, когда телекамеры смотрят не на них? Неужели они все — воры, шарлатаны и содержатели публичных домов?
На прошлой неделе получил по заслугам еще один бесстыжий мошенник. Пятидесятидвухлетний Джимми Своггарт, луженая глотка из Батон-Руж, известный в некоторых кругах, как «Мик Джаггер телеевангелизма», засветился в мерзком дельце в Новом Орлеане и был вынужден оставить свой приход с годовым оборотом в 145 миллионов долларов из-за обвинения в сексуальных преступлениях. В прошлом году похожие дела довели до краха Джима Беккера, старого конкурента Своггарта.
Правда, некоторые утверждают, что это Своггарт организовал тогда заговор с целью опозорить Беккера и на всю жизнь приклеить к нему ярлык отвратительного содомита и отъявленного казнокрада, у которого жена — наркоманка, а вместо Иисуса — Налоговое управление США.
Потом Своггарт, обезумев от спеси, попытался убрать еще одного конкурента: проповедника Гормана из Нового Орлеана. В ход пошли обвинения в запойном пьянстве и совращении беззащитных детей.
Но на прошлой неделе Горман сделал ответный ход и злорадно заявил, что у него есть фотографии, на которых Большой Джим вместе с известной проституткой или, скажем, женщиной легкого поведения, тайно пробирается в мотель, предназначенный для «третьесортных романов и низкопробных свиданий».
Многим это напомнило вспышку сексуального безумия, которая выбила Гэри Харта из борьбы за президентское кресло.
Тогда многие говорили, что это позор. Но вы знаете, кто возмущался больше всех… Семя, в конце концов, проникло в мозг; глаза заблестели, и синапсы стали срастаться друг с другом. Теперь вместо того, чтобы прятаться в тайных любовных гнездышках, они важно разгуливают по «Холидей Инн» и собираются на оргии прямо в городе…
Люди, стоящие у руля, мало изменились со времен Калигулы. Всю долгую историю человечества секс и власть питали друг друга. В восемнадцатом столетии английский король и половина его министров были втянуты в широкую сеть странных, жестоких секс-клубов и тайных культов. Процветали сатанизм и человеческие жертвоприношения, ужасные издевательства над белыми рабами и прилюдное скотоложество.
В начале века в Лондоне было много «Клубов разврата», где в качестве кульминации вечера члены клуба выходили на улицу и в пьяном тупом угаре насиловали, избивали и калечили любое человеческое существо, попавшее им в руки.
Барго Патридж в своей классической «Истории оргий» рассказывает: ««Денди» и «кавалеры» бродили по улицам, вселяя ужас в стариков, избивая полицейских, разбивая окна, насилуя и убивая. Молодых девушек затаскивали в притоны, а пожилых женщин заталкивали в бочки и спускали вниз с горки… Клубы с названием «Могавки» и «Убийцы» пытались превзойти друг друга в отвратительной игре под названием «Убей льва». Игра заключалась в расплющивании носа и выдавливании глаз жертвы, которая на свою беду попалась злодеям. Собираясь на охоту, члены клубов брали с собой приспособления для разрывания рта и отрезания ушей».
Эти садисты не принадлежали к низам общества, как отморозки в «Заводном апельсине», они были детьми аристократов. Закон был писан не для них. Только влиятельные люди с деньгами имели право носить мечи и ездить на лошадях. Безоружные бедняки оказывались в невыгодном положении, когда банды богатых пьяных выродков нападали на них в свете тусклых фонарей на полуночных улицах…
Это был «золотой век» того, что называли «джентльменскими клубами» в Лондоне… Но это не могло продолжаться долго. По городу бродило слишком много несчастных с раздробленными носами, выдавленными глазами и такими растянутыми ртами, что можно было целиком засунуть туда дыню и с дыней во рту продолжать ленивую беседу в пабе. Общественное мнение изменило свое отношение к «диким мальчикам», их клубы были запрещены.
Во второй половине восемнадцатого столетия у джентльменских клубов появился новый круг интересов: культ секса и экстравагантного упадничества. Тогда появился печально известный «Клуб геенны огненной», в круг посвященных которого входили принц Уэльский, лорд-мэр Лондона, Бенджамин Франклин, безумный граф Сандвич и монструозный граф Бьют, ставший через некоторое время премьер-министром Англии.
Эти люди не теряли время попусту. Они подняли оргии до уровня искусства, невиданного со времен Калигулы и дьявольских орд Чингизхана, давших начало поколениям лицемерных насильников и сексуальных маньяков, которые горестно сокрушались, что человеческое тело имеет слишком мало отверстий для проникновения, и поэтому они просто вынуждены проделывать своими кинжалами новые, чтобы весь клан мог залезть на жертву одновременно.
Дилетанты вроде Харта, Беккера и Своггарта получили бы в «Клубе геенны огненной» от ворот поворот: их отвергли бы как лишенную чувства юмора деревенщину и дешевых мастурбаторов. Ведь на самом деле их единственное «преступление» заключается в том, что они дали повод дурным слухам и инсинуациям, засветившись в общественных местах со шлюхами и голыми девками.
Если бы графа Сандвича можно было обвинить только в таких проступках, у него был бы повод для гордости. Граф принимал участие в оргиях с таким усердием, что у него просто не оставалось времени для выполнения своих обязанностей по командованию британским флотом и укреплению Империи на пяти океанах… Одним из главных достижений графа — помимо изобретения сандвича — была продажа по дешевке Гавайских островов; следующие 200 лет Англия безуспешно пыталась восстановить свое влияние в Тихом океане.
Между тем король Георг III свихнулся от собственных извращенных фантазий до такой степени, что не нашел времени заняться маленьким, но неприятным колониальным мятежом, который теперь называют «Американской революцией».
Нет, в те славные времена не было дилетантов-дегенератов вроде тех, над кем мы презрительно смеемся в наши дни. Превратить в осколки всю Британскую империю — и никаких раздумий, ни капли беспокойства по этому поводу! Когда знаменитый капитан Кук сообщил в Лондон, что Гавайи и вся Полинезия у него в руках — при условии, что Сандвич санкционирует установку новой мачты на его поврежденном флагманском корабле, — граф просто не обратил на это внимания. Через несколько недель капитана Кука убили злобные туземцы — на это событие Сандвич тоже не обратил внимания.
В общем, достаточно для краха любой империи. Ребята любили свои оргии и не желали, чтобы им хоть что-то мешало. Это были гиганты. Они придерживались высоких стандартов — не то что похотливые шалуны, которые сегодня засоряют колонки новостей своим нытьем.
Вероятно, Альфонс Кар ошибся[9].
22 февраля 1988 года
Утром я позвонил своему давнему приятелю Гэри Харту в Денвер. Была пятница, он сидел в офисе и напряженно работал над докладом для совещания по внешней политике, запланированного на следующую неделю в Филадельфии. Кроме того, Харт серьезно готовился к предстоящему во вторник противоборству с Тедом Коппелом, ведущим специального выпуска «Вечерней строкой»[10].
Во время передачи Гэри собирался объявить, что возвращается в борьбу за президентское кресло.
— Меня не интересует эта чушь. Прибереги ее для раздела слухов и сплетен, — сказал я ему. — Все, что я от тебя хочу, — это небольшой помощи. Мне надо сделать ставки на следующую неделю. Знаю, ты не играешь в азартные игры, но сейчас, когда ты выпал из гонки, думаю, никто лучше тебя не подскажет, кого выдвинут кандидатом в президенты.
Он сардонически засмеялся.
— Знаешь, не думаю, что ставки для игроков — это так же серьезно, как президентская кампания. — Он сделал паузу. — Ты будешь на меня ссылаться?
— Конечно, нет, — сказал я. — Ты же меня знаешь, Гэри! Я занимаюсь этим уже пятнадцать лет. Зачем мне на тебя ссылаться? Я просто хочу получить небольшую помощь в определении ставок… Мне нет никакого смысла упоминать тебя.
ГХ: Ну ладно. Думаю, все претенденты имеют приблизительно один шанс из двенадцати… Все очень неопределенно и во многих отношениях не имеет прецедентов. Явного фаворита нет.
ХСТ: Почему выпал Нан? Мне казалось, что Юг у него в руках.
ГХ: Ну… я не знаю. Может быть, он продал свои голоса большим парням из Национального комитета демократов: он знал, что его все равно не выдвинут кандидатом в президенты. Процесс выдвижения кандидатов все еще остается левоцентристским. Поэтому большие парни из Вашингтона не могли гарантировать ему безоговорочную победу на супервторнике[11], необходимую для продолжения кампании.
ХСТ: Тогда кто?
ГХ: Думаю, произойдет вот что: гонка между Айовой и Нью-Гемпширом будет почти равной с шансами от шести-семи к двум-трем. Не станем говорить о Джесси[12]. К Джесси надо подходить с отдельной меркой. Будут два-три белых парня. Они отправятся на Юг, и один из них получит преимущество, выйдет вперед и победит. Хотя нельзя исключить возможности, что они — эти два-три парня — просто разменяют штаты в порядке бартерной сделки.
ХСТ: Ну, кажется, я знаю, что страна увидит в этом случае — можем заключить пари: республиканца в Белом доме.
ГХ: Одна из наших проблем в том, что партия не имеет стратегии поведения. Нет общего направления. И люди это видят. Они скорее пойдут за республиканцем, чем за демократом — бесом, которого они не знают.
ХСТ: Когда я смотрю на парня вроде Пола Саймона, он кажется мне среди них чужим…
ГХ: Пол не гоняется за рекламой. Он классный парень. У него простая и ясная избирательная платформа: «Я забочусь о людях, я второй Гарри Трумэн». Вот так. Знаешь, плохо, когда политики не хотят открыто говорить о болезни и искать дипломатическое, военное или экономическое решение. Это тяжкий труд. Я потратил на него десять лет жизни… А они постоянно шарахаются от серьезных проблем. Ведь иначе им придется выполнять тяжелую работу. Звучит занудно, но я стал настоящим кандидатом в президенты только потому, что люди увидели во мне серьезного человека. У них появилось ощущение, что я выполнил работу, которую надо было сделать, чтобы выяснить, куда должна двигаться страна. Недостаточно просто встать и заявить, что ты подготовился к работе президента. Недостаточно сказать: «Голосуйте за меня, потому что я проделал большую работу». Ты должен доказать это. Ты должен писать статьи, должен выступать с речами.
ХСТ: Может ли кто-нибудь из сегодняшних претендентов-демократов добиться победы на президентских выборах в 1988 году?
ГХ: Да, может. Но не тем путем, который они выбрали. Некоторые члены моей бывшей команды работают на того или другого кандидата. Они по-прежнему спрашивают у меня совета. Я говорю, что им надо освободить себе лето, не ездить в Нью-Гемпшир, не ездить в Айову. Встретиться с умными людьми, не статистами из Вашингтона или Нью-Йорка, а с действительно толковыми людьми. Подготовить речей шесть, да таких, чтобы каждая имела мощность авиабомбы, — и бабахнуть стране прямо промеж ушей в сентябре или октябре. Такой кандидат западет в умы избирателей. Но пока никто не последовал моему совету.
ХСТ: Когда лучше всего провести такое совещание?
ГХ: Сейчас наступил подходящий момент. Прошлый был летом. В сентябре репортеры начнут подсчитывать шансы и заключать пари. Но ничего не изменится. Сейчас Дукакис выглядит хорошо, Джепард выглядит еще лучше, а Байден — нет. Все это ерунда. Думаю, что за ближайшие два-три месяца всем этим парням надо заново определиться в ключевых вопросах… Я не говорю, что они — плохие. Нет, они — неплохие. Хорошие. Это просто вопрос масштаба, величины и размаха. Это не хорошо и не плохо, это просто размах. Сейчас не хватает именно размаха. Мы не говорим о левизне, правизне и остальной идеологической чепухе… Открыты широкие возможности. Существует множество различных подходов. Сейчас нелепо следовать правилам, если эти правила мешают.
ХСТ: Несмотря ни на что, ты сохраняешь определенное влияние. До этого скандального дела были люди, которые не голосовали за тебя просто потому, что им не нравился, скажем, твой галстук, а теперь они говорят: «Ладно, ребята, за него стоит проголосовать». Мне кажется, отчасти это связано с феноменом позитивной реакции избирателей на негатив.
ГХ: Да, я тоже так думаю.
ХСТ: Как нам это расценивать, Гэри? Кто эти избиратели? Неверные мужья и жены? Одержимые сексом?
ГХ: Просто жертвы. Сейчас, Хантер, впервые в моей жизни темнокожие люди подходят на улице, чтобы пожать мне руку. Это поразительно. Я чувствую дух солидарности.
ХСТ: Да, Гэри, мы не можем позволить себе потерять этот дух. Иначе еще четыре года один из этих злобных, богатых и недоделанных парней будет отбивать интерес к политике у целого поколения. Настало время победить, Гэри. Пора восстановить чистоту рядов.
ГХ: Ты прав, Хантер. Но что-то не видно вокруг героев на белых конях.
ХСТ: К черту белых коней. Пусть наши герои сидят хоть на мулах или «харлей-дэвидсонах», лишь бы ехали куда надо. Мы поговорили о победе. Разговор о нехватке героев отложим до той поры, когда у нас будет для него больше времени, ну, скажем, часов шестнадцать кряду в моем «порше» с ящиком пива. Не будем забывать, парень, что несколько месяцев назад ты сам был героем. Ты был так близок к президентскому креслу, что в твоей победе были уверены абсолютно все.
ГХ: Ладно, Хантер, жди меня в Вуди-Крик через пару недель, уж тогда мы наговоримся. И, само собой, погоняем на твоем «порше».
Я повесил трубку. Мне было грустно. Гэри — по-прежнему самый блестящий и самый умный из сегодняшних кандидатов в президенты. Сейчас он собирается заново начать предвыборную кампанию. Мне нравится Гэри, и я желаю ему удачи, но игрок во мне говорит, что у него в лучшем случае один шанс из сорока четырех. Будем смотреть правде в глаза. В конце концов, ведь мы — профессионалы.
7 сентября 1987 года
В наши дни домашняя медицина превратилась в огромную индустрию. Одна из крупнейших евангелических организаций недавно провела исследование, которое показало, что каждый третий американец планирует в этом году поэкспериментировать с разными самодельными шарлатанскими снадобьями и различными способами лечения — в диапазоне от рвотных средств до сканеров мозговых альфа-бета волн и многоканальных гемоиндукционных самоприсасывающихся цилиндров для измерения действительного количества жира в организме.
Некоторые жители наших городов и гетто собираются ежедневно исследовать уровень сахара в своей крови способом, пригодным разве что для определения смертельного уровня; другие будут испытывать друг на друге причудливые и дорогостоящие тесты, предназначенные для диагностики рака бедренной кости, локтя или колена.
Мы все рабы этого синдрома, но есть вещи и похуже… В прошлую субботу я пошел в снэк-бар на Джинива-драйв рядом с «Kay-палас» и во время перерыва между «Рокки IV» и «Бледным всадником» провел исследование посетителей методом случайного отбора.
Результат оказался потрясающим…
Большие головы, тонкие шеи, слабые мускулы и толстые бумажники — вот преобладающие физические признаки восьмидесятых… Поколение Свиней.
«Рокки IV» продолжается девяносто одну минуту, а кажется — не больше девятнадцати-двадцати. Только мы расположились с кувшином ледяного пива и хорошим ужином — а мы взяли по порции «острого цыпленка» от «Кентукки Фрайд Чикен» из Дэйли-Сити — как сцены жестоких избиений внезапно завершились оргазмом подростково-политической болтовни Сильвестра Сталлоне. На этом картина кончилась.
Только когда Слай лупил огромного русского как клячу, сидевшие в автомобилях зрители оживились, и в сигаретном дыму раздались гудки и хриплые выкрики.
Вместе со всеми я нажал на гудок своего полного под завязку «камаро», а потом попытался выйти из машины, чтобы поговорить со зрителями серьезно. Тут меня атаковала стая бездомных собак, которые собрались вокруг машины, чтобы погрызть свежие куриные косточки.
Я ударил одну собак в горло, а другую схватил за переднюю лапу и стукнул о стоявший рядом пикап с тремя женщинами, усевшимися на переднем сиденье. Одна из женщин опустила боковое стекло и обругала меня — показалось, будто тяжелый грузовик внезапно с ревом завелся и, скрипя, двинулся на первой передаче, вырвав с корнями дешевый металлический громкоговоритель…
Я проехал на своем «камаро» несколько рядов, а потом сквозь тьму вернулся в снэк-бар. Там я нашел аппарат для определения частоты сокращений сердца.
Указания были достаточно ясны: «Опустите 25 центов и вставьте в лунку датчика средний палец. Чем ниже частота ваших сердечных сокращений, тем, как правило, лучше ваше физическое состояние».
Казалось, все на уровне современных медицинских технологий: на экран выводятся сложные показатели, на шкале от 60 до 100 — зловещие красные цифры. Уровень ниже 60 соответствовал «спортивной форме», от 60 до 70 — «хорошей форме», от 70 до 85 — «средней»; дальше следовали уровни, которые предвещали мрачные перспективы.
Между 85 и 100 лежал уровень «ниже среднего», выше 100 значилось: «Малоподвижный образ жизни. Проконсультируйтесь со своим врачом».
Вначале я проверил Марию. У нее оказалось 91, что вызвало сочувствие даже у привычных зрителей. Мария навзрыд заплакала и привлекла внимание крупного, подстриженного ежиком охранника в форме. Он представился как Рэй и попросил меня предъявить «удостоверение личности или какие-нибудь другие документы».
У меня не было ни того, ни другого. Мой адвокат смотался вчера ночью со всеми моими кредитками и пресс-карточками.
— Ерунда, Рэй. Дай мне свою руку, — сказал я. — Мне нужны чьи-нибудь показатели, как точка отсчета.
Между тем я сунул свой собственный палец в лунку аппарата и получил 64, что произвело на окружающих заметное впечатление. Потом позицию занял Рэй, и со всех сторон раздались вой и почтительное бормотание. Рэй выглядел молодцеватым, щетинистым и самонадеянным бойцовым быком в расцвете сил. Я кинул в щель еще один четвертак и отыскал на дисплее результат охранника.
Показатель равнялся 105; все кругом затихли. Рэй неуклюже поежился и проворчал, что ему надо идти в обход, чтобы проверить помещение, посмотреть, нет ли наркоманов, извращенцев и пьяных.
— Не расстраивайся, — сказал я. — Эти цифры ничего не значат. С каждым может случиться.
Он мрачно взглянул на меня и удалился, пообещав скоро вернуться для нового, более точного тестирования. Народ стал расходиться; Мария заперлась в туалете, и мне некем было заняться, кроме нескольких слонявшихся по залу детей.
Я взял за руку маленькую девочку со светлыми волосами, которая сообщила мне, что ей десять лет, и повел к машине.
— Я доктор, — соврал я. — Мне нужна твоя помощь в одном эксперименте.
Она послушно встала на нужное место и засунула палец в лунку аппарата. Цифры суматошно замигали, а потом остановились на 104. Девочка сдавленно вскрикнула и убежала, я даже не успел спросить, как ее зовут.
— Не обращай внимания! — крикнул я вдогонку. — У детей эти цифры всегда выше.
Ее маленькая сестренка фыркнула на меня, и они убежали прочь, как две маленькие зверушки.
Я схватил еще одного ребенка, толстого маленького мальчишку по имени Джо, который оказался сыном Мэгги, ночного менеджера. Мэгги вовремя появилась и удержала Рэя от вызова спецназа, с помощью которого охранник собирался задержать меня за растление малолетних.
Маленький Джо выдал 121, такой высокий показатель, что аппарат не предложил никакого истолкования. Я дал парню монетку и отправил к игровым автоматам на другой конец зала.
Рэй по-прежнему болтался вокруг с озабоченным выражением лица. Я почувствовал себя ночным охотником, огромным зверем, одиноко бегущим в неоновых джунглях на окраине города. Рей продолжал требовать у меня удостоверение личности, и я выдал ему свою старую карточку сотрудника «National Invirer», который к тому времени был давным-давно закрыт.
— Подожди, — сказал я. — Я хочу еще раз пройти тест.
Я пил горячий кофе и морозил указательный палец правой руки в пластиковом стаканчике со льдом, который Мэгги принесла из офиса.
Рей сдался, его смутило мое непреклонное поведение истинного профессионала. Когда я кинул в затертую щель последний четвертак и сунул в лунку свой замерзший палец, получилось нечто, не похожее на все, что мы видели до того момента. Сначала цифры на экране бешено крутились и дергались. Люди стояли молча и смотрели… В конце концов, табло показало цифры, которые никто не захотел бы у себя увидеть.
Два нуля. У меня не было пульса. Это было официальное заключение — такое же окончательное, как цифры на белых гранитных надгробьях где-нибудь на кладбище в окрестностях Буффало.
Окружавшие меня великовозрастные дети беспомощно таращились на экран. Я доел свой «хот-дог» и умчался в ночь… обратно в Город, к странным и порочным улицам, где вопросы таких, как я, остаются без ответа.
16 декабря 1985 года
Направлено: Издателю.
Тема: Идеи для, моей новой колонки.
На моего приятеля Скиннера напал бизон. Вообще-то Скиннер отправился в Вайоминг, чтобы в День Труда навестить свою бывшую жену. Никто так и не узнал, как его занесло к бизонам. Его «лендровер» с мотором в триста лошадиных сил и алюминиевым корпусом нашли через три дня на обочине зоны отдыха рядом с границей штата Монтана. На переднем сиденье обнаружили желтую памятку департамента внутренних дел США: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭТИМ ЛЕТОМ НЕСКОЛЬКО ПОСЕТИТЕЛЕЙ ПОСТРАДАЛИ ОТ НАПАДЕНИЯ БИЗОНОВ. Бизон может достигать веса в 2000 фунтов и развивать скорость до 30 миль в час, то есть бежать в три раза быстрее, чем вы. Все животные в заповеднике дикие, непредсказуемые и опасные. Не выходите из своей машины или стойте рядом с ней».
Скиннер проигнорировал предупреждение и заплатил страшную цену. Судя по следам на месте происшествия, зверь гнал его 2000 ярдов по грязному пастбищу среди острых, как бритва, кустов мескита, потом сбил с ног и бросил, как беспомощного котенка, на ржавую изгородь, построенную для защиты от ураганов. Сейчас Скиннер лежит в больнице для ковбоев на окраине Коуди, и его состояние остается критическим. Когда я навестил его в больничной палате, он сказал, что ничего не помнит.
Но его бывшая жена, стриптизерша из Джилета, сказала, что Скиннер приехал в Вайоминг, чтобы провести какое-то расследование по поручению Церкви Арийской Нации — безжалостной секты сторонников превосходства белой расы, связанной с Ку-клукс-кланом, «Моральным большинством»[13] и шиитским террористическим подпольем. Штаб-квартира секты расположена в Айдахо, недалеко от границы с Вайомингом.
Раньше Скиннер работал по контракту с ЦРУ в Египте и Индокитае. Местная полиция как-то узнала о его прежней работе и без объяснения причин конфисковала машину Скиннера со всем, что находилось внутри.
Это только одна из многих тревожных историй, публикуя которые, мы должны отдавать себе отчет в том, что официально открываем ящик со змеями и выпускаем наружу первую волну этих тварей. Когда мы устанавливали оборудование и набирали штат исследователей, мне пришлось возиться с ними гораздо больше, чем я планировал.
Нам хотелось бы хорошо платить своим людям, или, по крайней мере, не хуже, чем Церковь Арийской Нации платит своим тайным агентам, которые, по слухам, получают около двадцати тысяч долларов в год. Пожалуйста, вышлите все формы заявлений о приеме на вакантные должности. Я передам бумаги своей сотруднице Марии Кан, которая составит окончательный список.
Что касается электроники, я договорился, что наземная станция спутниковой связи будет установлена на ферме «Сова»[14] до того, как снега Колорадо занесут дорогу туда. Надеюсь, ваши люди прибудут не позднее первого вторника октября, чтобы установить модем, принтер и прочее «железо».
Большое спасибо за отлично проведенные выходные в отеле «Марк Хопкинс» и прекрасный пикник за пятьдесят тысяч долларов на полигоне «Президио». Мне всегда нравилось стрелять и возиться с оружием, а мексиканская кухня была необычайно изысканной. Передайте мои соболезнования сотрудникам и съемочной группе. Я глубоко сожалею, что испортил рукав женской куртки, которую вы заставили меня надеть, но я просто делал свое дело. Мы ведь, в конце концов, профессионалы.
Из-за эксцентричного поведения съемочной группы — уверен, вам это ясно так же, как мне, — нам придется сделать другой, внушающий больше доверия рекламный ролик о моей новой работе «медийного критика» в воскрешенном и обновленном «Инкуайрере».
Но не придавайте значения моему ворчанию. Сейчас я больше озабочен составлением плана действий на будущее, по крайней мере, до Дня сурка. В конце концов, я фермер, и сейчас как раз созревает мой урожай — выводок снежных павлинов, рожденных на высоте 8000 футов над уровнем моря, третье поколение крупной и мужественной породы, которую я с психомиметической самоуверенностью вывел десять лет назад.
В любом случае я собираюсь провести в Колорадо большую часть футбольного сезона; буду всю долгую холодную зиму подкармливать маленьких забавных зверушек и прогонять хищников с помощью дробовика десятого калибра. Разведение павлинов — очень редкое занятие на такой высоте над уровнем моря, и я расцениваю это как свое особое достижение. Павлины — тропические птицы, обитатели джунглей. Но я вывел такую крепкую и холодостойкую породу, что недавно в Номе у меня купили пару птиц по пять с половиной тысяч долларов за каждую.
Интересный разговор, но в контексте неприятных новостей и медийного анализа не совсем по делу.
Так что давайте обдумаем другие предложения. Конечно, я должен поехать в Вашингтон и поговорить со своим старым приятелем Патриком Бьюкененом, который недавно получил в Белом доме должность начальника отдела по связям с общественностью. Нам бы хотелось получить его помощь в определении ставок тотализатора к выборам 1988 года и заодно спросить, почему президент выглядит, как будто ему 129 лет.
А также: в Ки-Уэст наблюдается также феномен «золотой лихорадки». Я должен это проверить на месте и чем раньше, тем лучше, потому что Буг Пауэлл собирается продать мою лодку из-за того, что я вовремя не оплатил стоянку на причале, а чемодан, полный испанских дублонов с затонувшего галеона «Атоха», я оставил в «башне летучих мышей»[15] на Шуга-Лоуф-Ки.
Это прекрасно сочетается с посещением съемок сериала «Майами, полиция нравов», где мой приятель Дон Джонсон организует для меня стрельбы для апробации всего спектра оружия из арсенала ударных сил Южной Флориды… и еще с посещением Суперкубка в Новом Орлеане в январе.
В марте я планирую пройти «Слоновые пороги» на реке Замбези, после чего поеду в Южную Африку с Ванессой Уильяме, чтобы сделать субботнюю вечернюю программу для «Йоханнесбургской истории». На прошлой неделе, за обедом в ресторане «Уотерфронт» в Сан-Франциско, мы с ней уже обсудили детали.
Что Чарльз Нг сказал Монти?
Будет ли Ричард Никсон следующим президентом?
Почему агенты французской секретной службы взорвали корабль «Гринписа» в Новой Зеландии?
Секс-клубы «Великой старой партии» в Джорджтауне и Ист-Сент-Луисе.
И еще: женщина из Пасифики недавно написала письмо с жалобой на то, что ее жениха, приехавшего из Венесуэлы, федеральные службы два года держали в большой подземной пещере в Луизиане.
Действительно, безумию нет конца, а йеху никогда не спят. Но у нас сейчас год Быка и круглоголовые сильно рискуют. Приход кометы Галлея — знак того, что ВРЕМЯ БЕЛОЙ ПАДАЛИ кончается. Верьте мне. Я знаю толк в таких вещах.
23 сентября 1985 года
В четверг вечером по телевидению оживленно сообщали новости об урагане «Глория». Говорили, что всему Восточному побережью угрожает катастрофа и разрушения, невиданные со времен Ноева ковчега или, по крайней мере, со времен землетрясения в Мехико. Говорили также, что «центр урагана, где скорость ветра достигает 130 миль в час, а высота вздыбившихся, как соленые горы, волн — 40 футов», достигнет побережья где-то в районе холодных и грязных пляжей Нью-Джерси, или, может быть, Лонг-Айленда, или еще севернее, где-нибудь около Кейп-Код, или Сэг-Харбор.
«Волны высоки, школы закрыты, убежища переполнены», — заявляет служба информации Си-би-эс, следуя в освещении урагана «Глория» примеру Эй-би-си: две недели назад ураган «Елена», неуверенно повисев пять-шесть дней над океаном, добрался до побережья Мексиканского залива, а потом рассеялся где-то над Арканзасом. Тогда на территории от Нового Орлеана до Сан-Питерсбурга два миллиона сердитых и растерянных людей несколько раз эвакуировались из своих домов и возвращались обратно. Цель этих перемещений нигде и никем не была объяснена, если не считать зловещих телевизионных предостережений «Национального центра изучения ураганов», расположенного в Корал-Гейблс, штат Флорида.
Мрачная история, но есть в ней какая-то неуловимая деталь — «слабое звено», как говорят на телевидении. Теперь, после того, как я тридцать три долгих часа смотрел и обдумывал новости, мне кажется, я понял, в чем дело. Отдел теленовостей Эй-би-си в непрерывной погоне за надежными источниками нанял на работу психопата — директора «Национального центра изучения ураганов», доктора наук Нейла Франка. У них он теперь — наивысший авторитет во всех передачах об урагане… передачах, которые стали одним из самых заметных и позорных эпизодов на телевидении за последнее время.
«Вечерней строкой» Теда Коппела за шесть недель продала больше страховок на ущерб от урагана, чем все агенты «Олстейта» и лондонского «Ллойда».
Во время урагана «Елена» не было сообщений о потерях и ущербе — только высокие волны в Билокси и чертова куча спорных страховых заявлений из мест типа Пенсаколы и острова Дофина, где многие люди живут в фанерных или сборных домиках, которые неизбежно разваливаются на части при скорости ветра выше 50 миль в час, что далеко не ураган, а всего лишь «тропический шторм» силой в один балл.
Тем не менее, «Елена», согласно данным Американской группы страхового обслуживания, обозначена в книгах записей, как ураган, «четвертый за всю историю по разрушению застрахованной собственности» — с заявленным ущербом в 543,3 миллиона долларов.
Ну и ну! Явный перебор для «Елены», которая все больше выглядит — теперь, когда Дни Немоты миновали, — как параноидальный кошмар, спровоцированный Тедом Коппелом и марионеткой-консультантом «Вечерней строкой» Нейлом Франком.
Ураган бродил над океаном и землей, на пять вечеров кряду сделал «Вечерней строкой» победителем рейтингов… а потом оказалось, что не происходило ничего особенного, если не считать выдающейся страховой махинации.
А потом пришла «Глория», которую Теду и Нейлу удалось раскрутить на телевидении так, что за несколько дней уровень страха и смятения достиг немыслимого уровня. «Вечерней строкой» начала работу в прошлый четверг, когда ураган был еще над океаном. По телеканалу с помпой объявили, что шквал обрушится на берег где-то между Палм-Бич и Бостоном. Полные чувства и страдания глаза Коппела смотрели в камеру, пока он врубал прямую трансляцию из Корал-Гейблс. В прямом эфире безумный доктор Франк подтвердил свои наихудшие, ранее публично и приватно высказанные опасения. В очередной раз он повторил перед камерой мрачные пророчества, сказав, что «все 24 миллиона жителей Восточного побережья смотрят в дуло пистолета»… и еще, что ураган «Глория» «обладает почти такой же энергией, как наши первые атомные бомбы».
Неприятное известие для жителей Нью-Йорка, который ненамного больше Нагасаки, и где даже умные люди легко впадают в панику от плохих новостей. Мой букмекер закрыл свой офис на Манхэттене, сбежал, как крыса, и спрятался в каком-то грязном убежище в горах центрального Нью-Джерси. Он сидел там и отказывался подписывать чеки и отвечать на телефонные звонки родственников.
В пятницу утром, когда шторм, нацелившийся прямо на Нью-Йорк и южный берег Лонг-Айленда, еще только приближался к берегу, я позвонил своему другу Терри Макдонеллу, одному из наиболее разумных людей из всех, кого я знаю. Мне хотелось навести справки об истинном местонахождении того, что называлось пятибалльным «ураганом-убийцей» и, как я подозревал, было на самом деле очередной фальшивкой. К десяти утра в пятницу ураган ухитрился обойти стороной все города на восточном побережье к северу от Ки-Ларго. Нейл Франк неистово уточнял направление движения урагана, чтобы как-то объяснить поразительное несоответствие между созданной им устрашающей репутацией «Глории» и ее странно спокойным поведением.
Но Макдонелл все еще пребывал в смятении.
— В городе все закрыто, — сказал он. — Мы ждем, что ураган обрушится на нас часа в два. Улицы пусты. Все страшно напуганы.
— Это же смешно, — сказал я. — Вы, люди, ведете себя, как поросята в лесу. Возьми себя в руки. Дело не шторме. Просто маньяк из Корал-Гейблс нагоняет на нас болезненные галлюцинации. Кстати, второй раз за последнее время. И выглядит он, как Оззи Нельсон под дозой.
— Ну ты даешь! — сказал Макдонелл. — Нейл Франк — директор Национального центра изучения ураганов.
— Ну и что? — спросил я. — Он просто буйный псих. Может быть, славный парень, но совершенно безнадежный. Ураганы для Нейла Франка как наркотик. Не обращай на него внимания. Иди на свежий воздух, поиграй в гольф. Думаю, сегодня тебе не будут мешать толпы игроков на лужайках.
30 сентября 1985 года
Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.
Откр. 13:18
Мы ехали по шоссе недалеко от Сан-Диегского зоопарка, и я сказал своему другу Уиллису, бывшему политологу, который теперь живет в Ла-Джолле, что я беспокоюсь за Рональда Рейгана. Через шесть недель президент должен поехать в Женеву, чтобы лицом к лицу встретиться с коварным русским, Михаилом Горбачевым. Это будет самая важная встреча в верхах с 1961 года, когда Хрущев как мальчишку выпорол Джонни Кеннеди.
В холле «Линдберг Филд», незадолго до нашего разговора, мы с Уиллисом видели Горбачева по телевизору; без сомнения, он находился на гребне успеха. Его популярности не мешало даже зловещее пятно на лбу, которое, как говорили, напоминало Знак Зверя. Прошлой зимой он очаровал окружение Мэгги Тэтчер в Англии, а его вкрадчивая рыжеволосая жена — это признали даже мы — была блестящей парижанкой, которая к тому же организовала для Пьера Кардена лицензию на торговлю в Москве.
Франсуа Миттеран, французский президент-неосоциалист, устоял перед мощным напором Майка в вопросах, касавшихся контроля над вооружениями в Европе и ядерного разоружения США и СССР, но сегодня политические симпатии всего мира были не на стороне Рейгана.
В прессе ходили слухи, что Рейган интеллектуально не готов к разговору, что Горбачев обойдет его, если они будут говорить с глазу на глаз, и что Москва уже выиграла пропагандистскую войну, завоевав сердца и умы французов, британцев и даже некоторых параноидальных перестраховщиков из ЦРУ.
— Все это чепуха, — сказал Уиллис, поворачивая руль, чтобы объехать страшную аварию на крайней правой полосе. — Эти люди не видят проблему в целом. Рейган — религиозный детерминист, вроде Джерри Фолуэлла и Кэпа Уайнбергера. Он верит в Священное Писание, Евангелие и «Откровение»; верит, что Россия — дьявольская «Империя Зла», верит, что конец света близок.
— Точно, — сказал я. — «Иезекиль», тридцать восьмая глава. Там говорится, что Армагеддон разразится, когда Страна Израиль подвергнется атаке армий нечестивых народов, и Ливия будет среди них.
— Правильно, — сказал Уиллис. — И еще Эфиопия. Что в данной схеме принципиально.
Мы остановились на светофоре на бульваре Эль-Каджон, и какой-то черный с кальяном в руке бросился к нашей машине и схватил меня за руку.
— Пойдем со мной, брат! — сказал он. — Время пришло.
Бог творит чудеса.
Своим стальным противоударным «ролексом» я врезал ему по скуле, и он отлетел в сторону. Мы поехали дальше в сторону шоссе Альварадо…
Когда мы добрались до отеля, я взял виски и вышел на балкон, с которого открывался вид на залив Миссии. В моей руке была библия «Гидеонов». Мне захотелось еще раз перечитать «Откровение», которое представляет собой серьезную вещь: грозовой фронт; смесь Болеро, Сэма Кольриджа и бреда Катона-старшего. Я очередной раз испытал трепет от ужасающей силы языка «Откровения»… и от мысли, что эта по своей природе страшная книга от «святого Иоанна Богослова» принята в Вашингтоне в качестве долгосрочного плана действий. И Рональд Рейган берет этот план с собой, отправляясь в Женеву на встречу с Горбачевым…
Не исключено, это было бы как раз то, что надо, если бы речь шла об обращении какого-нибудь престарелого психа к сообществу писателей вроде «Йедду»[16]; но у «Откровения» — черезвычайно активный язык, а в России к языку относятся очень серьезно, особенно если от него зависят судьбы людей.
Несколько начальных строф из главы 13 представляют собой ряд бессвязных, непонятных изречений о конце света:
«1. И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.
2. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва: и дал ему дракон силу… и власть.
3. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонилась дракону, который дал власть зверю.
4. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? Кто может сразиться с ним?
5. И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.
6. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя его, и жилище его, и живущих на небе.
7. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и …и племенем.
8. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не записаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.
9. Кто имеет ухо, да услышит.
10. Кто ведет в плен, сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечем. Здесь терпение и вера святых».
Каждый умирает в свой срок.
Еще когда пассажиры выходили из самолета в Денвере, мэр казался пьяным. Поэтому никто не обратил внимания, когда его очередной раз вырвало, и он уткнулся лицом в грязное пластиковое окно.
Плохая была ночь. Один из гнуснейших эпизодов за всю историю коммерческой авиации, кошмар ошибок и обмана. Все началось как обычный сорокаминутный ночной полет из Денвера в Аспен. Самолет был полон. В салоне сидели сорок четыре слишком доверчивых пассажира, которые отправились через Континентальный водораздел[17] в погоду, грозившую неприятностями. Говорили, что из Монтаны идет необычно ранний снежный шторм. Но все пассажиры знали прогноз погоды на эту ночь до того, как сели в самолет. Надо полагать, они обдумали степень опасности и оценили ее как умеренную.
Мы взлетели в 18:51, как раз перед началом футбольного матча между «Краснокожими» из Вашингтона и «Кардиналами» из Сент-Луиса — очередной встречи, транслировавшейся в передаче «Футбол в понедельник вечером». Я сделал большие ставки на игру. Рискнув, я поставил на «Краснокожих» против «Кардиналов». К тому времени шансы «Кардиналов» оценивались в три раза выше, и команда выглядела очень уверенно. «Краснокожие» играли как последняя пьянь, и вероятность их победы была, по общему мнению, невелика. Говорили о раздрае в их команде: квотер-бэк «Краснокожих» Джо Тисманн якобы не мог вырваться из порочных объятий Кэти Ли Кросби, а у защитника Джона Риггинса, по слухам, был такой же запой, как в прошлом январе, когда он заснул прямо на полу во время официальной речи Джорджа Буша в Вашингтоне.
Это была интересная спортивная интрига, и из летевших в самолете не один я хотел прилететь по расписанию, чтобы дома увидеть игру по телевизору. Мы должны были приземлиться в 19:30, а значит — спринт из самолета к старому красному джипу, который я оставил на стоянке аэропорта несколько дней назад — и я захвачу последние три четверти матча, уютно сидя в грязноватой придорожной таверне, где я обычно смотрю спортивные передачи.
Говард Коселл[18] ушел, ну и что? Прежде всего, я азартный игрок, и пока у меня остается свое ясное видение событий на поле, пока я могу следить за счетом, мне плевать, пусть игру комментирует хоть судья Кратер[19].
Неважно, кто диктор. Кто-то должен это делать, и лучшее, на что мы можем надеяться, это то, что он не будет много трепаться.
Как трепался Говард! Когда он готовился к очередной передаче «Футбол в понедельник вечером», вряд ли он собирал о предстоящей игре больше сведений, чем я. Если вы относитесь к игре серьезно, вам требуется информация, а не болтовня, а значит, вам нужен спокойный, взвешенный комментарий, который может предложить профессиональный футбольный знаток вроде Фрэнка Гиффорда.
Джон Мэдден[20] способен сделать интересной даже скучную игру, он, без сомнения, также может оживить долгий путь на «Амтраке», когда он, как Вечный Жид, путешествует от города к городу по железной дороге. С ним — его объемистое позолоченное брюшко и ксерокопия старого игрового дневника «Райдеров».
Но Мэдден необъективен так же, как и я. Его душа по-прежнему принадлежит Окленду: слоняется там по старому тренировочному полю в болотах Аламеды в одной компании с призраками прочих неукротимых, вроде Фредди Билетникоффа и Теда Хендрикса, и не исключено, что они взяли с собой даже заднего свободного принимающего, который славился тем, что каждый сезон попадал в тюрягу за дикие преступления. Изнасилование было из них самым невинным, и, насколько я помню, такие истории повторялись регулярно. Свободный принимающий имел настоящий вкус к преступлениям, и он прощал себе криминальные наклонности с оригинальным спокойствием, что делало его неприятной помехой для Мэддена и братом по духу для Эла Дэвиса, моего старого друга, который до сих пор остается «райдером» до мозга костей.
То были серьезные ребята, и Джон Мэдден определенно был своим среди них, хорошо это или плохо. Жить среди «Оклендских райдеров» значило в те дни почти то же самое, что жить среди Ангелов Ада.
Такие мысли бродили у меня в голове, когда пилот подошел к громкоговорителю и объявил, что мы летим обратно в Денвер. Причина возвращения — то ли обледенение посадочной полосы, то ли сбой противообледенительного оборудования на борту самолета, а может быть, туман в долине. Истинная причина не была названа.
Тем временем мэр поносил меня перед всеми пассажирами за то, что я осмелился закурить «данхилл» в салоне, а стюардесса, моргая поросячьими глазками, говорила, что мне придется, как она выразилась, «познакомиться» со службой безопасности аэропорта, когда мы приземлимся в Аспене… или Монтрозе… или, может быть, в Паркере, Аризона.
Мэдден был прав насчет самолетов. Все мы становимся заложниками, как только колеса отрываются от земли… Я пытался объяснить это мэру, который стал угрожать мне тюрьмой, когда я закурил еще одну сигарету. Это противозаконно, говорил он, но я знал, что он врет…
К этому времени наша вторая попытка приземлиться в Аспене закончилась неудачей. Следующие два часа нам пришлось кружить в воздухе. В салоне распространялся запах страха, смятения и рвотных масс. Стюардесса записала имена, по меньшей мере, шести пассажиров-нарушителей. Бедняги пытались пройти в туалет, но их грубо отправили на места, так как горела надпись «пристегнуть ремни». Стюардесса охраняла свой салон, как волчица. Не курить, не пить алкогольные напитки, не ходить по салону…
Потом пилот объявил по внутренней связи, что мы готовимся к новой посадке в аэропорту Аспена, причем делать это придется наполовину вслепую. Как он объяснил, при первой попытке он промахнулся потому, что не видел посадочную полосу, а при втором заходе огни он видел, но скорость была слишком велика.
И теперь, когда мы мотались, как сумасшедшие в черном октябрьском небе, он нервно бормотал насчет «еще одной попытки», если у нас хватит топлива…
— Нет! Нет! — закричал мэр. — Я больше никогда не буду так делать!
Это оказалось правдой. Около полуночи он вернулся в Денвер, откуда мы взлетели четыре или пять часов назад. Вся ночь была страшной ошибкой. Он взял билет на худший рейс в мире, и вот — попал в никуда. Игра «Краснокожих» закончилась, и мы даже не знали, кто победил.
Когда я шел по салону самолета к выходу, я заметил, что поза мэра потеряла характерную напряженную подтянутость, его шея странно выгнулась. Потом придурки из персонала аэропорта приволокли его в терминал и попытались посадить на пластиковую скамейку; мэр упал, а нервные и озлобленные пассажиры ехидно засмеялись. Я приложил к его шее сигарету, взял сто долларов из его бумажника — цена двух билетов — и сказал ему, что он, везунчик, легко отделался.
— Это тебе наука: в жизни надо опираться на серьезных людей, — сказал я. — Ты, нацист, слишком долго все делал наоборот.
4 октября 1985 года
— Была какая-то смутная, раздражающая неопрятность в его внешности. Он всегда казался каким-то грязным, хотя, внимательно присмотревшись, вы видели, что он выбрит гладко, как актер, и одет в безукоризненную рубашку.
Г.Л. Менкен. На смерть Уильяма Дженнингса Брайена
В тот день мне надо было закончить и сдать работу, но сразу после полудня в мою дверь громко застучали свиньи. Сначала я подумал, что за мной пришли люди из службы безопасности отеля или, может быть, даже из полиции, чтобы арестовать по обвинению в мошенничестве. Безмозглый редактор снова не заплатил за последнюю неделю моего пребывания в отеле, и администрация стала вести себя грубо.
Такое случалось и раньше, в лучшие дни, когда я занимал многокомнатный номер в «Марке Хопкинсе». Каждую неделю, получая счет, редактор скулил как дворняжка. А потом по радио сделали платное объявление, в котором говорилось, что все деньги я потратил на пастушьи кнуты.
Конечно, полная чушь, но что с того? Около 366 тысяч людей слышали это объявление, по крайней мере, один раз, и когда в холле я попытался обналичить чек, консьержка засмеялась и назвала меня извращенцем.
— Знаю я вас, — сказала она. — Вы помешаны на оружии и кнутах.
— Чепуха, — сказал я. — Кроме наличных, мне сейчас ничего не надо. Хочу пройтись по Авеню, заодно куплю отель на Юкатане.
Все началось несколько месяцев назад, еще до того как появилась эта женщина, а «Новости на Си-би-эс» вычислили, где я снимаю номер. Неизвестные люди подсовывали под мою дверь записки и звонили по телефону, угрожая смертью. Администрацию отеля крайне раздражала сложившаяся ситуация.
Все дни напролет в мою дверь стучались и скреблись странные люди … А сейчас у меня в номере сидели братья Митчеллы[21], за закрытой дверью торчала женщина, которая, схлестнувшись в прошлый раз с Митчеллами, дважды звонила мне с угрозами подбросить бомбу… и еще у меня сидел Уоррен Хинкл. Он только что закончил статью об инспекторе Дэне Уайте, который недавно покончил жизнь самоубийством. Характеристика Хинкла была жесткой и беспощадной, о покойниках не писали ничего подобного с того времени, как Г.Л. Менкен написал об Уильяме Дженнингсе Брайене.
Мы все были сыты по горло. Я слишком долго находился в пути и занимался делами; а зачем — я и сам не понимал. Мне прислали большие счета за ремонт мотоцикла и за разбитое ветровое стекло «олдсмобиля». (Я всегда нервничал из-за помех и задержек в дороге, а университет Алабамы, где я должен был читать лекцию, прислал за мной эту машину. В ярости я двинул по ветровому стеклу, и они вычли у меня 290 долларов из гонорара.)
К тому времени, когда возникли проблемы с бухгалтерией отеля, состояние моего духа не располагало к разумному поведению. Правительство Танзании предлагало мне тысячу долларов в день, если я приеду к ним в страну и помогу истребить стаю «крокодилов-убийц», которые угрожали превратить Рувуму в реку крови и костей, но мой отлет из Сан-Франциско день за днем откладывался из-за странных событий, следовавших одно за другим.
Вернемся в день кризиса, разразившегося вокруг огромного неоплаченного счета. Оказалось, в мою дверь стучали не полицейские и не агенты по выбиванию долгов, а очень упорный деятель из «Си-би-эс ТВ». Он сказал, что притащил в отель съемочную группу и хочет взять у меня интервью.
Это было как-то связано с «Инкуайрером» и новыми инициативами в журналистике, но я заявил, что не хочу принимать во всем этом никакого участия. Я не хотел иметь отношение к статьям из «New York Times», или из «Newsweek», или к «Часу новостей Макнила/Лерера», или к иной продукции стаи медийных крыс, халтуре, которая заполнила «Examiner» до такой степени, что это стало мешать нашей работе.
Я посмотрел на парня через кривое стекло дверного глазка и крикнул:
— Пошел вон отсюда, ты, мелкий придурок! Никогда не мешай журналисту работать! Спиро Агню[22] был прав. Всех вас надо сажать в клетку и тыкать острыми бамбуковыми палками.
Я позвонил в службу безопасности отеля и пожаловался, что в коридоре рядом с моей дверью крутится пушер. Когда через несколько минут они взяли парня, он все еще что-то бормотал о свободе прессы. Забравшись обратно в постель, я курил и курил индонезийские сигареты, пока по телевизору не начались вечерние новости.
Нервозно настроенный Хинкл появился после захода солнца. Он приехал полуинкогнито в белом «мерседесе» вместе с собакой, братьями Митчеллами и женщиной из Окленда, которая сказала, что ищет работу. Еще она сообщила, что ее муж хочет зарезать меня при первой возможности.
Это чертова баба из Окленда была мне уже знакома, как, впрочем, и всем остальным в отеле. Она сутками бродила по коридорам, пугала слуг и выцарапывала на моей двери пентаграммы. Несколько месяцев назад она одолжила мне мотоцикл мужа. Когда муж пришел домой и увидел, что мотоцикл исчез, он озверел.
Все вокруг было безумием, но я еще как-то мог справляться с этим до того момента, как сегодня вечером надоедливая стерва снова появилась в отеле — притащилась в одной машине с Хинклом и печально известными братьями Митчеллами. Они ее куда-то отослали, но вскоре она вернулась и стала свирепо колотить в дверь; заблудшая женщина, потерявшая контроль.
От ее стука мы все тупо прижухли. Хинкл притворился спящим, а Джим Митчелл стал звонить своей жене по телефону. Арти нервно трепался о состоянии политики и морали в штате Юта. Собака загавкала.
Через некоторое время женщина ушла, напоследок засунув под дверь очередное письмо с угрозами, в котором говорилось, что она еще вернется и в следующий раз возьмет с собой мужа, известного психопата, огромного, как Уильям Перри, и к тому же помешанного на холодном оружии.
Невозможно было работать. Эти психи испортили мне настроение. Они все делали не так, как надо. У Менкена было по-другому. Менкен жил как прусский игрок: были ночи, когда он потел почище Брайена; были и другие, когда он напивался хлеще Иуды. Окружающий мир был бесчеловечным кошмаром — а эти кретины из редакции еще имеют наглость напоминать мне о сроках сдачи работы!
25 октября 1985 года
Телевизионный бизнес — одно из самых отвратительных явлений природы. Телевидение — это своего рода жестокая и примитивная денежная канава, проходящая через сердце медийной индустрии, этакий длинный пластиковый коридор, где воры и проститутки процветают, а хорошие люди мрут как собаки за здорово живешь.
Что более или менее соответствует действительности. Как правило, успеха здесь добиваются маленькие, грязные зверьки, у которых большие мозги, но нет сердца. Время от времени они изобретают для нас эталон человека — олицетворение всех достоинств. Получается что-то вроде Эда Брэдли, или Эдвина Ньюмена, или Хьюджса Радда… без сомнения, есть и другие, например, Стаде Теркел[23] из Чикаго или сдвинутый преподобный Джин Скотт, который трудится как бессонный хорек в сумасшедших потрохах Южной Калифорнии…
Но это лишь исключения, которые подтверждают отвратительное правило. В основном мы имеем дело с вырождающимся миром, живой паутиной безнравственности, жадности и вероломства — огромный бизнес, который невозможно игнорировать. Нельзя убежать от телевидения. Оно везде. На узкой тропинке от кабана не увернешься.
Я очередной раз осознал это, когда — после пятнадцати дней спертого воздуха и жуткой тесноты комнатушки в многоэтажном доме на Маркет-стрит — дохромал, наконец-то, к себе домой и увидел на лужайке перед собственной дверью машину, которая принадлежала механику телесервиса, работавшему сверхурочно.
Когда мы на такси добрались из аэропорта до дома, было девять часов вечера, светила полная луна, и чувствовался зимний морозец. Короткие дни, длинные ночи, половина футбольного сезона позади, а стекла машины затягивает инеем.
Джип и «вольво» были почти не видны среди заиндевелых кустов. Большие синие павлины с озабоченным видом сидели неподалеку. Никаких признаков «рейнджровера», а значит, Джей, скорее всего, уехал в Техас с нацистами.
Много лет назад я решил не наводить на участке порядок, чтобы пространство вокруг дома смотрелось как заброшенная лесопилка. Оно успешно отпугивало нежеланных гостей, но не служило нормальным фоном для массивного высокотехнологичного сооружения.
Тарелка, гигантское белое блюдце, которое, казалось, было подвешено в воздухе, смотрелась довольно неожиданно. Тарелка была нацелена на спутник, как марсианская антенна НАСА. Белая шестнадцатифутовая спутниковая антенна стояла на неровном, заросшем травой холмике ярдах в ста позади дома и закрывала вид на пастбище. Прежде всего на ранчо бросалась в глаза именно тарелка.
Следы шин на снегу вели к цистерне, потом круто сворачивали в сторону свежеразрытой земли, туда, где стояло бетонное основание нового сооружения — полноканальной, связанной с девятнадцатью спутниками наземной станции, установку которой я заказал перед отъездом в Сан-Франциско.
Я, в конце концов, медиакритик, так что телевидение попадает в сферу моих профессиональных интересов, и я просто обязан иметь все каналы в пределах зоны досягаемости наших коммерческих спутников. Мне необходимо иметь возможность смотреть все передачи, включая испанский Рейтер и утренние новости с Бермуд.
Получение свежей информации всегда было для меня проблемой. Я жил слишком далеко в горах, имея в распоряжении лишь первобытные технологии. Местное кабельное телевидение отказалось даже обсуждать проведение линии до Вуди-Крик — в качестве «особой услуги», как они выразились — для меня или любого другого заказчика. Со мной рядом жили музыкант Дон Хенли и комментатор Эй-би-си Боб Бита… и у нас были свои профессиональные причины иметь в распоряжении все телеканалы, особенно для просмотра спортивных передач по выходным. Но компания кабельного телевидения сказала «НЕТ».
— НИКОГДА, — сказали они моему соседу Бити. — Вы, ребята, живете слишком далеко, и вас там мало. Нам требуется сотня креплений на каждые две мили кабеля. До вашего дома — семь миль. Забудьте об этом. Мы никогда не согласимся.
Они сдержали слово. Кабельная линия прошла вдалеке от наших домов. Тарелки стали нашей единственной надеждой, и, в конце концов, мы все были вынуждены их установить. К лету 1985 года в нашей долине было больше спутниковых тарелок на душу населения, чем в эскимосской деревне на севере Аляски.
Моя тарелка появилась одной из последних. С самого начала я волновался из-за возможного вреда, связанного со слишком большими нагрузками. Это становится настоящей проблемой, когда имеешь дело с такими вещами. Сидение у телевизора, особенно если вы можете днем и ночью просматривать двести каналов, обеспечивает вам полную занятость — а когда весь мир кажется тупым, в запасе всегда есть возможность задвинуть в видеомагнитофон «Ночные мечты».
Когда я вернулся из Сан-Франциско, я увидел у себя дома вот что. Мой друг Кромвель установил целую галактику проводов, моторов, экранов и стальных панелей с красными огоньками, и зелеными огоньками, и хитроумными приборами, которые позволяют рассчитывать пространственную ориентацию антенны и спутниковый угол для приема передач из Лондона, и кучу разных других вещей. Теперь у меня было самое современное оборудование, и я мог смотреть любые каналы в любое время.
— Не совсем так, — сказал Кромвель поздно ночью, уже закончив работу; он выпил виски и отдал мне счет за установку аппаратуры. — Есть еще одна штука — дешифратор. Он обойдется тебе в пятьсот долларов, плюс, по меньшей мере, сто долларов в месяц на всю оставшуюся жизнь.
— Чепуха, — сказал я. — Как они могут брать с меня плату за сигнал, который я буду получать с неба с помощью этого фантастического оборудования?
— Легко, — ответил он. — Они будут шифровать свой сигнал, начиная с пятнадцатого января следующего года, и тебе потребуется специальное декодирующее устройство, чтобы что-нибудь увидеть. Каждый канал будет стоить тебе 12 долларов 95 центов в месяц, а ты, естественно, захочешь иметь не меньше десяти — или, может, тридцати или сорока каналов, что понятно для человека твоей профессии.
— Ты что хочешь сказать? — завопил я. — Что этот дорогостоящий хлам, который ты поставил в моем доме, совершенно бесполезен?
— Конечно, нет. Есть уйма вещей, которые ты по-прежнему сможешь смотреть бесплатно: «Клуб 700», «Васт брокере ТВ аукцион», — он улыбался, как хитрый лис. — И еще Джимми Своггарта, и лучшие бои рестлинга.
Я стукнул Кромвеля по голове влажным, туго скрученным полотенцем, которое прихватил из клуба знакомств на Терк-стрит, где недавно присутствовал на свадьбе. Слабака мой удар убил бы, но Кромвель только засмеялся и потопал вниз к своему фургону.
— Позвони мне, когда поумнеешь, — крикнул он. — Я могу получить необходимое тебе оборудование у Боба Эйрама.
4 ноября 1985 года
Памятка редактору: На следующее утро после дня выборов я принял окончательное решение подать заявку на участие в программе «Журналист в космосе». Всю ночь я провел на ногах, а на рассвете поехал на почту, чтобы взять официальные бланки для заявки. Прессе отводится только одно место, сказали в НАСА, и конкуренция, естественно, будет жесткой.
Предпочтительнее была бы кандидатура Уолтера Кронкайта[24], сказали они, но он слишком стар для тренировок с перегрузками, а его объективность вызывает сомнения.
Лет десять назад Уолтер проявлял большой личный интерес ко всему, что, по его представлениям, связано с «космической программой США». Тогда ребята из НАСА воспринимали его как ценного союзника и своеобразный талисман команды. Уолтер был истинно верующим: он был «в команде», как выражались в Линчбурге и других подобных местах. Кроме того, он был человеком, которому Америка верила как никому.
Я ждал телефонного звонка от политиков из НАСА. Я знал, что мне позвонят ночью. Как правило, ночью политический бизнес идет вяло, но жалуются на это только адвокаты. Никогда не отвечай на звонки после полуночи, говорят они. Ночные кошмары клиентов редко приносят хороший гонорар, так что всегда можно подождать до утра. Оставь такой подход адвокатам. Спокойные ночи — хорошие ночи, потому что твои нервы знают: рано или поздно ты услышишь то, что потрясет все твое существо.
В доме много комнат, большинство из них — во власти загадочных сил. Политика — это не только выборы, а телефоны — не просто возможность контакта с людьми.
Если из НАСА не позвонят, если вместо меня они пошлют в космос Кронкайта, тогда наступит время вплотную готовиться к поездке в Йоханнесбург. Я планировал отправиться туда с Ванессой Уильяме, чтобы вместе провести приятный субботний вечер, поужинать и потанцевать. Эту идею «Examiner» пренебрежительно отверг по причине, которую я расцениваю как слепое невежество, нашедшее выражение в классическом психофинансовом синдроме.
Что хорошо для ревизора, то станет для нас препятствием, если когда-нибудь мы действительно попытаемся оправдать претензии «Инкуайрера» на звание прессы «нового поколения» и сдержать наши многократные обещания стать «газетой для думающих людей» восьмидесятых годов.
Такая попытка была бы важным делом в любое время, но в восьмидесятые она имеет смысл тем более, что сейчас на нашей стороне, как я это называю, сила вакуума.
«Washington Post» обскакала «New York Times» в семидесятые, в основном на Уотергейте[25], но хаос успеха и естественная склонность людей к странным поступкам (Джанет Кук, Боб Вудворд и другие) завели «Post» в тупик. Настрой сотрудников является важным фактором в современной журналистике, где основные действующие лица неизбежно выходят на телеэкраны.
«Шестьдесят минут» могут тряхнуть вашу лодку сильнее, чем «Times» и «Post», вместе взятые, и интерпретация событий, которая по горячим следам делается программой новостей Си-эн-эн из Атланты, оказывает более сильное влияние на заголовки утренних газет по всей стране, чем что-либо еще в нашей индустрии, исключая, может быть, пятибалльный экстренный бюллетень Associated Press.
Из оставшихся газет конструктивное оживление в бизнесе могут вызвать еще две: это «Los Angeles Times» и «Boston Globe». Я думаю, мы должны уделить внимание обеим. Они непохожи друг на друга, но обе обладают неким инстинктом несерьезности, легкомысленной манерой, с которой мы только начинаем заигрывать.
Обе газеты собирают самые высокооплачиваемые таланты и стараются вернуть инвестиции за счет перепродажи продукции этих талантов. Благодаря этому скоро придут кредиты — через договоры с национальными или даже международными синдикатами, что теоретически является неплохим бизнесом. Такая схема возвращает нас к основополагающей разнице между «вертикальными» и «горизонтальными» корпорациями, например, между «Форд» и «Дженерал моторс».
Бог ты мой! Ведь я начал писать эту статью для того, чтобы обосновать идею поездки в Южную Африку, где телекамеры вдруг стали бесполезными, а печатная журналистика приобрела, по причине отсутствия конкуренции, ненормально большое значение.
Я предполагаю, что вы следите за зловещими нововведениями на телевидении (как и я, благодаря недавно установленной наземной станции спутниковой связи), которые эффективно заблокировали все сообщения о массовом насилии в Южной Африке, поступавшие от наших коллег-тележурналистов. Правительство Южной Африки установило наказание до девятнадцати лет тюремного заключения (причем речь идет о ТЮРЬМЕ в ЮЖНОЙ АФРИКЕ) за использование телекамер или даже магнитофонов во время любых эпизодов насилия.
Это нетерпимая ситуация для профессионалов, заряженных теленовостями до предельного уровня. Как правило, журналисты — это свободомыслящие, живущие в новом измерении люди, чья работа имеет единственное сходство с традиционной журналистикой: им по-прежнему нужно найти тему и выдать статью. Сегодня именно они формируют штурмовые войска журналистики, хорошо это или плохо.
В Южной Африке они непременно столкнутся с неприятностями. Принятый там закон похож на приказ рыбе держаться подальше от воды, но африкандеры серьезны, как никогда. Все — даже далекие от политики путешественники — считают их Худшими людьми в мире.
11 ноября 1985 года
Монреаль. По ночам в Монреале холодно. Когда я последний раз сюда приезжал, была весна — оставалось совсем немного времени до боя между Дюраном и Леонардом — но улицы в центре города сковала ледяная корка. Харольд Конрад танцевал, как безумный, в ночном клубе на Сент-Кэт-ринстрит. Мы вышли наружу подышать свежим воздухом и увидели, как пьяный француз на «камаро зет-28» сбил двух людей на узкой улице недалеко от клуба и попытался скрыться, но запаниковал и врезался в хлебный фургон. Разъяренная толпа погналась за ним и била, пока он не признал свою вину. Там, в Монреале, не нужна была полиция — до последнего времени.
У меня были свои причины присоединиться к толпе, что я и сделал — вместе с Билом Мюрреем, и Бобом Эйрамом, и с десятком панков, кричавших «Ублюдок! Ублюдок!» и «J’accuse!»[26].
Никто до сих пор не знает, кто на самом деле бил водителя, но я уверен, что совсем не те, кто приехал посмотреть на боксерский поединок, как позднее утверждал Эйрам. А у Мюррея под ногтями два дня чернели синяки.
— Я споткнулся о бордюр, — объяснял он. — Помню только, как хватал за ноги бежавших прямо по мне.
Им никто не верил, но, в конце концов, это не имело значения. Когда приходит время анализировать детали массового насилия, воспоминания становятся смутными. Истина заключалась в том, что мы сами на время стали такими же дикими, как все остальные, вели себя, как звери, слились с обезумевшей от ярости толпой… впрочем, никто не получил серьезных увечий, даже люди, сбитые машиной. Единственным пострадавшим оказался водитель хлебного фургона, чьи круассаны разлетелись, как попкорн, по всей улице.
Но это было давно; с тех пор мы все стали старше и умнее — даже Шугар Рэй Леонард. В Монреале он проиграл Дюрану, но годом позже взял реванш в Новом Орлеане.
На этот раз в Монреаль меня привели несколько причин. Моей основной темой по-прежнему было насилие, но теперь речь шла о Рональде Рейгане и Михаиле Горбачеве и об угрозе ядерной войны между Соединенными Штатами и Россией, серьезно беспокоившей канадцев. И еще они хотели знать, станет ли Ричард Никсон в 1988 году президентом.
Терренс — яркий и энергичный человек, но на нем лежит проклятие темной и извращенной любознательности, которая свойственна чересчур многим канадцам. С моей последней поездки через северную границу прошло достаточно времени, и я успел подзабыть об этой характерной особенности, но мне достаточно было пару минут пообщаться с Терренсом, чтобы освежить ее в памяти.
По дороге из аэропорта я упомянул, что взял отпуск в ночном клубе О’Фаррела, где состою ночным менеджером. Это возбудило интерес Терренса больше, чем все, что я говорил до тех пор, и он настоял на посещении самого крупного в Монреале «театра для взрослых», чтобы сравнить стили. Как любой ответственный администратор, я согласился туда сходить, чтобы посмотреть на конкурентов.
Клуб «Суперсекс» находится в доме 696 на Сент-Кэтрин-стрит, рядом с баром, где Конрад кружился в сумасшедшем танце, когда я прошлый раз был в Монреале. По словам моих коллег, менеджеров клуба «Суперсекс», у них в клубе было восемьдесят танцовщиц, но той поздней ночью в четверг на сцене работали только двадцать.
В толпе, состоявшей из проституток и их дружков — дико выглядевших канаков с толстыми золотыми цепями на черных байкерских майках с оторванными рукавами, было что-то раздражающее. Все они отличались бессмысленным и тревожным взглядом, характерным для животных, которые чувствуют, что пришла беда, но не могут понять откуда.
Что-то раздражающее было и в танцовщицах, что-то настолько не соответствующее, что я почувствовал необходимость обсудить эту тему с аборигеном, просто чтобы удостовериться, что дело не в моем незнании удивительных канадских традиций.
— У меня истерика от переутомления, — спросил я, — или у этой женщины действительно волосатые ноги?
— Нуу… Эээ… Даа… — Терренс говорил без своей обычной категоричности.
Через некоторое время другая женщина подошла к нашему столу и предложила потанцевать — жиденькая монреальская версия стриптиза перед клиентом. Терренс вежливо отказался. Когда женщина отошла на безопасное расстояние, я наклонился к Терренсу и прошептал:
— О боги! Еще одна женщина с волосатыми ногами…
— Нет, ты ошибся… сними темные очки, — сказал он.
— Не надо врать мне, Терренс, — сказал я. — У этой женщины действительно волосатые ноги. Я не зря давно работаю в этом бизнесе: у меня на такие вещи глаз, как у снежного ястреба. Неужели у всех женщин в Квебеке волосатые ноги?
Он сделал вид, что не услышал вопроса. Я принял это за ответ. Было три часа ночи — последний танец — и по своему профессиональному опыту я знал, что в это время девушки в раздевалке укладывают вещи, мечтая поскорее добраться до дома, и ни одна из них не захочет обсуждать вопросы гигиены.
Монреаль — странный город. Около четырехсот лет назад он был основан на обледенелом острове посреди реки Святого Лаврентия. Первыми поселенцами были беглые французы, которые думали, что нашли Новый Мир и скоро будут владеть им.
Их надежды не осуществились — по крайней мере, пока, если верить рокерам, вещающим от имени Свободной партии за независимость Квебека, банды, которая вызывает у нас ассоциации с ИРА, пуэрториканскими националистами и призраком Чан Кай-ши. Квебекские сепаратисты утверждают, что скоро их мечта исполнится — колесо истории все еще вращается, а война еще не окончена.
Надо сказать, будет большой удачей для французских сепаратистов, если через неделю на встрече с Горбачевым в Женеве Рейган потерпит крах, и Вашингтон захватит клика безумных генералов в стиле «доктора Стрейнджлав»[27].
Южный колосс будет парализован страхом и скупостью, что даст поглощающим трюфеля и вино анархистам возможность захвата власти.
С жесткой позицией озлобленных сепаратистов мне пришлось столкнуться на следующий день, когда я поднялся на сцену, чтобы ответить на вопросы о позиции США и Канады по отношению к Кремлю, и еще — о выборах 1988 года.
День показался мне бесконечным, но в итоге все пришли к единодушному мнению: независимо от того, что произойдет в Женеве, Канада обречена на положение ядерного заложника. Рейган использует встречу в верхах с единственной целью помахать флагом и показать обновленный вариант своих рекламных роликов, снятых в старые добрые времена, а фаворитом на выборах 1988 года будет Ричард Никсон.
Сразу после лекции я уехал в аэропорт. Садясь в самолет, я вздохнул с облегчением: мне удалось убраться из этой страны, и дело обошлась без мордобоя.
18 ноября 1985 года
Срочно позвони мне.
Время уходит.
Нам обоим надо совершить что-нибудь исполинское прежде, чем мы умрем.
Послание от Ральфа Стэдмена [28]
Я получаю мало писем от Ральфа. Он не беспокоит меня по пустякам. Но его редкие послания всегда очень серьезны. Постоянные темы его писем — смерть и упадок, и еще жажда денег — столь дикая и грубая, что даже лесник из «Любовника леди Чатерлей» был бы посрамлен силой этого желания.
Рассел Чатам такой же. Художники не пишут писем, пока не впадут в полное отчаяние, но к тому времени их мозги начинают буксовать. Они теряют простую логику и способность к концентрации внимания, а из их глаз льется спиртное.
Время от времени у меня возникали проблемы с Расселом, ну, а с Ральфом проблемы не прекращались всю жизнь. Оба — богатые и знаменитые художники, великие таланты своего времени, но в правильно организованном обществе их уже давно усыпили бы по закону.
Вместо этого они получают огромные деньги за свои довольно странные работы, и оба пользуются почетом во всем мире. Ральф живет, как калиф, в своем 44-комнатном замке в модном графстве Кент недалеко от Лондона и время от времени выезжает на псовую охоту.
А Рассел ходит с платиновой картой «Американ Экспресс», ездит на «кадиллаке» и большую часть времени живет в стиле Сэма Кольриджа — образ жизни, который не понимают даже его друзья.
Оба они — бесстыдные сибариты, далеко зашедшие в своих неистовых пороках, но кто я такой, чтобы их судить? У каждого из нас есть странные друзья: одни из них звонят из тюрьмы в четыре утра, другие пишут мрачные и злобные письма.
На днях я заехал на почту и нашел в своем ящике два письма — первое от Рассела, второе от Ральфа, оба исполненные гнева. Письмо Рассела я переадресовал шерифу. Но письмо Ральфа было написано в тоне серьезного медицинского бюллетеня, и я решил, что на него надо ответить.
«Дорогой Ральф! Я, наконец, получил письмо, написанное тобой в палате интенсивной терапии клиники Мейдстоуна. Письмо датировано двадцатым марта, а значит, прошло довольно много времени, если учесть, что ты писал его, стоя на краю могилы.
Ты, Ральф, как старушка. Я устал от твоего ворчания и нытья. Если ты без пяти минут покойник или просто напился, это еще не повод нести вздор о гонорарах и смысле жизни.
Никогда не упоминай при мне эти два предмета, Ральф. Два тупых и уродских вопроса. Ну да ладно. Покончим с ними раз и навсегда:
1. Никаких авторских гонораров нет и никогда не будет. Это безобразная ситуация. Мой адвокат поговорит с тобой о деньгах и проблеме клеветнических измышлений.
2. Твои вздорные рассуждения о смысле жизни — не что иное, как старческий уход от реальности. Ты румяный помещик в твидовом костюме, Ральф, человек искусства. Твоим соседям страшно даже представить, что ты делаешь с животными, которых ловишь в капканы, и им, естественно, не хочется вспоминать — когда они видят тебя, бродящего ночью по посадкам с дробовиком в руках, — что у тебя по шесть пальцев на каждой руке и твой разум представляет собой бурлящий котел противоречий.
Если бы они знали, насколько безгранично твое безумие, они бы посадили тебя под замок… и они, несомненно, так и сделают, если ты не возьмешь себя в руки.
Поверь моему слову. Не дай им повода. Я знаю этого Нарли, который хозяйничает в мейдстоунском пабе, и я слышал гнусные сплетни, которые он о тебе распространяет. Понятно, он не на твоей стороне.
Но не беспокойся, Ральф. У меня есть ответ. В последнее время моя жизнь тоже была весьма странной. Не так давно закончился легкомысленный период, когда я витал в облаках и верил словам, что, естественно, закончилось неприятностями. Пройдя через это, я, как ты знаешь, втянулся в феминистско-порнографическую историю с «Плейбоем». Кончилось тем, что я завяз в проблемах, и меня то и дело арестовывали по причинам, о которых я пока не могу говорить, потому что многочисленные судебные дела все еще не закрыты.
В настоящее время «Ночной менеджер» движется с небольшим отставанием от плана из-за моей слабости к журналистике. В дополнение к моим прочим должностям, титулам и обязанностям, я теперь — что-то вроде колумниста синдиката[29] в «San Francisco Examiner» — газете, которая когда-то была гордым флагманом так называемой империи Хёрста. Янг Уилл, продолжатель дела, решил сделать «газету для думающих людей восьмидесятых», и тут я, конечно, развернулся.
Почему бы и нет? У нас в ночную смену стоит Уоррен, который каждый раз утирает нос полиции, и я думаю, что у проекта есть будущее… что для тебя означает необходимость занять, естественно, поначалу, место «художника по договору». Приготовься к напряженным четырехнедельным гастролям. Тебе придется перебраться в Сан-Франциско и некоторое время зарабатывать свой хлеб в поте лица своего. Тебя, как обычного журналиста, будут посылать на текущие задания, а с твоими работами будут обращаться как с дерьмом — но я надеюсь, ты преодолеешь трудности, и тебе удастся создать что-нибудь впечатляющее.
Запланируем стартовый выстрел на День Сурка. Я найду тебе квартиру в своем старом районе, на Авеню. Первым твоим заданием скорее всего станет судебный процесс по делу Чарльза С. Нг из округа Калавера, которого обвиняют в серийных убийствах на сексуальной почве. Его скоро депортируют из Канады. Суд будет происходить в Городе Толстых… или, может быть, где-нибудь в глубинке. Когда мы прикатим туда, как братья Джод[30], на нас, журналистов, будут смотреть как на приличных людей.
Ты должен мне верить, Ральф. Я знаю, все это кажется странным, но затея может и вправду оказаться разумной. Такие дела я чувствую тонко, как акробат.
Так что, собирай чемоданы и готовься в День Сурка приступить к своим обязанностям. Для начала соберемся на стратегическую конференцию в кафе «Бич-бой», а потом располземся в тумане и займемся нашей грязной работенкой. Добро пожаловать в новую жизнь.
25 ноября 1985 года»
А склизких тварей миллион
Живет; а с ними я
Сэм Кольридж. «Поэма о Старом Моряке» (Перевод Н. Гумилева).
Одна из неприятных сторон нашего ремесла заключается в неизбежности злобных нападок безмозглых уродов и чьих-то фанатов. Этому нет конца. По ночам они стучат в вашу дверь или придумывают гнусные судебные иски, мастурбируя, как шимпанзе, в комнатах, освещенных 25-ваттными лампочками.
Такие вот дела. Не у всех жизнь прямая, как лезвие ножа. Некоторые перекошены, как нога Джо Тисмана, но лишь единицы из них работают на команду «Краснокожих», и никто не нянчится с ними в госпитале, когда их сломанные кости вылезут наружу через пробитые мышцы и кожу.
Все мы — жертвы этой гнусности. Злобные уроды звонят нам по телефону, а мы слушаем их визги и ругань. Они забивают своими исками графики судебных заседаний. Они наполняют наши почтовые ящики дикой чепухой, за которую им пришлось бы отвечать по закону, будь у людей время на судебные разбирательства.
Они неизлечимы. Какой-то божок с чувством юмора, как у Эда Уинна[31], по своим личным мотивам решил направить их этим путем. Некоторые действительно опасны — может быть, один или два процента — но уж они-то способны идти до конца: крушить, убивать, жечь или приютить сотню бездомных кошек в своей квартире и молиться перед пожелтевшей фотографией Сьюзен Аткинс[32].
Еще они пишут письма; за последнее время я получил целую кучу. Все они пришли из Майами, от недоумков, христианских фанатиков и нацистов — и все, так или иначе, связаны со странным и безумным культом доктора Нейла Франка и его печально известной одержимостью ураганами. За работу в программе новостей Эй-би-си Национальная правительственная ассоциация ораторов в Вашингтоне недавно присвоила Нейлу Франку звание «оратор года».
Это подходящее определение для Нейла Франка. Ведь он — именно оратор, и ничего сверх того. Его безумные полуночные комментарии по поводу недавних ураганов весьма накалили ситуацию. Ничего подобного по силе воздействия не появлялось в эфире с тех пор, как в 1938 году Орсон Уэллс поставил «Войну миров». В результате миллионы людей обезумели от страха и пришли в смятение.
На телевидении Франка называют директором некого учреждения, так называемого Национального центра изучения ураганов. Центр располагается в Корал-Гейблс — модном когда-то пригороде Майами.
Кроме того, Нейл Франк — как утверждает житель Коко-Гроув по имени Текс — преуспел на поприще религиозных проповедей в евангелическом духе. Раньше он принимал активное участие в крестовом походе под водительством Билли Грэма. Его ли религиозная деятельность или что-то другое стало тому причиной, но множество людей в Южной Флориде прониклись к нему доверием. Апокалиптические предупреждения о заряженности ураганов «энергией, равной одной из наших первых атомных бомб», превратили Нейла Франка в святого, буквально в Божьего посланника. По его совету многие покинули свои дома и побежали, как крысы; на возвышенность — и таких людей было больше, чем тех, кто когда-то следовал за Моисеем через горы и Чермное море.
Вся заслуга Франка в том, что он напугал людей до смерти, и они бросились спасаться бегством от Божьего гнева. Правда, сделать работу Нейла Франка и заслужить восхищение тех же легковерных людей мог бы любой бабуин со здоровым сердцем, хорошей дикцией и контрактом с «Вечерней строкой» канала Эй-би-си.
Разгневанная чета Кемпкеров (Ф.Л. и Виргиния) из Ки-Ларго в коротком и решительном письме укоряет меня: «Своим невежественным и порочным критицизмом Вы нанесли мистеру Нейлу Франку оскорбление».
«Бог простит тебя, если ты попросишь о прощении, — пишет мне человек по имени Россел, живущий где-то в южной части Майами-Бич. — Бог может простить любой грех, кроме отрицания сына своего, Иисуса. Надейся, может быть, Бог смилуется над тобой».
Некто по имени Пик Коттон из Южно-Африканской организации имени Кэт Л. Коттон-Дебур, объединяющей профессиональных врунов, назвал меня бесчувственным шакалом и предположил, что я подсознательно завидую Нейлу. «Убирайся в щель, из которой выполз, — сказал он. — Ты здесь никому не нужен».
Неделя праздника Благодарения, проведенная в горах, была небогата новостями. Встреча в верхах закончилась, «Мустанги» проиграли, а сугробы с каждым днем становились все выше. Погибло много животных. Но большинство из них съел Рассел Чатам, а его подружка, та еще бешеная сука, уехала, прихватив с собой около шестисот звериных шкурок, которые она потом продала на улицах Голливуда.
Пришлось включить полный привод на нашем джипе, иначе мы не могли одолеть длинный подъем по пути к ближайшей таверне. На участке Уэйна дорогу перегородили замерзшие быки: они мочились на асфальт и топтались на месте. Некоторые люди останавливаются перед крупными животными, но делать так — большая ошибка. Единственный способ сдвинуть их с дороги — это включить первую передачу и давить на газ. Двигай прямо на зверюг — пусть они почувствуют металл.
Иногда громкий гудок приводит в панику все стадо, и тогда можно на большой скорости преследовать их несколько миль.
Обычно по выходным в таверне спокойно. Это место, где собираются ковбои, небольшое придорожное строение в глубине долины — с единственной неоновой вывеской на десять миль вокруг.
Но в эти выходные место для парковки было запружено «поршами», «рейнджроверами»; была даже одна «BMW 735i». Местный лидер Общества друзей Роберта Веско приехал на «феррари 308». С ним была его жена — помощница шерифа. По их утверждению, раньше они жили в Шелбивилле, штат Кентукки, где зарабатывали на жизнь разведением чистокровных собак динго. Австралийских псин с желтовато-коричневой шерстью, весящих около тридцати-сорока фунтов — безмозглых тварей с ярко выраженным инстинктом убийцы. Пару таких собак недавно продали на собачьей выставке в Денвере за двадцать две тысячи долларов.
Говорили именно о такой сумме, но, скорее всего, это был дешевый рекламный трюк. Торговля собаками, особенно чистокровными служебными животными вроде динго и доберманов, — ненадежный бизнес.
Однако друзей Роберта Веско все это не интересовало. Они собрались на свою ежегодную встречу, к тому же большинство из них имело собственных собак. Собралась гнусная толпа, сплоченная и большая, в парках из овчины и черных ковбойских сапогах, но они платили наличными, и никто не задавал лишних вопросов. Один из этих ребят порезал ножом свою жену, но рана оказалась пустяковой — и в понедельник женщина села в первый самолет на Денвер.
2 декабря 1985 года
— Я буду считать эту проблему серьезной, пока, проработав всю ночь, вы не докажите мне обратное.
Ричард Милхаус Никсон
На прошлой неделе в Вашингтоне произошли серьезные события. В четверг вечером Скиннер позвонил мне из офиса и сообщил, что остался без работы. До этого момента он был ответственным консультантом в команде сенатора Эдварда Кеннеди, который участвовал в президентской предвыборной кампании.
— Кеннеди вышел из гонки, — сказал Скиннер. — Он только что сообщил нам об этом. Через десять минут он поедет в Бостон, чтобы зачитать свое окончательное решение в прямом эфире.
— Врешь, свинья! — закричал я. — Опять ты злишь меня своими дешевыми политическими сплетнями?
— На этот раз слухи соответствуют действительности, — сказал он. — Парень спрыгнул с поезда. Сегодня в десять утра уволили всю комранду. Расставаясь, люди обнимают друг друга и плачут. Я только что потерял пятьсот долларов в день — зарплату, которую я рассчитывал получать следующие два года.
— Плевать на деньги! Что случилось?
— Безумие, — ответил он. — Наш коммутатор чуть не закоротило. К половине пятого все телефонные линии раскалились добела. Первый человек, позвонивший нам, сказал, что или у сенатора СПИД, или в его машине были еще трупы[34].
Другой заявил, что все это просто скандал. Третий дружелюбно предположил, что дело в какой-то семейной трагедии — может быть, у сына сенатора опять рак или что-то в этом роде. Четвертый сказал, что Кеннеди, видимо, собирается жениться на другой, может быть, на этой целеустремленной чехословацкой женщине, с которой он последнее время появлялся на людях.
— Отвратительно, — проворчал я. — По-настоящему отвратительно.
— И кроме всего прочего, постоянно звонят журналисты. Как перед отставкой Никсона. Ты берешь телефон, чтобы позвонить, и не можешь дождаться длинного гудка, потому что все линии в Сенате заняты. Это было как взрыв бомбы.
— Серьезно? Неужели ты не знал заранее?
— Никто не знал, — сказал Скиннер. — Даже Пэт Кэдделл и вся его новая сверхмощная фирма-консультант, которая, правда, два дня назад развалилась, — даже они не знали. Кэдделл поссорился с Доуком и Шраммом, а потом сидел в своей комнате и кричал: «Это трюк Кеннеди, это часть его предвыборной стратегии». Видишь, какое темное дело.
— Как это скажется на партии? — спросил я.
— В партии хаос. Может быть, новым претендентом станет Джесси Джексон. В пятнадцати южных штатах пройдет супервторник. В гонке примут участие девять белых и Джесси. При таком раскладе Джесси выигрывает первичные выборы в пятнадцати штатах. Все. Мне больше нечего сказать. Не будет больше никаких разговоров о Кеннеди.
— Итак, — сказал я, — из ниоткуда возникла решительная чехословацкая женщина. Если верить слухам, циркулирующим на высшем уровне в Вашингтоне, она является единственной явной причиной того, что сенатор от Массачусетса Эдвард М. Кеннеди внезапно решил выйти из президентской гонки, причем именно в момент, когда его шансы на победу были в два раза выше, чем у любого другого кандидата.
— Да, — ответил Скиннер. — Именно так скажут завтра у Дюка Зибертса, когда Боб Страус и Гамильтон Джордан сядут за ленч.
— А ты? — спросил я.
— Меня там не будет. Завтра я собираюсь отправиться на ипподром, — сказал он. — Есть вещи поважнее того, кто станет следующим президентом Соединенных Штатов.
Как правило, ночью политический бизнес идет вяло. Но через какое-то время обязательно наступает бурная ночь, взрыв ужасного вероломства и извращенности, после которого даже сильным не сразу удается разгрести дерьмо.
Заниматься этим — мерзкое ремесло, и никто из умных людей не станет утверждать обратное… за исключением, может быть, Рональда Рейгана, который, похоже, глупее трех мулов. Но, в конце концов, он — президент. Он может сбросить бомбы на любой город в мире и арестовать любого, кто будет ему досаждать.
Быть президентом — значит занимать высокое положение в обществе, из чего вытекают некоторые вопросы о глупости. Можно ли назвать дураком Хершеля Уокера, который зарабатывает миллион долларов в год, при этом вообще ничего не делая?
Президенту Соединенных Штатов не нужно быть умным.
Он может балансировать на зловещей грани, за которой — полное отмирание серого вещества головного мозга, и при этом оставаться самым могущественным человеком в мире. Если он арестует главу мафии или отправит мемориал Вашингтона арабам, никто не будет оспаривать его право.
Подобное действительно происходит… и, тем не менее, он — наш лидер, человек, который вызывает восторг нации. Опросы общественного мнения показывают, что он «одет лучше всех», он популярнее всех, и он самый желанный донор во всех банках спермы. Люди смеялись над Томасом Эдисоном, но они поскуливают, как собаки, когда Рейган подходит к воротам Белого дома.
По слухам, Фрэнк Синатра был умным человеком, но после того как он попытался играть в блэк-джек по правилам, которым научился в Неваде, перед ним закрылись двери всех казино Нью-Джерси.
«Тебя вычеркнули! Убирайся из города… Ты нам никогда не нравился…» Даже Брюс Спрингстин не мог помочь Фрэнку в Атлантик-Сити. Его гнали отовсюду как какого-нибудь пропойцу. Это было отвратительно.
Тем не менее, даже Синатра боготворит президента. Он поет песни о любви для жены президента, а его друзья пьют чай в восточном крыле Белого дома.
Мы живем в беспокойные времена. По улицам Сент-Луиса бродят отвратительные подонки, и даже госсекретарю угрожает проверка на детекторе лжи, как говорят, по обычным соображениям безопасности. Майк Дитка сидит в чикагской тюрьме за вождение машины в нетрезвом виде. Он попался в день победы чикагских «Медведей» — величайшей с 1942 года.
— Я устал от этого города, — сказал Скиннер. — Хочу обратно в Бангкок. Кажется, год крысы никогда не кончится.
23 декабря 1985 года
— Сотри его имя, теперь будет он записан как еще одна потерянная душа. Еще одно дело заброшено, еще одна тропа заросла.
Роберт Браунинг. «Поверженный вождь»
На прошлой неделе Тед Кеннеди снова попал в новости, но пользы от этого уже не было. Все, включая членов его команды, были потрясены неожиданным решением сенатора — отказаться от участия в президентских выборах 1988 года. Причем даже опросы Национального комитета «Великой старой партии» показывали, что шансы Кеннеди на выдвижение от Демократической партии были в два раза выше, чем у других претендентов.
В зимних букмекерских записях рейтинг Теда Кеннеди равнялся 44 процентам, Гэри Харта — 22 процентам, Марио Комо — 18 процентам… Конечно, никто в нашем бизнесе не собирался делать окончательные ставки, ориентируясь на эти цифры. Два года — долгий срок, если речь идет о жизни лидеров высшей лиги.
Циники говорили, что все это им знакомо, они это уже видели — четыре раза за последние пятнадцать лет — и что все это, скорее всего, просто очередная уловка Кеннеди. Он залег в засаде, рассуждали они, и ждет подходящего момента для атаки.
Хорошо… может, и так… но многие люди на публике говорили о мудром маневре, а потом, в частных беседах, проклинали сенатора за шестнадцатилетнюю политическую агонию, борьбу за исполнение ущербной мечты, которая была обречена на провал с самого начала. «Лучше бы он десять лет назад эмигрировал в Австралию, — сказал профессиональный политик, в свое время работавший на Кеннеди. — Когда из-за него утонула женщина, на его карьере можно было сразу поставить крест».
Вероятнее всего, это действительно так. Происшествие в Чаппакуиддике трудно понять, если только не расценивать его всего лишь как вопиющий и отвратительный образец неумения водить машину.
Детали от нас по-прежнему скрывают — неясно, по каким причинам, — но, в конце концов, речь идет о взрослом мужчине, который находился на своей земле, управлял собственной машиной и при этом не смог проехать по прямой по небольшому мосту.
Время от времени у меня тоже случались проблемы с плохими дорогами и неправильными машинами — как сегодня.
Полная луна, на небе ни облачка. Из-за яркого света луны, отраженного белым снегом, не видно ни одной звезды. Так светло, что на пустынной проселочной дороге можно вести машину с выключенными фарами.
Хорошее время для диверсантов, индейцев и наркоманов. Не все в этом мире любят свет фар. Среди нас есть такие, кто может в темноте гнать через обледенелые горы, как в компьютерной игре, на полной скорости четко проходя повороты и успешно избегая столкновений с оленями.
Конечно, рассуждать о вождении в темноте не было бы никакого повода, если бы у моего недавно полностью отремонтированного «вольво» внезапно не выключились фары. Последние пять миль до ранчо мне пришлось вести машину с погасшими фарами при свете луны.
В такой ситуации люди обычно нервничают. Я ехал из города после ужина, в моей машине сидели гости из Майами — и когда я заметил, что лунный свет ярче моих фар, я забеспокоился…
А это неправильно, как говорил мистер Никсон. В моем мозгу немедленно возник вопрос: могу ли я полностью доверять своему ночному зрению. Если свет фар машины напоминает приглушенное мерцание древней лампы Алладина или, еще хуже — коптящей свечки, значит, настало время обратиться за советом к профессионалу.
Не рассчитывай на свет порочной луны. Что будет с тобой через неделю, когда луна исчезнет? Даже Сидящий Бык не может вести машину на полной скорости в кромешной темноте. Может быть, пришло время показаться глазному врачу, какому-нибудь шарлатану из рекламных роликов, который предложит пройти все известные науке тесты… Всего 49 долларов 95 центов — и вам гарантировано излечение от слепоты, ваше зрение будет, как у горного козла.
Слишком много лет я провел на дорогах, слишком темных для изувеченной рубцами сетчатки. Я флиртовал с опасностью и зловещими предчувствиями: когда фары гасли, дорога становилась как океан, а я вел машину как лодку.
В море нет уличных огней. В море мы правим по картам, буям и отдаленным ориентирам; там нет никаких фар. Однажды, когда я думал, что нахожусь на глубине, я врезался в песчаную отмель.
Ощущения мерзопакостные. Вначале раздается неприятный шипящий звук — это киль цепляет песок, а потом кричат пассажиры. Они всегда очень боятся акул, когда ты везешь их кататься в полночь. В такой ситуации надо действовать очень быстро, чтобы успеть поднять гребной винт до того, как он согнется от удара о грунт.
Потом некоторое время вы просто сидите. Все молчат… потому что знают, какие теперь возникнут вопросы. Работает ли радио? Мы обречены? Удастся ли сообщить об аварии в береговую охрану и вызвать буксир?
Скорее всего, нет. Девятнадцатый канал не отвечает. Придется лезть в теплую соленую воду, доходящую местами до колен, местами до шеи, и самим толкать проклятое корыто.
Даже маленький катер «мако», вроде моего, весит около трех тысяч фунтов. Толкать такую тяжесть ночью в океане — сомнительное удовольствие. Скорость продвижения — два дюйма за шесть минут, да и то — если повезет с приливом. Все равно, что толкать по гравию «бьюик» с четырьмя спущенными колесами.
Вот что случается с людьми, которые ночью мотаются без света по океану или вообще где бы то ни было.
На этой неделе в город приехали Тед Кеннеди и Дональд Трамп. Вместе с Аднаном Хашогги и его эскадроном телохранителей в черных рубашках. Люди напуганы. К тому же приехал принц Фейсал — он появляется здесь каждое рождество со своими кареглазыми смуглыми женами и свитой стражей-евнухов.
Арабы — интересные люди. Они не сторонники ночного плавания по океану, но что с того? Это не их прикол. Они изучили достаточно хорошо наши дороги, с фарами и без фар. Они не пьют виски, поэтому могут делать все, что хотят.
Когда же это закончится? Вулкан Этна опять проснулся, а Джордж Шульц почти уволен в интересах национальной безопасности. Почет — не гарантия безопасности, а кабан на тропе — не один. Сагре diem[35].
Приготовься съесть или быть съеденным.
30 декабря 1985 года
— Естественный взгляд журналиста на политика — сверху вниз.
Г.Л. Менкен
Аспен. Тед Кеннеди уехал на следующий день после Рождества, и все седые призраки и привидения, кружащиеся вокруг него, отправились следом. Улетел он на одном самолете с вполне реальными Барбарой Уолтере и Джорджем Гамильтоном — по крайней мере, так эти двое сказали в аэропорту. Ходили слухи, что Тед неплохо провел в Аспене время и вполне успешно вписывался в повороты трассы, когда, взяв с собой четыре бутылки джина и двух французских девушек, среди ночи катался на супернавороченном полноприводном «феррари», который позаимствовал у Аднана Хашогги, самого богатого человека в мире.
Никто ничего не знает наверняка. Он или уехал в Денвер, или улетел в Даллас, или записался в частный клуб на окраине Солт-Лейк-Сити… В некоторых вопросах мормоны — люди терпимые, а Тедди — один из их любимчиков. Он не может натворить в Юте ничего плохого, никаких приключений с женщинами или других типичных штучек. Его старшим братьям поклоняются как полубогам в городках типа Вернал или Прово — там, где ненавидят виски, а в реке больше грязи, чем воды.
Еще три недели назад расклад был другим. Тогда маневры Тедди отслеживались национальными СМИ, как перемещения самца снежного барса в Гималаях. К рождеству интерес прессы катастрофически упал, и репортеры перестали следовать за ним по пятам.
Кеннеди перестал, как они выразились, «быть фактором» предстоящей в 1988 году президентской гонки. Он ушел без предупреждения, и большие боссы были очень недовольны. По слухам, взгрустнулось даже Пэту Бьюкенену, сидящему в Белом доме. Ведь республиканские ястребы лишились удобной мишени.
Теперь горячей темой стал Гэри Харт, новый и неожиданный лидер, хотя, надо сказать, его продвижение вперед не произвело большого впечатления. На игровом поле собрались новички и любители, по большей части — сенаторы с Востока и губернаторы с Запада. Имелась еще парочка долбанутых южан, которые придавали «списку кандидатов некоторый баланс», как выражались в отеле на Капитолийском холме в те старые добрые времена, когда мужчины были мужчинами, а женщины соблазняли их своими плечами и лопатками.
Сегодня отель закрыт. А когда-то это был настоящий дворец порока. Укромные уголки в баре были такими темными, что даже Уилбур Миллс и Рита Джентрет могли бы работать там безнаказанно. Офис Джина Маккарти располагался наверху, сестры Чанг жили в подвале, а остальные комнаты были взяты в постоянную аренду лоббистами разных корпораций типа «Готэм трекинг», «Сиамской нефти» и «Международного бетонного братства».
Перекресток мошенников, международное прибежище богатых убийц, темных дельцов и проституток с фальшивыми паспортами. Менеджер отеля был стильным, персонал коррумпированным, а ковры в комнатах покрывала короста из пролитого виски и крошек марихуаны.
Меня там знали и всегда тепло встречали. Иногда ночами я чувствовал невыносимое отчуждение, но обычно в отеле было довольно уютно. Я останавливался там, когда у меня появлялись дела на Холме. Офис Кеннеди был за соседней дверью, а штаб-квартира команды Харта — всего в нескольких кварталах к югу, на Третьей стрит.
Со временем мои воспоминания становятся все более смутными. Рокеры уехали — кто в Лондон, кто в Ломпок или Майами. Но несколько призраков остались: Бобби Бейкер, Том Куин, Ричард Никсон и та девушка из Боп-Кабала… они скитаются по коридорам отеля и сырым аллеям, ведущим к вокзалу, стеная и выпрашивая яблочного кекса, выпивки и немного человеческого участия.
Кеннеди отошел от дел, а Харт перебрался со своим шоу в Денвер, где он встречается с прессой и пьет минералку в мексиканском ресторанчике «Эль-Ранчо» недалеко от выезда на трассу И-70.
Сегодня он развлекает там целую толпу журналистов. Они слетелись после его довольно странного решения — отказаться от должности старшего сенатора Соединенных Штатов от Колорадо, чтобы посвятить все свое время подготовке к предстоящим в 1988 году президентским выборам. Сегодня он — несомненный фаворит, с перевесом в четыре пункта над Марио Комо и в пятнадцать пунктов над всеми остальными, за исключением, может быть, Бернарда Гетца и Рональда Рейгана. Но по закону Рейган обязан подать в отставку через два года, при условии, что доживет до этого.
Хотя есть люди — среди них генеральный прокурор Эд Миз и директор ЦРУ Уильям Кейси, — которые по-прежнему называют Рейгана Датчем[36] и думают, что он будет жить вечно. Они хотят изменить закон, чтобы Рейган мог остаться президентом на третий, а может быть, и на четвертый срок.
Скорее всего, ничего не получится. Он и так уже самый старый президент за всю историю Соединенных Штатов — старше, чем телевидение и гамбургер. Даже радио и электрическую лампочку изобрели уже после его рождения. Рейган старше большинства попугаев, которые, как известно, могут жить двести лет.
У моего друга и соседа Кромвеля есть большая пестрая птица, которая время от времени пронзительно кричит:
«Снести им головы!» — мрачное напоминание о временах мадам де Фарж[37] и безумствах Французской революции. Надоедливый бессмертный попугай вылупился из яйца в трущобах Парижа и попал в Америку на корабле со своим хозяином — слугой самого Бенджамина Франклина.
Когда глядишь в глаза необразованной, но высказывающейся по существу старой птицы, которая может вспомнить отрывки беседы Бена Франклина с Аароном Бером, а иногда даже с Джорджем Вашингтоном, чувствуешь связь с потусторонним миром. Нельзя полностью доверять попугаям, но ложь не в их натуре, и большинство умных людей относится к этим тварям серьезно. Когда попугай Кромвеля начинает хрипло болтать что-то о буре на реке Гудзон, разразившейся в 1788 году ночью во вторник, он, скорее всего, говорит правду.
Смысл его слов порой трудно понять. У старого Бена было сомнительное чувство юмора, хотя он определенно разбирался в политике. А Томас Джефферсон держал хорька, который однажды вечером укусил его, что привело к заражению крови.
Харт не будет таким удачливым. У него уже есть долг в три с половиной миллиона долларов, который остался после неудачного штурма Белого дома в 1984 году, а следующая атака обойдется ему в десять раз дороже. Осилить такие расходы будет нелегко даже рожденному во второй раз фавориту с хорошими зубами, новеньким красным «понтиаком» и большим домом на Капитолийском холме. Его приверженцы и спонсоры, твердокаменные яппи, теперь должны собрать кучу денег и хорошенько потрудиться, чтобы привлечь на свою сторону людей, которые их презирают и предпочитают жить, как пропойцы и проныры, в другом измерении.
Подобно тому, как у профсоюзов не оказалось достаточно голосов, чтобы обеспечить победу Фрицу Мондейлу, никогда не наберется достаточно яппи, чтобы выбрать в президенты Харта. Ненадежные и жадные, склонные к панике, как пингвины, они лишены корней и серьезных политических убеждений. Джесси Джексон найдет больше энергии, преданности и активной поддержки у десяти человек на любом углу в восточном Сент-Луисе, чем Гэри Харт получит за неделю больших политических слетов в Нью-Йорке, Чикаго и Питсбурге.
6 января 1986 года
— Каждый американец чувствует острое искушение разбомбить Ливию, чтобы она вернулась в каменный век, из которого пришел ее варварский диктатор.
Передовица «Denver Post», 9 января 1988 года
На прошлой неделе в средствах массовой информации поднялся шум вокруг слухов об острой конфронтации между Рональдом Рейганом и преступником-маньяком, арабом по имени Хадафи, или Гаддафи, или даже Муамар аль-Каддафи, как его называет «New York Times». Кажется, ни один человек в Вашингтоне не знает, как правильно писать его имя, несмотря на то, что теперь он стал центральной фигурой в процессе сползания к Третьей Мировой войне.
Полковник Каддафи — такое написание принято у нас на Западном берегу — занимает пост председателя Революционного руководящего совета Ливийской арабской Джамахирии и главнокомандующего ливийскими вооруженными силами. Говорят, он живет с женой и семью детьми за толстыми каменными стенами в армейских казармах Баб-Азизия на окраине Триполи. По ночам он произносит безумные речи или плетет интриги, сидя в своем убежище перед целым строем микрофонов, подключенных к сети международных коммуникаций. Так он поддерживает постоянную связь со всеми столицами цивилизованного мира, и, вероятно, с большинством остальных столиц.
На волнах эфира полковник без стеснения делится своими ночными раздумьями; он обращается даже к тем, кого планирует убить. На сегодняшний день список его врагов, подлежащих уничтожению, отличается длиной и разнообразием. Начинается этот список с Рональда Рейгана и английской королевы и кончается пилотами с авианосца «Корал си» и случайными прохожими на улицах американских городов. Полковник угрожает убить всех, если его не оставят в покое.
Так, по крайней мере, изображают ситуацию в Вашингтоне, где на Каддафи смотрят как на бешеного пса вроде Гитлера. Даже вечно улыбающаяся Джоди Пауэлл, бывший пресс-секретарь бывшего президента Джимми Картера, заявляет в печати, что «пришло время наказать Каддафи» за безумные преступления международного терроризма»… А под «наказанием» в данной ситуации обычно подразумевается серьезная военная акция, такая, например, как обстрел пляжей Триполи с кораблей США или удар бомбардировщиков Б-52 по предполагаемым «тренировочным лагерям террористов» в ливийской пустыне.
Это своеобразное мышление, которое не связывает множество факторов, причем и Рейган, и Пауэлл пришли к нему задолго до сегодняшних событий. Когда Рональд Рейган последний раз вмешался в запутанную ситуацию на Среднем Востоке, он получил 264 морских пехотинца, прибывших из Бейрута в мешках для транспортировки трупов, — жестокие и необоснованные потери… Авантюра Пауэлл с использованием военной силы в исламском мире привела к катастрофе 1980 года. Тогда с треском провалилась бестолково подготовленная «операция спасения» американских заложников в Иране. Все закончилось кошмаром смерти, позора и унижения.
Наши достижения в этом регионе нельзя назвать впечатляющими. Арабы боятся наших угроз, бомб и новых военных технологий не больше, чем в свое время боялись вьетнамцы. Кажется, у них другие планы, нравится нам это или нет, и однажды у нас может появиться странное ощущение — несмотря на сегодняшний хаос в ценах на нефть, продаваемую ОПЕК, — что мы и вправду остались не у дел. Арабы глядят дальше границы «Американского Столетия», как называл его Генри Люс[38] ведь даже по арабскому календарю отрезок времени от сегодняшнего дня до 2001 года короче продолжительности собачьей жизни.
Полковник Каддафи появился на свет сорок три года назад в палатке из козьих шкур где-то в пустыне между средиземноморским портовым городом Сиртой и расположенным в глубине страны городом Себхой. В то время Себха была столицей южной провинции Феццан, быстро строившейся на открытом всем ветрам пространстве. Ливия, тогда еще итальянская колония, представляла собой отсталую феодальную область на бесплодном побережье Северной Африки. Измученная междоусобными войнами страна была похожа на кипящий котел страха и смятения.
Отца и родного дядю Муамара посадили в тюрьму за политические выступления против колониальной администрации, поэтому мальчик воспитывался в ненависти к итальянцам. В двадцать семь лет, имея чин капитана войск связи, Каддафи при поддержке шестидесяти сподвижников захватил контроль над страной. Он совершил бескровный переворот и сверг бездарного короля Идриса, который в то время имел под ружьем двадцать тысяч гвардейцев. Так Каддафи начал долгую и плодотворную деятельность в качестве лидера одной из ведущих нефтедобывающих стран мира.
Так что? Он занимает свое место уже шестнадцать лет — дольше, чем большинство остальных лидеров в сегодняшнем политическом мире, за исключением Альфреда Стесснера в Парагвае, Фердинанда Маркоса на Филиппинах и Фиделя Кастро на Кубе — примечательно, что среди политических долгожителей нет ни одного классического демократа.
Шестнадцать лет — большой срок в этой лиге и в этом столетии. Нам кажется, что Рональд Рейган стоит у штурвала уже целую вечность, а на самом деле — всего пять лет. Джон Ф. Кеннеди провел на посту президента меньше трех лет и был убит, а Уинстона Черчилля отправляли в отставку дважды, и каждый раз срок его премьерства был короче пяти лет.
На этой скоростной трассе время летит быстро. Юлий Цезарь умер, побыв диктатором пять лет, а отвратительный извращенец Калигула покинул подданных всего через четыре года — как президент США, выбранный на один срок.
Даже Франклин Делано Рузвельт не оставался на посту президента столько лет, сколько загадочный король-пастух Ливии Муамар Каддафи уже записал в свой вахтенный журнал, а ведь ему всего сорок три года. Говорят, что в Ливии у него нет врагов, или, по крайней мере, его враги не живут слишком долго. Режим Каддафи — один из наиболее стабильных в Северной Африке со времен Хайле Селассие в Эфиопии, который продержался сорок четыре года.
Селассие, «Лев от колена Иудина», не считался ни с человеком, ни с Богом, но он недооценил невежественных головорезов, и они свергли его, как за несколько лет до того свергли Муссолини.
Правление Селассие было хаотичным, а наследие еще хуже, но он сидел в своем кресле дольше, чем кто-либо в этом столетии, за исключением императора Японии Хирохито, который сохранял свой титул пятьдесят девять лет. Рекорд, который может удержаться навечно, учитывая характер и темп развития… И если сегодня есть потенциальный претендент на побитие этого рекорда, то это, вероятно, полковник Муамар Каддафи из Ливии.
Он умнее Рейгана и молчаливее Фиделя Кастро, и в совершенстве постиг философию тирании. Даже немцы не хотят спорить с Каддафи, невзирая на все его преступления.
Может быть, полковник Каддафи действительно так свиреп, вероломен и безумен, как говорит Рональд Рейган, но многие, в том числе наши ближайшие союзники, извлекают пользу из сотрудничества с ним, и, скорее всего, он продержится еще долго, если только его не убьют по приказу Рейгана.
13 января 1986 года
На прошлой неделе в новостях было много сообщений о насилии, но нашей теме соответствовали лишь немногие из них. Не было крупных бомбардировок, угонов самолетов или массовой резни. Для разнообразия даже в Южной Африке было спокойно, и в Ливане в среду было убито всего несколько сот человек.
«Washington Post» сообщила, что произошедшее неделю назад крушение самолета, в котором погиб популярный певец Рики Нельсон, могло быть вызвано неудачными экспериментами с кокаином на борту. В результате начался пожар, и самолет с семью пассажирами был обречен. Новость потрясла фанатов Рики Нельсона, для которых он в чистом виде олицетворял американский пригородный подростковый стиль, сложившийся в середине пятидесятых годов. В свое время Рики олицетворял этот стиль на телевидении. Ужасно, говорили фанаты, что Рики бросил их на произвол судьбы, уйдя из жизни в адском наркотическом огне.
Ну что ж… я не принадлежу к их компании. Мы с этим придурком росли вместе, и мне пришлось глядеть на его идиотскую манеру двигаться подобно мухе-дрозофиле так долго, что не хочется даже вспоминать.
То, что Рики был панком, еще не свидетельствовало о его пристрастии к наркотикам. Только бывшая жена и ее адвокат открыто называли его наркоманом. Не было никаких доказательств или хотя бы правдоподобных слухов, свидетельствовавших о том, что он глубоко увяз и у него в любой момент могло снести крышу, что наркотическое пламя способно было разгореться до безумной силы и поджечь самолет в небе, убив его невесту и лучших друзей.
Это обвинение возвращает нас к делу о разводе пятилетней давности. Тогда имелись только косвенные доказательства зависимости Рики от наркотиков — осиное гнездо злых домыслов, как выражаются профессионалы в этой области… Нельзя сказать, что те слухи не похожи на поток диких обвинений, выдвинутых Рональдом Рейганом против ливийского лидера Муамара Каддафи.
На прошлой неделе полковник развлекался: то напускал на других страху, то бил себя в грудь, потом быстро переходил к демонстрации извращенного от природы чувства юмора — так, по крайней мере, видится мне, хотя многие находят в этом нечто другое. В любом случае его шуточки вызывают тревогу.
В Вашингтоне некоторые люди, в том числе крупные демократы, оценивают поведение полковника как последнюю стадию психического заболевания — глубокого и злокачественного, — результатом которого может стать конец света. Так полагает, например, сенатор от Огайо Говард Метценбаум, известный своим юродствующим либерализмом. Особенности личности этого сенатора заставляют вообразить причудливую генетическую мутацию, в результате которой объединились свойства Губерта Хэмфри, Билли Сол Эстеса и сталиниста — погонщика верблюдов из Южного Йемена. Этот давний лоббист Израиля заявил на телевидении, что, наконец, пришло время успокоить Каддафи раз и навсегда — прямой призыв к политическому убийству. «Возможно, мы подошли к такому моменту, — сказал Метценбаум, — когда мистер Каддафи должен быть устранен».
Даже министр обороны Каспар Уайнбергер не захотел заходить так далеко — даже после того, как во время длительной дискуссии с Тедом Коппелом в передаче «Вечерней строкой» полковник сообщил о своих планах уничтожения Шестого флота США и всех нефтяных скважин к востоку от Гибралтара.
Через минуту после этих заявлений полковник заверил Коппела, что абсолютно искренне приглашает Рейгана приехать в Ливию, чтобы посидеть в походной палатке и открыто обсудить все проблемы, как мужчина с мужчиной. Коппел в ответ пригласил Каддафи в Белый дом на обед — без Джорджа Шульца. Польщенный аль-Каид сказал «Почему бы и нет?». Полковник никогда не был западнее Англии, да и там — давным-давно и всего полгода, причем все это время он просидел в мерзкой полуподвальной квартире в Брикстоне — так что, похоже, ему было приятно, когда Коппел пригласил его в Вашингтон. Как выражаются дипломаты, произошел «многообещающий обмен», а некоторые даже говорили о «прорыве».
Ну и ну! Пора закругляться с теледипломатией. Не прошло и суток, как полковник переместился в свою вторую ипостась — вновь стал «мистером Хайдом» — и заявил, что Рейган — нацистская свинья, которую надо предать международному суду за военные преступления. Он снова назвал президента «вонючим деградировавшим крестоносцем» и «стареющим третьесортным актеришкой», который еще хуже, чем старые фильмы с его участием, не сходящие с экранов ливийского телевидения.
Еще Каддафи призвал к формированию интернациональных бригад из добровольцев. Они должны присоединиться к террористическим «группам смертников», которые нанесут сокрушительные удары по всему миру, если США атакуют Ливию.
Коппел не нашел, что ответить. Шульц весь вечер хохотал в своем офисе в Фогги-Боттом, а Каддафи, по его словам, получил десять тысяч заявлений от добровольцев менее чем за сорок восемь часов.
Мой друг Скиннер не записался в их ряды; он отправился в Северную Африку с другой целью. Прошлой ночью он позвонил из аэропорта Сиэтла и сказал, что ночью улетает чартерным рейсом через Северный полюс в Амстердам, затем — в Каир, где его группу, в которую входят главным образом молодые американские школьные учительницы, должны встретить люди полковника и доставить на скоростном катере в ливийский порт Бенгази.
По его словам, из-за внезапного наплыва странных авиапассажиров, направляющихся в Триполи, египтяне занервничали. Холл для транзитных пассажиров в каирском аэропорту переполнен гнусного вида молодыми людьми в темных очках. В руках у них длинные спортивные сумки из гортекса с застежками фирмы «Харлей-Дэвидсон», а на шее — медальоны с выгравированными идентификационными номерами «солдат удачи». От этих парней просто несет мертвечиной. Они расплачиваются швейцарскими франками, и у многих есть ливанские паспорта. Складывается откровенно гнилая ситуация.
— Это ненадолго, — заверил меня Скиннер. — Все дело воняет, как тухлая селедка. Как только Каддафи увидит этих головорезов с куриными мозгами, которые говорят, что готовы погибнуть за него, он посадит их в тюрьму или, по крайней мере, попытается это сделать — и вот тогда начнутся настоящие неприятности. Большинство этих людей — криминальные подонки; их не нанимают на работу даже в Южной Африке.
По его расчетам, все закончится недель через шесть, и имя Каддафи исчезнет из газетных заголовков.
— Он дилетант, — сказал Скиннер. — Все претензии политиков сводятся к тому, что он слишком много говорит. Болтовня сейчас — худший проступок в напряженной арабской политике. Каддафи не вызывал тревоги, пока втихую занимался терроризмом, но когда он начал говорить об этом каждый вечер на международном телевидении, все занервничали. Теперь его называют психом. И на него наденут смирительную рубашку, так или иначе.
Я повесил трубку и вернулся к работе. Скиннер слишком глуп, чтобы его вылечить, и достаточно умен, чтобы о нем беспокоиться, а его работа меня не интересовала.
Хотя сегодня в Триполи спокойно, скандал скоро наберет обороты. Даже маньякам надо время для подзарядки, но случается редкий каприз природы, когда все они уходят на длительные каникулы одновременно. Так что любой, кто потратил хоть сколько-то времени на изучение истории войн, скажет, что внезапный покой, наступивший без видимых причин, говорит о том, что надо сконцентрироваться и собрать силы. Очень скоро произойдут ужасные и отвратительные события.
3 января 1986 года
Суперигра в Чикаго была намечена на вечер воскресенья. В тот день стояла неприятная пасмурная погода. Вначале шел снег, потом все затянуло холодным туманом, а когда стемнело, с озера подул ледяной ветер. Сочетание холода и ветра было особенно отвратительным, но местные жители не обращали на погоду внимания: они рвали на себе майки, поливали пивом женщин и, словно гиены, дико бегали по улицам, предвкушая еще одну великую победу.
К тому дню у меня накопилось много разнообразных проблем. И все они, так или иначе, были связаны с азартными играми. Суть дела заключалась в том, что, проснувшись утром в воскресенье, я с беспокойством вспомнил о тотализаторе, где поставил на победу «Новой Англии» с перевесом в 13 очков. И это начинало меня тревожить. Ставки я делал, последовав совету преподобного Десмонда Туту, англиканского епископа и лауреата Нобелевской премии мира из Южной Африки, который в пятницу произнес речь в Чикаго.
Епископ Туту говорит с акцентом или, может быть, неверно ставит ударения. Он посоветовал мне, по крайней мере, так я его понял, держаться подальше от «Медведей», что раздражало мой основной инстинкт игрока и шло вразрез со всеми моими расчетами. До встречи с Десмондом я ставил на «Медведей» и не беспокоился об очках…
Казалось очевидным, что «Медведи» запишут еще одну победу на свой счет, а моя затея станет предметом для шуток. В этом сезоне они выиграли все основные игры в НФЛ, а их единственный проигрыш был, скорее, результатом беспечности или пресыщения успехом, а не признаком слабости. Инстинкт подсказывал мне, что надо ставить на победу «Медведей» с перевесом в 20 очков. А потом можно даже не смотреть игру.
Но когда епископ остановил на мне свои маленькие блестящие глазки и произнес что-то вроде «каркнул Ворон: «Никогда»», я счел это серьезным знаком: «Поставь против «Медведей»».
Но я волновался, и к субботнему вечеру моя решимость испарилась. В телефонных разговорах я нес всякий бред, и умные люди хохотали, узнав, что я изменил свои ставки на основании слов южноафриканского епископа, который ни разу даже не видел футбольный матч.
В конце концов, мой старый друг Крейг Веттер обратил мое внимание на то, что в словах Десмонда не было ничего, что могло быть истолковано как указание ставить против «Медведей». В его речи содержалось только моральное предостережение: «Держись подальше от азартных игр», что не имеет никакого отношения к вопросу, на кого и сколько ставить.
Может, я на самом деле сошел с ума? Первоначальные ставки были продиктованы накопленной за всю мою жизнь спортивной мудростью. Как я мог изменить свое решение из-за слов какого-то жалкого невежды?
Всю ночь Веттер смеялся над моей причудой, и в воскресенье к полудню я выгреб остатки своих денег, поставил на «Медведей» и перевес в 10 очков. Я надеялся уравновесить возможные проигрыш и выигрыш — старый трюк опытных игроков, позволяющий получить деньги независимо от того, на чьей стороне окажется победа. Если «Медведи» выиграют с перевесом в 11 или 12 очков, я отправлюсь домой без потерь — и такой вариант не исключался. Кроме того, я поставил крупную сумму на то, что игра закончится при отношении очков семь к одному, и еще поставил на то, что Уолтеру Пейтону не пройти 100 ярдов… Таким образом, к началу великого матча, начавшегося в воскресенье вечером, я был прикрыт по многим направлениям, а Десмонд летел в реактивном «Конкорде» где-то над Атлантикой — в Париж и Кейптаун.
Посмотреть игру по телевизору можно было много где, но для моих целей лучше всего подходил сорокафутовый экран «Даймонд-Вижн» в центре города, на Дейли-Плаза, где стоит совершенно идиотская здоровая железяка работы Пабло Пикассо. В тот день статуя с удивлением смотрела сверху вниз на шумные толпы, которые стекались всю неделю из мест вроде Сицеро или Гейлсбурга. Люди набивались на площадь, как стаи леммингов, не обращая внимания на опасные для здоровья холодные вихри, которые неслись с озера, как кошмарные замороженные зомби из «Кремации» Сэма Макги.
Ничто в мире не может сравниться со стужей, которая пронизывает вас отвратительным зимним днем в Чикаго. Страшная боль. Что-то подобное испытываешь от погружения в ледяную воду или от ожога… Но для этих людей боль — пустяк. Они срывали с себя одежду, бегали по площади и танцевали, совершенно игнорируя холод и трансляцию игры. Потом, вечером, по радио сказали, что на площади собрались трансвеститы, никчемные бродяги, приехавшие из других городов. Эти люди зарабатывают на жизнь продажей промышленного эфира в склянках, а по ночам истязают собственных собак, чтобы снять ужасное психическое напряжение, вызванное их положением отбросов общества.
Исход был ясен к середине игры. «Медведи» вели со счетом 23:3, и разрыв продолжал быстро увеличиваться. К концу матча половина толпы разошлась, а те, кто остался, напились вдрызг.
Когда мы уходили с площади, к нам присоединился парень по имени Уиллис, чье лицо показалось мне смутно знакомым. Парень утверждал, что он друг Майка Дитки. Я сразу почувствовал, что он чем-то сильно озабочен. Так и оказалось на самом деле. Он рассказал, что жена бросила его и поселилась в пентхаусе на Лейк-Шор-драйв с тремя «Медведями» — два наглых скота входили в основной состав, один был в резерве команды.
Большую часть сезона она была у них вроде талисмана команды, а потом они грубо выкинули ее и запретили появляться в лагере «Медведей» в Новом Орлеанс. Она не сделала ничего плохого, только сблизилась с молодым линейным защитником из резервного состава. Он обещал жениться на ней, как только его положение прояснится.
— Эта сука сводит меня с ума, — сказал Уиллис. — Я постоянно вижу, как она шляется по каким-то непотребным притонам на Дивижн-стрит, одетая в свитер Кевина Батлера — шестого номера. Она носит этот свитер как платье, а я вижу отвратительные сны.
Его руки дрожали, а глаза были похожи на недозрелые помидоры.
— У меня дурное предчувствие, мне кажется, что она совершит какой-нибудь отчаянный поступок, — продолжал он. — Мне необходим чей-то совет. Что бы вы сделали в такой ситуации?
Я засунул руки поглубже в карманы своего вечернего пиджака «Палм-бич», поеживаясь от холода и страха. Его история была слишком серьезной, чтобы в нее вникать, а я опаздывал на ужин с Веттером в «Памп-Рум».
Уиллис повторил свой вопрос, и я видел, что он ждет ответа.
— Позвони моему другу, епископу Туту, — сказал я. — Он всегда давал мне ценные советы.
27 января 1986 года
Он подошел ко мне в холле вокзала Юнион-стейшн и представился как друг Джона Мэддена. Судя по физиономии, приятель Мэддена был большим любителем виски.
— Я собирался здесь встретиться с Джоном, — сказал он. — Наш поезд на Западное побережье отправляется в два тридцать. — Он с тревогой посмотрел на свои ручные часы. — Может быть, Джон решил ждать меня в поезде, — сказал он. — Думаете, он уже в вагоне?
— Будем надеяться, — ответил я. — Проклятый поезд отходит через двенадцать минут. Буду считать, что мне крупно повезло, если на него успею.
Я толкал большую тележку с багажом и не имел представления, какой из множества тоннелей ведет к платформе калифорнийского «Западного ветра». А Мария куда-то испарилась со всей нашей наличностью и билетами.
Приятель Мэддена все еще трусил рядом со мной.
— Я увидел, что на вас куртка «райдеров», — сказал он. — Поэтому я решил, что вы могли видеть Джонни.
— Пока нет, — сказал я. — И это не «райдеровская» куртка. Это память о полете «Аполлона-11».
Он наклонился поближе, чтобы рассмотреть нашивку на плече моей серебристой куртки, похожей на одежду астронавтов.
— Орлы приземлились, — вслух прочитал он. — Да, сэр! Черт возьми, я помню этот полет. Вы — тот парень, который ходил по Луне?
Я кивнул. Марии нигде не было видно, а наш поезд отправлялся через девять минут, причем неизвестно с какой платформы. В любом случае, на платформу меня бы не пустили, потому что у меня не было ни билета, ни денег.
Я посмотрел на любителя виски с новым интересом.
— Я познакомился с Джоном в Окленде, — сказал я. — С какой платформы мы отправляемся?
— С двадцать второй, — ответил он. — Мы опаздываем. Давайте я помогу вам с сумками.
Он ухватился за переднюю перекладину моей тележки с багажом, которая была размером в две ванны, и поволок ее через толпу на предельной скорости с криком «Дорогу! Дорогу Джону Мэддену!»
Я застенчиво следовал за ним в кильватере, решив, что он почти наверняка пробьется к двадцать второй платформе, а уж тогда мы точно сядем в поезд.
В конце концов, он ехал к побережью вместе с Большим Джоном! У нас не будет проблем у входа на платформу, с билетами или без… Наш поезд отходит через семь минут; времени на проверку рекомендаций от Джона Мэддена не останется.
— Джонни будет в клубном вагоне, — сказал любитель виски. — Мы занимаем целый вагон в конце поезда, но потом Джонни всегда уходит в бар. Я достаточно с ним поездил.
Это хорошо, подумал я. Тут на нас налетел вокзальный служащий, одетый в красную фо�
Hunter S. Thompson
Generation of swine
© The Estate of Hunter S. Thompson, 1988
© Перевод. В. Б. Скобин, 2012
© Издание на русском языке AST Publishers, 2018
Марии Кан и Дэвиду Маккамберу, двум остальным ножкам нашей трехножки
У. Х. Оден. Из «Памяти У. Б. Йейтса»
- Отворяй врата, погост, —
- Вильям Йейтс – почетный гость!
- Бесстиховно в твой приют
- Лег Ирландии сосуд.
- Время, коему претит
- Смелых и невинных вид,
- Краткий положив предел
- Совершенству в мире тел,
- Речь боготворя, простит
- Тех лишь, в ком себя же длит;
- Трус ли, гордый ли – у ног
- Полагает им венок.
- Время, коим был взращен
- Редьярд Киплинг и прощен —
- И Клоделю все простит,
- Ибо слог боготворит[1].
Введение
И дам ему звезду утреннюю.
Это тоже из «Откровения» Иоанна Богослова. Я украл оттуда много цитат, мыслей и просто изящных звездных вспышек слова, больше, чем из любого другого источника, – не потому, что я большой знаток Библии, и не по причине религиозности, а потому, что я люблю дикую мощь языка «Откровения» и чистоту безумия, которая правит им и создает его музыку.
Кроме того, я провожу много времени в дороге, беру напрокат пишущие машинки и мучаю факсы в чуждых мне отелях; я всегда слишком далеко от своей большой домашней библиотеки, слишком далеко, чтобы дотянуться до мудрости, той мудрости, которая, как я иногда внезапно осознаю – душной ночью в Майами, или в холодный День благодарения в Миннеаполисе, – необходима мне как воздух, но я не могу ждать; четыре-пять часов – предел отпущенного мне времени. В эти моменты богатство домашней библиотеки недосягаемо для меня.
Походная жизнь накладывает свои ограничения. Нельзя в три часа ночи позвонить администратору отеля «Марк Хопкинс», или «Лас-Вегас Хилтон», или «Аризона Балтимор» и попросить собрание сочинений Сэма Кольриджа или Стивена Крейна… Хотя в некоторых городах Мария ухитрялась добыть томик Г. Л. Менкена или Марка Твена, и каждый раз через некоторое время Давид Маккамбер, как фокусник белого кролика, доставал что-нибудь вроде «Круглого миллиончика» Натанаэла Уэста из своей шляпы, а может быть – из своей причудливой книжной коллекции в офисе «Examiner»…
Но такое удается не часто. В дороге даже днем, а особенно после полуночи, почти невозможно быстро найти, скажем, сто первую страницу «Снежной слепоты»[2], или заключительный вердикт Марлоу по делу лорда Джима[3], или слова Ричарда Никсона, сказанные Генри Киссинджеру той сумасшедшей июльской ночью 1974 года, когда они стояли на коленях перед портретом Эйба Линкольна в Белом доме.
Это займет слишком много времени. Кроме того, если в последние три дня вы заказывали в номер «Чивас» бутылку за бутылкой, служащие отеля нервничают, когда вы вдруг требуете что-то такое, о чем они в жизни не слышали. В такие моменты я начинаю слоняться по комнате и рыться в ящиках тумбочек и шкафов, в шатких письменных столах, на которых лежат зеленые записные книжки, предназначенные для путешествующих торговцев, – я ищу Гидеоновскую Библию, я знаю, она где-то здесь, и, если мне повезет, это окажется Библия короля Якова с полным текстом «Откровения» в конце.
Если Бог есть, я хочу сказать Ему спасибо за этих «Гидеонов», кем бы они ни были. Я имел дело с другими вестниками Бога и нашел их совершенно бесполезными. «Гидеоны» не такие. Они спасали меня каждый раз, когда я слышал недовольное ворчание и обещание вызвать охрану по мою душу, если я не выключу свет и не буду спать как все нормальные люди…
Половину своей жизни я потратил на попытки уйти из журналистики, но все еще барахтаюсь в этом низком ремесле, затягивающем хуже героина, странном, больном мире неудачников и пьяниц. Выберите любой день, сделайте групповое фото десяти лучших журналистов Америки – и вы получите памятник человеческому уродству. Журналистика – не то ремесло, которое притягивает людей с лоском; здесь нет типов в костюмах от Кевина Кляйна, нет ни одного представителя сливок общества. Мы скорее увидим пламенеющий закат солнца на востоке, чем фото человека нашей профессии – на обложке журнала «Пипл».
Пытаться выразить себя на бумаге – гиблое дело, по крайней мере не пытайся сделать это в один присест. Но если ты – журналист, на всем, что ты написал, стоит твое имя, черным по белому, а журналистика – твоя работа, хорошая она или плохая. Купил билет – отправляйся в дорогу. Раньше эти слова были для меня забавной присказкой, но потом, к своему ужасу, я осознал, насколько они верны. Неприятная аксиома, которая может преследовать тебя всю жизнь. Как сказал Джо Луис накануне боя с Билли Коном: «Он может бегать, но не может спрятаться».
Когда занимаешься журналистикой или политикой – или, как я, и тем, и другим одновременно, – надо помнить еще об одной вещи, уклониться от которой невозможно. Критики будут тебя кусать, когда ты будешь прав, и когда ты ошибешься; это больно в любом случае – но перенести боль все же легче, когда ты прав.
Впрочем, бывают эпохи – одна из них досталась нам – когда даже правда чувствует свою ложность. Что можно сказать о поколении, которое учится тому, что дождь – яд, а секс – смерть? Когда любовь оборачивается гибелью, а прохладный летний ливень на ваших глазах превращает кристально голубое озеро в черную ядовитую лужу, что остается в вашей жизни, кроме телевизора и непрерывной мастурбации?
Это странный мир. Кто-то богатеет, кто-то жрет дерьмо и умирает. Толстяк почувствует, как разрывается его сердце, и назовет это прекрасным. Кто знает? Если и вправду есть Рай и Ад, мы можем с уверенностью утверждать, что Ад – это такой сильно перенаселенный Феникс: чистое, хорошо освещенное место, залитое солнцем, полное снотворных, и банальностей, и быстрых машин; где все кажутся почти счастливыми, кроме тех, кто осознал, что в его сердце что-то не так… кто медленно и ровно движется к окончательному безумию, которое приходит вместе с мыслью, что здесь нет как раз того единственного, что нужно по-настоящему. Утеряно. Не доставлено. No tengo. Vaya con Dios[4].
Повзрослей! Довольствуйся малым! Бери то, что есть…
Гораздо сложнее представить себе Рай – есть вещи, которые даже умник описать не берется… Но я могу догадаться. Или навести справки. Или, может быть, просто взвесить шансы, как игрок, или как дурак, или как ходячий атавизм – маньяк рок-н-ролла, и поставить восемь к одному на то, что Рай – это такое место, где у самых ворот отделят свиней и, как пойманных вражеских шпионов, покрытых синяками, рубцами и ранами, отправят подальше от Рая. Вниз по черному желобу, туда, где каждые 10–16 минут тебя захлестывает отвращение, как волны кипящего асфальта и ядовитой пены, которые сменяются толпами адвокатов и продажных полицейских, размахивающих сводом законов; а сам Рай – это место, где никто не смеется, где все лгут, где дни похожи на дохлых животных, которых волокут в могильник, а шлюхи и торчки по ночам скребутся в твои окна; это место, где налоговые инспекторы складывают кипы судебных повесток у твоей двери; где вопли обреченных вырываются из воздушной шахты вместе с белыми тараканами и красными червями, наполненными СПИДом; где гремят взрывы гнилостного газа, где никогда не восходит солнце, и утренние улицы полны проповедников-попрошаек, что заискивают перед бандами жирных молодых парней, которые следуют за проповедниками…
Кажется, мы говорили о Рае… или пытались о нем поговорить… но каким-то образом вернулись в Ад.
Может быть, Рая нет. Может быть, мои рассуждения – просто бессвязная болтовня, плод больного воображения ленивого, пьяного дикаря, чье сердце переполнено ненавистью, дикаря, который нашел способ жить там, где дуют настоящие ветра, – поздно ложиться, развлекаться, быть сильным, пить виски и мчаться по пустым улицам, пока в душе не останутся всего две вещи: предчувствие любви и дорога…
Res ipsa loquitur[5].
Давай хорошенько оттянемся!
ХСТ
Райская Долина
Субботняя ночь в городе
Я высадил Марию перед тату-салоном незадолго до полуночи. Места для парковки на улице не было, поэтому я отправил ее в салон, а сам припарковался на боковой дорожке, перед домом с темными окнами.
Почему бы и нет. Прикинем. Черная машина, темная боковая дорожка, на улице никого, кроме психованных китайских подростков… а нам необходим сюжет. Слишком долгая и чумовая неделя не располагала к мудрым, спокойным размышлениям. Примерно 166 часов подряд я читал лекции о морали, нравах и политике – в дополнение к наркотикам и насилию. Я слишком долго не спал.
Когда мы нашли адрес «Художественного тату-салона» в «Желтых страницах», до его закрытия оставался всего час. Самое время начать поиски сюжета.
Нам повезло, салон находился в нескольких кварталах от отеля, на углу Третьей и Гири, в пустынном подъезде, рядом с «Профилактикой суицида Инк.». Фасад здания был целиком покрыт толстыми стальными рифлеными щитами, как в Бейруте.
Клиника для самоубийц была закрыта, так что Мария позвонила в тату-салон и через минуту исчезла внутри.
Когда я туда зашел, она горестно разглядывала маленькую белую карточку Дерматологической клиники Кея и Кона. На карточке было напечатано «Удаление тату с помощью лазерной хирургии» и расценки на услуги – по запросу.
На другой карточке, которую Марии дал хозяин салона, значилось: «НЕ СРЫВАЙТЕ СТРУП… ПО ЭТОЙ ПРИЧИНЕ Я НЕ НЕСУ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НИ ЗА КАКИЕ ТАТУИРОВКИ С ТОГО МОМЕНТА, КАК ВЫ ПОКИНЕТЕ МОЮ МАСТЕРСКУЮ. СПАСИБО».
Салон принадлежал огромному швейцарцу по имени Марк, руки и плечи которого напоминали о героях комиксов – ножи, змеи, скорпионы, черепа, куча девизов «Ангелов Ада»: «Живи весело, умри красиво»… «Живи, чтобы гоняться, гоняйся, чтобы убить»… «Мне надо было убить тебя вчера»… «Лучше увидеть сестру в борделе, чем брата на японском байке»…
На стенах мастерской висело много других вариантов: от утонченных изображений цветов до чудовищных фресок во все тело, типа Нанкинской резни[6] или шестиногих горгон, изрыгающих пламя и грызущих черепа своих врагов.
– Орлы и пантеры, – сказал Марк, – по-прежнему популярны… Правда, девушки чаще выбирают цветы и все такое. Но парни предпочитают орлов и пантер.
Он нервничал. Хотел уйти в полночь – но все накрылось. Не лучшее дело – в субботу, за две минуты до полуночи, на темных задворках бульвара Гири развлекать двух бродяг с блестящими глазами и непонятными замыслами.
– Мы торопимся, – сказал я ему. – Завтра в полдень кончается срок. Сколько времени нужно, чтобы сделать тату этой женщине?
Марк настороженно глянул на меня, потом долго смотрел на Марию.
– Где вы хотите сделать тату? – спросил он.
– Не имеет значения, – рявкнул я. – Пусть будет на спине.
Я быстро осмотрел стены в поисках подходящего рисунка, но хорошие картинки требовали слишком много времени. Чтобы сделать простенькое тату, надо было всего две-три минуты, на сложное у нас бы ушло восемь – десять часов.
В конце концов я сказал: «Как насчет пантеры?» и показал на свирепого черного зверя размером с волейбольный мяч. Рисунок был большой, но несложный. Требовавший в основном много черной туши и крови от уколов мерзопакостной иглой.
Мария вытянулась на кушетке, и я задрал ей свитер, обнажив лопатки. Несчастный швейцарец долго стерилизовал свою высоковольтную иглу в лотке со спиртом и эфиром. Потом игла завыла, как бормашина, и погрузилась в плоть.
Тихое воскресное утро на бульваре Гири. Огромная оранжевая вывеска «СКЛАД» – единственное яркое пятно в пределах видимости. За ней видны авеню – темная вереница заполненных туманом котловин, протянувшихся к пляжу. Странные автомобили на дорогах, огромные мотоциклы, пристегнутые цепями к пожарным кранам.
Я прочувствовал эти авеню. Знаю их, как вены на собственной шее. Могу мчаться на предельной скорости по дороге в направлении кафе «Бич бой» в таком густом тумане, в каком даже трамваи не рискуют ездить.
Я помню ночи в старые добрые времена, когда мы в тесной связке неслись на больших мотоциклах через парк, как шумное стадо диких кабанов. Мы орали и пили виски, и взрывали «зиппо» наши косяки, мы мчались в темноте как крысы, и с нездоровым воодушевлением вписывались в изгибы дороги вокруг озер и полей для поло… банда крепких ребят, готовых к приключениям на просторе.
Теперь все по-другому. Я живу в Майако, в пентхаузе с панорамным балконом и джакузи, с высоты я разглядываю в большой черный бинокль аллеи и крыши японского квартала. Обслуга приносит мне булочки, а на стоянке припаркован мой новый черный «камаро».
Здесь меня знают. Когда мы возвращались в отель, я увидел швейцара в сомнительном черном кимоно, который стоял прямо посередине Пост-стрит и беспомощно махал потоку встречного движения… Я утопил педаль газа и сделал рядом с ним вираж. Просто чтобы проверить рефлексы.
Он с проклятиями отпрыгнул назад, а я вывернул машину на стоянку. Мария быстро забежала в отель, держа в руках сумку из меха выдры, где лежали улики и записи нашего недавнего криминального расследования.
– Хорошо повеселились? – спросил швейцар, открывая мне дверцу машины.
– С ума сошел? – ответил я. – Мне надо было сделать важную работу. Пришлось всю ночь просидеть в тату-салоне. Только так мы могли уложиться в срок.
– Что? – удивился он. – Вам сделали татуировку?
– Да нет, – ответил я. – Не мне. – Я ткнул пальцем в Марию, которая была уже далеко в холле. – Это у нее теперь есть тату, – сказал я. – Большая черно-красная пантера между лопаток.
Швейцар медленно кивнул, но на его лице ясно читалось напряжение.
– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Вы заставили несчастную девушку сделать тату? Только чтобы написать статью для газеты?
– Это было правильное решение, – сказал я. – У нас не было выбора. В конце концов, ведь мы профессионалы.
9 декабря 1985 года
Срывание масок на скотном дворе
Это поколение может увидеть Армагеддон.
Рональд Рейган. «People», 26 декабря 1985 года
Когда зазвонил телефон, было около трех. Пару секунд я на него смотрел, потом схватил трубку и молча приложил ее к уху. Три часа ночи для некоторых людей не слишком поздно, но эти люди не относятся к разряду спокойных. Те, кто занимает линии междугородней связи в темные предрассветные часы, принадлежат к особой породе. Когда телефон звонит в три часа – не рассчитывай, что твой собеседник окажется человеком размеренного образа жизни и правильно выбранной профессии.
На другом конце линии кто-то молча сопел в трубку.
– Говори! – рявкнул я в конце концов. – Чего тебе?
– Привет, – сказал голос. – Ты занят?
Оказалось, звонит из Вашингтона мой приятель – политконсультант. Сила и самообладание покинули его, как сказал он. Ему надо поговорить со мной о чем-нибудь, но только не о политике.
– Позвони исповеднику, – сказал я. – Мое дело – политика, и сейчас мне как раз требуются некоторые данные.
– Какие? – спросил мой приятель. – По Сенату? – Он недобро засмеялся. – Не стоит беспокоиться. Выборы погоды не делают. Демократы могут получить контроль, но Рейган все равно имеет право вето. Наша единственная надежда – блокировать его вплоть до 1988 года. А тогда можно будет что-нибудь предпринять.
– Остряк! – сказал я. – Помнишь, я советовал тебе воздержаться от крэка и глупых шуток. Из-за них тебя когда-нибудь посадят в клетку. Твои дети будут приходить по воскресеньям, чтобы через прутья потыкать тебя острыми палками.
– Ну и что? – ответил он. – Очень скоро мы все окажемся за решеткой. Меня будут боготворить, как Уолта Уитмена.
– Да ладно тебе! – сказал я. – Сосредоточься. Борьба пойдет за тридцать четыре места. Получить перевес в четыре кресла – это все, что нужно демократам. Какова расстановка сил в Джорджии? Еще меня интересуют Миссури и Калифорния. И что там с этим шарлатаном на Аляске? У него есть какие-нибудь шансы?
– Шутишь? – сказал он. – Это же доктор Олдс. Гвоздь сезона. Он вполне способен победить.
– Может быть, – сказал я. – Как насчет семи к одному?
Он согласился, и следующие два часа мы провели, определяя ставки по остальным тридцати трем забегам в Сенат. Больше половины имело явных фаворитов, однако нам удалось отыскать в списке десяток состязаний, достаточно интересных для того, чтобы поиграть в азартную игру.
Аляска. Предполагается, что победа обеспечена республиканцу Фрэнку Мурковски… Но экономический кризис на Аляске тяжелее, чем в Техасе, и неизвестный претендент от демократов – доктор Гленн Олдс – может неожиданно выиграть состязание. Ставки: семь к одному на Мурковски.
Миссури. Том Иглтон сдает место, когда-то надежно занятое демократами. Кандидат от «Великой старой партии»[7], бывший губернатор Кит Бонд имеет хорошую репутацию и огромное преимущество перед действующим помощником губернатора Генриеттой Вудс, которая тем не менее сохраняет шансы на победу. Ставки: три к одному на Бонда.
Луизиана. Рассел Лонг отдает еще одно место, традиционно занимаемое демократами. Теперь оно, вероятно, достанется конгрессмену-республиканцу Хенсону Муру – явному фавориту в борьбе с четырьмя демократами за пятьдесят процентов голосов на открытых первичных выборах 27 сентября. Но если Мур не получит пятьдесят процентов, ставки на демократов повысятся с восьми к одному до пяти к двум. Маловероятно, но возможно.
Калифорния. У Алана Крэнстона нет видимой причины для провала, хотя умные денежки говорят, что есть: это стандартный миллионер, конгрессмен из «Великой старой партии», Эд Шоу, златошерстое Партийное Животное[8], который в любой нормальный год был бы счастлив почистить ботинки Крэнстона. Ставки: три к двум на Крэнстона.
Колорадо. Освобождается еще одно место демократов, на сей раз – фаворитом президентской гонки Гэри Хартом. Его друг и соратник Тим Уирт – заметный конгрессмен и опытный борец за голоса избирателей, работающий в стиле Кеннеди. Уирт, по слухам, должен опасаться конгрессмена-республиканца Кена Кремера. Тут я не советую заключать пари. Ставки: семь к пяти на Уирта.
Невада. О победителе в этом штате бьются об заклад даже дети. Пол Лекселт – республиканец, который провел два срока в Сенате, серый кардинал и ключевой стратег династии Рейганов. Он освобождает место, за которое борются республиканец Джим Сантини и конгрессмен-демократ Гарри Рейд. На сегодняшний день оба имеют одинаковый рейтинг. Лекселт – партийный функционер классического склада. Он не оставит свое место в Сенате, пока не будет уверен в победе своего преемника-республиканца. Но и он может ошибаться. Лекселт проводит собственную напряженную президентскую кампанию, где ставки очень велики. Он крадется в зарослях позади Джорджа Буша и может потерять контроль над местной политикой. Вспомните Оскара Бонавену. Прогуливаясь по парку публичного дома под названием «Ранчо мустангов», Бонавена тоже считал себя в безопасности – но пуля таинственного снайпера пробила ему шею, и он умер. Ставки: шесть к пяти на Рейда.
Северная Каролина. Терри Сенфорд, двойник Губерта Хэмфри и бывший губернатор, просто обязан выиграть выборы, а недавно назначенный кандидат-республиканец Джеймс Бройхил – нет. Бройхил дорабатывает срок за бывшего сенатора Джона Иста, недавно покончившего жизнь самоубийством при грустных и отвратительных обстоятельствах. Местное население все еще не может успокоиться по этому поводу. Ставки: три к двум на Сенфорда.
Флорида. Любимица семейства Рейганов Пола Хокинс попала в серьезную переделку. Губернатор Боб Грэм – превосходно организованный политический локомотив с большими амбициями и высококвалифицированным персоналом. У него почти нет слабых мест. Он побьет Полу Хокинс, как свою домашнюю клячу. Ставки: пять к двум на Грэма.
Джорджия. Очевидный фаворит – кандидат от «Великой старой партии» Мак Маттингли. Впрочем, демократ-конгрессмен от Атланты Уитч Фаулер, победивший на первичных выборах Гамильтона Джордана, бывшего любимчика Картера, чувствует себя очень уверенно. Маттингли похож на куклу Барби с неясным электоратом, и ему не следует расслабляться. При ставках два к одному на черную лошадку Фаулер – один из лучших объектов для заключения пари на всем игровом поле.
Алабама. Здесь мы видим двух равных свиней в луже, но некоторые свиньи равнее других, а твердолобый фундаменталист-фанатик Иеремия Дентон – настоящий придурок, который будет хвататься за любую возможность выставить себя идиотом. Теоретически он может разрушить свое подавляющее преимущество над конгрессменом-демократом Ричардом Шелби. Но более вероятно, что это у него не получится. Ставки семь к одному на Дентона.
За восемь недель до дня выборов ставки стабилизировались на уровне 50 к 50 или, может быть, 51 к 49 в пользу демократов – в зависимости от ваших предпочтений. Я лично считаю – 52 к 48.
Выборы в Сенат 1986 года будут решающими. Возможно, победа демократов не изменит мир, но она по крайней мере утихомирит озверевшую компанию белых подонков, собравшихся под лозунгом «Бомбы и Иисус». Эти люди достаточно повеселились. Не только «Откровения» предрекает чуму, которую несут мстительные йеху[9].
Нам всем нужно отдохнуть от этого погрома. Рональд Рейган – старик. А вот остальные действительно могут стать свидетелями Армагеддона.
1 сентября 1986 года
Никсон и Женщина-кит
Я не был настроен вести пустые разговоры. День был отвратительный, и мое сердце переполняла ненависть к человечеству. Утро я провел во Дворце правосудия, сражаясь с законниками и бандитами, а вторая половина дня была бесполезно потрачена на преследование горбатого кита. Злополучное животное заплыло в реку Сакраменто и спровоцировало образование «медийного совета», как выражаются в нашей среде. Под нажимом моей жестокой и амбициозной сотрудницы Марии Кан я был вынужден присоединиться к этой компании.
В Рио-Виста, маленьком городке, расположенном на берегу реки в часе езды на восток от Сан-Франциско, я встретил пожилую китаянку, которая, по ее собственному утверждению, когда-то была подружкой Ричарда Никсона. Она живет на барже, пришвартованной на заболоченном участке реки неподалеку от Антиохии. По ее словам, экс-президент часто бывал у нее, когда приезжал в Калифорнию.
– Иногда он прилетал на вертолете, – рассказывала она, – в сопровождении команды агентов службы безопасности. Телохранители с бутылками «будвайзера» в руках усаживались на досках, а мы уходили вдвоем за причал и играли в карты. Люди говорили, что он пьет слишком много джина, но я за ним такого не замечала. Мы встречались целых тринадцать лет, и никто не знал о нашей дружбе.
Я сидел рядом с китаянкой на уютной палубе плавучего ресторана с видом на реку, в которой прятался сорокатонный кит, как чудовище озера Лох-Несс.
Никто точно не знал причину его странного поведения. На реке собрались сотни людей, которые хотели посмотреть на кита; некоторые даже приехали из Голливуда, Орегона и Виннимакки. Они следовали за китом вдоль берега реки по узким дорогам, и их машины, предназначенные для езды по скоростным автострадам, буксовали в грязи. Местные рыболовы были в ярости. Кит представляет угрозу для лодок, утверждали они, и, кроме того, он, вероятно, болен. Морской биолог из Сосалито выступил с теорией, по которой самоубийственное поведение кита вызвал смертоносный паразит, «мозговая трематода». Обезумевшее от болезни огромное млекопитающее движется на мелководье, и дело может кончиться тем, что кит выбросится на пляж где-нибудь в саду за фермерским домом и умрет со страшными стонами и шумом. Само собой, вся страна сможет наблюдать эту картину по телевизору. Кое-кто высказывал опасения, что труп кита раздуется, и, попав в русло, гора гниющего жира заблокирует речку на всю зиму.
По прогнозу морских биологов, кит погибнет примерно через неделю, и с этим ничего нельзя поделать. Капитан буксира из Питсбурга предлагал загарпунить животное и по течению вытащить из реки в море, но в ночь перед запланированной битвой с китом капитана арестовали за непристойное поведение на автостоянке возле антиохийского театра.
Сказать по правде, увидеть кита удавалось не часто, а когда удавалось, он выглядел просто как огромное бревно. В какие-то дни кит выходил на поверхность каждые две-три минуты, в другие – появлялся редко или не появлялся совсем.
У меня была припасена бутылка джина, которую я собирался подарить китаянке – подружке Никсона, заехав к ней на обратной дороге. Репортеры продолжали следовать за китом – но без меня. Я завез джин и дезертировал.
Около полуночи я остановился в Новато, чтобы заехать на свадьбу и поздравить знакомого стриптизера с женитьбой на танцовщице из театра О’Фаррелла. Некоторые гости обалдели, когда невеста, одетая в старые ковбойские бриджи, стала браниться, как пьяная шлюха. Но я слишком долго работал в журналистике, чтобы не оценить утонченность постановки.
Было почти три часа ночи, когда, скрипнув тормозами, я припарковал машину на стоянке своего отеля. Похожий на пещеру холл был безлюден, если не считать небольшой компании дегенератов-яппи. Они ждали лифта. Их было шестеро или семеро, всем под тридцать. По прикиду можно было предположить, что они возвращаются с дискотеки.
На мужиках были блестящие кожаные куртки и новенькие белые кроссовки «Рибок», которые поскрипывали по плиткам пола, когда яппи нервно переминались с ноги на ногу, проклиная отель за плохую работу лифтов.
– Все застряли на тридцать пятом этаже, – сказал один из них. – Там держат девочек. Без специального ключа туда не добраться.
– Наплевать, – сказал его приятель. – Мы можем найти все, что нам надо, в этой газете.
Он просматривал бульварную газетенку с гордым названием «Spectator». На обложке было тусклое серое фото – нечто похожее на голую женщину с двумя собаками. На последней странице красовалась блеклая реклама фирмы эскорт-услуг под названием «Безграничный восторг». Текст объявления гласил: «Обслуживание только на выезде – сними классных девочек прямо сейчас!»
Одна из женщин хихикнула. В одной руке она держала стопку двадцатидолларовых бумажек, в другой – пакет с логотипом «Аристократического массажного салона». Ее спутник нес большую картонную коробку с кучей туфель на шпильках.
Ясно было, что эта компания своего рода жизнелюбов-извращенцев, приехавшая из Лос-Анджелеса на выходные. Они болтали об оргиях и плетках, а потом о бэбиситтерах и о том, что хорошо бы вернуться домой к началу любимой телепередачи. Одна из женщин спросила меня, что я думаю об Эде Мизе, новом генеральном прокуроре.
– Он до вас доберется, – сказал я. – Вы все скоро сядете за решетку.
Она отшатнулась и уставилась на меня.
– Вы кто? – недовольно проворчала она. – Еще один зануда?
– Я – ночной менеджер театра О’Фаррела, – ответил я, – этого Карнеги-холла народного секса в Америке. Высший авторитет в таких делах. Гнильцу я чувствую за милю.
21 октября 1985 года
Клуб геенны огненной
Доколе, о Господи, доколе? Неужели все телепроповедники – дегенераты? Неужели они барахтаются в грязи и развлекаются со шлюхами каждый раз, когда телекамеры смотрят не на них? Неужели они все – воры, шарлатаны и содержатели публичных домов?
На прошлой неделе получил по заслугам еще один бесстыжий мошенник. Пятидесятидвухлетний Джимми Своггарт, луженая глотка из Батон-Руж, известный в некоторых кругах, как «Мик Джаггер телеевангелизма», засветился в мерзком дельце в Новом Орлеане и был вынужден оставить свой приход с годовым оборотом в 145 миллионов долларов из-за обвинения в сексуальных преступлениях. В прошлом году похожие дела довели до краха Джима Беккера, старого конкурента Своггарта.
Правда, некоторые утверждают, что это Своггарт организовал тогда заговор с целью опозорить Беккера и на всю жизнь приклеить к нему ярлык отвратительного содомита и отъявленного казнокрада, у которого жена – наркоманка, а вместо Иисуса – Налоговое управление США.
Потом Своггарт, обезумев от спеси, попытался убрать еще одного конкурента: проповедника Гормана из Нового Орлеана. В ход пошли обвинения в запойном пьянстве и совращении беззащитных детей.
Но на прошлой неделе Горман сделал ответный ход и злорадно заявил, что у него есть фотографии, на которых Большой Джим вместе с известной проституткой или, скажем, женщиной легкого поведения, тайно пробирается в мотель, предназначенный для «третьесортных романов и низкопробных свиданий».
Многим это напомнило вспышку сексуального безумия, которая выбила Гэри Харта из борьбы за президентское кресло.
Тогда многие говорили, что это позор. Но вы знаете, кто возмущался больше всех… Семя, в конце концов, проникло в мозг; глаза заблестели, и синапсы стали срастаться друг с другом. Теперь вместо того, чтобы прятаться в тайных любовных гнездышках, они важно разгуливают по «Холидей Инн» и собираются на оргии прямо в городе…
Люди, стоящие у руля, мало изменились со времен Калигулы. Всю долгую историю человечества секс и власть питали друг друга. В восемнадцатом столетии английский король и половина его министров были втянуты в широкую сеть странных, жестоких секс-клубов и тайных культов. Процветали сатанизм и человеческие жертвоприношения, ужасные издевательства над белыми рабами и прилюдное скотоложество.
В начале века в Лондоне было много «Клубов разврата», где в качестве кульминации вечера члены клуба выходили на улицу и в пьяном тупом угаре насиловали, избивали и калечили любое человеческое существо, попавшее им в руки.
Барго Патридж в своей классической «Истории оргий» рассказывает: «„Денди“ и „кавалеры“ бродили по улицам, вселяя ужас в стариков, избивая полицейских, разбивая окна, насилуя и убивая. Молодых девушек затаскивали в притоны, а пожилых женщин заталкивали в бочки и спускали вниз с горки… Клубы с названием „Могавки“ и „Убийцы“ пытались превзойти друг друга в отвратительной игре под названием „Убей льва“. Игра заключалась в расплющивании носа и выдавливании глаз жертвы, которая на свою беду попалась злодеям. Собираясь на охоту, члены клубов брали с собой приспособления для разрывания рта и отрезания ушей».
Эти садисты не принадлежали к низам общества, как отморозки в «Заводном апельсине», они были детьми аристократов. Закон был писан не для них. Только влиятельные люди с деньгами имели право носить мечи и ездить на лошадях. Безоружные бедняки оказывались в невыгодном положении, когда банды богатых пьяных выродков нападали на них в свете тусклых фонарей на полуночных улицах…
Это был «золотой век» того, что называли «джентльменскими клубами» в Лондоне… Но это не могло продолжаться долго. По городу бродило слишком много несчастных с раздробленными носами, выдавленными глазами и такими растянутыми ртами, что можно было целиком засунуть туда дыню и с дыней во рту продолжать ленивую беседу в пабе. Общественное мнение изменило свое отношение к «диким мальчикам», их клубы были запрещены.
Во второй половине восемнадцатого столетия у джентльменских клубов появился новый круг интересов: культ секса и экстравагантного упадничества. Тогда появился печально известный «Клуб геенны огненной», в круг посвященных которого входили принц Уэльский, лорд-мэр Лондона, Бенджамин Франклин, безумный граф Сандвич и монструозный граф Бьют, ставший через некоторое время премьер-министром Англии.
Эти люди не теряли время попусту. Они подняли оргии до уровня искусства, невиданного со времен Калигулы и дьявольских орд Чингисхана, давших начало поколениям лицемерных насильников и сексуальных маньяков, которые горестно сокрушались, что человеческое тело имеет слишком мало отверстий для проникновения, и поэтому они просто вынуждены проделывать своими кинжалами новые, чтобы весь клан мог залезть на жертву одновременно.
Дилетанты вроде Харта, Беккера и Своггарта получили бы в «Клубе геенны огненной» от ворот поворот: их отвергли бы как лишенную чувства юмора деревенщину и дешевых мастурбаторов. Ведь на самом деле их единственное «преступление» заключается в том, что они дали повод дурным слухам и инсинуациям, засветившись в общественных местах со шлюхами и голыми девками.
Если бы графа Сандвича можно было обвинить только в таких проступках, у него был бы повод для гордости. Граф принимал участие в оргиях с таким усердием, что у него просто не оставалось времени для выполнения своих обязанностей по командованию британским флотом и укреплению Империи на пяти океанах… Одним из главных достижений графа – помимо изобретения сандвича – была продажа по дешевке Гавайских островов; следующие 200 лет Англия безуспешно пыталась восстановить свое влияние в Тихом океане.
Между тем король Георг III свихнулся от собственных извращенных фантазий до такой степени, что не нашел времени заняться маленьким, но неприятным колониальным мятежом, который теперь называют «Американской революцией».
Нет, в те славные времена не было дилетантов-дегенератов вроде тех, над кем мы презрительно смеемся в наши дни. Превратить в осколки всю Британскую империю – и никаких раздумий, ни капли беспокойства по этому поводу! Когда знаменитый капитан Кук сообщил в Лондон, что Гавайи и вся Полинезия у него в руках – при условии, что Сандвич санкционирует установку новой мачты на его поврежденном флагманском корабле, – граф просто не обратил на это внимания. Через несколько недель капитана Кука убили злобные туземцы – на это событие Сандвич тоже не обратил внимания.
В общем, достаточно для краха любой империи. Ребята любили свои оргии и не желали, чтобы им хоть что-то мешало. Это были гиганты. Они придерживались высоких стандартов – не то что похотливые шалуны, которые сегодня засоряют колонки новостей своим нытьем.
Вероятно, Альфонс Кар ошибся[10].
22 февраля 1988 года
Гэри Харт говорит о политике
Утром я позвонил своему давнему приятелю Гэри Харту в Денвер. Была пятница, он сидел в офисе и напряженно работал над докладом для совещания по внешней политике, запланированного на следующую неделю в Филадельфии. Кроме того, Харт серьезно готовился к предстоящему во вторник противоборству с Тедом Коппелом, ведущим специального выпуска «Вечерней строкой»[11].
Во время передачи Гэри собирался объявить, что возвращается в борьбу за президентское кресло.
– Меня не интересует эта чушь. Прибереги ее для раздела слухов и сплетен, – сказал я ему. – Все, что я от тебя хочу, – это небольшой помощи. Мне надо сделать ставки на следующую неделю. Знаю, ты не играешь в азартные игры, но сейчас, когда ты выпал из гонки, думаю, никто лучше тебя не подскажет, кого выдвинут кандидатом в президенты.
Он сардонически засмеялся.
– Знаешь, не думаю, что ставки для игроков – это так же серьезно, как президентская кампания. – Он сделал паузу. – Ты будешь на меня ссылаться?
– Конечно, нет, – сказал я. – Ты же меня знаешь, Гэри! Я занимаюсь этим уже пятнадцать лет. Зачем мне на тебя ссылаться? Я просто хочу получить небольшую помощь в определении ставок… Мне нет никакого смысла упоминать тебя.
ГХ: Ну ладно. Думаю, все претенденты имеют приблизительно один шанс из двенадцати… Все очень неопределенно и во многих отношениях не имеет прецедентов. Явного фаворита нет.
ХСТ: Почему выпал Нан? Мне казалось, что Юг у него в руках.
ГХ: Ну… я не знаю. Может быть, он продал свои голоса большим парням из Национального комитета демократов: он знал, что его все равно не выдвинут кандидатом в президенты. Процесс выдвижения кандидатов все еще остается левоцентристским. Поэтому большие парни из Вашингтона не могли гарантировать ему безоговорочную победу на супервторнике[12], необходимую для продолжения кампании.
ХСТ: Тогда кто?
ГХ: Думаю, произойдет вот что: гонка между Айовой и Нью-Гемпширом будет почти равной с шансами от шести-семи к двум-трем. Не станем говорить о Джесси[13].
К Джесси надо подходить с отдельной меркой. Будут два-три белых парня. Они отправятся на Юг, и один из них получит преимущество, выйдет вперед и победит. Хотя нельзя исключить возможности, что они – эти два-три парня – просто разменяют штаты в порядке бартерной сделки.
ХСТ: Ну, кажется, я знаю, что страна увидит в этом случае – можем заключить пари: республиканца в Белом доме.
ГХ: Одна из наших проблем в том, что партия не имеет стратегии поведения. Нет общего направления. И люди это видят. Они скорее пойдут за республиканцем, чем за демократом – бесом, которого они не знают.
ХСТ: Когда я смотрю на парня вроде Пола Саймона, он кажется мне среди них чужим…
ГХ: Пол не гоняется за рекламой. Он классный парень. У него простая и ясная избирательная платформа: «Я забочусь о людях, я второй Гарри Трумэн». Вот так. Знаешь, плохо, когда политики не хотят открыто говорить о болезни и искать дипломатическое, военное или экономическое решение. Это тяжкий труд. Я потратил на него десять лет жизни… А они постоянно шарахаются от серьезных проблем. Ведь иначе им придется выполнять тяжелую работу. Звучит занудно, но я стал настоящим кандидатом в президенты только потому, что люди увидели во мне серьезного человека. У них появилось ощущение, что я выполнил работу, которую надо было сделать, чтобы выяснить, куда должна двигаться страна. Недостаточно просто встать и заявить, что ты подготовился к работе президента. Недостаточно сказать: «Голосуйте за меня, потому что я проделал большую работу». Ты должен доказать это. Ты должен писать статьи, должен выступать с речами.
ХСТ: Может ли кто-нибудь из сегодняшних претендентов-демократов добиться победы на президентских выборах в 1988 году?
ГХ: Да, может. Но не тем путем, который они выбрали. Некоторые члены моей бывшей команды работают на того или другого кандидата. Они по-прежнему спрашивают у меня совета. Я говорю, что им надо освободить себе лето, не ездить в Нью-Гемпшир, не ездить в Айову. Встретиться с умными людьми, не статистами из Вашингтона или Нью-Йорка, а с действительно толковыми людьми. Подготовить речей шесть, да таких, чтобы каждая имела мощность авиабомбы, – и бабахнуть стране прямо промеж ушей в сентябре или октябре. Такой кандидат западет в умы избирателей. Но пока никто не последовал моему совету.
ХСТ: Когда лучше всего провести такое совещание?
ГХ: Сейчас наступил подходящий момент. Прошлый был летом. В сентябре репортеры начнут подсчитывать шансы и заключать пари. Но ничего не изменится. Сейчас Дукакис выглядит хорошо, Джепард выглядит еще лучше, а Байден – нет. Все это ерунда. Думаю, что за ближайшие два-три месяца всем этим парням надо заново определиться в ключевых вопросах… Я не говорю, что они – плохие. Нет, они – неплохие. Хорошие. Это просто вопрос масштаба, величины и размаха. Это не хорошо и не плохо, это просто размах. Сейчас не хватает именно размаха. Мы не говорим о левизне, правизне и остальной идеологической чепухе… Открыты широкие возможности. Существует множество различных подходов. Сейчас нелепо следовать правилам, если эти правила мешают.
ХСТ: Несмотря ни на что, ты сохраняешь определенное влияние. До этого скандального дела были люди, которые не голосовали за тебя просто потому, что им не нравился, скажем, твой галстук, а теперь они говорят: «Ладно, ребята, за него стоит проголосовать». Мне кажется, отчасти это связано с феноменом позитивной реакции избирателей на негатив.
ГХ: Да, я тоже так думаю.
ХСТ: Как нам это расценивать, Гэри? Кто эти избиратели? Неверные мужья и жены? Одержимые сексом?
ГХ: Просто жертвы. Сейчас, Хантер, впервые в моей жизни темнокожие люди подходят на улице, чтобы пожать мне руку. Это поразительно. Я чувствую дух солидарности.
ХСТ: Да, Гэри, мы не можем позволить себе потерять этот дух. Иначе еще четыре года один из этих злобных, богатых и недоделанных парней будет отбивать интерес к политике у целого поколения. Настало время победить, Гэри. Пора восстановить чистоту рядов.
ГХ: Ты прав, Хантер. Но что-то не видно вокруг героев на белых конях.
ХСТ: К черту белых коней. Пусть наши герои сидят хоть на мулах или «харлей-дэвидсонах», лишь бы ехали куда надо. Мы поговорили о победе. Разговор о нехватке героев отложим до той поры, когда у нас будет для него больше времени, ну, скажем, часов шестнадцать кряду в моем «порше» с ящиком пива. Не будем забывать, парень, что несколько месяцев назад ты сам был героем. Ты был так близок к президентскому креслу, что в твоей победе были уверены абсолютно все.
ГХ: Ладно, Хантер, жди меня в Вуди-Крик через пару недель, уж тогда мы наговоримся. И, само собой, погоняем на твоем «порше».
Я повесил трубку. Мне было грустно. Гэри – по-прежнему самый блестящий и самый умный из сегодняшних кандидатов в президенты. Сейчас он собирается заново начать предвыборную кампанию. Мне нравится Гэри, и я желаю ему удачи, но игрок во мне говорит, что у него в лучшем случае один шанс из сорока четырех. Будем смотреть правде в глаза. В конце концов ведь мы – профессионалы.
7 сентября 1987 года
Поколение свиней
В наши дни домашняя медицина превратилась в огромную индустрию. Одна из крупнейших евангелических организаций недавно провела исследование, которое показало, что каждый третий американец планирует в этом году поэкспериментировать с разными самодельными шарлатанскими снадобьями и различными способами лечения – в диапазоне от рвотных средств до сканеров мозговых альфа-бета волн и многоканальных гемоиндукционных самоприсасывающихся цилиндров для измерения действительного количества жира в организме.
Некоторые жители наших городов и гетто собираются ежедневно исследовать уровень сахара в своей крови способом, пригодным разве что для определения смертельного уровня; другие будут испытывать друг на друге причудливые и дорогостоящие тесты, предназначенные для диагностики рака бедренной кости, локтя или колена.
Мы все рабы этого синдрома, но есть вещи и похуже… В прошлую субботу я пошел в снэк-бар на Джинива-драйв рядом с «Кау-палас» и во время перерыва между «Рокки IV» и «Бледным всадником» провел исследование посетителей методом случайного отбора.
Результат оказался потрясающим…
Большие головы, тонкие шеи, слабые мускулы и толстые бумажники – вот преобладающие физические признаки восьмидесятых… Поколение Свиней.
«Рокки IV» продолжается девяносто одну минуту, а кажется – не больше девятнадцати-двадцати. Только мы расположились с кувшином ледяного пива и хорошим ужином – а мы взяли по порции «острого цыпленка» от «Кентукки Фрайд Чикен» из Дэйли-Сити – как сцены жестоких избиений внезапно завершились оргазмом подростково-политической болтовни Сильвестра Сталлоне. На этом картина кончилась.
Только когда Слай лупил огромного русского как клячу, сидевшие в автомобилях зрители оживились, и в сигаретном дыму раздались гудки и хриплые выкрики.
Вместе со всеми я нажал на гудок своего полного под завязку «камаро», а потом попытался выйти из машины, чтобы поговорить со зрителями серьезно. Тут меня атаковала стая бездомных собак, которые собрались вокруг машины, чтобы погрызть свежие куриные косточки.
Я ударил одну собаку в горло, а другую схватил за переднюю лапу и стукнул о стоявший рядом пикап с тремя женщинами, усевшимися на переднем сиденье. Одна из женщин опустила боковое стекло и обругала меня – показалось, будто тяжелый грузовик внезапно с ревом завелся и, скрипя, двинулся на первой передаче, вырвав с корнями дешевый металлический громкоговоритель…
Я проехал на своем «камаро» несколько рядов, а потом сквозь тьму вернулся в снэк-бар. Там я нашел аппарат для определения частоты сокращений сердца.
Указания были достаточно ясны: «Опустите 25 центов и вставьте в лунку датчика средний палец. Чем ниже частота ваших сердечных сокращений, тем, как правило, лучше ваше физическое состояние».
Казалось, все на уровне современных медицинских технологий: на экран выводятся сложные показатели, на шкале от 60 до 100 – зловещие красные цифры. Уровень ниже 60 соответствовал «спортивной форме», от 60 до 70 – «хорошей форме», от 70 до 85 – «средней»; дальше следовали уровни, которые предвещали мрачные перспективы.
Между 85 и 100 лежал уровень «ниже среднего», выше 100 значилось: «Малоподвижный образ жизни. Проконсультируйтесь со своим врачом».
Вначале я проверил Марию. У нее оказалось 91, что вызвало сочувствие даже у привычных зрителей. Мария навзрыд заплакала и привлекла внимание крупного, подстриженного ежиком охранника в форме. Он представился как Рэй и попросил меня предъявить «удостоверение личности или какие-нибудь другие документы».
У меня не было ни того, ни другого. Мой адвокат смотался вчера ночью со всеми моими кредитками и пресс-карточками.
– Ерунда, Рэй. Дай мне свою руку, – сказал я. – Мне нужны чьи-нибудь показатели, как точка отсчета.
Между тем я сунул свой собственный палец в лунку аппарата и получил 64, что произвело на окружающих заметное впечатление. Потом позицию занял Рэй, и со всех сторон раздались вой и почтительное бормотание. Рэй выглядел молодцеватым, щетинистым и самонадеянным бойцовым быком в расцвете сил. Я кинул в щель еще один четвертак и отыскал на дисплее результат охранника.
Показатель равнялся 105; все кругом затихли. Рэй неуклюже поежился и проворчал, что ему надо идти в обход, чтобы проверить помещение, посмотреть, нет ли наркоманов, извращенцев и пьяных.
– Не расстраивайся, – сказал я. – Эти цифры ничего не значат. С каждым может случиться.
Он мрачно взглянул на меня и удалился, пообещав скоро вернуться для нового, более точного тестирования. Народ стал расходиться; Мария заперлась в туалете, и мне некем было заняться, кроме нескольких слонявшихся по залу детей.
Я взял за руку маленькую девочку со светлыми волосами, которая сообщила мне, что ей десять лет, и повел к машине.
– Я доктор, – соврал я. – Мне нужна твоя помощь в одном эксперименте.
Она послушно встала на нужное место и засунула палец в лунку аппарата. Цифры суматошно замигали, а потом остановились на 104. Девочка сдавленно вскрикнула и убежала, я даже не успел спросить, как ее зовут.
– Не обращай внимания! – крикнул я вдогонку. – У детей эти цифры всегда выше.
Ее маленькая сестренка фыркнула на меня, и они убежали прочь, как две маленькие зверушки.
Я схватил еще одного ребенка, толстого маленького мальчишку по имени Джо, который оказался сыном Мэгги, ночного менеджера. Мэгги вовремя появилась и удержала Рэя от вызова спецназа, с помощью которого охранник собирался задержать меня за растление малолетних.
Маленький Джо выдал 121, такой высокий показатель, что аппарат не предложил никакого истолкования. Я дал парню монетку и отправил к игровым автоматам на другой конец зала.
Рэй по-прежнему болтался вокруг с озабоченным выражением лица. Я почувствовал себя ночным охотником, огромным зверем, одиноко бегущим в неоновых джунглях на окраине города. Рей продолжал требовать у меня удостоверение личности, и я выдал ему свою старую карточку сотрудника «National Invirer», который к тому времени был давным-давно закрыт.
– Подожди, – сказал я. – Я хочу еще раз пройти тест.
Я пил горячий кофе и морозил указательный палец правой руки в пластиковом стаканчике со льдом, который Мэгги принесла из офиса.
Рэй сдался, его смутило мое непреклонное поведение истинного профессионала. Когда я кинул в затертую щель последний четвертак и сунул в лунку свой замерзший палец, получилось нечто, не похожее на все, что мы видели до того момента. Сначала цифры на экране бешено крутились и дергались. Люди стояли молча и смотрели… В конце концов, табло показало цифры, которые никто не захотел бы у себя увидеть.
Два нуля. У меня не было пульса. Это было официальное заключение – такое же окончательное, как цифры на белых гранитных надгробьях где-нибудь на кладбище в окрестностях Буффало.
Окружавшие меня великовозрастные дети беспомощно таращились на экран. Я доел свой хот-дог и умчался в ночь… обратно в Город, к странным и порочным улицам, где вопросы таких, как я, остаются без ответа.
16 декабря 1985 года
Бизон бодается
Направлено: Издателю
Тема: Идеи для моей новой колонки
На моего приятеля Скиннера напал бизон. Вообще-то Скиннер отправился в Вайоминг, чтобы в День труда навестить свою бывшую жену. Никто так и не узнал, как его занесло к бизонам. Его «лендровер» с мотором в триста лошадиных сил и алюминиевым корпусом нашли через три дня на обочине зоны отдыха рядом с границей штата Монтана. На переднем сиденье обнаружили желтую памятку департамента внутренних дел США: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭТИМ ЛЕТОМ НЕСКОЛЬКО ПОСЕТИТЕЛЕЙ ПОСТРАДАЛИ ОТ НАПАДЕНИЯ БИЗОНОВ. Бизон может достигать веса в 2000 фунтов и развивать скорость до 30 миль в час, то есть бежать в три раза быстрее, чем вы. Все животные в заповеднике дикие, непредсказуемые и опасные. Не выходите из своей машины или стойте рядом с ней».
Скиннер проигнорировал предупреждение и заплатил страшную цену. Судя по следам на месте происшествия, зверь гнал его 2000 ярдов по грязному пастбищу среди острых, как бритва, кустов мескита, потом сбил с ног и бросил, как беспомощного котенка, на ржавую изгородь, построенную для защиты от ураганов. Сейчас Скиннер лежит в больнице для ковбоев на окраине Коуди, и его состояние остается критическим. Когда я навестил его в больничной палате, он сказал, что ничего не помнит.
Но его бывшая жена, стриптизерша из Джилета, сказала, что Скиннер приехал в Вайоминг, чтобы провести какое-то расследование по поручению Церкви Арийской Нации – безжалостной секты сторонников превосходства белой расы, связанной с Ку-клукс-кланом, «Моральным большинством»[14] и шиитским террористическим подпольем. Штаб-квартира секты расположена в Айдахо, недалеко от границы с Вайомингом.
Раньше Скиннер работал по контракту с ЦРУ в Египте и Индокитае. Местная полиция как-то узнала о его прежней работе и без объяснения причин конфисковала машину Скиннера со всем, что находилось внутри.
Это только одна из многих тревожных историй, публикуя которые, мы должны отдавать себе отчет в том, что официально открываем ящик со змеями и выпускаем наружу первую волну этих тварей. Когда мы устанавливали оборудование и набирали штат исследователей, мне пришлось возиться с ними гораздо больше, чем я планировал.
Нам хотелось бы хорошо платить своим людям, или по крайней мере не хуже, чем Церковь Арийской Нации платит своим тайным агентам, которые, по слухам, получают около двадцати тысяч долларов в год. Пожалуйста, вышлите все формы заявлений о приеме на вакантные должности. Я передам бумаги своей сотруднице Марии Кан, которая составит окончательный список.
Что касается электроники, я договорился, что наземная станция спутниковой связи будет установлена на ферме «Сова»[15] до того, как снега Колорадо занесут дорогу туда. Надеюсь, ваши люди прибудут не позднее первого вторника октября, чтобы установить модем, принтер и прочее «железо».
Большое спасибо за отлично проведенные выходные в отеле «Марк Хопкинс» и прекрасный пикник за пятьдесят тысяч долларов на полигоне «Президио». Мне всегда нравилось стрелять и возиться с оружием, а мексиканская кухня была необычайно изысканной. Передайте мои соболезнования сотрудникам и съемочной группе. Я глубоко сожалею, что испортил рукав женской куртки, которую вы заставили меня надеть, но я просто делал свое дело. Мы ведь в конце концов профессионалы.
Из-за эксцентричного поведения съемочной группы – уверен, вам это ясно так же, как мне, – нам придется сделать другой, внушающий больше доверия рекламный ролик о моей новой работе «медийного критика» в воскрешенном и обновленном «Инкуайрере».
Но не придавайте значения моему ворчанию. Сейчас я больше озабочен составлением плана действий на будущее, по крайней мере до Дня сурка. В конце концов, я фермер, и сейчас как раз созревает мой урожай – выводок снежных павлинов, рожденных на высоте 8000 футов над уровнем моря, третье поколение крупной и мужественной породы, которую я с психомиметической самоуверенностью вывел десять лет назад.
В любом случае я собираюсь провести в Колорадо большую часть футбольного сезона; буду всю долгую холодную зиму подкармливать маленьких забавных зверушек и прогонять хищников с помощью дробовика десятого калибра. Разведение павлинов – очень редкое занятие на такой высоте над уровнем моря, и я расцениваю это как свое особое достижение. Павлины – тропические птицы, обитатели джунглей. Но я вывел такую крепкую и холодостойкую породу, что недавно в Номе у меня купили пару птиц по пять с половиной тысяч долларов за каждую.
Интересный разговор, но в контексте неприятных новостей и медийного анализа не совсем по делу.
Так что давайте обдумаем другие предложения. Конечно, я должен поехать в Вашингтон и поговорить со своим старым приятелем Патриком Бьюкененом, который недавно получил в Белом доме должность начальника отдела по связям с общественностью. Нам бы хотелось получить его помощь в определении ставок тотализатора к выборам 1988 года и заодно спросить, почему президент выглядит, как будто ему 129 лет.
А также: в Ки-Уэст наблюдается также феномен «золотой лихорадки». Я должен это проверить на месте, и чем раньше, тем лучше, потому что Буг Пауэлл собирается продать мою лодку из-за того, что я вовремя не оплатил стоянку на причале, а чемодан, полный испанских дублонов с затонувшего галеона «Атоха», я оставил в «башне летучих мышей»[16] на Шуга-Лоуф-Ки.
Это прекрасно сочетается с посещением съемок сериала «Майами, полиция нравов», где мой приятель Дон Джонсон организует для меня стрельбы для апробации всего спектра оружия из арсенала ударных сил Южной Флориды… и еще с посещением Суперкубка в Новом Орлеане в январе.
В марте я планирую пройти «Слоновые пороги» на реке Замбези, после чего поеду в Южную Африку с Ванессой Уильямс, чтобы сделать субботнюю вечернюю программу для «Йоханнесбургской истории». На прошлой неделе, за обедом в ресторане «Уотерфронт» в Сан-Франциско, мы с ней уже обсудили детали.
Что Чарльз Нг сказал Монти?
Будет ли Ричард Никсон следующим президентом?
Почему агенты французской секретной службы взорвали корабль «Гринписа» в Новой Зеландии?
Секс-клубы «Великой старой партии» в Джорджтауне и Ист-Сент-Луисе.
И еще: женщина из Пасифики недавно написала письмо с жалобой на то, что ее жениха, приехавшего из Венесуэлы, федеральные службы два года держали в большой подземной пещере в Луизиане.
Действительно, безумию нет конца, а йеху никогда не спят. Но у нас сейчас год Быка и круглоголовые сильно рискуют. Приход кометы Галлея – знак того, что ВРЕМЯ БЕЛОЙ ПАДАЛИ кончается. Верьте мне. Я знаю толк в таких вещах.
23 сентября 1985 года
Чокнутый из Корал-Гейблс
В четверг вечером по телевидению оживленно сообщали новости об урагане «Глория». Говорили, что всему Восточному побережью угрожает катастрофа и разрушения, невиданные со времен Ноева ковчега или, по крайней мере, со времен землетрясения в Мехико. Говорили также, что «центр урагана, где скорость ветра достигает 130 миль в час, а высота вздыбившихся, как соленые горы, волн – 40 футов», достигнет побережья где-то в районе холодных и грязных пляжей Нью-Джерси, или, может быть, Лонг-Айленда, или еще севернее, где-нибудь около Кейп-Код, или Сэг-Харбор.
«Волны высоки, школы закрыты, убежища переполнены», – заявляет служба информации Си-би-эс, следуя в освещении урагана «Глория» примеру Эй-би-си: две недели назад ураган «Елена», неуверенно повисев пять-шесть дней над океаном, добрался до побережья Мексиканского залива, а потом рассеялся где-то над Арканзасом. Тогда на территории от Нового Орлеана до Сан-Питерсбурга два миллиона сердитых и растерянных людей несколько раз эвакуировались из своих домов и возвращались обратно. Цель этих перемещений нигде и никем не была объяснена, если не считать зловещих телевизионных предостережений «Национального центра изучения ураганов», расположенного в Корал-Гейблс, штат Флорида.
Мрачная история, но есть в ней какая-то неуловимая деталь – «слабое звено», как говорят на телевидении. Теперь, после того, как я тридцать три долгих часа смотрел и обдумывал новости, мне кажется, я понял, в чем дело. Отдел теленовостей Эй-би-си в непрерывной погоне за надежными источниками нанял на работу психопата – директора «Национального центра изучения ураганов», доктора наук Нейла Франка. У них он теперь – наивысший авторитет во всех передачах об урагане… передачах, которые стали одним из самых заметных и позорных эпизодов на телевидении за последнее время.
«Вечерней строкой» Теда Коппела за шесть недель продала больше страховок на ущерб от урагана, чем все агенты «Олстейта» и лондонского «Ллойда».
Во время урагана «Елена» не было сообщений о потерях и ущербе – только высокие волны в Билокси и чертова куча спорных страховых заявлений из мест типа Пенсаколы и острова Дофина, где многие люди живут в фанерных или сборных домиках, которые неизбежно разваливаются на части при скорости ветра выше 50 миль в час, что далеко не ураган, а всего лишь «тропический шторм» силой в один балл.
Тем не менее «Елена», согласно данным Американской группы страхового обслуживания, обозначена в книгах записей, как ураган, «четвертый за всю историю по разрушению застрахованной собственности» – с заявленным ущербом в 543,3 миллиона долларов.
Ну и ну! Явный перебор для «Елены», которая все больше выглядит – теперь, когда Дни немоты миновали, – как параноидальный кошмар, спровоцированный Тедом Коппелом и марионеткой-консультантом «Вечерней строкой» Нейлом Франком.
Ураган бродил над океаном и землей, на пять вечеров кряду сделал «Вечерней строкой» победителем рейтингов… а потом оказалось, что не происходило ничего особенного, если не считать выдающейся страховой махинации.
А потом пришла «Глория», которую Теду и Нейлу удалось раскрутить на телевидении так, что за несколько дней уровень страха и смятения достиг немыслимого уровня. «Вечерней строкой» начала работу в прошлый четверг, когда ураган был еще над океаном. По телеканалу с помпой объявили, что шквал обрушится на берег где-то между Палм-Бич и Бостоном. Полные чувства и страдания глаза Коппела смотрели в камеру, пока он врубал прямую трансляцию из Корал-Гейблс. В прямом эфире безумный доктор Франк подтвердил свои наихудшие, ранее публично и приватно высказанные опасения. В очередной раз он повторил перед камерой мрачные пророчества, сказав, что «все 24 миллиона жителей Восточного побережья смотрят в дуло пистолета»… и еще, что ураган «Глория» «обладает почти такой же энергией, как наши первые атомные бомбы».
Неприятное известие для жителей Нью-Йорка, который ненамного больше Нагасаки, и где даже умные люди легко впадают в панику от плохих новостей. Мой букмекер закрыл свой офис на Манхэттене, сбежал, как крыса, и спрятался в каком-то грязном убежище в горах центрального Нью-Джерси. Он сидел там и отказывался подписывать чеки и отвечать на телефонные звонки родственников.
В пятницу утром, когда шторм, нацелившийся прямо на Нью-Йорк и южный берег Лонг-Айленда, еще только приближался к берегу, я позвонил своему другу Терри Макдонеллу, одному из наиболее разумных людей из всех, кого я знаю. Мне хотелось навести справки об истинном местонахождении того, что называлось пятибалльным «ураганом-убийцей» и, как я подозревал, было на самом деле очередной фальшивкой. К десяти утра в пятницу ураган ухитрился обойти стороной все города на восточном побережье к северу от Ки-Ларго. Нейл Франк неистово уточнял направление движения урагана, чтобы как-то объяснить поразительное несоответствие между созданной им устрашающей репутацией «Глории» и ее странно спокойным поведением.
Но Макдонелл все еще пребывал в смятении.
– В городе все закрыто, – сказал он. – Мы ждем, что ураган обрушится на нас часа в два. Улицы пусты. Все страшно напуганы.
– Это же смешно, – сказал я. – Вы, люди, ведете себя, как поросята в лесу. Возьми себя в руки. Дело не в шторме. Просто маньяк из Корал-Гейблс нагоняет на нас болезненные галлюцинации. Кстати, второй раз за последнее время. И выглядит он, как Оззи Нельсон под дозой.
– Ну ты даешь! – сказал Макдонелл. – Нейл Франк – директор Национального центра изучения ураганов.
– Ну и что? – спросил я. – Он просто буйный псих. Может быть, славный парень, но совершенно безнадежный. Ураганы для Нейла Франка как наркотик. Не обращай на него внимания. Иди на свежий воздух, поиграй в гольф. Думаю, сегодня тебе не будут мешать толпы игроков на лужайках.
30 сентября 1985 года
Пенсильвания-авеню, 666
Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.
Откр. 13:18
Мы ехали по шоссе недалеко от Сан-Диегского зоопарка, и я сказал своему другу Уиллису, бывшему политологу, который теперь живет в Ла-Джолле, что я беспокоюсь за Рональда Рейгана. Через шесть недель президент должен поехать в Женеву, чтобы лицом к лицу встретиться с коварным русским, Михаилом Горбачевым. Это будет самая важная встреча в верхах с 1961 года, когда Хрущев как мальчишку выпорол Джонни Кеннеди.
В холле «Линдберг Филд», незадолго до нашего разговора, мы с Уиллисом видели Горбачева по телевизору; без сомнения, он находился на гребне успеха. Его популярности не мешало даже зловещее пятно на лбу, которое, как говорили, напоминало Знак Зверя. Прошлой зимой он очаровал окружение Мэгги Тэтчер в Англии, а его вкрадчивая рыжеволосая жена – это признали даже мы – была блестящей парижанкой, которая к тому же организовала для Пьера Кардена лицензию на торговлю в Москве.
Франсуа Миттеран, французский президент-неосоциалист, устоял перед мощным напором Майка в вопросах, касавшихся контроля над вооружениями в Европе и ядерного разоружения США и СССР, но сегодня политические симпатии всего мира были не на стороне Рейгана.
В прессе ходили слухи, что Рейган интеллектуально не готов к разговору, что Горбачев обойдет его, если они будут говорить с глазу на глаз, и что Москва уже выиграла пропагандистскую войну, завоевав сердца и умы французов, британцев и даже некоторых параноидальных перестраховщиков из ЦРУ.
– Все это чепуха, – сказал Уиллис, поворачивая руль, чтобы объехать страшную аварию на крайней правой полосе. – Эти люди не видят проблему в целом. Рейган – религиозный детерминист, вроде Джерри Фолуэлла и Кэпа Уайнбергера. Он верит в Священное Писание, Евангелие и «Откровение»; верит, что Россия – дьявольская «Империя Зла», верит, что конец света близок.
– Точно, – сказал я. – «Иезекиль», тридцать восьмая глава. Там говорится, что Армагеддон разразится, когда Страна Израиль подвергнется атаке армий нечестивых народов, и Ливия будет среди них.
– Правильно, – сказал Уиллис. – И еще Эфиопия. Что в данной схеме принципиально.
Мы остановились на светофоре на бульваре Эль-Каджон, и какой-то черный с кальяном в руке бросился к нашей машине и схватил меня за руку.
– Пойдем со мной, брат! – сказал он. – Время пришло. Бог творит чудеса.
Своим стальным противоударным «ролексом» я врезал ему по скуле, и он отлетел в сторону. Мы поехали дальше в сторону шоссе Альварадо…
Когда мы добрались до отеля, я взял виски и вышел на балкон, с которого открывался вид на залив Миссии. В моей руке была библия «Гидеонов». Мне захотелось еще раз перечитать «Откровение», которое представляет собой серьезную вещь: грозовой фронт; смесь Болеро, Сэма Кольриджа и бреда Катона-старшего. Я очередной раз испытал трепет от ужасающей силы языка «Откровения»… и от мысли, что эта по своей природе страшная книга от «святого Иоанна Богослова» принята в Вашингтоне в качестве долгосрочного плана действий. И Рональд Рейган берет этот план с собой, отправляясь в Женеву на встречу с Горбачевым…
Не исключено, это было бы как раз то, что надо, если бы речь шла об обращении какого-нибудь престарелого психа к сообществу писателей вроде «Йедду»[17]; но у «Откровения» – черезвычайно активный язык, а в России к языку относятся очень серьезно, особенно если от него зависят судьбы людей.
Несколько начальных строф из главы 13 представляют собой ряд бессвязных, непонятных изречений о конце света:
«1. И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.
2. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва: и дал ему дракон силу… и власть.
3. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонилась дракону, который дал власть зверю.
4. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? Кто может сразиться с ним?
5. И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.
6. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя его, и жилище его, и живущих на небе.
7. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и… и племенем.
8. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не записаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.
9. Кто имеет ухо, да услышит.
10. Кто ведет в плен, сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечем. Здесь терпение и вера святых».
Каждый умирает в свой срок
Еще когда пассажиры выходили из самолета в Денвере, мэр казался пьяным. Поэтому никто не обратил внимания, когда его очередной раз вырвало, и он уткнулся лицом в грязное пластиковое окно.
Заметки, сделанные ночью в понедельник, 7 октября.
Плохая была ночь. Один из гнуснейших эпизодов за всю историю коммерческой авиации, кошмар ошибок и обмана. Все началось как обычный сорокаминутный ночной полет из Денвера в Аспен. Самолет был полон. В салоне сидели сорок четыре слишком доверчивых пассажира, которые отправились через Континентальный водораздел[18] в погоду, грозившую неприятностями. Говорили, что из Монтаны идет необычно ранний снежный шторм. Но все пассажиры знали прогноз погоды на эту ночь до того, как сели в самолет. Надо полагать, они обдумали степень опасности и оценили ее как умеренную.
Мы взлетели в 18:51, как раз перед началом футбольного матча между «Краснокожими» из Вашингтона и «Кардиналами» из Сент-Луиса – очередной встречи, транслировавшейся в передаче «Футбол в понедельник вечером». Я сделал большие ставки на игру. Рискнув, я поставил на «Краснокожих» против «Кардиналов». К тому времени шансы «Кардиналов» оценивались в три раза выше, и команда выглядела очень уверенно. «Краснокожие» играли как последняя пьянь, и вероятность их победы была, по общему мнению, невелика. Говорили о раздрае в их команде: квотер-бэк «Краснокожих» Джо Тисманн якобы не мог вырваться из порочных объятий Кэти Ли Кросби, а у защитника Джона Риггинса, по слухам, был такой же запой, как в прошлом январе, когда он заснул прямо на полу во время официальной речи Джорджа Буша в Вашингтоне.
Это была интересная спортивная интрига, и из летевших в самолете не один я хотел прилететь по расписанию, чтобы дома увидеть игру по телевизору. Мы должны были приземлиться в 19:30, а значит – спринт из самолета к старому красному джипу, который я оставил на стоянке аэропорта несколько дней назад – и я захвачу последние три четверти матча, уютно сидя в грязноватой придорожной таверне, где я обычно смотрю спортивные передачи.