Шарон, моей розе, расцветшей в пустыне
…Написанное стихотворение — всего лишь веха, переправа, межевой столб на бескрайнем поле, коим является жизнь поэта.
Тристан Тцара. Предисловие к «Завещанию» Франсуа Вийона (1949)
Франсуа Вийон, родившийся на закате Средневековья, — первый поэт Нового времени. Он автор знаменитой «Баллады повешенных» и «Баллады о дамах былых времен». А еще Вийон — известный разбойник и вор. В 1462 году в возрасте тридцати одного года он был арестован, подвергнут пыткам и приговорен к повешению. 5 января 1463 года парламент отменил судебное решение и изгнал Вийона из Парижа. Что с ним стало впоследствии, никому не известно…
В слуховом окне появилась красная физиономия стражника. Прищуренные глаза вглядывались в темноту. Даже через дверь было слышно, как позвякивают ключи. Франсуа затаил дыхание. Дверь внезапно распахнулась, впустив в камеру слепящий свет факела. Франсуа свернулся клубком у влажной стены, а на пороге уже вырос сутулый тюремщик с болтающимся на поясе хлыстом. Затем в камеру вошли два лакея в ливреях, поставили небольшой столик с витыми ножками. Пока один с нескрываемым отвращением на лице сметал веником в угол солому и экскременты, второй внес два обитых тканью стула и большую вышитую скатерть. Очень ловко, не делая ни единого лишнего жеста, он аккуратно разместил на столике фаянсовые тарелки и блюда, серебряные приборы, корзинки с печеньем и фруктами, поставил два медных подсвечника, стеклянный графин и глиняный кувшин. Слуги ни единым взглядом не удостоили заключенного, который растерянно наблюдал за их действиями. Закончив работу, они удалились, так и не вымолвив ни слова. Тюрьму окутала ночная тишина. Даже крысы прекратили свою возню в щелях толстых стен.
Тьму дверного проема внезапно озарил силуэт, закутанный в белый льняной стихарь. В одной руке человек держал самшитовые четки, в другой — фонарь, в лучах которого ярко алел вышитый на груди крест.
— Гийом Шартье, епископ Парижский, — представился посетитель, жестом приказывая охраннику снять с заключенного кандалы.
Его преосвященство сел и налил вина. Ничуть, казалось, не обескураженный вонью и грязью, он учтиво предложил гостю присоединиться. Франсуа с трудом поднялся, одернул рубаху, пытаясь спрятать рубцы от ран, неловко пригладил волосы, расправил плечи, ему даже удалось изобразить нечто вроде улыбки. Епископ протянул ему жареную индюшачью ножку. Франсуа жадно схватил ее и, пока Гийом Шартье излагал цель своего визита, обглодал до костей.
Каждое слово прелат выговаривал очень мягко, со спокойной невозмутимостью, свойственной служителям Церкви. В затхлом воздухе камеры сладкий голос разливался, как ладан. Франсуа с трудом заставлял себя слушать епископа. Винные испарения щекотали ему ноздри. Между большими кусками мяса и жадными глотками бургундского он едва улавливал обрывки слов. Следовало, однако, проявить больше внимания, поскольку Шартье, подчеркнув, что обладает всеми полномочиями посланника короля, заговорил о возможности избежать виселицы.
Потянувшись к отбивной из молодого кабана, Франсуа опрокинул полный кувшин соуса из трюфелей. Глуповато посмеиваясь над собственной неловкостью, он искоса взглянул на прелата. Сейчас был самый подходящий момент всадить вилку в сердце нежданного гостя.
Гийом Шартье ожидал более теплого приема, он рассчитывал, что благодарная аудитория станет ловить каждое его слово. А перед ним сидел прожорливый мужлан с грубыми руками и, почти засунув физиономию в миску, жадно поглощал еду. Поручение, которое собирался доверить ему Людовик XI, требовало ловкости и сноровки. Малейшая оплошность — и разразится серьезный политический кризис, а то и вооруженный конфликт. А у этого заключенного репутация строптивца и бунтовщика. Впрочем, мятежный дух — как раз то, что надо епископу Парижскому, не зря он сделал ставку на этого человека.
Пока Вийон расправлялся с огромной порцией козьего сыра, Шартье достал из-под плаща книжный том — грубый переплет из свиной кожи безо всякого орнамента, на корешке жирными буквами выведено заглавие: Res Publica.
— Папский престол любой ценой хочет помешать публикации этого труда.
Шартье не без удовлетворения заметил, что Вийон оторвался от еды. При мерцающем свете свечи два человека переглянулись, словно заговорщики. Но не полумрак камеры способствовал их внезапному единению, такое родство душ возникает, если есть общая страсть, и епископ отбросил сомнения, он понял, почему удостоил смертника визитом: их роднила любовь к книгам, ко всему, что связано с книгами.
Франсуа выпрямился, вытер руки и взял фолиант, положенный Шартье на скатерть. Осторожно погладил обложку, осязая ее, как слепой, пробуя на ощупь текстуру, провел пальцами по обрезу, по складкам кожаного переплета. Когда он открыл книгу, его глаза засияли. Он бережно перелистал страницы. Прожорливый мужлан исчез словно по волшебству. Человек, который сидел сейчас перед епископом, держался уверенно и явно знал толк в книжном деле.
Забыв о знатном посетителе, Франсуа внимательно изучал качество бумаги, чернил. Страницы были заполнены латинским текстом, иногда встречались греческие термины. Строчки плотные и тесные, лишь небольшие интервалы между параграфами. В сплошном потоке слов — робкие знаки препинания. Грубая, некрасивая работа, книга словно сделана наспех. Это не манускрипт переписчика — шедевр каллиграфии, а какое-то нагромождение неуклюжих букв, неаккуратные строчки вкривь и вкось разбегаются на странице. Франсуа доводилось видеть такие тома в университетских библиотеках. Эти изготовленные на машине книги он находил довольно уродливыми.
Епископ кашлянул, чтобы отвлечь Франсуа от размышлений.
— Этот экземпляр продается из-под полы. Он сделан на станке некоего Иоганна Фуста, печатника из Майнца.
Франсуа положил книгу на стол и схватил зеленое яблоко. Он почти не слышал Шартье, чей монотонный голос не мог заглушить чавканья и хруста. Кислый сок щипал разъеденную нарывами слизистую, тюремная диета никому не идет на пользу. С отвращением он выплюнул все на пол. Шартье с сожалением понял, что перед ним неотесанный хам. Вийон, казалось, слушал вполуха, всем своим видом демонстрируя скуку. Епископ вновь принялся излагать суть возложенного на него поручения, все больше убеждаясь в бесполезности своего визита. Впрочем, он не мог вернуться ни с чем. Король по-прежнему был уверен, что Вийон — идеальный кандидат, хотя советники и пытались его разубедить.
Деятельность Иоганна Фуста давно возбуждала любопытство двора. Этот немецкий печатник открыл много мастерских в небольших городках в Баварии, Фландрии, на севере Италии. Похоже, печатные станки не приносили ему никакой прибыли. Однако их количество увеличивалось в пугающей прогрессии, словно войска захватывали все новые и новые территории. Какова же его цель? Согласно полученным сведениям, Фуст ежедневно терял деньги. В Майнце он брал заказы на Библии и религиозные труды, но в других городах его печатные станки производили книги совсем иного рода: сочинения древних греческих и римских авторов, современные трактаты по медицине и астрономии, которые, похоже, он один и мог раздобывать, причем источники их происхождения были неизвестны. Откуда он их берет? В сочинении «Государство», которое Вийон только что держал в руках, Платон излагает свое видение того, как должно управлять городом. Этот текст укрепляет Людовика XI в его политических замыслах. Он также упрочивает статус французской Церкви, желающей освободиться от гнета Ватикана. Отсюда и оппозиция Риму. Отчего Фуст так упорствует в стремлении публиковать подобного рода сочинения, рискуя вызвать гнев инквизиции?
Франсуа склонился над фолиантом, оценивая, достаточно ли он тяжел, чтобы оглушить епископа. Потом он выразительно ткнул пальцем в мокрую стену камеры.
— Неужели в королевстве не хватает шпиков?
— Обличать этого печатника не надо, отнюдь, мэтр Вийон, нам необходимо с ним объединиться.
Франсуа, успокоенный, улыбнулся. Нелепо было бы нанимать его в качестве доносчика. Будучи не раз заключен в тюрьму и подвергнут пыткам, он не выдал ни одного из своих сообщников. Доносительство не входило в число его многочисленных пороков. Словно извиняясь за подобное подозрение, Шартье налил ему полный стакан виноградной водки.
Король Франции стремился ослабить власть Ватикана, дабы упрочить свою собственную. А книгопечатание, возникшее совсем недавно, подтачивало могущество папы. В отличие от монахов-переписчиков печатники Церкви не повиновались. Печатный станок мог бы упрочить господство того, кто будет его контролировать. К большому сожалению, во Франции таковых не было.
Епископ не отводил взгляда от Вийона, пытаясь полностью завладеть его вниманием. Он говорил тихо, почти шепотом. Бандиты и книготорговцы использовали одни и те же незаконные каналы для распространения своих товаров, подальше от глаз жандармов (конной королевской стражи) и цензоров. Одному разбойнику по имени Колен де Кайе из банды кокийяров[1] было доверено следить за деятельностью Иоганна Фуста. Вот уже несколько месяцев он шпионил за ним. Фуст открыл много типографий в соседних странах, но ни одной — во Франции. Колен де Кайе и порекомендовал своего доброго приятеля Вийона, тоже из кокийяров; он, как никто другой, смог бы убедить немецкого книгопечатника обосноваться в Париже.
— Выходит, его величеству нужны негодяи, так, монсеньор?
— Да, но негодяи образованные.
Франсуа кивнул головой, благодаря за комплимент. Он вернул экземпляр Res Publica Шартье, умолчав о том, что хорошо знаком с этим текстом и осознает его политическое значение не хуже, чем Людовик XI. В своем сочинении Платон описывает народ, которым во имя «всеобщего блага» правит монарх, имеющий больше власти и влияния, чем жрецы и богатые землевладельцы.
Вийон задумался. Амбиции молодого короля, стремящегося укрепить королевство, понять легко. Но какие цели преследует Фуст, обычный книгопечатник и книготорговец?
Епископ принялся барабанить по столу кончиками пальцев, на лице появилась недовольная гримаса. В растаявшем воске плавали свечные фитили. Их тонкие отблески плясали на прозрачной поверхности графина. Франсуа поднял голову, с дерзкой усмешкой покусывая губы.
— Скажите Людовику Благоразумному, что его верный слуга Вийон, хотя и очень занят, будет счастлив оказать ему услугу и отказывается от всякого вознаграждения.
Шартье тут же прекратил барабанить по столу, а недовольную гримасу сменила отеческая улыбка.
— Фуст и его зять собираются принять участие в большой ярмарке в Лионе. Твой приятель Колен будет ходить за ними по пятам. Как только король подпишет приказ о смягчении наказания, ты к ним присоединишься. Моя епархия даст тебе все необходимое, чтобы приманить этого книгопечатника. Еще вина?
Франсуа протянул стакан, напиток приятно зажурчал. Прелат и заключенный чокнулись с видом заговорщиков.
Опьяневший Франсуа с трудом сдерживался, чтобы не вскочить со стула и не пуститься в пляс. Опустив глаза, он всем своим видом изображал смирение и признательность, поглядывая на вышитую скатерть, остывшие блюда на подносах и на грудь священника — при каждом вдохе на ней вздымался ярко-алый крест. Он понимал, до какой степени Гийом Шартье его ненавидит. И завидует ему. Потому что из них двоих, сидящих сейчас в этой камере, по-настоящему свободным, безо всяких цепей и оков, был как раз Франсуа, он всегда был свободным.
Шартье резко поставил стакан и распрощался. Белый стихарь на мгновение застыл в дверном проеме, прежде чем прелата поглотили сумерки. А вдруг Вийону все это приснилось? Удастся ли ему обмануть виселицу? Стоит ли доверять словам этого чертова интригана? Все равно он останется под охраной. Впрочем, ради такого ужина можно заключить сделку с самим дьяволом.
В соусе еще плавало немного холодного мяса. Погасли свечи, и в камере стало совсем темно. Это было на руку Франсуа: нож для хлеба и две серебряные ложки можно было незаметно спрятать под лохмотьями.
По-прежнему стоя на пороге, тюремщик зевал от усталости. За стенами тюрьмы расползался ленивый туман, медленно перебираясь через крепостные валы. Наверху уже ясно можно было разглядеть вытянувшиеся в линию бойницы, подернутые ночным инеем. Над крышей донжона раздавались первые крики ворон. Вдалеке колокол звал к заутрене.
Франсуа Вийон еще не написал своей последней баллады.
Под напором ветра резко распахнулась дверь таверны. Водяные брызги и крупные градины намочили опилки и солому, которыми был устлан каменный пол. Заворчали собаки, взревели пьяницы, попрятались под столы кошки. Вдруг разгорелся огонь в очаге, и в красном отсвете заколыхались нечеткие тени. Раздались угрозы и проклятия. В дверях появился человек, с него стекала вода, а на шляпе и на плечах лежали градины, грубо обрисовывая их контуры. На какое-то мгновение он застыл неподвижно, не обращая внимания на царившее вокруг возбуждение, словно портрет во весь рост, вставленный в раму двери. Полы черного бархатного плаща развевались за спиной, как большие крылья. Два штриха словно прорезали этот бесцветный силуэт-призрак, столь неуместный здесь: тусклая безжизненная улыбка и чуть ниже — молочно-белый отблеск лезвия кинжала.
Человек в глубине зала улыбнулся: даже стоя спиной к двери, он понял, кто вошел. В руках он держал кувшин и стакан. Из фаянсового носика полилось темное, почти чернильного цвета вино с резким запахом.
— Добрый вечер, мэтр Колен.
Колен де Кайе уселся напротив приятеля. С широкого плаща стекала ледяная вода. Вийон схватил стакан, одним глотком опорожнил его, распрямил спину и чуть отступил, давая как следует себя разглядеть. После стольких месяцев одиночества так приятно почувствовать внимание старого товарища. Осторожно поставив стакан на стол, Франсуа молча наслаждался этим моментом дружбы. Прожилки на деревянном столе, от которых Вийон не отрывал взгляда, походили на реки, нарисованные на карте незнакомой страны. Еще на этой карте он различал дороги, где они с Коленом устраивали ловушки, леса, где они скрывались, когда жандармы гнались за ними по пятам, деревушки, где их дожидались Марион, Марго, Кюнегонда. Каждое жирное пятнышко — это остров, каждая капля вина — пруд, на берегу которого стоит замок. Такие столы в тавернах — словно верные спутники Вийона в его странствиях. Сколько он их перевидал! Они утешали его, давали силы, принимали на себя его радости и боль, выслушивали сетования, молча терпели насечки, которые он любил делать ножом. Кракелюры — некий тайный язык, ведомый лишь посвященным. Они незаметно подсказывают вам слова и фразы. Не говоря уже о том, что крепкая текстура столов являет собой прекрасную поверхность для письма.
Колен молча смотрел на старого друга. Он давно привык к таким моментам молчания, когда Франсуа покидает его, уносясь в какие-то дали, похоже, общается с ангелами. Или со своим демоном. Колен не сердился на него за это, душа Франсуа — странница.
Буря снаружи стихла. В полной темноте возобновилась работа. Колен слышал глухие удары молотка, хриплый скрежет механизмов, приглушенные приказы бригадиров, крики ослов, которых освобождали от ноши, вопли коммивояжеров на венецианском, немецком, арабском языках. Завтра на заре во что бы то ни стало начнется Лионская ярмарка.
— Ты беспокоишь меня, Франсуа. Я думал, ты угостишь публику какими-нибудь ловкими куплетами. Школяры тоже удивлены твоим молчанием. Они надеялись услышать новые вирши, сочиненные в тюрьме, мятежные песни. А ты ни мычишь, ни телишься.
— У школяров давно уже другие песни. Книготорговцы списали меня со счетов.
— Ошибаешься, Вийон. Твои песни распевают во всех кабаках. Стихи продаются повсюду из-под полы. Их передают друг другу придворные, декламируют в салонах. И даже судейские не отказывают себе в удовольствии!
Колен открыл котомку, достал оттуда кусок сухой колбасы, нарезал тонкими кружочками. Франсуа жевал, следя взглядом за снующей туда-сюда служанкой, — видимо, размышлял о том, как проведет ночь. Над заляпанным фартуком женщины свисала морщинистая грудь.
— Мне стукнуло тридцать два, мой славный Колен. От дуэлей и любовных историй остались одни шрамы. А от моих воровских трофеев — ни единого экю…
Колен слишком хорошо знал друга, чтобы попасться на эту удочку.
— Зато у меня теперь есть вот это!
Вийон протянул список отобранных Шартье произведений, которые должны были соблазнить Иоганна Фуста и побудить его поставить свои печатные машины на службу французскому двору. Это были тома из королевских архивов, а также из тайных собраний Парижской епархии. Каждому произведению сопутствовало описание, причем весьма лаконичное, так что лишь посвященный понимал, какую ценность представляют собой эти труды. Колен быстро просмотрел скучный перечень, решительно не понимая, что могло вызвать такой восторг.
— Еще глоток?
Франсуа наполнил стаканы, свой поднял торжественно, как чашу. Колен бросил смущенный взгляд на соседние столы. Он без труда распознал среди посетителей прибывших на ярмарку чужестранцев: они были одеты в камзолы редкого плетения или шерстяные плащи, на головах — капюшоны или шляпы самых нелепых форм. Приехали ли они из Фландрии или Сарагосы, были бандитами с большой дороги, клириками или торговцами — у всех у них на поясе висели дубинки или кинжалы. Имелось и другое оружие, причем никто не скрывал его наличие, оно оттопыривало полу плаща, выглядывало из голенища сапога, вырисовывалось под рукавом камзола. Крестьяне, чувствовавшие себя неловко, горбились за столами, переговаривались на местном наречии, стараясь не встречаться взглядами с пришлыми. Только трактирщик, радостно распихивавший по карманам звонкие монеты всех стран, казался приветливым. От столика к столику вихляющей походкой переходила горничная, стараясь приманить клиентов. Колен вновь недоверчиво взглянул на листок пергаментной бумаги у себя в руках и чокнулся с приятелем. Вийон стукнул кулаком по столу, указывая на набитый людьми зал.
— Ты держишь в руках судьбу этих людей, несчастный бродяга!
Приятели провели ночь за выпивкой. Франсуа тщетно пытался объяснить Колену истинную цель их миссии. Колен не желал понимать, каким образом список книг может изменить судьбу этих людей: крестьян, лавочников, солдат-наемников. Он внимательно вглядывался в листок, вчитывался в названия, все без толку. Еще Франсуа без конца твердил ему, что дело не в текстах, и это смутно тревожило Колена. Приятелей выбрали Шартье и сам король, чтобы они помогли удовлетворить их нынешние амбиции. Книги из бумаги или из шкуры животных представляли собой оружие. Но что это была за война?
Таверна постепенно опустела. Колен терпеливо выслушал от Франсуа последние инструкции и вышел под моросящий дождь. Закрывая за собой дверь, он увидел, как Вийон заигрывает со служанкой, а та глупо хихикает.
Окутанная плотным утренним туманом, просыпалась рыночная площадь. Звуки, поначалу робкие и разрозненные, клевали зернышки тишины: колокольчики, звеневшие на шеях у животных, мелкий камешек, заскрипевший под тележным колесом, какая-то мелкая вещица, шевельнувшаяся на ветру. Люди еще не разговаривали, скованные утренней дремотой, они таращили заспанные глаза, выхватывавшие из серой мороси редкие цветовые пятна: красный бант, зеленую шляпу, пурпурное знамя. Из боковых улочек на ярмарочную площадь десятками стекались лоточники и оптовые торговцы. Вскоре к ним присоединятся рабочие и погонщики мулов, наемники и стражники. Со всех сторон зазвучат крики зазывал и звон монет. Этим утром начнется новая эра, когда предметом продажи станет все.
Деревянные подмостки сотрясались под весом ящиков и кувшинов. Воздух был наполнен ароматами пряностей и эфирных масел, винными парами и едким запахом краски. На Колена набросились вербовщики, они окликали его, тянули за руки, нисколько не напуганные его гигантским ростом. Он ускорил шаг, вклиниваясь в толпу зевак, прошел мимо навесов, откуда свисали ткани и ковры. Проходя по центральной аллее, Колен заметил лоток с товаром, приглушенные цвета которого диссонировали с буйным многоцветьем шелковых тканей. Тихо переговаривались клиенты и продавцы, не обращая внимания на крики и смех вокруг. Скромная табличка с готическими буквами сообщала: «Иоганн Фуст и Петер Шёффер, книгопечатники». На длинных, плохо оструганных и наспех отполированных деревянных полках вперемешку валялись свитки пергамента и книги в кожаных переплетах.
По ту сторону прилавка худой парень в некогда богатом, а теперь латаном-перелатаном одеянии, положил набитый книгами сундук у ног старика с аккуратной бородкой. Сухие старческие руки, погрузившись в ящик, принялись со знанием дела перебирать тома. Затем книготорговец выпрямился и назвал цену. Явно смущенный, дворянчик отказался. Старик настаивать не стал. Чтобы положить конец сомнениям, он просто развязал бархатный кошелек, понимая, что влезший в долги молодой человек не сможет долго сопротивляться при виде пригоршни серебряных монет. Проигравший эту битву дворянин сунул в карман деньги, не соизволив даже пересчитать, быстро развернулся и ушел, пытаясь принять надменный вид, подобающий его высокому происхождению. Колен подошел к Фусту. Он впервые увидел так близко того, кого выслеживал уже несколько месяцев. Нерешительно протянул список книг. Старый торговец поначалу бросил на листок небрежный взгляд. И вдруг, резко отшатнувшись, недоверчиво уставился на Колена и какое-то время молча его рассматривал.
На деньги, полученные от Гийома Шартье, Вийон оделся во все новое. Купил две пары штанов, две рубашки и плащ, подбитый мехом выдры, — всё невыразительного серого цвета, чтобы дольше казалось чистым. С потолка лавки свисали великолепные головные уборы. Несмотря на настойчивые уговоры лавочника, Франсуа так и не расстался со своей старой шляпой — неопределенного цвета (когда-то она, возможно, была зеленой), из мятого фетра, с загнутыми вверх тремя углами. Эта забавная треуголка[2] благополучно пережила множество злоключений и горестей, каждая ее складка, как морщинка на родном лице, хранила воспоминание. Вийон не променял бы ее ни на какую другую. Эта шляпа была словно якорной цепью, связывавшей его с прошлым.
Еще он зашел в цирюльню, где его тщательно выбрили, подстригли ему волосы до воротника и замазали гипсом дыры в зубах. Цирюльник был чрезвычайно раздосадован: большая ярмарка с ее зазывалами отбирала у него клиентов. Находились даже шарлатаны от медицины, имевшие наглость утверждать, будто умеют чинить зубы лучше, чем он!
Вернувшись в трактир, Франсуа поднялся на самый верх и вошел в маленькую, затхлую, скудно обставленную комнатушку. Колен ждал его, сидя на колченогом табурете. Вийон дотронулся до его плеча, затем вытащил из-под кровати котомку. Книги были здесь. Оставалось только ждать.
Ближе к полудню Франсуа услыхал, как приближаются тяжелые шаги и стучит трость. Колен вскочил еще до того, как эфес шпаги прикоснулся к заплесневелой деревянной двери. Он попытался изобразить нечто вроде поклона, предложил гостю единственный стул со спинкой, изо всех сил стараясь выглядеть учтивым и любезным.
— Фуст. Иоганн Фуст. Золотых дел мастер и печатник из Майнца.
Франсуа, сидевший с поджатыми ногами на соломенном тюфяке, встретил посетителя куда менее радушно, чем Колен, разглядывал его настороженно и недоверчиво. Лицо человека, разменявшего седьмой десяток, немецкая надменность, безупречное платье добропорядочного буржуа не усмирили его тревоги. Пришедший, со своей стороны, тоже разглядывал хозяина комнатушки, сбитый с толку его непрезентабельным видом. Дерзкий. Явно себе на уме. К тому же парень наверняка с похмелья. Во всяком случае, ни внушительного вида туша возле двери, ни этот чумазый бродяга не напугали старого печатника. Не в первый раз он имел дело со скупщиками краденого. Он повидал всяких: священников, лишенных сана, молодых людей из хороших семей, погрязших в долгах, вернувшихся с войны солдат. У самых прекрасных книг часто бывает печальная судьба. Они попадают в руки простофиль, которые недоумевают, зачем терять время, их читая, и тем более — зачем тратить на их приобретение столько денег. И таким вот образом распространяются и передаются от одного к другому знания: книги крадут, продают с торгов после банкротства, получают в наследство. К большой радости книготорговцев.
Вийон прекрасно понимал, что гость чует прибыль. Однако следует играть по правилам, пусть Фуст думает, будто он самый хитрый, ловкий, во всяком случае, самый опытный. Франсуа никогда не выпячивал свою ученость — и неоднократно заставал врасплох университетских профессоров и судейских. Он не пытался извлечь доход из познаний, напротив, он скрывал их за простоватым видом, они должны были сослужить ему службу в нужный момент. Это было что-то вроде тайного укола шпагой, которого никто не ждал: он швырял подходящую цитату в лицо знатному противнику, как бросают нож в мишень, — непринужденно и точно в цель. Внезапному нападению он научился не из книг. Вийон приобрел боевой опыт в многочисленных потасовках и уличных стычках с противниками, к которым испытывал уважение, не то что к придворным и клирикам.
Как бы то ни было, Фуст не показал виду, что такой прием задел его. И это расположило к нему Франсуа. Старик непринужденно уселся, небрежно положил на пол трость, неторопливо стянул перчатки. Хотя одежда его отличалась суровой простотой, на пальце он носил кольцо с неграненым ярким рубином. На тусклом золоте был высечен дракон со сверкающими крошечными глазками из стразов. В когтях чудовище крепко держало драгоценный камень. Из раскрытой пасти струйкой эмали вырывалось пламя.
Не вставая с места, Франсуа открыл котомку и достал фолиант. Глаза Фуста вспыхнули. Впалые щеки, казалось, втянулись еще сильнее, ноздри искривленного носа раздулись, словно у хищника, почуявшего добычу. Франсуа оставался неподвижен, так что печатнику пришлось склониться очень низко, он чуть не упал со стула. Наконец Фусту удалось заполучить книгу. Он жадно схватил ее и тут же ткнул пальцем в имя, вытисненное на обложке: Кёнхан.
— Автор, надо полагать?
Франсуа догадывался, что его собеседник знает ответ. Он кивнул головой в знак согласия.
Фуст старался сохранять невозмутимость. С делано равнодушным видом он принялся перелистывать страницы. Капельки пота блестели на его изборожденном морщинами лбу. Поначалу он испугался, что для этого экземпляра «Чикчи симгён»[3] использовались буквы из терракоты или фарфора. Но нет, перед ним было издание 1377 года, отпечатанное в Корее при помощи комплекта подвижного металлического типографского шрифта. У него уже был один такой экземпляр, принесенный пятнадцать лет назад евреем, прибывшим в Майнц со Святой земли. Фуст был поражен качеством чернил, четкостью оттиска и изяществом букв. Еврей хотел знать, способен ли Фуст, золотых и серебряных дел мастер, воспроизвести сплав корейского шрифта, и могут ли его зять Петер Шёффер и его помощник Иоганн Генсфляйш, известный также под именем Гутенберг, сделать машину, позволяющую использовать полученный таким образом шрифт. Первый печатный станок был слишком ненадежным и хрупким, чтобы можно было печатать на обычной бумаге, шершавой и неровной, на которой плохо держались чернила, — необходима была более качественная китайская бумага. Еврей внес задаток и пообещал, кроме того, поставлять редкие, еще не изданные тексты для первых опытов.
Иоганн Фуст отложил книгу и попросил, чтобы ему дали посмотреть рукопись, описание которой изрядно его удивило. Франсуа вновь порылся в своей котомке и достал изъеденный временем свиток. Грубое письмо, к тому же множество ошибок. Халтурная работа переписчика, спешившего закончить заказ? Нет, старый книгопечатник был отнюдь не глуп. Сняв кольцо, он сильно нажал пальцем на голову вытисненного на золоте дракона. Золотые когти тут же разжались, высвободив неграненый рубин. Фуст извлек камень из оправы, в которую тот был вставлен, и положил его на пергамент. Склонившись к бумаге, он медленно стал перемещать рубин по строчкам, убеждаясь, что слова на велени были процарапаны. Пораженный Франсуа заметил, что красный камень, плотный и хорошо отполированный, увеличивает каждую деталь.
Фуст вздрогнул от изумления: между неровными строчками он различил размытые контуры арамейских букв. Выходит, переписчик скоблил ножом пергамент не для того, чтобы его очистить и повторно использовать, а чтобы спрятать изначальные буквы, нанесенные пером, а затем скрытые под чернилами некоего малосущественного текста. Так иудеи прятали сочинения, которые хотели спасти от костров инквизиции. Эти простые методы использовались только для талмудических или каббалистических текстов, имеющих очень большое значение. Во времена Крестовых походов рыцари, сами о том не ведая, перевозили подобные произведения под видом молитвенников. Они полагали, будто из Иерусалима возвращают их на родину, в Авиньон или Франкфурт, даже не догадываясь, что служат посыльными, а книги предназначены для раввинов этих городов. Впоследствии надо было просто смыть чернила, чтобы открыть тайный слой рукописи. Теперь же ни о чем не подозревающие книгоноши Фуста распространяли по всей Европе подобные сочинения под видом псалтырей или католических требников.
В очередной раз внимательно рассматривая список, Фуст задавался вопросом, не заманили ли его в ловушку. Только очень могущественный человек может собрать столько раритетов. Это же целое состояние! Или это книги, конфискованные цензорами? В таком случае Вийон никакой не посредник, а полицейский агент.
Фуст перешел к делу: цена, способ оплаты, сроки доставки. Но сумма пока не прозвучала. Старик смотрел на необычного человека, расположившегося перед ним прямо на полу. Вийон сидел на корточках среди груды фолиантов в кожаных переплетах и свитков пергамента, как зеленщик на рынке среди своего товара. Но было видно, что эти прекрасные книги ему хорошо знакомы. Он так ловко с ними обращался! Его неряшливый внешний вид диссонировал с утонченными манерами и изящными жестами. Если бы не лукавый блеск в глазах, этот человек мог бы вызвать у Фуста доверие. Дерзкая усмешка в уголках губ не исчезала, даже когда он говорил, да он и не старался ее скрыть. Парень явно не был знаком с правилами приличия. Непохоже, чтобы он ломал комедию. Напротив, это Фуст чувствовал себя, словно на скамье подсудимых, его оценивали и подвергали испытанию. Ему как будто бросали вызов, предлагали сразиться, хотя ни к чему не принуждали. Наконец любопытство взяло верх над осторожностью.
— Могу я предложить вам деньги?
— Продавец не хочет денег.
Печатник из Майнца напрягся и уже готов был распрощаться, но Вийон похлопал его по руке, словно успокаивая. На губах все та же дерзкая ухмылка, лицо казалось хитрым и насмешливым.
— Он готов бесплатно отдать вам эти сочинения в обмен на ваши услуги.
Застигнутый врасплох немец пробормотал нечто невнятное. Вийон тут же изложил ему пожелание Гийома Шартье заполучить для своей епархии печатную мастерскую и некоторые неизданные сочинения. Чтобы не вспугнуть добычу, короля он решил не упоминать.
Фуст быстро произвел подсчеты, но сразу дать ответ не решился: предложение показалось слишком заманчивым, наверняка имелся подвох. Он попросил время на размышление, надо было посоветоваться с компаньонами, получить гарантии, но было понятно, что в голове у него одна мысль: как бы прибрать к рукам все эти книги, сваленные в кучу у ног Франсуа.
Старый книготорговец распрощался, пообещав ответить в ближайшее время. Когда он вышел из комнаты, Колен не смог сдержать радости. Франсуа остался сидеть, молча складывая бесценные тома обратно в котомку. Он не чувствовал себя победителем. Он досадовал, что ему приходится быть на побегушках у Гийома Шартье, что он вынужден покорно выполнять приказы этого лицемера-епископа. А главное — он предает книги.
Епископ Парижский, бранясь и чертыхаясь, перебрался через мостовую, стараясь не угодить в лужу. Рядом с ним семенили два монаха, тщетно пытаясь укрыться от дождя под полотняным балдахином, который скручивался и выворачивался во все стороны под порывами ветра. По сточным канавам улицы Сен-Жак неслись отбросы, которые прелат брезгливо отталкивал епископским жезлом. Иоганн Фуст поспешил распахнуть дверь своей новой лавки, а его зять, Петер Шёффер, уже стоял наготове со щеткой в руке, чтобы почистить забрызганную грязью митру.
Едва войдя в помещение, монсеньор Шартье заткнул нос. От терпкого запаха чернил и пота к горлу подступила тошнота. Фуст призвал рабочих к тишине, и те перестали стучать молотками. Вийон стоял, облокотившись на ручной пресс, на лице его была издевательская усмешка. Он держался чуть в стороне от остальных и не без удовольствия наблюдал за брезгливыми гримасами высокомерного священника, угодливыми улыбками Фуста, усталыми лицами подмастерьев, словно каждый пытался надеть выражение лица, подобающее его персонажу.
Шёффер поцеловал перстень его преосвященства и, не дожидаясь дальнейших указаний, начал экскурсию по типографии, явно гордясь своим детищем. Гийом Шартье последовал за ним, лавируя среди машин и стопок бумаги и рассеянно слушая объяснения. Рабочие стояли навытяжку и мяли в руках головные уборы. Осмотрев мастерскую, епископ торопливо перекрестил ее, благословляя, а один из сопровождавших его монахов в это время энергично тряс медным кадилом. Сияя от гордости, Шёффер вручил Шартье первое сочинение, опубликованное в Париже в год 1463 от Рождества Христова, одобренное королевской цензурой. Он торжественно объявил, что это есть краеугольный камень здания, которое, подобно Александрийскому маяку, озарит весь мир и будет способствовать славе Франции. Шартье, не слишком взволнованный этой речью, небрежно бросил книгу на липкий от смолы верстак.
Вийон с горьким чувством наблюдал за епископом, который так пренебрежительно провел обряд. Это важное событие, безусловно, заслуживало особой процедуры, куда более торжественной. Раздосадованный, он отошел вглубь помещения, где стояли неработающие печатные станки. Их была целая дюжина, они выстроились двумя параллельными линиями, и Франсуа прошел между ними, словно проводя смотр войск. Массивные, сделанные из тяжелого крепкого дерева, они щетинились смазанными жиром рычагами и рукоятками, в них чувствовалась пугающая сила. Они были накрепко приколочены к помосту, чтобы не тряслись во время печати. Горделиво стоя на своем возвышении, они казались величественными, словно статуи правителей. Вийон понимал, какое влияние эти станки окажут на судьбы людей. А еще они были немного похожи на него: с виду послушные, можно подумать, что ими легко управлять. Но они — как и Франсуа — будут служить не только Фусту или Шартье, не станут лишь инструментом для удовлетворения их амбиций, для политических и финансовых интриг, способом достижения их жалких целей. В станках слишком много силы, ее нельзя заставить работать только для пользы этих людей, нельзя лишить свободы, заключив в тюрьму или в мастерскую. В печатных станках Вийон внезапно увидел своих союзников, союзников своей поэзии. Они напомнили ему лошадей, которых он воровал, ломая глубокой ночью ограждение загона, обуздывая их порывы, смиряя их трепет, уводя их в сумрачные леса, все быстрее, все дальше. Может, эти машины тоже способны лягаться и вставать на дыбы?
Фуст велел рабочим вновь приниматься за работу и пригласил знатного гостя к себе в кабинет. Шёффер и Вийон последовали за ними, тщательно закрыв дверь. Старый книгопечатник уведомил Шартье, что арендовал все свободные помещения на улице Сен-Жак. К нему готовы присоединиться многие немецкие печатники, за исключением Гутенберга, его бывшего компаньона, который категорически отказывается открывать отделение в Париже из-за давней ссоры. Несчастный по уши в долгах. Он живет на скудную ренту, пожалованную ему архиепископом из Нассау, хотя мог бы пользоваться щедрым покровительством Людовика XI или Шарля Орлеанского, куда более сведущих в литературе, нежели какие-нибудь придворные викарии.
Не слишком заинтересовавшись рассказом Фуста, Вийон блуждал взглядом по книжным полкам вдоль стен. В дальнем углу в дрожащем свете свечи сверкнул украшенный гербом переплет. Сам герб — чеканка на чистом золоте — узнать было нетрудно: это был один из наиболее известных в христианском мире гербов, он принадлежал флорентийскому семейству Медичи. Как ни странно, девиза на нем не было. Вместо него на гербовом щите виднелся некий орнамент из более тусклого золота, не итальянский, не геральдический. Франсуа напряженно вгляделся в извилистый контур, и в какой-то момент ему показалось, будто он различает очертания семитских букв. Древнееврейские мотивы и причудливые арабески нередко использовались, дабы священные книги выглядели как Библия или восточные фолианты. Сцены из жизни Христа испещрялись иудейскими письменами, а также изображениями Сатаны. Но здесь смешение дворянских символов и еврейских мотивов, похоже, свидетельствовало об особом единстве, это был своего рода союз: два символа, итальянский и еврейский, переплетались, образуя единство.
Заметив изумление Вийона, Петер Шёффер резко вскочил с места. Он встал прямо перед Франсуа и, повернувшись к нему спиной, довольно долго с чем-то возился. Когда он сел, книги уже не было видно — она исчезла, спрятанная среди прочих. Тома, которые прежде валялись в беспорядке, теперь стояли ровными рядами. Свеча погасла.
Епископ начал проявлять нетерпение. Обычного процесса производства книг будет недостаточно. Король требует от Фуста не просто управления книгопечатной мастерской. Выбор пал на немца не потому, что тот ловко управляется с баночками типографской краски, а потому, что он первым стал издавать неизвестные тексты, которые могут дать Парижу преимущество над прочими столицами. Именно с помощью изданных здесь, на улице Сен-Жак, сочинений Людовик XI желает упрочить влияние Франции. Покровительство искусствам — самый верный признак процветания монархии и монарха, свидетельство его могущества. По крайней мере, именно эту мысль Шартье пытался внушить собеседникам, не раскрывая истинной цели данного предприятия. Даже Вийону он не сказал об этом ни слова, и тот был весьма удивлен пристрастием короля к подобного рода вещам.
Истинные мотивы суверена были куда более прозаичны: финансы. В тот момент все, поступавшее из Византии, Александрии, с Востока, шло через долину Роны. Папский сюзеренитет над Авиньоном и Конта-Венессеном лишал короля огромных доходов от дорожных пошлин и налогов на товары. Их взимал папский наместник, пополняя сундуки Ватикана, а не королевскую казну. Король желал заставить Рим уступить ему этот источник доходов. Оказалось, что сочинения, изданные Фустом, в высшей степени раздражают Ватикан, поскольку ослабляют влияние Церкви на человеческие сердца. План молодого государя был прост. Позволив Фусту заполонить Францию текстами, растлевающими души христиан, Людовик XI выступит защитником веры: бросит все силы на борьбу с угрозой. Но дабы остановить этот гибельный поток публикаций, ему будет необходимо получить контроль над всеми военными фортами Прованса. Подобный шантаж может дать результаты лишь в том случае, если папский престол почувствует реальную угрозу, исходящую от произведений, подрывающих основы религиозных догм. Фусту надлежало обеспечить достаточное количество такого рода сочинений. А он все расхваливал свои печатные машины — и только.
Стиснув пальцы на рукоятке жезла, Шартье недовольно хмурился и сверлил взглядом Франсуа. Вийон почувствовал, как что-то стиснуло его горло. Петля виселицы? Хотя Колен следил за Фустом уже несколько месяцев, ему до сих пор не удалось установить, откуда тот берет сочинения, столь необходимые королю для достижения его целей. Шартье имел полное право потребовать отчета. Согласно договоренности с Фустом, патент и исключительное право на осуществление издательской деятельности предоставлялись ему при условии публикации редких и значительных произведений, которые тот получал из неизвестных источников.
В помещении воцарилась непрочная тишина. Фуст прекрасно понимал, чего ждет от него епископ, но ему надлежало неукоснительно следовать инструкциям. Те, кто стоял над ним, не давали ему разрешения вести переговоры дальше. Хотя возможный альянс с королем Франции и сулил нежданную прибыль, они проявляли сдержанность. Париж не должен знать об истинной цели их деятельности. Иначе работа последних лет окажется под угрозой.
Старый книгопечатник нервно крутил кольцо. Золотой дракон то оказывался под пальцем, словно подстерегая неграненый рубин, то появлялся вновь, вцепившись когтями в красный камень, будто высасывая из него кровь.
— Я сообщу о ваших требованиях кому следует. Мои компаньоны польщены вашей заинтересованностью. И несколько обеспокоены…
Гийом Шартье был удивлен, узнав, что Фуст, как и он, всего лишь посредник. Однако он не собирался развеивать тревогу таинственных хозяев Фуста, да и не мог сказать ничего определенного относительно намерений короля. Почтительность, которую проявляли к его государю эти люди, зиждилась на страхе перед ним, так и должно быть.
— Дабы не оскорблять его величество, они готовы принять посланника.
— Где и когда?
— Дата на ваше усмотрение, монсеньор. А вот место отнюдь не близко.
— Это неважно. У нас хорошие лошади.
— Боюсь, лошади не понадобятся. До Святой земли быстрее добираться морем, нежели сушей.
Епископ с трудом сдержал дрожь. Затем с истинно пастырским спокойствием повернулся к Франсуа:
— Ты хорошо переносишь качку, Вийон?
Ответа Франсуа Шартье, разумеется, не ждал. Он дал приказ о немедленном отъезде, продиктовал условия, назначил сроки, потребовал гарантии, тем более что Фуст упорно отказывался раскрыть имена своих покровителей и даже не назвал место их пребывания. Иерусалим? Тверия? Назарет?
Вийону в сопровождении Колена надлежало отправиться в Геную, там его будут ждать и передадут дальнейшие указания. Хозяева Фуста раскроют свои имена лишь в том случае, если переговоры завершатся успешно. Шартье негодовал, полагая, что подобная таинственность оскорбительна для французской короны. Неужели порядочность короля ставится под сомнение? Но пришлось смириться: Фуст куда больше боялся навлечь на себя гнев своих покровителей, нежели нанести обиду Людовику XI, путь даже придется гнить в застенках. Надо сказать, что подобная решимость не могла не произвести впечатления на епископа.
Шартье резко завершил визит и ушел, не попрощавшись с Франсуа. Фуст и Шёффер заискивающе проводили монсеньора до самой двери мастерской. Оставшись в кабинете один, Вийон в последний раз бросил взгляд на полки, стараясь разглядеть украшенный гербом том, который Петер Шёффер поспешил от него спрятать. Всем известно, что Медичи — союзники Людовика XI. Король убедил их перевести в Лион свои женевские предприятия как раз тогда, когда Франсуа встречался там с Фустом. У них имелись давние торговые отношения, но, помимо этого, Медичи, известные своей ученостью и любовью к книгам, вполне вероятно, давали королю советы. Их библиотека была одной из лучших в Европе. Но что все-таки означали древнееврейские знаки на их гербе? Медичи, как и Людовик XI, хитры и коварны. Если понадобится, они заключат союз с самим дьяволом.
Шёффер поспешно вернулся, схватил Вийона за локоть и потащил к двери. Не успев опомниться, Франсуа оказался на улице. Легкий ветерок ласкал его щеки. Он попытался привести мысли в порядок. Во что это он ввязался? Он никогда не боялся неведомого. Напротив, он ненавидит все, что известно заранее, что можно просчитать и предугадать. Но он не любит чувствовать себя марионеткой в чужих руках, не любит, когда им играет капризная судьба. Он всегда старался управлять собственной жизнью, он должен сам делать выбор, пусть даже неправильный. До сих пор так оно и было. И сейчас он мог бы сбежать, прибиться к шайке разбойников в лесу, в Фонтенбло или Рамбуйе, или просто спрятаться в какой-нибудь савойской деревушке подальше от Шартье и судейских, которые в конце концов потеряют его след. Так почему же он мечтает о судне, ожидающем его в генуэзском порту, о натянутых белых парусах, представляет себе, как нос корабля рассекает волны и вот-вот прорвет горизонт?
Встав на пороге типографии, Шёффер убедился, что чужака поблизости нет. Франсуа ускорил шаги и обогнул угловой дом улицы Сен-Жак. Надо было как можно быстрее предупредить Колена, что завтра рано утром им следует явиться в Консьержери, чтобы получить разрешение на выезд и необходимые для путешествия деньги.
Улицы были пустынны, дождь перестал, между крышами виднелось бледное закатное небо. Франсуа шел быстрыми шагами, а его тело сотрясала странная дрожь. Чтобы прогнать озноб, он попытался сосредоточиться на знакомых вещах и согреться их теплом: грязные мостовые, каменные межевые столбы, позеленевшие от мха, вывески над воротами, которые раскачивает ветер: кабан, кружка, циферблат солнечных часов. Он изгнанник. Он покидает Париж, этот благородный город, где тюремщики и палачи считают себя вправе назначать цену поэтам, бросать их в тюрьму и пытать. Он не чувствует себя здесь свободно. Все стало слишком изысканным, угодливо-льстивым, слишком пропитанным духом Сорбонны. А ему нужно другое: энергия, сила, дерзость. Место, где важен каждый шаг, где каждое мгновение бросает новый вызов, где тело и душа всегда должны быть настороже. Но существует ли на этом свете такое место? Если да, то это место, полное страстей и терзаний…
На рассвете Франсуа разбудили хриплые мужские голоса, женская болтовня, грохот тележных колес. Генуя — город чрезвычайно шумный и беспокойный. Люди не умеют разговаривать тихо, только орут: из окон, из подворотен, с высоких террас. Тысячи отголосков эха перекликаются в узких улочках, отскакивают от камней, проскальзывают через слуховые окна, вонзаются в барабанные перепонки и остаются висеть плотной пеленой, не улетая в небо, слишком спокойное, слишком синее, слишком далекое.
Франсуа пнул ногой Колена, тот заворчал, потягиваясь, и сунул руку в миску с водой, стоящую прямо на полу. Кокийяр с отвращением плеснул водой в лицо, намочив при этом бороду, и медленно разлепил ресницы, мрачно окидывая взглядом отнюдь не доброе утро. Вийон уже завязывал свою котомку. Колен повернулся спиной и недовольно пробурчал:
— Корабль отплывает только завтра…
С тех пор как оба они покинули Париж, Колен не переставал ворчать и ругать Франсуа. Он-то Шартье ничем не обязан, его миссия выполнена. Фуст открыл книгопечатную мастерскую. Колен не понимает, с какой стати должен ехать на край света и бросаться в пасть гидры или циклопа, которые наверняка поджидают его в далеких странах. Он представлял, как эти чудовища уже исходят слюной, предвкушая пиршество: какая радость сожрать свежего француза, пропитанного водкой и хорошим вином. И потом, он боится моря.
Если бы Колен был восхищен предстоящим путешествием, тут-то Франсуа и следовало бы обеспокоиться. Колен — вечный ворчун, который постоянно пребывает в дурном расположении духа и наслаждается этим. Он бранится и плюется, топает ногами, пожимает плечами и постоянно ищет ссоры. Попытаться ободрить его и усмирить было бы самой большой ошибкой. Он умирает от желания воочию увидеть всех этих гидр и циклопов и свернуть им шеи.
Франсуа, не дожидаясь спутника, с мешком за спиной спустился по лестнице. Он слышал, как Колен возмущается, посылает ему проклятия, как швыряет об стену и разбивает вдребезги тазик для бритья. В общем, вот-вот присоединится.
На палубе толпились грузчики. Одни катили огромные бочки, другие на тросах волокли сундуки и ящики, энергично жестикулируя и крича, демонстрируя бурный латинский темперамент, свойственный маленькому народу, который, сопротивляясь нужде, несмотря ни на что, ко всему относится философски. За их действиями с мнимо равнодушным видом наблюдали матросы, чувствуя себя куда богаче, поскольку жили и кормились за казенный счет.
Ближе к вечеру грузы разместили и закрепили. Изнуренные работой матросы растянулись под мачтами в тени от парусов. Шум и крики, сопровождавшие погрузку, уступили место безмятежной тишине, которая нежно убаюкивала уставший корабль. Теплые цвета заката медленно ползли вверх по мачтам, окрашивая их в ярко-красный цвет. Канаты и тросы, словно штрихи на гравюре, прямыми четкими линиями расчерчивали на клетки небесную лазурь. Вдали в слабом вечернем свете проступало беспорядочное нагромождение домов и колоколен. В оранжевом мареве тонули пакгаузы и пирсы. Одинокая чайка окликала солнце отчаянными криками.
Вийон повернулся лицом к морю. Он смотрел на расплывающуюся линию горизонта, на бесконечное пространство моря и неба, расстилавшееся перед ним, на сколько хватало глаз, манящее, призывное. День беспечно погружался в него, увлекая за собой прошлое в глубину вод. Как морская вода при отливе, схлынули хорошие и плохие воспоминания, погребенные ночью-победительницей. Франсуа был даже огорчен той легкостью, с какой сжигал за собой мосты. Напрасно он пытался представить уличный перекресток, берег реки, площадь перед собором — перед ним возникали лишь пожелтевшие бездушные изображения. Напрасно он силился удержать хотя бы ненадолго смутные очертания тех, кого так любил: Жанны, Катрин, Аурелии, — все эти женские лица, внезапно настигнутые старостью, растворялись в вечернем воздухе, сметенные порывом ветра. Он досадовал, что его, словно наивного юнгу, так легко соблазнил принесенный бризом аромат приключений.
Грызя черствую корку, Колен поднялся на палубу к Франсуа. Свесившись через леер, он рассмеялся. Там, внизу, капитан сурово бранил захмелевших матросов, которые вернулись из дома терпимости; каждый получил легкий пинок под зад. Он торопил их и подгонял, будто стадо, а матросы были слишком пьяны, чтобы роптать. Колен показал пальцем на берег: по пирсу быстро передвигалась какая-то тень. Молодой монах в слишком широком плаще, который болтался на его тщедушном теле, мелкими запинающимися шажками добрался до судна. Ловко вскарабкавшись на палубу, он направился прямиком к Колену и Франсуа и безо всякого предисловия принялся излагать инструкции. Он выглядел словно послушник из знатного семейства, держался уверенно и даже не старался казаться смиренным и кротким.
— Цель вашей поездки на Святую землю должна оставаться тайной. Вы путешествуете, как простые паломники. Вижу, на вас уже ракушки святого Иакова Компостельского.
Вийон и Колен переглянулись, улыбнувшись друг другу, как два заговорщика. На ракушках, которые висели у них на кожаном шнурке на шее, отсутствовала инкрустация в виде распятия. Края были оправлены в золотой ободок, а в углублении внутри было высечено изображение кинжала, пронзающего сердце. Эта подвеска не имела никакого отношения ни к мученику, ни к его страданиям. Только опасные бандиты и проницательные жандармы решились бы достать оружие при виде этой безделушки, признав в ней, зачастую слишком поздно, знак кокийяров[4].
Посланник протянул Вийону закрытый конверт. Франсуа вздрогнул: на документе стояла печать Козимо Медичи, обвитая девизом на древнееврейском, совсем как на переплете книги в мастерской Фуста. Франсуа спросил молодого монаха о значении этой эмблемы. Тот был озадачен: ему известно только, что это печать из личной библиотеки Козимо, а используется исключительно для сочинений, привезенных из Палестины.
Колен осенил себя крестным знамением и пробормотал слова молитвы. Слово «Палестина» пробудило в нем смутное волнение, воскресило воспоминания о том, как он учился Закону Божьему. Не имея ни малейшего представления о том, что собой представляет эта библейская страна, он воображал ее себе таинственной и прекрасной. Кармель он видел огромной горой с вершинами, увенчанными гигантскими крестами, пронзающими облака. Самария ему представлялась райским садом с пестрыми цветами, где резвились белые ослики и кудрявые овечки. Не забыть бы еще про гидр и циклопов.
Когда монах ушел, Вийон поспешно сломал печать. На пол палубы мелкими красными крошками посыпался сургуч. Франсуа развернул письмо и вгляделся в карандашные строчки: им с Коленом предстоял путь от порта Сен-Жан д’Акр до пустынного плато нижней Галилеи, а вовсе не на гору Елеонскую. Разочарованный Вийон смотрел, как ветер сметает к носу корабля кусочки сургуча, и досадовал на себя за то, что поспешил сломать печать. Рядом с ним, по обыкновению, ругался и ворчал Колен: разве не будет банкета в честь эмиссаров французского короля?
Корабль снимался с якоря рано на рассвете. Старший матрос выкрикивал приказы морякам, устанавливавшим снасти. Невыспавшиеся люди витиевато бранились, карабкаясь на реи. Когда выходили из порта, зыбь стала сильнее, ветер трепал паруса, которые хлопали на ветру, и эти резкие звуки напоминали щелканье хлыста. Капитан стоял возле фок-мачты, следя, чтобы судно не наткнулось на подводный риф. Убедившись, что корабль вышел в открытое море, он закричал помощнику:
— Курс на Святую землю, господин Мартин!
Этот крик долго еще звучал в ушах Франсуа: «Курс на Святую землю, Святую землю, Святую землю…» Он, как и Колен, представлял обширные охровые пространства с пальмами, мясистыми колючими растениями, столетними оливковыми деревьями; синее небо, с которого никогда не сходит солнце, небо, в котором молча парят белые голубки. А еще скалистую почву с четко очерченными рельефами, где нет ни мхов, ни грязи. Загадочная страна, которую он в своем воображении населял ангелами, бородатыми пророками, злыми гениями и мадоннами. А вот простых ее обитателей, людей, он представить себе не мог. Какие они: смуглые? Коротконогие или, напротив, тонкие и высокие? Мускулистые или тщедушные? Похожи на итальянцев, мавров, греков? На женщинах паранджа или их вьющиеся волосы развеваются на ветру? Неважно, эта сказочная страна не может принадлежать кому-то одному. А раз так, значит, ею владеют все. Даже боги оспаривают ее. Нынешние ее хозяева — мамелюки, бывшие наемники и рабы из Египта, как и евреи. Они прогнали крестоносцев, которые когда-то прогнали византийцев, которые прогнали римлян, греков, персов, вавилонцев, ассирийцев. И вот теперь в ворота Иерусалима стучат османы, чтобы прогнать оттуда мамелюков. Здесь все захватчики. Им всем суждено исчезнуть, их присутствие временное, недолговечное главным образом потому, что все они на протяжении многих веков совершают грубую ошибку: они неправильно ставят вопрос. Кому принадлежит Святая земля? Тому, кто ею владеет? Тому, кто ее занимает? Тому, кто ее любит? Если она и вправду святая, как о ней говорят, такую землю нельзя завоевать оружием. Она не может быть чьим-то владением, чьей-то территорией или недвижимым имуществом. Не следует ли поставить вопрос иначе: какой народ принадлежит ей по-настоящему? Мамелюки?
В Акко нет ничего библейского. Такие крепости встречаются повсюду во французских деревушках. Массивные зубцы, грубо высеченные из каменной глыбы, четко вырисовываются на фоне чистого прозрачного неба, где резвятся воробьи, стаей бросаясь на отбросы, которыми усеян пирс. Порт совсем небольшой. У причала стоят два судна, лениво покачиваясь от западного бриза. По причалу слоняются солдаты и моряки, разыскивая дорогу в таверны и к девицам. Повсюду свалены грудой пустые ящики, лоснящиеся бочки с оливковым маслом, мешки с пряностями — какое пиршество для крыс! Ни Франсуа, ни Колен не чувствовали должного волнения. Они не распростерлись ниц, дабы поцеловать священную землю, заваленную мусором.
Вийон лишь преклонил колено, решив, что это приличествует моменту. Он ощутил, однако, над крышами некое присутствие или дыхание, которое достигало склонов горы Кармель и обволакивало прибрежные дюны. Это незримое присутствие не обязательно было Богом — скорее чем-то вроде безжалостного сияния, что делает все более резким и отчетливым. Возможно, именно из-за этого яркого света здесь нет никаких полутонов? У Франсуа создалось впечатление, что суровая засушливая страна бросает ему вызов. Плавные берега Луары, бледные печальные равнины Севера сулили умиротворение. Они были так покорны рифме. Но как приноровиться к этим суровым обжигающим камням, к этому резкому беспощадному свету? Франсуа встает, чувствуя, как от безжалостного солнца и горячего ветра печет щеки. Он принимает вызов.
Возвышаясь на целую голову над арабами, генуэзцами, персами, Колен вышагивал впереди, словно павлин на птичьем дворе. Он углубился наугад в какую-то улочку, свысока поглядывая на шлемы и тюрбаны. Подхватив котомку, Вийон бросился за ним. Он догнал спутника, уже торговавшегося с каким-то кочевником, пытаясь сбросить цену за двух кобыл, но тот оказался несговорчивым и категорически отказывался уступить. Колен бурно жестикулировал, пытаясь изобразить руками то, что в его представлении, видимо, означало скидку. Кочевник стоял на своем, упрямо показывая на счетах требуемую сумму. Если Вийон любезно улыбался и пытался казаться приветливым, то Колен сурово хмурился и нависал над несчастным торговцем всем корпусом. Цену все-таки удалось сбить. Колен и Франсуа принялись выбирать седла, украшенные цветными узорами, которые выткали женщины пустыни. Колен велел барышнику обрезать пучки заплетенных в косичку ниток, свисавших с конской упряжи. Вийон нервно поторапливал товарища, ему не хотелось задерживаться. Вокруг торговца, разгневанного чужестранцами, не желавшими соблюдать приличия, собралась внушительная толпа. Он бы уступил им животных даже за меньшую цену, чем те готовы были заплатить, — не в том проблема. Эти дикари совершенно не умеют вести дела! Обычай велит торговаться не торопясь, долго договариваться, смеяться, жаловаться, сердиться, а затем помириться. Возмущенная публика разделяла его негодование.
Франсуа и Колен одним прыжком вскочили на лошадей и, разрезая толпу, осыпавшую их проклятиями, направились к городской заставе. Они получили бумагу, дававшую право на проезд, безо всяких затруднений пересекли сторожевой пункт, и теперь перед ними, насколько хватало глаз, расстилалась засушливая бесплодная равнина. Вийон сверился с картой, которую вручил ему генуэзский монах. Солнце стояло еще высоко. Предстоявший им путь можно было проделать до наступления темноты.
Мчась галопом по дюнам и пустошам, спутники достигли первых склонов Галилеи. Колен ехал первым, избегая торных дорог и селений, часто оборачивался, разглядывая горные хребты. Лошади рыжей масти изнемогали от усталости. Надо было остановиться, найти какой-нибудь водный источник. На проносившихся в облаке пыли всадников из оливковой рощи смотрел крестьянин-араб. Дождавшись, когда осядет последний клубок песчаной взвеси, он вернулся к своей трудной работе и постарался больше о них не думать. Зачем? И все-таки какая-то частица его существа летела на коне вместе с ними, словно ее нес ветер.
Внезапно Колен сделал знак остановиться и приложил палец к губам. До их ушей донесся далекий прерывистый шум. Над кустарниками, окаймлявшими долину, взвихрилась пыль. Появилась группа мамелюков. Их острые, притороченные к седлам копья торчали, как усики над пчелиным роем. Солнечные блики играли на медных конусообразных шлемах. Несмотря на большое расстояние, Франсуа и Колен поняли, что группа направляется именно по тому пути среди колючих кустарников, который только что проделали они сами. Не говоря ни слова, они во весь опор помчались к холмам.
Ближе к вечеру они добрались до места, обозначенного на карте.
— Похоже на Прованс, — прокричал Колен, стремясь перекрыть голосом топот копыт.
— Лучше и не скажешь. Посмотри-ка вверх!
В небе возвышался крест.
— Черт возьми, рифмоплет, это же распятие!
Колен тут же замедлил рысь, выпрямился и принялся отряхивать одежду. Франсуа проделал то же самое. Теперь, несмотря на удушливую жару, они выглядели более или менее прилично и принялись штурмовать крутую обрывистую тропинку, которая, казалось, вела прямо к облакам. Добравшись до высокого отрога, они увидели полуразвалившееся строение. У входа, скрестив руки, стоял человек внушительного роста. Вокруг прыгали худосочные куры, поклевывая друг друга и кудахча без умолку. Человек оставался невозмутимым. Колен и Франсуа спешились. Несмотря на наступившие сумерки, они разглядели широкий плащ и монашескую тонзуру, веревочные сандалии и деревянные четки. Большой крест наверху, казалось, дрожал в воздухе. Последний луч солнца окрасил его красным, как будто он был из старой меди, а ближе к горизонту цвет распятия становился ярче, темнее и напоминал цвет крови.
Колен перекрестился и процедил сквозь зубы какие-то молитвы. Монах, которого вполне удовлетворило подобное благочестие, развел скрещенные руки и поприветствовал гостей на латыни. Вийон сразу распознал простонародные интонации: это была кухонная, а не церковная латынь. Толстое брюхо монаха свидетельствовало о мере его аскетизма. «У этого кающегося грешника прекрасный аппетит, — подумал Франсуа, — значит, на душе покой».
— Добро пожаловать, господа. Я Поль де Тур, настоятель монастыря. Надо напоить несчастных животных.
Внутренний монастырский дворик походил на двор фермы. У ног Девы Марии были свалены тюки соломы, на стрельчатых арках висели связки чеснока. От этих святых мест исходил не аромат ладана, а резкий запах скисшего молока. Вход в капеллу был завален вязанками каких-то колючих веток, скукожившихся от засухи. Франсуа и Колен последовали за жирным монахом, который, приподняв подол плаща, с неожиданной ловкостью перешагнул через эту кучу. Глазам путников предстало странное зрелище.
Дюжина монахов стояла перед примитивными аналоями, заваленными тетрадями, чернильницами, листами пергамента. Вокруг при свете свечей блестели расположенные на низких стеллажах книжные переплеты. В центре спала старая кошка, свернувшись клубком в лужице белого воска.
Словно Господь, простирающий руки над своими владениями, отец Поль гордо продемонстрировал неф с книгами:
— Библиотека!
Несколько лысых голов повернулись к вошедшим, монахи сурово посмотрели на незваных гостей и вновь погрузились в чтение. Шершавые пальцы ползли по страницам, словно насекомые, пробираясь сквозь параграфы и раскрашенные миниатюры, лаская тексты, касаясь толкований, сбирая нектар тайн.
Вийон вглядывался в полумрак в поисках алтаря, исповедальни, кропильницы, но здесь были только книги.
Под конец вечернего богослужения пробил колокол, возвещая о предстоявшей трапезе. Трапезной служил небольшой, без окон, зал. Настоятель благословил пищу. Громко глотая, монахи прямо из мисок пили жидкую кашу с тимьяном. После того как были наскоро прочитаны благодарственные молитвы, они снова устремились в капеллу. Похоже, необходимость питаться казалась им бессмысленной потерей времени, вызывавшей досаду.
Отец Поль пожертвовал собой ради долга гостеприимства и остался с двумя путниками. Голодные Колен и Франсуа жадно проглотили остатки хлеба, дочиста выскребли котелок и выпили по несколько стаканов козьего молока.
— Мы не привыкли принимать здесь гостей. Толпы паломников редко появляются в наших местах. Ох уж эти святоши со своими дешевыми распятиями! Надо следовать по дорогам сердца, мерить шагами одиночество души, а потом уже идти толкаться у ворот Иерусалима!
Толстый монах поднялся, направился к дубовому сундуку, ключ от которого имелся у него одного, и достал оттуда пару литров вина. Сам он выпил всего глоток, но с удовольствием смотрел, как проворно Колен и Франсуа поглощают остальное прямо из горлышка бутыли.
Вийон вытер рукавом губы.
— Дозволено ли нам будет посмотреть ваши бесценные книги?
— Это зависит от брата Медара, а он редко пребывает в хорошем расположении духа. Он все время молится за людей, но их общество переносит с трудом. Даже наше. Он без конца нас бранит, упрекая в том, что мы плохо обращаемся с книгами, плохо читаем, слишком быстро или слишком медленно.
А не здесь ли находятся тексты, которые он ищет и которые заставят склониться Ватикан, подумал Вийон. Отец Поль решительно встал и, улыбаясь, благословил путников.
— Вы можете ночевать здесь. В том углу солома.
Отказавшись принять монету, протянутую ему Франсуа, настоятель вышел из трапезной. В двери на мгновение мелькнул квадрат чистого неба, затем она закрылась, а они остались сидеть в этой удушливой полутьме, вдыхая прогорклые запахи. Банкет в честь эмиссаров Людовика XI оказался весьма скудным, прием не отличался торжественностью. У поставщиков Фуста дурные манеры. Странно, что немец получает тексты от этих монахов-оборванцев, тем более что сочинения, которыми они его снабжают, посягают на единство Церкви. А отец Поль производит впечатление добропорядочного христианина.
Изнуренный Колен приткнул соломенную подстилку к стене и заснул, проклиная свою злосчастную судьбу. А Вийон вовсе не был оскорблен столь холодным приемом. Он как раз боялся оказаться на торжественном обеде для послов или негоциантов. Какая разница, войдет ли он через парадный вход или узкую калитку, если это порог тайного королевства. А что это так, у него сомнений не было.
Пребывая в возбуждении, он позволил себе еще один изрядный глоток церковного вина, чокнулся с собственной тенью на стене и задул свечу. Он положил на пол треуголку и тоже вытянулся на соломе. Лежа с открытыми глазами, закинув руки за голову, он улыбнулся, представляя себе тысячи звезд над крышей трапезной.
Бледное солнце с трудом пробивалось сквозь утренний туман. Во дворе суетились едва различимые тени монахов. Дверь в капеллу была приоткрыта. От потухших свечей шел неприятный запах. Вийон не мог сопротивляться искушению: ему хотелось погладить корешки мягкой свиной или веленевой кожи. Он проник в неф, наугад взял какой-то том, открыл его и, не читая, кончиками пальцев принялся скользить по корешку, словно проводя рукой по уступам водопада. Со страниц на него обрушился поток черных букв. Никакие знаки пунктуации не подавляли эти скомканные строчки и не обуздывали невнятный текст. Франсуа затрепетал от наслаждения. Не так ли слово становится поэзией?
— Убери от книги свои грязные лапы, нечестивец!
На пороге стоял злобный карлик и даже подпрыгивал от возмущения. Огромная голова дергалась на искривленном болезненном тельце, словно сломанная погремушка. У него было мертвенно-бледное лицо, а кожа казалась помятой, как плохо высушенное белье.
— Брат Медар?
— Я никому не брат!
Человечек тряс палкой, словно собираясь ударить непрошеного гостя. Франсуа какое-то время разглядывал его без всякого смущения, потом отступил в затемненный угол нефа. Давясь смехом, он пробирался между книжных стеллажей, полки которых прогибались от веса валяющихся в беспорядке томов с массивными застежками, с ремешками, с орнаментами из декоративных гвоздей. Потрясая палкой, карлик бросился за ним в погоню. В глубине нефа, отрезав пусть к отступлению, дорогу Франсуа преградила огромная дверь со стальными крюками. В ней имелся один засов, тяжелый, отлитый из цельного куска металла. Крупные шляпки гвоздей скрывали места сварки. Дверь преграждала доступ, но куда? Зажатый в угол, Франсуа прислонился спиной к этой внушительной двери, уверенно поджидая Медара и по-прежнему еле сдерживая смех. Прямо перед ним тонкая полоска радужного света пронзила витраж и упала на возвышение, на котором лежали несколько книг — в переплетах, покрытых пчелиным воском, с золочеными обрезами. В расколовшем сумрак луче света на самом верху стопки книг засверкал герб Медичи. Том весьма внушительного формата, что-то вроде атласа. Тот, другой, в мастерской Фуста, хотя и гораздо более толстый, был ин-кварто. Но герб — такого же размера и тоже с каббалистическими знаками по кругу, словно оттиск той же печати.
Наконец прибежал Медар и, поднявшись на цыпочки, с угрожающим видом встал перед Франсуа. С веревки, опоясывавшей его туловище, свисал массивный бронзовый ключ. Глядя на причудливые очертания ключа, Вийон по-прежнему опирался на дверь:
— Ты хорошо охраняешь свою тайну, монашек, — только и произнес он.
Карлик молчал, угрожающе потрясая дубинкой. Не торопясь, к ним приблизился отец Поль и слащавым голосом велел Вийону покинуть капеллу.
Оказавшись на свету после темного помещения, Франсуа опустил глаза. На мелком гравии четко вырисовывалась какая-то тень. Судя по контурам, это была тень сидящего на корточках человека. Он был совершенно неподвижен, словно находился в засаде. Франсуа поднял голову и, ослепленный солнцем, приставил ко лбу руку козырьком: в него прицеливался притаившийся на крыше сарая лучник. Чтобы увернуться от стрелы, Вийон быстро упал на землю и откатился в сторону. Вытащив из-за голенища кинжал, он резко выпрямился и намеревался его бросить. Но человек на крыше не шевельнулся и не выстрелил. Его лук был по-прежнему натянут, а стрела направлена на Франсуа. Если кинжал попадет в него, он ослабит захват и выпустит стрелу. Франсуа колебался, разглядывая противника: маленького роста, но не карлик, как Медар. Прямая осанка. Лица разглядеть невозможно, потому что с остроконечного шлема свисает кольчужная сетка, защищающая глаза. Грудь затянута в кожаный камзол. Сбоку на поясе, какие носят всадники, висит кривой меч без ножен. Вийон скривил в усмешке губы. Потом сделал нелепую гримасу и даже изобразил несколько танцевальных движений, стараясь вывести противника из себя. С таким же успехом можно было бы пощекотать мраморную статую. Как же его обмануть?
Громовой голос отца Поля положил конец этому странному противостоянию. Лучник тут же опустил оружие, но Франсуа по-прежнему оставался настороже и не выпускал из рук кинжала. Настоятель принес извинения: часового встревожили шум и вопли брата Медара.
— Это часовой?
Отец Поль постарался успокоить Вийона.
— И монах тоже. На свой лад. В свободное время он помогает нашим монахам переписывать учения одного великого мудреца, которого именует Буддой. Его предки сражались бок о бок с крестоносцами. Многие его соотечественники и сейчас живут в Сирии, Ливане, Персии. Их очень ценят, потому что они знают толк в лошадях.
Франсуа внимательным взглядом окинул крепостную стену, испещренную бойницами. Сомнений не оставалось: это место, показавшееся поначалу таким мирным и безмятежным, было замаскированным фортом. И обороняли его наемники-монголы!
Проснувшись, по обыкновению, в дурном настроении, Колен ударом ноги отпихнул соломенную подстилку и разразился ругательствами в адрес Вийона, Гийома Шартье, Людовика XI и Бога Отца. Укусы комаров, оглушительное пение цикад, колокольный звон лишили его спокойного сна. Ему не терпелось поскорее покинуть этот убогий монастырь, это святое место, от которого несло, как из чана с забродившим виноградом. Он чувствовал себя узником. Какого черта покрываться здесь плесенью? Больше всего Колен злился на свою собственную глупость. Его одурачила магия слов: «Святая земля», «Галилея», «Иерусалим»; тайна, которую эта страна скрывает под своими камнями; ветер, который дует здесь не так, как везде. Еще как дует! Горячий ветер поджаривает ваши ягодицы! Колен ненавидит жару, резкий, почти слепящий свет, прогорклый запах и песок, от которого некуда деться. Не говоря уже о пище, слишком острой, когда все вымачивается в оливковом масле или вялится на солнце.
В трапезной появился отец Поль, за ним шел Франсуа. Монах взял Колена за руку, он прекрасно понимал его раздражение и желание как можно скорее убраться отсюда.
— Немного терпения, мэтр Колен, мы ждем одного человека, он горит желанием с вами познакомиться.
Мамелюки осматривали караван: три запряженные мулами повозки. В двух первых были навалены всякие безделушки, украшения из стекла, деревянные статуэтки, изображающие святых. В третьей, менее нагруженной, везли съестные припасы, какие-то инструменты, несколько книг и одну картину на религиозную тему. Молодой торговец-флорентинец был одет в великолепное платье, украшенное вышивкой. На голове шестиугольная шляпа с плюмажем из длинных разноцветных перьев. Этот нелепый головной убор, завязанный на шее под подбородком кожаной тесьмой, венчал высокомерную и невозмутимую физиономию дворянина — явно европейца. Из его тонких холеных пальчиков, унизанных кольцами с негранеными драгоценными камнями, словно невзначай, выпал небольшой кошелек, и господин, не мешкая, поприветствовал воинов и велел погонщикам мулов продолжить путь. Несмотря на нелепый наряд, выдающий в нем придворного, он ловко вскочил на коня с блестящей шерстью и вплетенными в уздечку помпонами и бубенчиками. Мамелюки провожали караван изумленными взглядами. Разноцветный плюмаж еще долго колыхался, выделяясь ярким пятном на суровой охре полей, а затем исчез в купе деревьев, окаймлявших долину. И только за поворотом дороги, убедившись, что его не видно, молодой торговец вытер пот, который заливал его лицо и шею.
Различив наконец вдали приветливую округлость холма, покатую верхушку старой колокольни, высокий заржавленный крест, поднявшийся к небу, он почувствовал облегчение. Сколько испытаний пришлось ему вынести, чтобы добраться до монастыря. Война венецианцев против турок сделала путь еще опаснее, чем прежде. В Эгейском море хрупкая каравелла прокладывала себе путь среди боевых кораблей, опасаясь встречи с греческими или османскими корсарами и сарацинскими пиратами. Заметив вдали какой-нибудь парус, капитан резко менял курс, грозясь повернуть обратно. Впрочем, возвращаться во Флоренцию, особенно при неблагоприятном ветре, было бы весьма рискованно.
Предписания Козимо Медичи, хотя он и давал их, лежа на смертном одре, были весьма определенными и категоричными. Более того, они являли собой его последнюю волю, его завещание: спасти картину и секретные рукописи, которые он прятал в подвалах Платоновской академии в Кареджи, в окрестностях Флоренции. Миссия обещала быть непростой, но фортуна улыбнулась молодому торговцу, когда Лоренцо Медичи (Великолепный), фактический правитель Флоренции, принял энергичные меры для защиты евреев. Лоренцо не только отменил для флорентийских евреев унизительные запреты, но и, вопреки папской цензуре, призвал ученых вновь изучать талмудические труды, трактаты по еврейско-арабской медицине и даже каббалу. Университеты Болоньи и Пармы открыто заказывали экземпляры раввинских антологий, комментарии и толкования, составленные в еврейских кварталах Толедо и Праги или в школах Тверии и Цфата. Заручившись покровительством Лоренцо Великолепного и получив деньги факультетов и Платоновской академии, а также секретных фондов Козимо Медичи, молодой охотник за книгами смог снарядить корабль на Святую землю. Под предлогом приобретения выдающихся древнееврейских трудов он, на самом деле, помимо редких и ценных книг, завещанных Козимо монастырю, привозил в Палестину последние сочинения непокорного кардинала Николая Кузанского, тайные заметки философа Марсилио Фичино о «Герметическом корпусе», восточный трактат о ноле, картину Филиппо Брунеллески — все это было запрещено папской цензурой.
В библиотеке Козимо Медичи молодой человек, пребывая в состоянии крайнего волнения, записывал сведения, которые должен был предоставить таинственным покровителям брата Медара, в том числе указания, как добыть секретные сочинения. Час настал, — лаконично заключил Козимо, снаряжая в путь охотника за рукописями. Скажите им, что пора переходить в наступление.
Козимо спокойно ждал конца в окружении бесценных коллекций, вдыхая напоследок запах книг, готовясь присоединиться к их авторам в мире, где человеческий дух парит среди небесных сфер, беседует с ангелами и беспричинно улыбается суровым теням богов. Именно в смерти он достигнет идеала всей своей жизни — стать uomo universal[5].
Известие о другой смерти опечалило христианский мир. Это была кончина папы Пия II — как раз после его последней попытки снарядить Крестовый поход. Войско, которое он набрал в Мантуе и Анконе, разграбило несколько городов и истребило сотню неверных, затем крестоносцы разбрелись по домам. В апреле еще один неудавшийся Крестовый поход оставил в память о себе три десятка трупов на улочках краковского гетто, на этом все и закончилось. Неужели христиане утратили Иерусалим навсегда?
На Святую землю стекались толпы искателей приключений и наемников без роду и племени. Священники же предпочитали получить крошечную епархию где-нибудь в Анжу или Рейнской области, нежели епископство в Палестине. Монархи нисколько не были заинтересованы в завоевании опустошенной страны, терзаемой эпидемиями и отравленной миазмами. Даже эмир Иудеи мечтал лишиться своей ничтожной должности и получить доступ к богатствам Александрии или Багдада. Он ненавидел орды паломников, что беспрестанно высаживались на побережье и отправлялись вглубь страны, огромные караваны, пересекавшие территорию в обратном направлении, шедшие к портам, бесконечные перемещения кочевников, спасавшихся от голода и засухи. Ослики пилигримов, верблюды торговцев, козы крестьян в конце концов сожрали остатки жалкой растительности, которая хоть как-то прикрывала постыдную наготу почвы и скал, прятала уродство каменистой земли. Эта территория, бремя управления которой несли мамелюки, являла собой запутанное переплетение дорог и тропинок, словно дорожная станция между двумя мирами — Востоком и Западом. Овеянные легендами и славой поля сражений давно заросли сорняками. Гробницы пророков, рыцарей, римских центурионов разрушены солнцем и ветром. Остались только евреи да поэты, которые все еще стекались к Иерусалиму, — так запоздалые клиенты дома терпимости почтительно приветствуют его содержательницу, увядшую с возрастом. Впрочем, большинство из них никогда не видело города, которому они так упорно возносили хвалу. А Иерусалим, словно проститутка, приспосабливался ко всему, был готов принять все символы, все рифмы, все надежды, всех священников и солдат, невозмутимо кладя в карман плату за свое несчастье и нужду. И все-таки поэты упорно продолжали славить его в изысканных одах, а евреи — предсказывать его возрождение из пепла. Ибо для них судьба Иерусалима была запечатлена не в войнах, а в Священном Писании. Этот город был построен не из камней и кирпичей, а из речей и грёз.
Облокотившись на край крепостной стены, ограждавшей внутренние монастырские галереи, Франсуа и Колен наблюдали за приближением каравана. Они уже различали кричащие цвета плюмажа, которые ярко выделялись на фоне рыжих зрелых колосьев и бурых повозок, словно городская заносчивая пестрота бросала дерзкий вызов сдержанным тонам сельского пейзажа.
У подножия холма монахи разгрузили повозки, затем, закинув на спины тюки и свертки, стали подниматься по крутой отвесной тропинке, ведущей к монастырю. Часовые-монголы заняли позиции на крышах, башнях и колокольне. Похоже, приезд книготорговца обострил бдительность мамелюков. Один из стражников даже разглядел какого-то разведчика, рыскающего вокруг монастыря. Или это был всего лишь охотник?
Элегантный чужестранец вышел из густого кустарника, примыкающего к холму. Он почти не запыхался и в своих высоких башмаках со шнуровкой, не спотыкаясь, шагал по гравию легко и непринужденно, словно собрался на торжественный ужин. Бросил быстрый взгляд на Вийона и Колена, но сделал вид, будто их не увидел, возможно, его ослепил свет. Подойдя к воротам, стянул с головы пеструю шляпу и низко поклонился настоятелю. Затем достал из дорожной сумки бочонок, кинжалом подцепил крышку, опустошил содержимое — судя по запаху, это была водка — и, вскрыв двойное дно, извлек шкатулку, наполненную золотыми и серебряными монетами.
— Это вам за работу.
В трапезной, перед тем как усесться за стол, отец Поль представил вновь прибывшего. В честь ужина итальянец переоделся в домашний халат теплых цветов, отделанный бархатом. Он был расстегнут — явно не без умысла, — и присутствующие могли разглядеть шелковую рубашку с манишкой и верх волосатого мускулистого торса. При всей нарочитости в этом кокетстве было что-то элегантное. Юный Артабан обладал хорошим вкусом и умел выбирать для себя необыкновенные туалеты. А его знаменитые головные уборы были один экстравагантнее другого. Сейчас на голове у него красовался широкий черный бархатный берет. Край берета был заколот камеей из сердолика с изображением женской головки с римским профилем. Подлинный, из раскопок, поделочный камень времен Марка Аврелия был заключен в оправу современной работы из необработанного жемчуга с подписью венецианского ювелира. За край оправы выступало золотое литье, смешиваясь с волосами античной гетеры. И наконец, величественный вид флорентинца подчеркивали высокие каблуки, делавшие его выше по крайней мере на десять дюймов, из-за чего Франсуа вынужден был тянуть шею.
Вийон, никогда особенно не обращавший внимания на правила этикета, пытался тем не менее держаться пристойно. Хотя он любил притвориться неотесанным мужланом и порой вел себя как грубиян и невежа, в его физиономии побитой собаки было нечто притягательное. Под старой треугольной шляпой блестели насмешливые глаза, а уголки губ кривила сдержанная улыбка. Впрочем, возможно, это была врожденная деформация лица, а не усмешка, этого не знал никто.
Итальянец окинул взглядом Франсуа, пытаясь с первого раза разгадать, что скрывается за этой гримасой: в ней были и бравада, и чистосердечие, и память о пережитых страданиях, и — что совсем странно — доброта и приветливость, а еще вдумчивость и основательность. Он ожидал встретить надменного бунтовщика, который считает себя выше других, но перед ним стоял человек, не ведавший притворства и лицемерия, во Флоренции таких уже не встретишь. Путешественник поклонился, любезно протянул руку и представился:
— Федерико Кастальди, флорентийский торговец и посланник мессира Козимо Медичи.
Франсуа в свою очередь удивленно и недоверчиво разглядывал вновь прибывшего. Что означают эти неожиданные напоминания о ветвях великой династии Медичи? Возможно, это петли сети, которую на него накидывают?
— Каким ветром занесло вас на Святую землю, мэтр Вийон?
— Не одним ветром, а несколькими противоположными: зефирами побега и пассатами удачи.
Мужчины обменялись понимающими взглядами. Федерико, ненавидевший ученых червей и надменных гениев, счел Вийона весьма любезным для модного автора. А Франсуа, который испытывал ужас перед педантами и жеманными щеголями, догадался, что флорентинец куда более прозорлив, чем показалось на первый взгляд. Возможно, эта нарумяненная кукла, какой он хочет выглядеть, — просто хитрость торговца или маскарад для отвода глаз?
Затем Федерико взглянул на Колена, который обжирался за милую душу, громко чавкая. Его внушительный торс грубой лепки, бугры бицепсов, исполосованная шрамами физиономия внушали страх. И странно было видеть на этом лице вытаращенные глаза удивленного ребенка. Играя на контрасте: устрашающая внешность и наивный взгляд, — он отвлекал стражу или заговаривал причетников, пока его товарищи опустошали церковные сундуки или кассы казначейства. Самый сильный удар кокийяры нанесли в 1456 году, прямо перед Рождеством, Наваррскому коллежу. Пятьсот золотых экю получилось украсть так же просто, как колосок с пшеничного поля. Пока Колен торчал у дверей коллежа, болтая и бурно жестикулируя перед озадаченными зеваками, внутри Табари и Вийон сокрушали замки ризницы.
В конце трапезы флорентинец церемонно протянул Франсуа какую-то книгу. От переплета все еще исходил запах квасцов, которые используются при дублении кожи. Его поверхности были обиты посеребренными цветами, из их стеблей выступали золотые тоненькие, аккуратно прочерченные нити. В центре расправляла прозрачные крылья настоящая бабочка, ее контуры были вырезаны прямо на коже переплета. Корешок, отделанный под мрамор, инкрустирован перламутром, выложенным в виде растительного орнамента. Нитки для сшивания книги укреплены кожей саламандры и чешуйками ящерицы. Гладкие навощенные рубчики переплета свидетельствовали о том, что книгу никогда не читали. Франсуа осторожно открыл застежку с тонко вырезанными арабесками. Внутри были совершенно пустые страницы великолепной текстуры, гораздо более мягкие и нежные на ощупь, чем те, что получаются после промывки в чане. Вийон восхищался каждой деталью. В этой работе были задействованы таланты многих искусных мастеров.
— Позвольте преподнести вам ее в дар. Для баллад, которые вы еще не написали.
Застигнутый врасплох Франсуа пробормотал слова благодарности, подозревая, однако, что столь щедрое подношение сделано не бескорыстно. Такой хитрый негоциант, как Федерико, расточает милости не без задней мысли. Разве не так же действовал сам Вийон, чтобы заманить Иоганна Фуста? Что рассчитывает получить от него этот флорентийский торговец, с которым он познакомился всего несколько минут назад?
Увидев смущение Франсуа, Федерико широко ему улыбнулся. Он схватил бутылку; ее изысканная форма, красные печати вокруг горлышка, мелкие пузырьки, что шипели на дне, — все говорило о том, что это исключительный напиток. Ловко выдернув зубами пробку, он налил полные до краев стаканы. Вийон со знанием дела вдохнул аромат, готовясь воздать должное сорту винограда, насыщенному вкусу, бархатистости. Но итальянец поспешно удалился: его окликнул брат Медар, воткнув свой безволосый подбородок между блюдами и стаканами.
На столе при свете масляной лампы мерцали крылья бабочки. Франсуа вновь залюбовался тщательно отделанным переплетом, искусным тиснением — аккуратным и тонким. В своеобразном орнаменте умело соединялись острые очертания насекомого с воздушной округлостью оплетающей их позолоты. Совсем как в той древнееврейской скорописи, порхавшей вокруг герба Медичи.
С потолка свисало паникадило. Брат Медар педантично разложил на аналое толстые тетради и карандаши. Федерико расположился рядом, оставив под ногами драгоценные свертки. Хотя в капелле кроме них никого не было, разговаривали они вполголоса.
— Вы умеете польстить. Мэтр Вийон был растроган. Так вы читали его сочинения?
— Ни единой строчки, мой славный Медар. Я просто знаю, что…
Продолжая писать, карлик забормотал:
— Минутку, прошу вас. В день двенадцатый июня, года одна тысяча четыреста шестьдесят четвертого… раз-ное иму-щест-во… по-лу-че-но от… Федерико… Кастальди… в качестве… наименование товара… Вот. Первое поступление?
— Три манускрипта епископа из Кузы, Николая Кузанского, об устройстве Вселенной. Путем алгебраических вычислений и наблюдений за небом якобы установлено, что, цитирую, terra non est centra mundi[6]… Будто бы в эфире тысячи других звезд и планет. А мы всего лишь песчинка в бескрайнем пространстве.
Брат Медар возмущенно подпрыгнул, чуть не свалившись со своего табурета.
— Разве, вычисляя при помощи счетов, можно постичь тайну Создателя? — проворчал он.
— А вот мой господин Медичи, истинный католик, полагает, что папство погружается в болото догматов. Оно упорно не желает следовать за Аристотелем, страшась поколебать веру, которая упрочивает слепое повиновение паствы. Оно отказывается от ноля, которым пользуются арабы и евреи, не потерявшие, однако, веры в своего Бога.
— Ноль? Ни Пифагору, ни Евклиду не нужна была эта цифра-призрак. Они возвели мир на прочных основаниях, а не на символах, какими пользуются гадалки!
— И чем же пустое, не имеющее значения число может угрожать Всемогущему?
Освободив пять досок с живописью от грубой ткани, в которую они были замотаны, Федерико разложил их на полу, воссоздав картину. Поначалу Медара ничто не встревожило. Он увидел бледные пальцы Мадонны, лицо младенца Иисуса с розовыми щеками, Его увенчанную нимбом голову. На заднем плане посреди сельского пейзажа вырисовывалась каменная колоннада. Можно было различить синеватые излучины реки, теряющейся за невысокими холмами. На удивление четкие, подробно выписанные деревья выделялись на фоне неба с плывущими облаками. На возвышенности, подобно трону, красовался античный мавзолей. Несмотря на ярко-красное платье Мадонны и насыщенные цвета центральной сцены, взгляд, не задерживаясь на главных фигурах, погружался вглубь картины и блуждал среди холмов и долин. Вы испытывали головокружение. Дева Мария и Ее дитя, казалось, сидели совсем близко, но облака и деревья, их чистые и глубокие тона увлекали вдаль, в необыкновенный мир. И вы уже не замечали ни женщины, ни младенца. Они ощущались, как ощущается некое присутствие, но взгляд струился вместе с рекой, его словно поглощали мелкие мазки, которые идеально совмещались с прожилками дерева. Зазоры между панелями были частью этой оптической иллюзии, глаз сам ткал текстуру пространства и света. Религиозная сцена была всего лишь предлогом.
Эта картина художника и архитектора Брунеллески совсем недолго украшала баптистерий собора во Флоренции. Она была поспешно снята, пока ее автор не вызвал гнева заказчиков, и длительное время оставалась спрятанной в подвалах Медичи. Один лишь Верроккьо смог увидеть ее и объяснить тайну своим подмастерьям. Как раз сейчас один из его учеников по имени Леонардо овладевал новым способом изображать мир в перспективе.
— Это всего лишь тромплей, обманка, вот и всё. Мадонна стала от этого святее прежнего?
Федерико вернулся к описи. Как бы то ни было, монах не имеет права голоса в капитуле. Окончательное решение принимается в другом месте, его хозяевами. Свою таинственную печать рядом с гербом Медичи они поставят лишь в том случае, если одобрят выбор Козимо. А далее они вольны спрятать книги в библиотеке или распространить их содержание. В противном случае Федерико заберет обратно отвергнутые книги и картины и продаст их в своей лавке как диковинки.
Составление описи затянулось. Торговец, зевая от усталости, молча открывал ящики и одну за другой протягивал рукописи Медару. Карлик с раздосадованным видом, но тоже не говоря ни слова, вписывал манускрипты в тетрадь. Автор, название, дата, автор, название, дата… И так почти до утра.
Еще до того, как небо на востоке начало розоветь, кучера проверили лошадей и упряжь, осмотрели подпруги мулов, постучали носками сапог по колесам.
К этому времени отец Поль уже получил указания относительно эмиссаров короля Франции. Была назначена дата их первой встречи с тайным союзником Медичи. Их ожидали в Цфате. Путь предстоял трудный. Сарацины и турецкие разбойники подстерегали сбившихся с дороги путников и отправляли их на тот свет. Ядовитые испарения и болезни тоже сбирали свою смертоносную дань. Лазареты при монастырях были переполнены ранеными и умирающими. В окрестностях рыскали отряды мамелюков. Отец Поль не знал, что они высматривают, но видели их повсюду. Завоеватели этих земель, неважно, кем они были: бледными рыцарями или смуглыми торговцами, — не ведали отдыха ни днем, ни ночью.
Настоятель решил, что Вийон и Колен присоединятся к каравану Федерико, официальная миссия которого — приобрести в Тверии и Цфате древнееврейские сочинения для итальянских университетов. Это не должно было вызвать подозрений. В конце концов, перевозить они будут только книги. В случае неприятной встречи можно откупиться от мамелюков парой-другой монет.
Франсуа и Колен погрузили головы в корыто с водой, затем выпрямились и по-собачьи встряхнулись. Колен нахлобучил кабассет, отчего его череп сделался совсем плоским. Франсуа надел измятую треуголку. Обжигающий ветер дул им прямо в затылки. Федерико появился на пороге трапезной, освещенный первым лучом солнца. В своем пестром сияющем наряде он вышагивал, как придворный, отправляющийся на бал. Изумленные монголы-часовые невольно расступились, давая ему дорогу, словно выстроились в почетном карауле, что выглядело довольно нелепо. Отец Поль, неожиданно сделавшись строгим и суровым, шепнул ему на ухо несколько слов. Федерико кивнул в знак согласия и преклонил колени, получая благословение священника. Он отряхнулся и лентой перевязал сзади волосы. Бросив довольный взгляд на людей и верховых животных, он дал приказ к отправлению.
День обещал быть знойным. Палящие лучи солнца обрушивались на бесплодную равнину, на неподвижные кусты, которые не тревожил ни один порыв ветра; где-то вдали парил одинокий ястреб. Поля словно скукожились в знойном мареве. Тень хмурого облака накрыла линию горизонта, затем его серое пятно расплылось на охровой скатерти равнины. Всадники ускорили шаг, оставляя монахов за их каменными стенами.
Щеки обдувал воздух свободы. Лошади, опьяненные светом, неслись вскачь, били копытами о землю, мчались сквозь позолоченные солнцем колючие кустарники, рассекали тучи мошкары, а на их спинах тряслась поклажа. В сосудах весело плескалась вода. Франсуа вдыхал ароматы этих пустынных мест. Он обводил взглядом неровные округлости плато, волнообразные излучины дороги, тропинки, проложенные еще апостолами, ложбины, испещренные холмиками — могилами пророков, отыскавших наконец Святую землю. Он впитывал все это. Поначалу он жадно пытался отыскать знаки, надписи на фронтоне какого-нибудь храма. Не было ни одного межевого столба. Только каменистые тропинки, которые, казалось, никуда не вели. И все-таки эта земля нашептывала ему неясное послание, идущее откуда-то из ее глубин. Некое откровение. Он интуитивно чувствовал, что она всегда ждала его.
С наступлением темноты Федерико стал искать место для ночлега. В легендарной Галилее спрятаться можно было только в скудном подлеске. Хилые сосны, худосочные кипарисы и карликовые дубы служили плохим укрытием для лошадей. Луна была в первой четверти. Флорентинец решил не разводить огня, и люди сидели в темноте, их голоса мешались с заунывными криками шакалов. Франсуа уселся на плоском камне. Он держал кувшин фалернского вина и копченую ногу индейки. Федерико сел на корточки, чтобы не запачкаться.
— Завтра к вечеру мы доберемся до Цфата. Хотите лепешку?
В сумерках блеснули зубы итальянца. Вийон протянул ему кувшин, вытер руки о влажные от росы ветки.
— Вы связаны с благородным домом Медичи. Мне кажется, я видел их герб на одном из томов в монастыре.
— Все может быть.
— Он отличается от знаменитой эмблемы: добавлены какие-то каббалистические символы, я не могу понять их значения.
— Я не читаю по-древнееврейски, — сухо ответил торговец.
Вдалеке закричала сова. Вздрогнула испуганная лошадь. Федерико поднялся и подошел к ней, успокаивая, слегка похлопал по холке, убедился, что поводья крепко обвязаны вокруг сухого ствола. Вийон следил за ним взглядом, он не сомневался, что итальянец знает больше, чем готов признать. Федерико явно ожидал встретить Франсуа в монастыре и ту прекрасную книгу с бабочкой приготовил специально для него. А ведь отец Поль уверял обоих французов, что книготорговец ничего не знает о миссии, которая привела их сюда. Приезд Федерико был запланирован давно, задолго до прибытия Вийона и Колена. И, судя по всему, он был здесь далеко не впервые. Как бы то ни было, человека, состоящего на службе у Медичи, опасаться не стоило. Но рядом с итальянцем Франсуа ощущал странное беспокойство. Этот весельчак явно разыгрывал комедию. Франсуа чувствовал фальшь, как никто: слащавое выражение лица торговца, его аристократические манеры, настолько преувеличенно изысканные, что казались неестественными, его эффектные одеяния — под всеми этими слоями был спрятан совсем другой персонаж. От него исходила властность человека, который привык главенствовать, твердость солдата, непреклонность, внушающая страх. Меньше всего он походил на придворного лицемера, скорее на человека, который владеет какой-то тайной. Тем не менее ему не просто было скрывать свои намерения. Маска, которую он носил, никого не вводила в заблуждение, но подавляла всякое желание снять ее, открыть его настоящее лицо. Эта настороженность была Франсуа хорошо знакома, еще со времен кокийяров, когда любопытный человек, пожелавший узнать больше, чем ему было дозволено, мог получить удар кинжалом. Вот почему Франсуа остерегался Федерико. И именно поэтому относился к нему с подчеркнутым уважением.
Колену выпало караулить первому, а Франсуа вызвался составить ему компанию. Он ничего не говорил ему о своих подозрениях, опасаясь, что здоровяк решит избавиться от них по-своему: привяжет флорентинца к колесам повозки или засунет ему в глотку бутылку. Тем более что Колен пребывал в дурном настроении. Он ворчал: мол, Шартье еще поплатится за то, как обошелся с ними. Епископ даже не удосужился снабдить их рекомендательным письмом. Если дело примет дурной оборот, монсеньор умоет руки, он, дескать, тут ни при чем. Вийон посмеивался над приятелем: с каких это пор честный разбойник полагается на гарантии викария? Колен только пожимал плечами. Прихлопнув пятерней комара, он послал проклятия небесам и всем святым, затем, прислонившись к скале и заострив кинжалом сучок дерева, принялся ковыряться в зубах. Вийон воспользовался этим недолгим затишьем и попытался успокоить спутника. Он заверил его, что и не собирается следовать указаниям Шартье. Просто еще слишком рано, чтобы действовать. Напрасно Франсуа уверял, что непременно придумает какую-нибудь злую шутку, на это он был мастер. Колен был убежден, что из их поездки не выйдет ничего хорошего. Франсуа простер руки, охватывая широким жестом песок и колючие кустарники, словно призывая их подтвердить его правоту. Ни Шартье, ни Фуст, ни кто-либо другой не будет указывать ему путь, по которому идти, не будет им руководить. Это его земля. Эта страна зовет его. На него возложена совсем другая задача.
Колен, давно привыкший к таким порывам приятеля, особенно когда Франсуа как следует выпьет, молча поднялся и вместо ответа стал шумно мочиться на кусты и на песок. На эту проклятую землю.
Дело близилось к вечеру, когда караван начал взбираться на холм, на вершине которого, прямо под палящим солнцем, громоздился Цфат. Очертания крыш слегка дрожали, придавая городу призрачный вид. Лошади преодолели наконец последний подъем, и копыта застучали по обжигающим камням узких улочек. Не было видно ни постоялого двора, ни кабачка. И ни одной католической души. Вдоль фасадов, выкрашенных в синий и зеленый цвета, чтобы защитить дома от дурного глаза, скользили тени мусульман и евреев, на вид довольно бедных. Мамелюки обходили эти места стороной, здесь им попросту нечем было поживиться. Их отряды рыскали по окрестностям, предпочитая располагаться на ночлег в сельской местности, рядом с водными источниками и крестьянскими хозяйствами. Даже Церковь не удостоила этот убогий городок каким-нибудь монастырем или придорожным распятием. И все-таки это уединенное местечко, столь непохожее на города Востока, отмеченные изобилием и роскошью, дало приют знаменитостям, чье духовное влияние простиралось далеко за моря. Евреи, спасаясь от инквизиции, сходились и съезжались в свои кварталы Севильи или Праги — туда, где могли приобретать тайные знания. Там их уже ждали, чтобы прочесть послание, предписание или толкование, прибывшие из Цфата. Каждое слово впитывалось, подобно живительному снадобью, каждое выражение встречалось аплодисментами, как ловкое сальто акробата. Как будто ученые Святой земли лично прибыли, чтобы прочесть все это, их башмаки еще были покрыты слоем того песка, а глаза сверкали тем солнцем. Как такой тихий уединенный городок мог таить в себе столько мудрости?
Женщины и дети следили за всадниками взглядами, полными недоверия и любопытства. Франсуа им улыбнулся, а Колен держался прямо и строго, словно маршал, производящий смотр войск. Два старых еврея с длинными бородами беседовали, сидя на каменной скамье в тени финиковой пальмы, ветки которой облепили бабочки-пяденицы. Когда показался караван, оба они сразу замолчали. Один, казалось, уже готов был спасаться бегством. Другой, не обращая внимания на чужестранцев, зарывшись в свой кафтан, принялся бормотать какой-то псалом, а затем и вовсе задремал, свесив голову на грудь.
В конце главной улицы сияло белизной на солнце внушительного вида здание. Федерико вошел в него первым. Возчики и погонщики мулов остались ждать на улице, возле водопоя для животных. В доме было светло. Высокие стены окрашены в мягкие лазурно-голубые цвета. В прихожей стояли медные лампы, с них свисали яркие амулеты. На полу орнаменты керамической плитки соперничали с пестрыми узорами ковров. От смоковницы во внутреннем дворике исходил аромат сладких плодов. Секретарь провел посетителей в небольшую комнату, где возле деревянного стола стояли четыре стула, и сообщил, что раввин скоро к ним присоединится. Федерико объяснил Франсуа и Колену, что раввин Гамлиэль бен Сирах — человек в высшей степени уважаемый, почти как кардинал, и крайне редко удостаивает кого-либо аудиенции. Равви Гамлиэль — знаменитый ученый, он переписывается с учеными из Нюрнберга, профессорами из Турина, докторами из Амстердама, руководит одной из самых прославленных в еврейском мире академий. Кроме этого, каждое утро он раздает лекарства и медицинские советы бедным людям.
Раввин вошел через низкую дверь. В ее проеме Франсуа успел разглядеть рабочий кабинет. На небольшом инкрустированном письменном столе, явно привезенном из Дамаска, грудой лежали манускрипты и свитки пергамента.
— Шалом! Добро пожаловать.
Легкая походка и внешний вид хозяина дома весьма удивили Франсуа, который ожидал увидеть патриарха с глубокими морщинами, длинной талмудической бородой и бледным от долгих ночных бдений лицом. Перед ним стоял крепкий смуглый здоровяк лет тридцати, одетый во все белое, с широкой улыбкой на лице, обрамленном черной густой холеной бородой. Не оставалось сомнений, что раввин ожидал визита двух французов и был осведомлен о цели их приезда. Его поведение тоже удивило Франсуа. Еврею, принимающему королевских посланцев, надлежало склониться в почтительном поклоне. Но раввин, стоя с прямой спиной, лишь протянул руку. Его рост был около шести футов. Вийон, будучи ниже, к тому же еще не отошедший после долгой поездки верхом, чувствовал себя смущенно. А Колен был откровенно оскорблен.
Секретарь поставил на стол чай, вышел и через несколько мгновений вернулся с тяжелым томом под мышкой. Он быстро пробежал глазами список, протянутый ему Федерико, отметил несколько названий и сверился с толстой книгой записей. Хотя у раввина Гамлиэля была богатая библиотека, он никогда не расставался с прочитанными книгами. Он постоянно делал в них пометки. Феноменальная память позволяла ему сопоставлять многочисленные тексты, изученные в разное время. Он помнил точное место, где находился тот или иной пассаж. В книге записей, которую держал в руках его секретарь, не было экземпляров, принадлежавших лично раввину. Далеко не все вписанные туда произведения имелись в Цфате и вообще на Святой земле. Это был своего рода каталог книжного дела, в котором регистрировались сотни рукописных и напечатанных сочинений с датой и местом их выхода в свет, а также с указанием библиотеки или другого места, где они хранились. Как только становилось известно о разграблении какой-нибудь синагоги или пожаре в учебном заведении, секретарь равви Гамлиэля сверялся со списком, и если оказывалось, что в Кельне сгорел Вавилонский Талмуд, ему на замену тут же выписывалась копия из Орлеана или Барселоны. Если, к примеру, какой-нибудь ученый из Йорка задавал трудный вопрос по поводу закона о кошерном питании, ему сообщалось о толковании этого закона, сформулированном в Смирне несколькими годами ранее. Когда какого-нибудь мудреца приглашали дискутировать с инквизиторами на тему Святой Троицы, его снабжали полученными из разных церквей документами, чтобы тот мог ловко жонглировать мнениями своих оппонентов, разрозненными, а зачастую и противоречивыми.
Трагическое рассеивание по миру евреев, в сущности, их спасало. Никакая тирания, пусть даже расползавшаяся, подобно спруту, во все стороны, не имела возможности добраться до всех. Ни одна эпидемия не была способна их истребить, ведь не могла же она распространиться на все четыре стороны света. Тем, что они выжили, евреи были обязаны прежде всего книгам. Тот же Талмуд читали на древнееврейском в Пекине, Самарканде, Триполи, Дамаске. И пока его будут читать, громко или тайком, в религиозном собрании или в одиночестве, курс будет неизменен вопреки всем бурям.
Поскольку евреям запрещалось набирать войско, носить мечи и даже ездить верхом, они были вынуждены создать невидимую армию, без гарнизона и арсенала, которая действовала под самым носом у надзирателей. Благодаря общему языку и системе передачи сообщений они веками сохраняли единство без земли и без царя. Людовик XI всегда восхищался тем, как раввины распространяют свое учение, невзирая на все границы, как они создают невидимые связи, объединяющие их народ. Как и они, он пытался сделать французский официальным языком королевства и только что подписал указ о создании почтовой службы. Молодой монарх правил пребывающим в состоянии хаоса скопищем провинций, которые без конца искали друг с другом ссоры. Бретонцы, бургундцы, савояры, гасконцы разговаривали на разных языках. Как могли они друг друга понять? Возможно, Гамлиэль предоставит документы, на которые рассчитывает король Франции, чтобы утвердить свою власть от Пикардии до Лотарингии, от Лангедока до Нормандии и воспрепятствовать влиянию Римской церкви на своих подданных?
Франсуа слушал объяснения раввина с обостренным интересом, начиная понимать истинный размах деятельности Гамлиэля, влияние, которое он оказывал отсюда, из своего кабинета в Цфате, значение трудов, которые он распространял. Неужели это он тайный сообщник Медичи? И покровитель Фуста? И будущий союзник Людовика XI?
Вийон не мог прийти в себя. Ему было трудно представить правоверного иудея, который настолько озабочен просвещением человечества, что открывает тайные типографии, публикует неизданные сочинения Лукреция и Демосфена, собирает математические и астрономические трактаты — некоторые из них опровергают догмы его религии. И потом, Франсуа не понимал причин, по которым мудрец со Святой земли мог трудиться рука об руку с идолопоклонниками из Флоренции и тем более с духовными лицами, такими как Шартье. Разве что он преследует иные цели, чем его знатные союзники. Не ставя их об этом в известность. Совсем как Франсуа, который нисколько не верил в добрые намерения ни тех ни других и ждал момента, когда можно будет выпутаться из этой истории.
Пока секретарь готовил заказы, раввин Гамлиэль спокойно беседовал с Федерико. Итальянец говорил о Земле, которая уже не была центром Вселенной, и о Флоренции, по его словам, ставшей отныне как раз этим самым «пупом земли». Раввин слушал его с несколько снисходительной учтивостью. Когда книги были упакованы, Гамлиэль извинился перед французами, попросив их немного подождать. Он поднялся и сделал знак Федерико последовать за ним в смежную комнату.
В проеме двери, которая осталась приоткрытой, Франсуа увидел, как раввин передает торговцу широкий свиток, а тот его бегло просматривает. Обветшавшие полосы были неравной ширины и с обеих сторон свисали длинной желтоватой бахромой, похожей на солому или сухие стебли тростника. Сам свиток — не бумага, не пергамент — подобно листу растения, был испещрен бороздками и прожилками. Сидя слишком далеко, чтобы разглядеть каждую деталь, Вийон увидел лишь беспорядочное скопление охровых пятен на синем фоне и множество пересекающихся линий и стрелок. Цвета настолько потемнели от времени, что рисунок можно было различить с трудом, но в целом изображение напоминало морскую карту. Однако многочисленные пятна вряд ли были островами или континентами Земли. Возможно, это была старинная карта какого-то мифического мира.
Уловив в голосах мужчин внезапно изменившуюся интонацию, Франсуа прислушался. До сих пор беседа Гамлиэля и Федерико велась на испанском — единственном романском языке, которым владел раввин. Хотя Франсуа с трудом мог понять суть разговора, он был уверен, что теперь диалог ведется на совсем другом языке: это был какой-то гортанный диалект, который, несмотря на явно семитское звучание, не походил ни на древнееврейский, ни на арабский.
Флорентинец вышел из комнаты, держа под мышкой таинственный свиток, и сразу распрощался. Он вежливо извинился, пояснив, что рано утром должен вновь пуститься в дорогу. На сей раз путь лежал в Назарет, где он надеется заполучить редкий сирийский манускрипт. Это внезапное прощание удивило Вийона: итальянец даже не осведомился о намерениях своих попутчиков-французов.
Как только Федерико ушел, раввин пригласил Франсуа и Колена в свой кабинет. Повисла неловкая тишина. Гамлиэль сосредоточенно разглядывал гостей, словно в переплетении морщин и складок силился разгадать какое-то послание. Взгляд под нахмуренными бровями пытался проникнуть в самую душу, исследовать ее потаенные закоулки. Он, казалось, не замечал неловкости ситуации и продолжал внимательно всматриваться в лица французов. Хотя оба чужестранца в точности соответствовали описанию Фуста, Гамлиэль был несколько обескуражен непрезентабельным видом королевских посланников. Этот бродяга в помятой шляпе, изображающий глуповатого простачка, вовсе не выглядит дураком. А его приятель, явно не блещущий воспитанием, во всем видящий опасность, — настоящее животное. Неужели это те самые вестники, которых так ждет Иерусалим? А их безобразный вид — просто маскировка? На это намекал Фуст, упоминая необыкновенную эрудицию Вийона и его страсть к книгам. Что касается Колена, который считает себя хитрым и сообразительным, — Фуст не мог сдержать смеха: несколько месяцев он делал вид, будто не замечает, как этот разбойник следит за ним, и при этом позволял Колену видеть только то, что способно было побудить епископа Парижского иметь дело именно с ним, а не с кем-либо другим. Издатель был убежден, что он выиграет от тайного союза с Людовиком XI. Иного мнения придерживался отец Поль: он считал весьма рискованным связываться с двуличным епископом и бессовестным королем. Было весьма неблагоразумно рисковать тридцатью годами тщательной подготовки. Вполне хватило бы содействия итальянцев. Отец Поль не знал, что его собственные покровители, Медичи, выступили за сближение с французским сувереном, их давним союзником в других делах. Наступление шло полным ходом. Договоренность с Парижем могла бы придать ему особый размах и нанести врагу еще больший ущерб. Теперь именно Гамлиэлю надлежало принять решение. Иерусалимские собратья полагались на его суждение.
Прервав размышления, он приветливо и чуть насмешливо улыбнулся, как умеют улыбаться раввины. Нисколько не успокоенный его мнимым добродушием, Колен насупился, зато Франсуа оценил этот знак сердечности. Он даже не предполагал, что исход разговора решит его судьбу: Иерусалим либо откроет двери, либо решительно запрет их на засов прямо перед его носом.
— Внедрение новых идей — дело долгое. Порой для этого необходимо времени больше, чем длится одно правление.
— Каковое — я имею в виду правление — весьма непрочно, если держится только на острие меча, — заметил Франсуа. — Религия ежедневно показывает нам, как можно управлять одной лишь силой слова.
— И верой. Отсюда и сомнения, которые мы посеяли в душах христианских правителей. Наши недавние публикации напомнили им, что Давид, Соломон или Александр получили свою власть от Бога, а не от священников. Мы выжидали благоприятный момент, чтобы вытащить на свет старинные труды, посвященные этой теме.
— Выходит, вы так близко принимаете к сердцу судьбу наших владык?
— Не ближе, чем ты.
— А судьбу евреев?
— Да, но она зависит от владык.
Гамлиэль указал на чашу со свитками пергамента.
— Это всё рукописи из Афин, копии, сделанные одним из наших еще при жизни Сократа. Когда его приговорили выпить чашу с цикутой, кто, по-твоему, позаботился о том, чтобы сберечь его слова?
— Разве не Платон?
— Платон не был переписчиком. Он весьма вольно обращался с идеями учителя. Но оказывается, гораздо раньше некий человек получил из Иерусалима приказ повсюду следовать за Сократом и присутствовать на всех публичных дискуссиях, которые тот вел прямо на улицах. И сделанные им записи хранились в наших тайниках. Никто, кроме нас, не знает их содержания.
— И чего же ты ждешь, чтобы их опубликовать?
— Знака, указания. Например, знака дружбы от Козимо Медичи. Или возьмем ваш приезд сюда — возможно, это не случайность, а предзнаменование. Сократа выгнали из города, совсем как евреев. От невежества. Но город может учиться, достаточно преподать ему хороший урок.
Вийона смутила угроза в последней фразе и надменная улыбка на губах раввина. Он сам, строптивый и мятежный, тоже умел так улыбаться. Отвернувшись к окну, Франсуа рассматривал смоковницу во дворе, ее густую верхушку в ореоле лунного свечения. Сквозь черные ветки струились потоки серебристого света. Пробираясь между листьями и плодами, они обвивали ствол до самых корней, подобно рептилиям. Вийону вспомнился змий на древе познания. Это сделка с Сатаной? Ходят слухи о заговоре евреев, стремящихся завладеть миром. Нет дыма без огня. Они распяли Христа. Они пьют кровь младенцев. Эти обвинения, произнесенные шепотом на ухо или во весь голос провозглашенные на площадях, стучали ему в виски, как волны, остервенело бьющиеся о скалистый берег. Загадочное поведение раввина только подтверждает эти слухи. А Колен и вовсе убежден, что намерения еврея еще коварнее, чем кажутся. В приглушенном свете медного светильника приветливое лицо талмудиста казалось спокойным и безмятежным. На стене за его спиной мерцал какой-то серебряный щит с гравированными знаками, похожими на те, что Вийон видел на гербе Медичи. Гамлиэль проследил за взглядом Франсуа.
— Это печать моей академии. Ты найдешь такую на всех книгах из Цфата.
— А еще в тайной библиотеке самой могущественной итальянской династии!
— Печать указывает, откуда родом книга, не более того.
Колен резко поднялся.
— И подтверждает, что одно из самых благородных семейств христианского мира вступило в союз с раввином?
— Союз — слишком громко сказано, мэтр Колен. Скорее, просто взаимные услуги. Подумай сам. Во Флоренции, как и в Цфате, древнееврейские и еретические сочинения находятся в опасности. Где их можно надежно спрятать?
Равви Гамлиэль полюбовался изумленной физиономией Колена.
— Ну да, в католическом монастыре. В самом сердце Галилеи.
— Епископ Парижский не допустил бы…
— Гийом Шартье допускает все, что его устраивает. Он использует все средства. Если ваша миссия потерпит неудачу, он вновь будет договариваться с папой.
— А если у нас получится?
Гамлиэль посмотрел прямо в глаза Колену, затем Франсуа.
— Тогда силам, которые много веков управляют вашей жизнью, будет нанесен смертельный удар.
Вийону трудно было поверить в пророчество раввина. Наставления Сократа не убедили Афины. Как могли они угрожать Риму? Энтузиазм по поводу древних мудрецов периодически возвращается, но это мимолетная мода. А догма несокрушима. Несколько старых рукописей, даже призывающих к мятежу, ничего не изменят. Однако Гамлиэль, похоже, не сомневался в своей правоте.
— Иерусалим не впервые проводит кампанию такого размаха.
Напрасно Вийон напрягал память, он не мог сообразить, что имеет в виду равви Гамлиэль. Какие еще действия, могущие нанести удар по Риму, направлялись из Иудеи? Как бы то ни было, раввин намекал, что Медичи имеют намерения, далеко выходящие за пределы их нынешних финансовых или политических интересов, — своего рода высшую цель, идеал. Выходит, их тайное сотрудничество с Иерусалимом не ограничивается желанием подорвать авторитет папского престола. Однако сокровенные мечты сильных мира сего не слишком заботили Вийона. Его любопытство возбуждали скорее намерения раввина. И опасности, которым он подвергнется, если согласится вступить в союз с Людовиком XI. После массового изгнания евреев по указу Филиппа Красивого во Франции их практически не осталось. Насчитывалось несколько сотен в Эльзасе и Дофине. Зато в Конта-Венессене и в Провансе процветающая и благоденствующая община пользовалась неизменным покровительством папского легата. Выступление против Рима подставило бы папских евреев под серьезный удар. Однако Гамлиэль, похоже, вовсе не был обеспокоен судьбой своих единоверцев. От гнета Церкви он намеревался освободить именно христиан. Освободить любой ценой. Хотя надежды на благополучный исход почти не было, многие европейские правители уже вели с ним переговоры. Осталось понять, чего хочет от них он сам, талмудист из маленького галилейского городка.
Внезапно осознав, что он плохо представляет себе истинные цели своей миссии, Франсуа почувствовал себя пешкой, которой игрок делает первый ход в шахматной партии. Можно в любой момент пожертвовать им или просто его передвинуть, чтобы обмануть противника. Пешка же, в отличие от королей, коней и слонов, отступить не может.
— Так ты предоставишь нам необходимые книги? Епископ Парижский ждет твоего ответа.
Гамлиэль ничего обещать не стал. Вступление в игру Франции предусмотрено не было. Она намеревалась открыть второй фронт, между тем как кампания, которая велась совместно с Флоренцией и Миланом, еще не распространилась на остальную Италию. Все должно было происходить согласно четкому плану: город за городом, книга за книгой. Впрочем, раввин взял на себя обязательство добиться для своих гостей аудиенции у других раввинов — в Иерусалиме. Его рекомендательное письмо утром доставит туда почтовый голубь.
Гамлиэль поднялся, настало время вечерней молитвы. Он сожалеет, что не может приютить гостей, но раввины Цфата не имеют обыкновения принимать паломников-католиков. Франсуа и Колен должны были провести ночь на окраине города, в доме кузнеца Мусы, дабы не возбуждать подозрения у мамелюков.
Секретарь проводил французов к их лошадям и указал дорогу. Колен вскочил в седло. Франсуа, стоя одной ногой на земле, держал лошадь за поводья. В сумерках он разглядел Федерико, который наблюдал за их отъездом, стоя на каменном балконе.
С наступлением темноты Франсуа и Колен добрались до раскаленной кузницы. Широкоплечий здоровяк размашистыми ударами молота ковал железо. Франсуа окликнул его на мавританском наречии, которое немного знал еще с тех времен, когда делил комнатку на чердаке со студентом из Севильи. Кузнец тут же ответил россыпью гортанных слов, это были общепринятые учтивые выражения, но смотрел он на чужаков с недоверием, особое подозрение вызвал у него высокий парень воинственного вида. Под пристальным взглядом сарацина Колен сохранил невозмутимость.
— Спроси у этого жалкого жестянщика, сможет ли он подковать лошадь, а то копыта совсем стерлись о камни.
Тот объявил, что лучше кузнеца не найти на всем Востоке. Путешественники спешились и доверили ему своих лошадей. Муса громко позвал:
— Айша! Айша!
На беленой известью стене дома среди теней, которые отбрасывал огонь горна, можно было разглядеть низкую дверь. На пороге появился силуэт хрупкой женщины, одетой в черное. Она двигалась медленно, склонив голову, не поднимая глаз на гостей. Не произнеся ни слова, она с неожиданной силой подхватила котомки и бурдюки, взвалила их на плечи и знаками велела следовать за ней. Масляная лампа еле освещала главную комнату. Единственным звуком, который издавала Айша, было слабое позвякивание монеток, вплетенных в бахрому ее покрывала. Босые ноги ступали бесшумно. Айша вытянула тонкую руку, указывая гостям их комнату. Франсуа поблагодарил ее, и она подняла голову. Ее взгляд на мгновение встретился со взглядом Франсуа. В сумраке мелькнуло бледное лицо с тонкими чертами, засияли глаза из-под ресниц. Поэт был ошеломлен. Айша вышла, закрыв за собой дверь. А Муса продолжал с остервенением бить по наковальне. Колен даже пожалел, что не поинтересовался заранее, сколько будет стоить работа.
— Две лепешки и кувшин с водой — вот и весь дневной рацион.
— У меня осталось немного сушеного миндаля.
Глаза Айши тоже миндалевидной формы.
Франсуа положил перед собой на блюдо два ореха и долго смотрел на них, представляя ее лицо, бледные щеки в обрамлении звенящих монеток.
Хотя Колен и Вийон смертельно устали за сегодняшний день, спать они не могли. Колен перебирал в памяти слова раввина и по-прежнему ему не верил. Он был убежден, что еврей ведет свою игру. Его благие намерения относительно образованных христиан, вероятно, всего лишь прикрытие. Нельзя выступать против Рима с книгами вместо оружия. Все эти многочисленные типографии — наверняка оружейные тайники и места для встреч. И Людовик XI вряд ли отправил двух хитроумных кокийяров так далеко, чтобы они привезли ему стопку старых книг. В его библиотеке таких полно. И уж во всяком случае, не дюжина удачных изречений составит славу Франции!
Размышления Вийона были совсем иного свойства. Ночные запахи, струившиеся через открытое окно, смешивались с ароматом Айши. Волнообразная линия холмов в лунном свете напоминала очертания ее бедер в складках шелка. Ветер нежно и осторожно, стараясь не разбудить, ласкал спящую долину, вытянувшуюся на ложе. Знойная, пылкая, страстно желанная земля. Оскверненная, но не покоренная. Для какого возлюбленного хранила она себя? Кто был этот избранник? Поля вокруг Цфата молчали, задремав под легким ветром. Ночь тосковала, мечтая о сердце палестинской женщины.
Масло в лампе закончилось, она погасла. Одинокий крик шакала на мгновение заглушил пение цикад. В комнате было удушающе жарко. Колен и Франсуа решили выйти на воздух освежиться. Сидя в беседке, Муса ел оливки из круглой чаши. Французы сели рядом с ним. Он щелкнул пальцами, и тут же появилась Айша. Кузнец велел ей принести фиников, винограда и сосуд из тыквы — калебас. Когда молодая женщина вернулась и принялась расставлять фрукты и напитки, она почувствовала, что на нее смотрит Вийон. Она бросила на него беглый насмешливый взгляд и как бы случайно коснулась его руки. Муса сурово наблюдал за ними.
— Рабыня-берберка, — сказал кузнец. — Дикарка из Кабилии. Не продается.
Колен затянул бургундскую кантилену. От его густого голоса во все стороны разбежались кроты и полевые мыши. Франсуа вдыхал ночной воздух, ласкал гладкую изогнутую стенку калебаса, и эти нежные жесты очень раздражали Мусу.
День едва занимался, в комнате было еще темно. Франсуа, которому удалось заснуть только перед самым рассветом, внезапно проснулся. Колен стоял у двери, напряженно прислушиваясь и угрожающе обнажив шпагу. Снаружи послышались грубая ругань и торопливые шаги, перемежавшиеся мольбами и жалобными стонами. Колен приложил палец к губам, и тут дверь распахнулась. Перед здоровяком стояли двое вооруженных мужчин, ниже его на целую голову. Его воинственный вид несколько остудил их пыл. Один из них кликнул подмогу на египетском диалекте арабского. Из ножен появились сабли.
— Полиция халифа. Вы арестованы.
Во дворе на коленях перед мамелюками стоял Муса. К кузнечному горну цепью была привязана Айша. Из-под разорванной туники виднелись следы ожогов и ударов плетью. Бледное, внезапно постаревшее лицо молодой женщины было перекошено гримасой боли.
— Банда ублюдков! Трусливые шакалы!
Франсуа еле удержал разгневанного Колена.
— Не вздумай броситься на них, надо сдаться. Это единственный способ спасти этих людей.
Колен бросил оружие на землю, и на него тут же навалилась толпа мамелюков. Связанные друг с другом, Франсуа и Колен побрели за лошадью, на которой сидел один из воинов, держа в руках конец веревки. Остальные погрузили вещи пленников на их же лошадей, заметив при этом, что подковы совсем новые.
— Тебе повезло. Хороший мастер должен жить…
Муса забормотал слова благодарности, но тут мамелюк схватил Айшу за волосы, бросив насмешливый взгляд на кузнеца.
— …но не эта сука!
Приподняв Айшу, он бросил ее, словно тряпичную куклу, на спину своей лошади. Муса подождал, пока всадники скроются из виду, и только тогда встал на ноги. Воздев к небесам узловатые руки, он прохрипел: «Да заберет вас чума!»
В огромном зале суда властный голос звучал гулко, усиленный акустикой каменных стен: кади (мусульманский судья) из Назарета изложил мотивы обвинения и назначил наказание. Франсуа с трудом понимал местный язык, к тому же речь была монотонной, словно в судебном документе не имелось никаких знаков препинания. Кади поднял глаза, впервые посмотрев на пленников. Вийону показалось, что он заметил легкую улыбку под рыжеватыми усами. Когда стража собралась было доставить Колена и Франсуа в камеру, судья их остановил. Теперь он обращался именно к ним, причем на византийской латыни.
— Прево Сен-Жан д’Акра предупредил наших людей о вашем приезде. Один из них, француз, узнал эти знаки.
Судья-мамелюк ткнул пальцем в подвески в форме ракушек на шеях Колена и Франсуа.
— Мы не совершили никакого преступления, ваше превосходительство, — пробормотал Франсуа.
— Несколько дней назад неподалеку от Цфата ограбили одного итальянского торговца. В списке похищенного — подробное описание некоторых ценных предметов, и среди них — вот эта книга, мы нашли ее в твоей котомке!
Судья потрясал книгой с полупрозрачной бабочкой на переплете — той самой, подаренной Федерико. Ошеломленный Франсуа попытался было сказать что-то в свое оправдание, но кади велел ему замолчать. Колен дрожал от возмущения. Судья положил на прежнее место великолепную книгу и, словно позабыв суть обвинения, заговорил почти любезным тоном:
— Говорят, ты мастерски владеешь пером.
Франсуа растерянно кивнул.
— Эмир Назарета — большой любитель литературы. Твои рифмы могли бы его позабавить… А вот твой приятель пригодится нам для другого. Уведите их!
В узкую камеру набилось три десятка заключенных: евреи, арабы, персы, турки. Колен и Франсуа с трудом приткнулись где-то в углу. Никто не подвинулся и не обратился к ним. Когда Колен заговорил с Франсуа, желая узнать, каков был приговор кади, на пороге выросли два стражника и принялись избивать всех, кто оказывался у них на пути. У одного из них в руках была плетка, которой он со всего размаха стал хлестать Колена. Лопнула кожа, брызнула кровь. Пленникам запрещалось разговаривать. Грязный старик, приложив палец к обескровленным губам, сделал знак молчать. Но Колен вопил, браня истязателей и проклиная на чем свет стоит халифа и всю империю мамелюков. Вийон бросился на стражников и получил свою порцию ударов плетью. Устав стегать этот сброд, тюремщики наконец ушли. Франсуа слышал, как они хохочут, удаляясь по темному коридору. Вернулись они только ночью, выпустив из старой клетки свору голодных крыс. Зверьки казались такими же испуганными, как люди. Какой-то мальчишка лет пятнадцати схватил толстую крысу, свернул ей шею и впился своими желтыми зубами в теплую плоть. Франсуа вырвало от отвращения. Старик хрипло загоготал.
Всю ночь Вийон пытался сочинить восточную версию самой знаменитой своей баллады — «Баллады повешенных». Но перед глазами у него стоял Федерико, его издевательский смех гулко раздавался в камере. Колен присыпал раны сухой пылью, предварительно поплевав на них.
Постепенно крысы в поисках пропитания разбрелись по крытым переходам, обходя при этом прожорливого подростка. Но тот спал, крепко сжимая кулаки, в уголках рта запеклась черная кровь. Бледная кожа, темная шевелюра придавали ему вид одновременно невинный и диковатый, совсем как у Айши. Может, она тоже сейчас спит где-то в другом уголке крепости? Франсуа даже думать не хотел о судьбе, уготованной ей мамелюками.
Никто не знал, когда наступало утро: в камере не было окна. Лишь по длине своих отросших ногтей Франсуа представлял себе, сколько могло пройти дней. Троих заключенных увели, привели двух других. Вийон пытался сочинять балладу. Он думал об Айше, о дамах былых времен, о музах. Трещина в стене представлялась ему лучом солнца, мрачная влажная стена камеры — звездным небом, стебли соломы на полу — лугами. Другие тоже, казалось, цеплялись за жизнь, даже скорченный старик. Вийону хотелось бы узнать их истории, откуда, например, этот ребенок, как давно они здесь. Ведь это последние человеческие лица, которые ему суждено увидеть.
Раны Колена нагноились так, что было страшно смотреть. Франсуа промывал их теплой мочой и удостаивался от своего приятеля очередного залпа брани и оскорблений. Однако едкая жидкость, как ни странно, делала свое дело, и через какое-то время язвы начали затягиваться. А Франсуа расковыривал корку острой палочкой и, преодолевая отвращение, выдавливал гной. Колен больше не роптал. За действиями своего завшивевшего доктора он наблюдал с несвойственным ему выражением лица, которое можно было принять за благодарность. Вийон, пытаясь изобразить любезность, вымученно ему улыбался.
Время от времени охранник вносил в камеру котел и кувшин. Несмотря на плачевное состояние, Колен умудрялся оказываться возле них первым, за ним следовал подросток, который отныне во всем пытался подражать кокийяру. Другие заключенные довольствовались остатками, оставив старику привилегию вылизывать стенки и дно.
Поначалу узник видит океаны, золотоволосых женщин, огромные цветы, змей. Но затем приходят другие видения: кусок мяса на раскаленных углях, крупный, сочащийся сладким соком фрукт. Из всех внутренних органов остается один — желудок. И тогда приходит она, изменница и избавительница, — мысль о смерти. Узник отталкивает ее, смерть пока еще пугает. Но однажды он заговаривает с ней, доверяется ей. Она предлагает ему себя. Он испуганно отступает, она его не задерживает. Она ждет… Ждет, пока он закончит стихотворение. А он уже не может больше писать, не может декламировать. Он что-то бормочет, кусает губы, постепенно забывая слова баллады. Смерть искушает его ласками. У нее бледные пальцы Айши.
Любезный элегантный человек, окруженный факелами, появился в камере, словно пылающая звезда. У ног Вийона он осторожно положил чернильницу, перо, чистый свиток пергамента и восковую свечу. Видение было кратким, но Франсуа узнал темный, искусно расшитый кафтан кади.
Чуть позже из полумглы камеры раздался дрожащий шепот Колена:
— Чернила выдыхаются, а ты не написал ни строчки.
— Я голоден.
— Тогда пожуй пергамент.
Франсуа поколебался, но живот сводило от голода. Он осторожно положил в рот небольшой клочок и стал жевать. Из него даже удалось выжать немного сока, рот наполнился слюной. Он протянул кусок Колену, который поблагодарил его церемонным поклоном. Приятели пировали под храп сокамерников. Затем Вийон взял перо и принялся ковырять в зубах.
Каждый день двоих-троих заключенных уволакивали в комнату для пыток. Их крики не могли заглушить толстые тюремные стены. У тех, кто возвращался, тела были искромсаны кровоточащими зияющими ранами, они воспалялись и распространяли зловоние. В конце концов Франсуа утратил всякое представление о времени. Днями напролет он сидел, уставившись на высохшую чернильницу и обгрызенное перо, валявшиеся на полу среди опилок и экскрементов. Из оцепенения его вывел шум схватки: Колен сопротивлялся изо всех сил, осыпая бранью мамелюков, которые схватили его за ноги и тянули в коридор. На пороге возник какой-то человек, явно из судейских, с невозмутимым лицом. Он обвел глазами полутемную камеру, будто что-то искал, затем, удивленный, повернулся к Вийону:
— И где же твоя ода эмиру?
Повинуясь щелчку пальцев, Франсуа поднялся и покорно последовал за судейским по мрачным галереям. Колен по-прежнему отбивался руками и ногами, извергая на тюремщиков потоки брани. Все они шли по длинному тоннелю. В конце их поджидали слуги со щетками и полотенцами, почтительно склонившиеся при виде чиновника.
— Отмойте мне вот этого!
Как у такого толстого человека могут быть такие тонкие руки? — думал Франсуа. Он смотрел на свои собственные запястья, узловатые ладони, наспех подпиленные ногти, кожу, которую отскоблили мылом и щетками, чтобы придать ему приличный вид. Сидя за низким столом в окружении фокусников и музыкантов, Франсуа не сводил глаз с унизанных кольцами пальцев эмира, скрещенных на толстом брюхе. Он не знал, в какой именно момент его призовут развлекать эту безликую массу людей, изнемогавших под своими парчовыми одеждами и знаками отличия, подобавшими их чину. Искрясь и сверкая на августейшем пузе, драгоценные камни утопали в изгибах дрянного шелка, напомнившего Франсуа стихарь Шартье. Жировые складки свидетельствовали о неправедной власти, о могуществе праздном и жестоком. И как же задобрить подобное брюхо?
Вийон и его товарищи по несчастью жадно поглощали объедки, принесенные рабами. Они радостно погружали руки в дымящуюся баранью требуху, лущили нут и миндаль, ели финики. В толпе сотрапезников Франсуа тщетно искал глазами Айшу. Он с трудом мог вспомнить черты молодой женщины. Он видел ее всего лишь несколько часов ночью, и теперь бледное лицо, расплывчатое, подернутое дымкой, ускользало от него, словно их встреча произошла давным-давно. Одни лишь черные глаза по-прежнему ярко сияли, пронзая пелену забвения. Заглушенная гулом пиршества, тюрьма отступала все дальше; старик, подросток, тюремщики стали размытыми тенями. Даже смерть темными коридорами отползла в свою пещеру. А ведь над ней как раз сейчас подтрунивают на этом бесстыдном, наглом пиршестве. Чтобы бросить ей вызов, надо набивать свое брюхо, как эмир. Или жрать крыс.
В гибких руках танцовщицы извивались змеи; карлики звонили в колокольчики; черные пальцы царапали тугие струны. На пол упал и покатился телячий глаз. Кто-то из гостей подобрал его и проглотил.
Грохот тамбуринов резко прекратился, и в наступившей тишине раздался торжественный удар гонга. Из глубины зала размеренной поступью надвигался огромного роста воин, его намазанное маслом тело блестело в свете факелов. На мгновение он простерся перед эмиром, затем выпрямился и обернулся. Это был турецкий раб, плененный мамелюками в бою против османского султана. Вслед за ним появился противник, высокий и худой, с гордо поднятым подбородком. Кусок ткани скрывал его шрамы. Он выглядел не таким крепким и сильным, как тот, первый.
Гости продолжали подъедать остатки лакомств. А вот артисты и гладиаторы застыли, окаменев от страха. Если христианин одержит верх, эмир Назарета придет в дурное настроение. Несмотря на это, втайне они надеялись, что турок потерпит поражение. Едва поравнявшись с противником, Колен нанес ему резкий удар в левое ухо и почти одновременно — в низ живота. Тот обеими руками сграбастал Колена, но кокийяр со всего размаху стукнул его головой в лицо, попав прямо по носу, отчего турок взвыл от боли. Затаив дыхание, присутствующие слушали глухие удары этой битвы оленей, поджидая, чей череп треснет первым. В тот момент, когда турок, казалось, научился лучше парировать удары, Колен вцепился зубами в нос соперника и вырвал его к великой радости зрителей. Под аплодисменты и крики присутствующих Колен выплюнул на пол кусок окровавленной плоти. Но турок не собирался сдаваться, он обхватил соперника мощными руками, почти раздавив кулаками спину. Внезапно Колен повалился на пол, словно тряпичная кукла, его глаза погасли, руки повисли, как плети. Франсуа вскочил с табурета. Его друг не подавал признаков жизни, а турок осыпал его ударами. Но Колен, внезапно рванувшись, опять вцепился зубами в противника, на этот раз прямо в горло. А руками он тянул здоровяка за уши, что, похоже, весьма забавляло эмира. Франсуа ясно услышал, как хрустнуло горло турка под мощными челюстями. Одновременно Колен молотил ногами по животу соперника. Турок, даже не пытаясь защититься, тянул руки к лицу. Можно было подумать, что самым нестерпимым, самым унизительным для него было то, что его драли за уши, как мальчишку. Эмир подал знак, мамелюки вцепились в противников, растащили их в разные стороны и быстро увели из зала. Вновь заиграла музыка.
Франсуа, который так и остался стоять, разинув рот, увидел, как к нему приближается эмир.
— Теперь ты, поэт.
Инструменты стихли.
Хотя Вийона переодели в длинное египетское платье и нацепили ему на ноги туфли без задника и каблука, он настоял, чтобы ему оставили треуголку. Он изобразил сомнительный реверанс, который длился гораздо дольше, чем подобало по правилам этикета, и от этого казался не почтительным, а издевательским. К тому же его извечная ухмылка придала поклону двусмысленность, и публика, вынужденная смотреть на это явно утрированное приветствие, почувствовала себя не в своей тарелке. Эмир выказывал признаки раздражения. Наступила полная тишина. Подметя пол своей треуголкой, Вийон наконец медленно выпрямился, встретив пристальный взгляд тирана. Черные глаза владыки сияли таким же ярким светом, как у Гийома Шартье. В шлеме или чалме, с благосклонным или высокомерным выражением лица, с холеной бородой или гладко выбритым подбородком, прелат он или рыцарь, тайный агент или сборщик налогов, с разными титулами и в разных обличьях — все это как будто один и тот же человек. Вчера у него была бледная физиономия епископа, сегодня — розовые щеки жирного эмира. Но это все равно он, по-прежнему он. Вийон сражается с ним, какую бы тот ни надел личину, и теперь вновь собирается с ним сразиться. Эмир не глупее Франсуа. Он тоже под любезной маской чужестранца увидел эту вспышку в глазах и насмешку в углах губ. Но он укрощал и не таких строптивцев. Этот ничем не отличается от прочих.
Публика, чувствуя, как растет напряжение, с нетерпением ждала продолжения состязания, обещавшего быть не менее увлекательным, чем недавняя схватка врукопашную.
— Эту балладу я буду декламировать по-французски.
Эмир выдержал удар, не моргнув глазом. Больше никто из присутствовавших не понял, что хотел сказать француз.
Декламируя строки «Баллады повешенных», Франсуа раскачивался, повинуясь их ритму. Просодия французского стихосложения, мягкость языка, колдовская интонация, выразительные жесты легких рук — все это вместе, казалось, убаюкивало аудиторию и так разнилось с тем, что происходило до сих пор на грубой пирушке! Эхом перекликались рифмы, скользили по обивке на стенах, между столами, по канделябрам. Мелодичная мольба бедного трубадура и гордость приговоренного к смерти, словно это сам Вийон отдавал себя в жертву палачу, не оставили эмира равнодушным.
Поняв, что рыба на крючке, Франсуа натянул удочку. Он повысил голос, усилил жестикуляцию, еще заметнее сделался резкий выговор парижского предместья. Словно одним взмахом руки, Вийон перенес публику в Париж, необычный Париж, Париж, уверенный в своей гениальности и своих чарах. Ритмичное звучание стихов было подобно путешествию по реке. Поэтические обороты прочерчивали излучины в сердцах слушателей, как Сена прокладывает себе путь в ложбинах.
На исходе последней строфы, произнесенной серьезно и неторопливо, воды реки разлились широким устьем, впадая в океан тишины. Вийон завершил печальную декламацию и улыбнулся, запрокинув голову вверх, не сомневаясь в произведенном эффекте. Его стихи некогда покоряли пьяниц и шлюх, кабатчиков, могильщиков, извозчиков, придворных и нотариусов, которые разбирались в стихосложении и просодии ничуть не лучше, чем эмир и его подручные. Сила баллады не в витиеватом многословии и не в утонченных рифмах, а в голосе, который говорит, поет, ласкает. Именно он сводит людей, как мосты. Или как протянутые руки.
Публика замерла в тревожном ожидании. Эмир понимал, что зал покорён. Лучше явить милосердие к этому заключенному; добрым человеколюбивым правителем казаться куда выгоднее, нежели жестоким деспотом. Что даст ему, эмиру, казнь поэта? Не стоит портить такой замечательный вечер. Он с воодушевлением зааплодировал; окружение, настороженно следившее за его реакцией, взорвалось восторженными возгласами. Не правда ли, эмир — человек с прекрасным вкусом?
В центр зала вышли китайские акробаты. Уведенный за кулисы Франсуа перевел дыхание. Каждый раз он поражался, какое впечатление производит его декламация на самые грубые души. Простые слова, плавные интонации, пленительная музыка, ненавязчивая ритмичность волновали людей сильнее, чем какая-нибудь напыщенная театральная тирада или пламенная речь трибуна. Рондо, вызвавшие гнев судейских, не раз спасали его от виселицы. Церковников они пугали куда сильнее, чем кинжал на его ремне. Вот почему он оттачивал свое поэтическое дарование, как точат лезвие. Но достаточно ли оно остро, чтобы перерезать веревку, до сих пор связывавшую его с Шартье? Чтобы рассечь ткань, сотканную из хитрости и коварства, натянутую от Назарета до Флоренции, — ткань, за которой не видно его истинной судьбы?
Выходя из зала, Франсуа заметил среди гостей знакомый силуэт. Издалека ему не удалось как следует разглядеть черты лица, но человек весьма выделялся из толпы в однообразных восточных одеждах. Пестрые побрякушки, широкая шляпа с плюмажем — это был нелепый наряд итальянского дворянина.
На следующий день Колен и Франсуа вновь предстали перед трибуналом. За креслом кади стоял темноглазый мамелюк, заросший волосами, как дикарь. К его шлему была припаяна медная остроконечная пластина, закрывавшая нос и словно делившая надвое взгляд. Воин презрительно разглядывал обвиняемых, измеряя их, как снимающий мерки гробовщик. Когда Колен, в свою очередь, смерил мамелюка взглядом с головы до ног, тот ткнул его саблей прямо в живот. Колен радостно выпрямился, предвкушая хорошую потасовку. Но мамелюк сдержался. Больше всего его раздражала наглая ухмылка второго француза. Из-под нелепой треуголки он так дерзко разглядывал стражника, что тот начал терять самообладание. Судя по всему, негодяя было не удивить ни видом вооруженного воина, ни одеяниями судей. И он их явно не боялся, раз держался так вызывающе перед представителем халифа.
А вот кади на сей раз вел себя довольно любезно. Франсуа было знакомо такое выражение лица: снисходительное, даже доброжелательное. Оно, как ни странно, нередко встречается у тех, кто держит в своих руках чужую жизнь или смерть. Как и во время первого судебного заседания, прежде чем поднять голову и заговорить, судья долго и внимательно рассматривал лежавшие перед ним документы. Ткнув пальцем в один из параграфов, он показал его воину, тот кивнул головой в знак согласия.
— Неверный, ты хорошо дрался.
Не обращая внимания на полный ненависти взгляд Колена, судья продолжал благожелательно улыбаться. Мамелюк стоял навытяжку, сохраняя невозмутимость. Оба до странности походили на собственные карикатуры, словно, выполняя предписанные им обязанности, они сами над ними смеялись.
— Награда, которую обещал прево из Сен-Жан д’Акра за ваше пленение, довольно незначительна. Она едва покрывает судебные издержки и ваше содержание под стражей в халифате. Здоровяк мог бы стать гребцом на галерах. А ты? Уведите их.
Когда заключенные вышли, кади обернулся к воину.
— Сегодня утром Гамлиэль из Цфата заплатил выкуп. С какой стати этот раввин решил расстаться со своими деньгами?
— Иудеи, христиане, какая разница? Все они нечестивцы, высокочтимый кади. Вот что их объединяет.
— Прошу тебя, Сулейман, избавь нас от ханжества.
Воин выпрямился, нависая над судьей угрожающей тенью. Тот сохранил спокойствие. Взаимные ненависть и презрение египетских чиновников высшего ранга и мамелюков — вот на чем держался халифат. Связь куда более прочная, чем если бы она была основана на добрых чувствах.
— Этих людей объединяет любовь к книгам, высокочтимый кади.
— Что не предосудительно, если не наносит ущерб изучению Святого Корана.
Судья с задумчивым видом пригладил бороду. Большинство почтовых голубей, направленных в Иерусалим и из Иерусалима, перехвачено. Цфат и Тверия отправляют послания о покупке и продаже книг. Эта контрабандная деятельность нисколько не беспокоит охрану, которая привыкла получать свою долю. А вот неожиданный приезд французов требует особой бдительности. Если верить прево из Акко, это знаменитые разбойники. Но при задержании чужестранцы вели себя не так, как обычные бандиты, схваченные на месте преступления. Они явно были изумлены арестом и возмущенно сетовали на свою участь. Ну и конечно, то, что раввин из Цфата так быстро заплатил за них залог, тоже весьма странно. Во всяком случае, кади из Назарета был убежден, что дело не в краже. Пытать этих французов не имеет никакого смысла, правильнее отпустить их и проследить, куда они отправятся. До сих пор пленники шли не по тем дорогам, по каким обычно следуют паломники. Они избрали путь, который мог указать лишь тот, кто знает в этих краях все тропинки. Выходит, это отнюдь не безобидное паломничество на Святую землю. Кади задумался на мгновение, затем, даже не удостоив Сулеймана взглядом, приказал ему выпустить подозреваемых и идти по их следу.
Франсуа и Колена проводили к воротам крепости и выставили без особых церемоний. У крепостной стены в тени раскидистой оливы их поджидал секретарь Гамлиэля. Встав, он поприветствовал их, затем сдернул салфетку с подноса с разнообразными яствами.
— Шалом! Мир вам, господа!
Колен и Вийон жадно набросились на копченую птицу, лепешки и засахаренные фрукты, а еврей тем временем ловко, как настоящий виночерпий, откупорил литровую бутылку вина.
— У моего хозяина прекрасные новости из Иерусалима.
— Мы и так уже натерпелись от твоего хозяина, — прорычал Колен.
Вийон принялся объяснять причину столь сильного гнева, но секретарь раввина слушал довольно рассеянно, злоключения французов даже забавляли его, а к приступу ярости, который и не думал сдерживать Колен, он отнесся равнодушно. Предательство флорентинца, похоже, тоже не слишком его удивило.
— Ваша смелость достойна похвалы. То, как вы перенесли ниспосланное вам испытание, делает вам честь.
Эти слова поразили Франсуа и Колена, ведь «испытание» могло стоить им жизни. Что за извращенное удовольствие получали эти люди, подвергая смертельной опасности посланцев короля? Франсуа интересовало, не был ли кади из Назарета, милосердие которого он не мог себе объяснить, тоже участником этой хитроумной игры. А секретарь продолжал равнодушным и каким-то разочарованным тоном, словно оскорбленный неблагодарной миссией, доверенной ему хозяином:
— Мы должны были убедиться в вашей верности.
— Но у нас нет никакой гарантии вашей!
Французы были не в том положении, чтобы на чем-то настаивать. Они не могли вернуться на родину с пустыми руками, не рискуя попасть на виселицу. А коль скоро они оставались здесь, в чужой стране, лишенные денег и документов, их судьба находилась в руках Гамлиэля. Секретарь не удостоил их ответом. Он щелкнул пальцами — и появились два монгола, которые вели — почти несли — Айшу. В ее растерянном взгляде, направленном на Вийона и Колена, читался упрек. На теле виднелись следы побоев.
— С бедняжкой обошлись весьма сурово. Лучше ей не возвращаться в деревню, там ее ждут другие испытания. Подверглась ли она насилию со стороны мамелюков или нет, все равно она будет «грязной».
Вийон стиснул в неуклюжих руках мятую шляпу. Он наклонился к Айше и поцеловал ее пальцы. Она испуганно отпрянула. Вийон повернулся к секретарю: «грязная» она или нет, он не бросит ее на произвол судьбы. Колен неодобрительно взглянул на друга: женщина будет только притягивать неприятности. Не слишком беспокоясь о судьбе рабыни, секретарь решил прекратить эти излияния чувств. Нужно было как можно скорее покончить с делами.
— Снимайте эти лохмотья. Двое монголов напялят ваши тюремные тряпки, чтобы сбить с толку преследователей. Этим вечером они отправятся в Цфат. Вот ваша новая одежда и обувь.
— Я сыт по горло вашими мерами предосторожности! — прорычал Колен.
Секретарь сохранял спокойствие.
— И все-таки нужно быть осмотрительнее. И не из-за мамелюков, а из-за шпиков Ватикана, которые шныряют здесь, в Назарете. Они наверняка пронюхали о вашем приезде на Святую землю.
— Не забывай, что меня послал епископ Парижский!
— Которому, разумеется, не доверяет ни один раввин.
Франсуа перехватил руку Колена, иначе тот придушил бы несчастного. Отступив на несколько шагов, секретарь указал пальцем на высокого худого парня в красном шарфе, завязанном узлом вокруг головы. Его длинные ноги были обтянуты рваными, обтрепанными по краям пиратскими штанами. Два больших пальца с черными ногтями выглядывали из дырявых сапог, которые явно знавали лучшие дни и другого владельца. Он стоял, прислонившись к дереву, покусывая гнилыми зубами соломинку.
— Джануш будет вашим проводником. Кочевник на дорогах привлекает меньше внимания. Он должен будет отвезти вас к Гробу Господню. Потом мы пришлем других провожатых.
По знаку секретаря Джануш приблизился, к его лошади были привязаны два ослика. Колен отказался брать поводья, которые протянул ему цыган. Джануш настаивал. Колен ругался, Джануш сердился, и это продолжалось довольно долго.
— Надо принять с благодарностью, — сказал Франсуа.
— Еще чего! Ехать по Галилее на осле?
— Совсем как наш Спаситель.
— Этот хромает. Я возьму другого.
Секретарь растерянно наблюдал за происходящим. Чужестранцы все время бранятся из-за ерунды. Нет чтобы обсуждать что-то серьезное, свою миссию, например. И слишком много пьют вина. Как жалок, должно быть, король Франции! Достаточно взглянуть на его посланников. Однако равви Гамлиэль относится к ним с уважением. Он уверяет даже, что их послало Провидение. Чтобы в этом убедиться, он и подверг их такому тяжелому испытанию. В их приезде сюда, в Иудею, он видит Божественное предзнаменование. А мессир Федерико с самого начала был уверен, что они выпутаются.
— Мой хозяин договорился, чтобы вам открыли ворота Святого города.
— В которые каждый день входит любой погонщик верблюдов!
— Другие.
— Какие же?
Еврей посмотрел Колену и Франсуа прямо в глаза, в очередной раз возмущаясь их дерзостью.
— Тайные ворота Иерусалима.
Забравшись на ослика, Колен чуть не опрокинулся навзничь. Его длинные ноги повисли вдоль боков несчастного животного, касаясь земли. Отказавшись от помощи Франсуа, Айша легко вскочила на спину лошади позади Джануша. Спасенные, ведомые цыганом, оставили позади башни Назарета, стремясь добраться до ближайших садов. Скорчившись, Колен сидел на осле и выразительно гримасничал при каждом резком движении. Франсуа ехал бодро, вдыхая аромат опунций и диких лимонных деревьев.
В самые жаркие часы дня не видно было ни одной живой души. В полях бродили одинокие стада, похоже, брошенные на произвол судьбы, пока пастухи и собаки дремали в тени олив. И даже когда солнце начало садиться, лаская окрестные холмы последними лучами, вечер не принес целебной прохлады.
Какое-то время Джануш ехал вдоль горного хребта, затем свернул на обрывистую тропинку, ведущую к Тивериадскому озеру. Пробираясь среди мелкой поросли, за всадниками следил молодой пастух. Внезапно он сел на корточки, прячась за кустом. Убедившись, что цыган направляется на юг, рывком вскочил и, петляя словно кролик, побежал предупредить Сулеймана.
Медленно передвигаясь по знойной пустоши, выбирая лощины и овраги, где было уже темно, Джануш наконец добрался до высокого отрога, откуда виднелись далекие очертания озера. Его спутники, храня молчание, залюбовались невероятным библейским пейзажем. В вышине, описывая широкие круги, парил ястреб, он ткал узор своего полета на невидимом полотне неба, обшаривая взглядом водную поверхность в поисках дичи. Галилейское море, как называют это озеро иудеи, простиралось до самого горизонта, окаймленное дикими тростниками и плакучими ивами. Белые купола Тверии светящейся пунктирной линией размечали его западный берег. На востоке к облакам поднималась мрачная громада Голанских высот, накрывая грозной тенью их безмятежное шествие. Напротив, вдалеке, там, где водные испарения сменялись песчаной дымкой, начиналась Иудея.
Когда стемнело, путники расположились у огня. Айша держалась в стороне, она дрожала, силы покинули ее. Франсуа протянул ей кусок шерстяной ткани, защищавшей спину его осла от грубого кожаного седла. Джануш осторожно, чтобы не напугать ее, положил бурдюк на землю.
Вийон прутиком ворошил угли. Полыхавшие, корчившиеся в огне листья напоминали ему пестрые одеяния мессира Федерико, а потрескивание хвороста — его дьявольский смех, до сих пор звучавший в ушах. Он пытался понять, почему на них донесли, причем Гамлиэль наверняка был к этому причастен. Он не сомневался, что пребывание в тюрьме у мамелюков имело определенную цель: отдать их во власть раввина. Хотя их арест был огромным оскорблением для Людовика XI, почему-то казалось, что это не повлияет на исход переговоров — все будет идти как предусмотрено. Франсуа подозревал: совершенное Гамлиэлем не было простым актом устрашения, за этим что-то крылось. Он размышлял о своем странствии: от парижской улицы Сен-Жак до Генуи, от Акко до галилейского монастыря и Цфата и особенно поездка верхом по Святой земле к Иерусалиму — эта долгая дорога была начертана не случайно. Франсуа задался вопросом: а что, если внезапное появление Айши на его пути тоже было чьим-то умыслом?
Рыночные прилавки в Тверии, фермы Иорданской долины… Джануш и Колен везде оставили след. Они воровали кур, яйца, головки чеснока, перец, висевший связками на порогах сараев, а для Айши даже выстиранное, сохнувшее на веревках белье. Вийон удивлялся, почему, несмотря на все эти мелкие кражи и на подозрительный вид путников, ими не заинтересовался ни один патруль. Всем известно, что патрульные при каждом удобном случае дерут три шкуры с паломников и бродячих торговцев. Он подумал, что, наверное, им не надо опасаться мамелюков, пока те не узнали, зачем они здесь. Если только Джануш с ними не заодно: третьего дня Колен видел, как цыган разговаривает с двумя мамелюками, которые, заметив кокийяра, тут же исчезли. Он был озадачен этим происшествием, но в дороге все постепенно забылось.
Франсуа удивлялся, как Джануш и Колен умудрялись понимать друг друга. В ход шло все: жесты, пинки, хриплые гортанные звуки. Они говорили о лезвиях кинжалов и выездке лошадей, о коже, из которой шьют сапоги, и о приемах рукопашной борьбы. С видом знатоков они сравнивали рубцы и шрамы, уважительно щупали друг у друга бицепсы. Они гримасничали, кричали, цокали языком, постоянно друг друга окликали: эй, Жанюш! эй, Колино!
Чтобы дать отдохнуть животным, Джануш и Колен иногда спешивалась и шли впереди быстрым шагом. Франсуа и Айша держались сзади и, словно соблюдая правила какой-то тайной игры, старались не приближаться друг к другу. Она опускала глаза, заметив его быстрый взгляд, вздрагивала, когда он случайно касался ее рукавом, без улыбки принимала цветок, сорванный по дороге. До сих пор ее внимания добивались лишь неуклюжие крестьянские парни из Цфата, теперь же за ней ухаживал галантный мужчина, и нежный, и очень мужественный. Ее простодушное невинное кокетство, печальный взгляд, изящные движения, которые так странно было видеть у рабыни, обезоруживали Вийона — опытного соблазнителя, привыкшего к легкой добыче. Борьба шла не на равных. Франсуа сомневался, колебался, вздыхал. Он боялся сделать неверный шаг, между тем как Айша, простодушная маленькая дикарка, никогда не была так уверена в своей привлекательности. Она ступала по горячей земле, впервые чувствуя себя хозяйкой собственной судьбы.
На третий день они добрались до Бейт-Шеана. Джануш, опасаясь войти в город, наверняка охраняемый мамелюками, предложил своим спутникам присоединиться к каравану, который двигался вдоль крепостной стены. Длинная цепь верблюдов, лошадей, ослов, мулов тянулась до самого горизонта, поднимая гигантское облако пыли. Крики людей, рев животных, ритмичный стук сотен деревянных башмаков, звяканье сбруи — все сливалось в дьявольский гвалт. Никто не заметил, что к шествию присоединились четверо чужаков.
У погонщиков верблюдов были раскосые глаза и обветренная кожа азиатов, а вот рабы, которых они тащили на веревках, казалось, были свезены со всех концов света. Вийон, повергнутый в изумление, смотрел, как проплывают перед ним мешки с пряностями и тюки шелка; подбитые гвоздями сундуки, закрепленные на вышитых седлах верблюдов; роскошные плащи торговцев, покачивающихся на мулах, чья упряжь была украшена разноцветными кистями и колокольчиками.
С крепостной стены за колонной наблюдали мамелюки. Вийону показалось, что их начальник указал пальцем на Айшу и захохотал. Молодая женщина, покраснев, опустила голову и так и ехала, не поднимая глаз.
Франсуа внимательно осматривал окрестности. Ему так хотелось заставить эту землю заговорить! Иногда он даже слышал ее шепот в шелесте листьев, она окликала его хлопаньем крыльев, ободряла дыханием горячего ветра. Но он не понимал, что она хочет ему сказать. Он слышал, как переговариваются путешественники, как они молятся или кричат на разных языках: ему чудились сирийский, хинди, финикийский. Может быть, один из них говорит на таинственном языке, который Вийону неведом?
Айша ехала совсем близко. Она расслабленно покачивалась на спине ослика, черные волосы развевались в жарком мареве, словно ее баюкала музыка, которую она одна и слышала. Айша разглядывала низкорослые растения, порой ее взгляд задерживался на груде камней, останавливался на каком-нибудь следе животного, поднимался к верхушке миндального дерева. Казалось, она видит многое такое, что ускользает от Франсуа, словно язык песка и терновника был ей хорошо знаком.
Вийон рассматривал фруктовые сады у подножия холмов, виноградные лозы на склонах, а выше — бурые камни отвесной скалы; он теперь пытался смотреть на этот край другими глазами, глазами Айши.
На рассвете пятого дня Джануш решил отделиться от каравана, продолжившего свой путь к порту Яффы. Он повернул налево, спустившись в овраг, который, уходя вглубь и извиваясь во все стороны, прокладывал себе путь по сухой каменистой земле. Это было пересохшее русло реки. После каждого изгиба склоны оврага обнажались все больше, пока не исчезла вся растительность, словно колючие кустарники осознали наконец что этот узкий проход никуда не ведет. Но Джануш продолжал уверенно двигаться по этому лабиринту. Он дал знак выбираться оттуда лишь через несколько часов, заставив животных карабкаться по крутому, осыпающемуся склону, спотыкаясь о горячие камни. Оказавшись наверху, цыган, еле держась на изнуренной лошади, указал пальцем на далекое плато, залитое слепящим светом. На его вершине в жарком мареве колыхались мрачные зубчатые стены. Изнемогая от усталости, Джануш почти прохрипел:
— Иерусалим…
Узкие улочки разматывались каменистой лентой, постоянно меняя направление. Темные силуэты проворно передвигались вдоль стен. Немногочисленные дети, которые встречались на пути, были хилыми и рахитичными, они играли среди мусора и кричали на разных языках: на арабском, еврейском, армянском, греческом. Подростки передразнивали надменного, пышно одетого воина, потом с криком улепетывали, прячась во дворах. Дети помладше, присев на корто�
…Написанное стихотворение – всего лишь веха, переправа, межевой столб на бескрайнем поле, коим является жизнь поэта.
Тристан Тцара. Предисловие к «Завещанию» Франсуа Вийона (1949)
.
Raphaël Jerusalmy
© 2008, Raphaёl Jerusalmy
© Éditions Actes Sud 2013
Published by arrangement with Lester Literary Agency
© А. Н. Смирнова, перевод, 2020
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2020
© Издательство Ивана Лимбаха, 2020
Перевод с французского Аллы Смирновой
Raphaёl Jerusalmy La confrérie des chasseurs de livres Roman Actes Sud Arles 2015
Франсуа Вийон, родившийся на закате Средневековья, – первый поэт Нового времени. Он автор знаменитой «Баллады повешенных» и «Баллады о дамах былых времен». А еще Вийон – известный разбойник и вор. В 1462 году в возрасте тридцати одного года он был арестован, подвергнут пыткам и приговорен к повешению. 5 января 1463 года парламент отменил судебное решение и изгнал Вийона из Парижа. Что с ним стало впоследствии, никому не известно…
В слуховом окне появилась красная физиономия стражника. Прищуренные глаза вглядывались в темноту. Даже через дверь было слышно, как позвякивают ключи. Франсуа затаил дыхание. Дверь внезапно распахнулась, впустив в камеру слепящий свет факела. Франсуа свернулся клубком у влажной стены, а на пороге уже вырос сутулый тюремщик с болтающимся на поясе хлыстом. Затем в камеру вошли два лакея в ливреях, поставили небольшой столик с витыми ножками. Пока один с нескрываемым отвращением на лице сметал веником в угол солому и экскременты, второй внес два обитых тканью стула и большую вышитую скатерть. Очень ловко, не делая ни единого лишнего жеста, он аккуратно разместил на столике фаянсовые тарелки и блюда, серебряные приборы, корзинки с печеньем и фруктами, поставил два медных подсвечника, стеклянный графин и глиняный кувшин. Слуги ни единым взглядом не удостоили заключенного, который растерянно наблюдал за их действиями. Закончив работу, они удалились, так и не вымолвив ни слова. Тюрьму окутала ночная тишина. Даже крысы прекратили свою возню в щелях толстых стен.
Тьму дверного проема внезапно озарил силуэт, закутанный в белый льняной стихарь. В одной руке человек держал самшитовые четки, в другой – фонарь, в лучах которого ярко алел вышитый на груди крест.
– Гийом Шартье, епископ Парижский, – представился посетитель, жестом приказывая охраннику снять с заключенного кандалы.
Его преосвященство сел и налил вина. Ничуть, казалось, не обескураженный вонью и грязью, он учтиво предложил гостю присоединиться. Франсуа с трудом поднялся, одернул рубаху, пытаясь спрятать рубцы от ран, неловко пригладил волосы, расправил плечи, ему даже удалось изобразить нечто вроде улыбки. Епископ протянул ему жареную индюшачью ножку. Франсуа жадно схватил ее и, пока Гийом Шартье излагал цель своего визита, обглодал до костей.
Каждое слово прелат выговаривал очень мягко, со спокойной невозмутимостью, свойственной служителям Церкви. В затхлом воздухе камеры сладкий голос разливался, как ладан. Франсуа с трудом заставлял себя слушать епископа. Винные испарения щекотали ему ноздри. Между большими кусками мяса и жадными глотками бургундского он едва улавливал обрывки слов. Следовало, однако, проявить больше внимания, поскольку Шартье, подчеркнув, что обладает всеми полномочиями посланника короля, заговорил о возможности избежать виселицы.
Потянувшись к отбивной из молодого кабана, Франсуа опрокинул полный кувшин соуса из трюфелей. Глуповато посмеиваясь над собственной неловкостью, он искоса взглянул на прелата. Сейчас был самый подходящий момент всадить вилку в сердце нежданного гостя.
Гийом Шартье ожидал более теплого приема, он рассчитывал, что благодарная аудитория станет ловить каждое его слово. А перед ним сидел прожорливый мужлан с грубыми руками и, почти засунув физиономию в миску, жадно поглощал еду. Поручение, которое собирался доверить ему Людовик XI, требовало ловкости и сноровки. Малейшая оплошность – и разразится серьезный политический кризис, а то и вооруженный конфликт. А у этого заключенного репутация строптивца и бунтовщика. Впрочем, мятежный дух – как раз то, что надо епископу Парижскому, не зря он сделал ставку на этого человека.
Пока Вийон расправлялся с огромной порцией козьего сыра, Шартье достал из-под плаща книжный том – грубый переплет из свиной кожи безо всякого орнамента, на корешке жирными буквами выведено заглавие: Res Publica.
– Папский престол любой ценой хочет помешать публикации этого труда.
Шартье не без удовлетворения заметил, что Вийон оторвался от еды. При мерцающем свете свечи два человека переглянулись, словно заговорщики. Но не полумрак камеры способствовал их внезапному единению, такое родство душ возникает, если есть общая страсть, и епископ отбросил сомнения, он понял, почему удостоил смертника визитом: их роднила любовь к книгам, ко всему, что связано с книгами.
Франсуа выпрямился, вытер руки и взял фолиант, положенный Шартье на скатерть. Осторожно погладил обложку, осязая ее, как слепой, пробуя на ощупь текстуру, провел пальцами по обрезу, по складкам кожаного переплета. Когда он открыл книгу, его глаза засияли. Он бережно перелистал страницы. Прожорливый мужлан исчез словно по волшебству. Человек, который сидел сейчас перед епископом, держался уверенно и явно знал толк в книжном деле.
Забыв о знатном посетителе, Франсуа внимательно изучал качество бумаги, чернил. Страницы были заполнены латинским текстом, иногда встречались греческие термины. Строчки плотные и тесные, лишь небольшие интервалы между параграфами. В сплошном потоке слов – робкие знаки препинания. Грубая, некрасивая работа, книга словно сделана наспех. Это не манускрипт переписчика – шедевр каллиграфии, а какое-то нагромождение неуклюжих букв, неаккуратные строчки вкривь и вкось разбегаются на странице. Франсуа доводилось видеть такие тома в университетских библиотеках. Эти изготовленные на машине книги он находил довольно уродливыми.
Епископ кашлянул, чтобы отвлечь Франсуа от размышлений.
– Этот экземпляр продается из-под полы. Он сделан на станке некоего Иоганна Фуста, печатника из Майнца.
Франсуа положил книгу на стол и схватил зеленое яблоко. Он почти не слышал Шартье, чей монотонный голос не мог заглушить чавканья и хруста. Кислый сок щипал разъеденную нарывами слизистую, тюремная диета никому не идет на пользу. С отвращением он выплюнул все на пол. Шартье с сожалением понял, что перед ним неотесанный хам. Вийон, казалось, слушал вполуха, всем своим видом демонстрируя скуку. Епископ вновь принялся излагать суть возложенного на него поручения, все больше убеждаясь в бесполезности своего визита. Впрочем, он не мог вернуться ни с чем. Король по-прежнему был уверен, что Вийон – идеальный кандидат, хотя советники и пытались его разубедить.
Деятельность Иоганна Фуста давно возбуждала любопытство двора. Этот немецкий печатник открыл много мастерских в небольших городках в Баварии, Фландрии, на севере Италии. Похоже, печатные станки не приносили ему никакой прибыли. Однако их количество увеличивалось в пугающей прогрессии, словно войска захватывали все новые и новые территории. Какова же его цель? Согласно полученным сведениям, Фуст ежедневно терял деньги. В Майнце он брал заказы на Библии и религиозные труды, но в других городах его печатные станки производили книги совсем иного рода: сочинения древних греческих и римских авторов, современные трактаты по медицине и астрономии, которые, похоже, он один и мог раздобывать, причем источники их происхождения были неизвестны. Откуда он их берет? В сочинении «Государство», которое Вийон только что держал в руках, Платон излагает свое видение того, как дóлжно управлять городом. Этот текст укрепляет Людовика XI в его политических замыслах. Он также упрочивает статус французской Церкви, желающей освободиться от гнета Ватикана. Отсюда и оппозиция Риму. Отчего Фуст так упорствует в стремлении публиковать подобного рода сочинения, рискуя вызвать гнев инквизиции?
Франсуа склонился над фолиантом, оценивая, достаточно ли он тяжел, чтобы оглушить епископа. Потом он выразительно ткнул пальцем в мокрую стену камеры.
– Неужели в королевстве не хватает шпиков?
– Обличать этого печатника не надо, отнюдь, мэтр Вийон, нам необходимо с ним объединиться.
Франсуа, успокоенный, улыбнулся. Нелепо было бы нанимать его в качестве доносчика. Будучи не раз заключен в тюрьму и подвергнут пыткам, он не выдал ни одного из своих сообщников. Доносительство не входило в число его многочисленных пороков. Словно извиняясь за подобное подозрение, Шартье налил ему полный стакан виноградной водки.
Король Франции стремился ослабить власть Ватикана, дабы упрочить свою собственную. А книгопечатание, возникшее совсем недавно, подтачивало могущество папы. В отличие от монахов-переписчиков печатники Церкви не повиновались. Печатный станок мог бы упрочить господство того, кто будет его контролировать. К большому сожалению, во Франции таковых не было.
Епископ не отводил взгляда от Вийона, пытаясь полностью завладеть его вниманием. Он говорил тихо, почти шепотом. Бандиты и книготорговцы использовали одни и те же незаконные каналы для распространения своих товаров, подальше от глаз жандармов (конной королевской стражи) и цензоров. Одному разбойнику по имени Колен де Кайе из банды кокийяров[1] было доверено следить за деятельностью Иоганна Фуста. Вот уже несколько месяцев он шпионил за ним. Фуст открыл много типографий в соседних странах, но ни одной – во Франции. Колен де Кайе и порекомендовал своего доброго приятеля Вийона, тоже из кокийяров; он, как никто другой, смог бы убедить немецкого книгопечатника обосноваться в Париже.
– Выходит, его величеству нужны негодяи, так, монсеньор?
– Да, но негодяи образованные.
Франсуа кивнул головой, благодаря за комплимент. Он вернул экземпляр Res Publica Шартье, умолчав о том, что хорошо знаком с этим текстом и осознает его политическое значение не хуже, чем Людовик XI. В своем сочинении Платон описывает народ, которым во имя «всеобщего блага» правит монарх, имеющий больше власти и влияния, чем жрецы и богатые землевладельцы.
Вийон задумался. Амбиции молодого короля, стремящегося укрепить королевство, понять легко. Но какие цели преследует Фуст, обычный книгопечатник и книготорговец?
Епископ принялся барабанить по столу кончиками пальцев, на лице появилась недовольная гримаса. В растаявшем воске плавали свечные фитили. Их тонкие отблески плясали на прозрачной поверхности графина. Франсуа поднял голову, с дерзкой усмешкой покусывая губы.
– Скажите Людовику Благоразумному, что его верный слуга Вийон, хотя и очень занят, будет счастлив оказать ему услугу и отказывается от всякого вознаграждения.
Шартье тут же прекратил барабанить по столу, а недовольную гримасу сменила отеческая улыбка.
– Фуст и его зять собираются принять участие в большой ярмарке в Лионе. Твой приятель Колен будет ходить за ними по пятам. Как только король подпишет приказ о смягчении наказания, ты к ним присоединишься. Моя епархия даст тебе все необходимое, чтобы приманить этого книгопечатника. Еще вина?
Франсуа протянул стакан, напиток приятно зажурчал. Прелат и заключенный чокнулись с видом заговорщиков.
Опьяневший Франсуа с трудом сдерживался, чтобы не вскочить со стула и не пуститься в пляс. Опустив глаза, он всем своим видом изображал смирение и признательность, поглядывая на вышитую скатерть, остывшие блюда на подносах и на грудь священника – при каждом вдохе на ней вздымался ярко-алый крест. Он понимал, до какой степени Гийом Шартье его ненавидит. И завидует ему. Потому что из них двоих, сидящих сейчас в этой камере, по-настоящему свободным, безо всяких цепей и оков, был как раз Франсуа, он всегда был свободным.
Шартье резко поставил стакан и распрощался. Белый стихарь на мгновение застыл в дверном проеме, прежде чем прелата поглотили сумерки. А вдруг Вийону все это приснилось? Удастся ли ему обмануть виселицу? Стоит ли доверять словам этого чертова интригана? Все равно он останется под охраной. Впрочем, ради такого ужина можно заключить сделку с самим дьяволом.
В соусе еще плавало немного холодного мяса. Погасли свечи, и в камере стало совсем темно. Это было на руку Франсуа: нож для хлеба и две серебряные ложки можно было незаметно спрятать под лохмотьями.
По-прежнему стоя на пороге, тюремщик зевал от усталости. За стенами тюрьмы расползался ленивый туман, медленно перебираясь через крепостные валы. Наверху уже ясно можно было разглядеть вытянувшиеся в линию бойницы, подернутые ночным инеем. Над крышей донжона раздавались первые крики ворон. Вдалеке колокол звал к заутрене.
Франсуа Вийон еще не написал своей последней баллады.
Под напором ветра резко распахнулась дверь таверны. Водяные брызги и крупные градины намочили опилки и солому, которыми был устлан каменный пол. Заворчали собаки, взревели пьяницы, попрятались под столы кошки. Вдруг разгорелся огонь в очаге, и в красном отсвете заколыхались нечеткие тени. Раздались угрозы и проклятия. В дверях появился человек, с него стекала вода, а на шляпе и на плечах лежали градины, грубо обрисовывая их контуры. На какое-то мгновение он застыл неподвижно, не обращая внимания на царившее вокруг возбуждение, словно портрет во весь рост, вставленный в раму двери. Полы черного бархатного плаща развевались за спиной, как большие крылья. Два штриха словно прорезали этот бесцветный силуэт-призрак, столь неуместный здесь: тусклая безжизненная улыбка и чуть ниже – молочно-белый отблеск лезвия кинжала.
Человек в глубине зала улыбнулся: даже стоя спиной к двери, он понял, кто вошел. В руках он держал кувшин и стакан. Из фаянсового носика полилось темное, почти чернильного цвета вино с резким запахом.
– Добрый вечер, мэтр Колен.
Колен де Кайе уселся напротив приятеля. С широкого плаща стекала ледяная вода. Вийон схватил стакан, одним глотком опорожнил его, распрямил спину и чуть отступил, давая как следует себя разглядеть. После стольких месяцев одиночества так приятно почувствовать внимание старого товарища. Осторожно поставив стакан на стол, Франсуа молча наслаждался этим моментом дружбы. Прожилки на деревянном столе, от которых Вийон не отрывал взгляда, походили на реки, нарисованные на карте незнакомой страны. Еще на этой карте он различал дороги, где они с Коленом устраивали ловушки, леса, где они скрывались, когда жандармы гнались за ними по пятам, деревушки, где их дожидались Марион, Марго, Кюнегонда. Каждое жирное пятнышко – это остров, каждая капля вина – пруд, на берегу которого стоит замок. Такие столы в тавернах – словно верные спутники Вийона в его странствиях. Сколько он их перевидал! Они утешали его, давали силы, принимали на себя его радости и боль, выслушивали сетования, молча терпели насечки, которые он любил делать ножом. Кракелюры – некий тайный язык, ведомый лишь посвященным. Они незаметно подсказывают вам слова и фразы. Не говоря уже о том, что крепкая текстура столов являет собой прекрасную поверхность для письма.
Колен молча смотрел на старого друга. Он давно привык к таким моментам молчания, когда Франсуа покидает его, уносясь в какие-то дали, похоже, общается с ангелами. Или со своим демоном. Колен не сердился на него за это, душа Франсуа – странница.
Буря снаружи стихла. В полной темноте возобновилась работа. Колен слышал глухие удары молотка, хриплый скрежет механизмов, приглушенные приказы бригадиров, крики ослов, которых освобождали от ноши, вопли коммивояжеров на венецианском, немецком, арабском языках. Завтра на заре во что бы то ни стало начнется Лионская ярмарка.
– Ты беспокоишь меня, Франсуа. Я думал, ты угостишь публику какими-нибудь ловкими куплетами. Школяры тоже удивлены твоим молчанием. Они надеялись услышать новые вирши, сочиненные в тюрьме, мятежные песни. А ты ни мычишь, ни телишься.
– У школяров давно уже другие песни. Книготорговцы списали меня со счетов.
– Ошибаешься, Вийон. Твои песни распевают во всех кабаках. Стихи продаются повсюду из-под полы. Их передают друг другу придворные, декламируют в салонах. И даже судейские не отказывают себе в удовольствии!
Колен открыл котомку, достал оттуда кусок сухой колбасы, нарезал тонкими кружочками. Франсуа жевал, следя взглядом за снующей туда-сюда служанкой, – видимо, размышлял о том, как проведет ночь. Над заляпанным фартуком женщины свисала морщинистая грудь.
– Мне стукнуло тридцать два, мой славный Колен. От дуэлей и любовных историй остались одни шрамы. А от моих воровских трофеев – ни единого экю…
Колен слишком хорошо знал друга, чтобы попасться на эту удочку.
– Зато у меня теперь есть вот это!
Вийон протянул список отобранных Шартье произведений, которые должны были соблазнить Иоганна Фуста и побудить его поставить свои печатные машины на службу французскому двору. Это были тома из королевских архивов, а также из тайных собраний Парижской епархии. Каждому произведению сопутствовало описание, причем весьма лаконичное, так что лишь посвященный понимал, какую ценность представляют собой эти труды. Колен быстро просмотрел скучный перечень, решительно не понимая, что могло вызвать такой восторг.
– Еще глоток?
Франсуа наполнил стаканы, свой поднял торжественно, как чашу. Колен бросил смущенный взгляд на соседние столы. Он без труда распознал среди посетителей прибывших на ярмарку чужестранцев: они были одеты в камзолы редкого плетения или шерстяные плащи, на головах – капюшоны или шляпы самых нелепых форм. Приехали ли они из Фландрии или Сарагосы, были бандитами с большой дороги, клириками или торговцами – у всех у них на поясе висели дубинки или кинжалы. Имелось и другое оружие, причем никто не скрывал его наличие, оно оттопыривало полу плаща, выглядывало из голенища сапога, вырисовывалось под рукавом камзола. Крестьяне, чувствовавшие себя неловко, горбились за столами, переговаривались на местном наречии, стараясь не встречаться взглядами с пришлыми. Только трактирщик, радостно распихивавший по карманам звонкие монеты всех стран, казался приветливым. От столика к столику вихляющей походкой переходила горничная, стараясь приманить клиентов. Колен вновь недоверчиво взглянул на листок пергаментной бумаги у себя в руках и чокнулся с приятелем. Вийон стукнул кулаком по столу, указывая на набитый людьми зал.
– Ты держишь в руках судьбу этих людей, несчастный бродяга!
Приятели провели ночь за выпивкой. Франсуа тщетно пытался объяснить Колену истинную цель их миссии. Колен не желал понимать, каким образом список книг может изменить судьбу этих людей: крестьян, лавочников, солдат-наемников. Он внимательно вглядывался в листок, вчитывался в названия, все без толку. Еще Франсуа без конца твердил ему, что дело не в текстах, и это смутно тревожило Колена. Приятелей выбрали Шартье и сам король, чтобы они помогли удовлетворить их нынешние амбиции. Книги из бумаги или из шкуры животных представляли собой оружие. Но что это была за война?
Таверна постепенно опустела. Колен терпеливо выслушал от Франсуа последние инструкции и вышел под моросящий дождь. Закрывая за собой дверь, он увидел, как Вийон заигрывает со служанкой, а та глупо хихикает.
Окутанная плотным утренним туманом, просыпалась рыночная площадь. Звуки, поначалу робкие и разрозненные, клевали зернышки тишины: колокольчики, звеневшие на шеях у животных, мелкий камешек, заскрипевший под тележным колесом, какая-то мелкая вещица, шевельнувшаяся на ветру. Люди еще не разговаривали, скованные утренней дремотой, они таращили заспанные глаза, выхватывавшие из серой мороси редкие цветовые пятна: красный бант, зеленую шляпу, пурпурное знамя. Из боковых улочек на ярмарочную площадь десятками стекались лоточники и оптовые торговцы. Вскоре к ним присоединятся рабочие и погонщики мулов, наемники и стражники. Со всех сторон зазвучат крики зазывал и звон монет. Этим утром начнется новая эра, когда предметом продажи станет все.
Деревянные подмостки сотрясались под весом ящиков и кувшинов. Воздух был наполнен ароматами пряностей и эфирных масел, винными парами и едким запахом краски. На Колена набросились вербовщики, они окликали его, тянули за руки, нисколько не напуганные его гигантским ростом. Он ускорил шаг, вклиниваясь в толпу зевак, прошел мимо навесов, откуда свисали ткани и ковры. Проходя по центральной аллее, Колен заметил лоток с товаром, приглушенные цвета которого диссонировали с буйным многоцветьем шелковых тканей. Тихо переговаривались клиенты и продавцы, не обращая внимания на крики и смех вокруг. Скромная табличка с готическими буквами сообщала: «Иоганн Фуст и Петер Шёффер, книгопечатники». На длинных, плохо оструганных и наспех отполированных деревянных полках вперемешку валялись свитки пергамента и книги в кожаных переплетах.
По ту сторону прилавка худой парень в некогда богатом, а теперь латаном-перелатаном одеянии, положил набитый книгами сундук у ног старика с аккуратной бородкой. Сухие старческие руки, погрузившись в ящик, принялись со знанием дела перебирать тома. Затем книготорговец выпрямился и назвал цену. Явно смущенный, дворянчик отказался. Старик настаивать не стал. Чтобы положить конец сомнениям, он просто развязал бархатный кошелек, понимая, что влезший в долги молодой человек не сможет долго сопротивляться при виде пригоршни серебряных монет. Проигравший эту битву дворянин сунул в карман деньги, не соизволив даже пересчитать, быстро развернулся и ушел, пытаясь принять надменный вид, подобающий его высокому происхождению. Колен подошел к Фусту. Он впервые увидел так близко того, кого выслеживал уже несколько месяцев. Нерешительно протянул список книг. Старый торговец поначалу бросил на листок небрежный взгляд. И вдруг, резко отшатнувшись, недоверчиво уставился на Колена и какое-то время молча его рассматривал.
На деньги, полученные от Гийома Шартье, Вийон оделся во все новое. Купил две пары штанов, две рубашки и плащ, подбитый мехом выдры, – всё невыразительного серого цвета, чтобы дольше казалось чистым. С потолка лавки свисали великолепные головные уборы. Несмотря на настойчивые уговоры лавочника, Франсуа так и не расстался со своей старой шляпой – неопределенного цвета (когда-то она, возможно, была зеленой), из мятого фетра, с загнутыми вверх тремя углами. Эта забавная треуголка[2] благополучно пережила множество злоключений и горестей, каждая ее складка, как морщинка на родном лице, хранила воспоминание. Вийон не променял бы ее ни на какую другую. Эта шляпа была словно якорной цепью, связывавшей его с прошлым.
Еще он зашел в цирюльню, где его тщательно выбрили, подстригли ему волосы до воротника и замазали гипсом дыры в зубах. Цирюльник был чрезвычайно раздосадован: большая ярмарка с ее зазывалами отбирала у него клиентов. Находились даже шарлатаны от медицины, имевшие наглость утверждать, будто умеют чинить зубы лучше, чем он!
Вернувшись в трактир, Франсуа поднялся на самый верх и вошел в маленькую, затхлую, скудно обставленную комнатушку. Колен ждал его, сидя на колченогом табурете. Вийон дотронулся до его плеча, затем вытащил из-под кровати котомку. Книги были здесь. Оставалось только ждать.
Ближе к полудню Франсуа услыхал, как приближаются тяжелые шаги и стучит трость. Колен вскочил еще до того, как эфес шпаги прикоснулся к заплесневелой деревянной двери. Он попытался изобразить нечто вроде поклона, предложил гостю единственный стул со спинкой, изо всех сил стараясь выглядеть учтивым и любезным.
– Фуст. Иоганн Фуст. Золотых дел мастер и печатник из Майнца.
Франсуа, сидевший с поджатыми ногами на соломенном тюфяке, встретил посетителя куда менее радушно, чем Колен, разглядывал его настороженно и недоверчиво. Лицо человека, разменявшего седьмой десяток, немецкая надменность, безупречное платье добропорядочного буржуа не усмирили его тревоги. Пришедший, со своей стороны, тоже разглядывал хозяина комнатушки, сбитый с толку его непрезентабельным видом. Дерзкий. Явно себе на уме. К тому же парень наверняка с похмелья. Во всяком случае, ни внушительного вида туша возле двери, ни этот чумазый бродяга не напугали старого печатника. Не в первый раз он имел дело со скупщиками краденого. Он повидал всяких: священников, лишенных сана, молодых людей из хороших семей, погрязших в долгах, вернувшихся с войны солдат. У самых прекрасных книг часто бывает печальная судьба. Они попадают в руки простофиль, которые недоумевают, зачем терять время, их читая, и тем более – зачем тратить на их приобретение столько денег. И таким вот образом распространяются и передаются от одного к другому знания: книги крадут, продают с торгов после банкротства, получают в наследство. К большой радости книготорговцев.
Вийон прекрасно понимал, что гость чует прибыль. Однако следует играть по правилам, пусть Фуст думает, будто он самый хитрый, ловкий, во всяком случае, самый опытный. Франсуа никогда не выпячивал свою ученость – и неоднократно заставал врасплох университетских профессоров и судейских. Он не пытался извлечь доход из познаний, напротив, он скрывал их за простоватым видом, они должны были сослужить ему службу в нужный момент. Это было что-то вроде тайного укола шпагой, которого никто не ждал: он швырял подходящую цитату в лицо знатному противнику, как бросают нож в мишень, – непринужденно и точно в цель. Внезапному нападению он научился не из книг. Вийон приобрел боевой опыт в многочисленных потасовках и уличных стычках с противниками, к которым испытывал уважение, не то что к придворным и клирикам.
Как бы то ни было, Фуст не показал виду, что такой прием задел его. И это расположило к нему Франсуа. Старик непринужденно уселся, небрежно положил на пол трость, неторопливо стянул перчатки. Хотя одежда его отличалась суровой простотой, на пальце он носил кольцо с неграненым ярким рубином. На тусклом золоте был высечен дракон со сверкающими крошечными глазками из стразов. В когтях чудовище крепко держало драгоценный камень. Из раскрытой пасти струйкой эмали вырывалось пламя.
Не вставая с места, Франсуа открыл котомку и достал фолиант. Глаза Фуста вспыхнули. Впалые щеки, казалось, втянулись еще сильнее, ноздри искривленного носа раздулись, словно у хищника, почуявшего добычу. Франсуа оставался неподвижен, так что печатнику пришлось склониться очень низко, он чуть не упал со стула. Наконец Фусту удалось заполучить книгу. Он жадно схватил ее и тут же ткнул пальцем в имя, вытисненное на обложке: Кёнхан.
– Автор, надо полагать?
Франсуа догадывался, что его собеседник знает ответ. Он кивнул головой в знак согласия.
Фуст старался сохранять невозмутимость. С делано равнодушным видом он принялся перелистывать страницы. Капельки пота блестели на его изборожденном морщинами лбу. Поначалу он испугался, что для этого экземпляра «Чикчи симгён»[3] использовались буквы из терракоты или фарфора. Но нет, перед ним было издание 1377 года, отпечатанное в Корее при помощи комплекта подвижного металлического типографского шрифта. У него уже был один такой экземпляр, принесенный пятнадцать лет назад евреем, прибывшим в Майнц со Святой земли. Фуст был поражен качеством чернил, четкостью оттиска и изяществом букв. Еврей хотел знать, способен ли Фуст, золотых и серебряных дел мастер, воспроизвести сплав корейского шрифта, и могут ли его зять Петер Шёффер и его помощник Иоганн Генсфляйш, известный также под именем Гутенберг, сделать машину, позволяющую использовать полученный таким образом шрифт. Первый печатный станок был слишком ненадежным и хрупким, чтобы можно было печатать на обычной бумаге, шершавой и неровной, на которой плохо держались чернила, – необходима была более качественная китайская бумага. Еврей внес задаток и пообещал, кроме того, поставлять редкие, еще не изданные тексты для первых опытов.
Иоганн Фуст отложил книгу и попросил, чтобы ему дали посмотреть рукопись, описание которой изрядно его удивило. Франсуа вновь порылся в своей котомке и достал изъеденный временем свиток. Грубое письмо, к тому же множество ошибок. Халтурная работа переписчика, спешившего закончить заказ? Нет, старый книгопечатник был отнюдь не глуп. Сняв кольцо, он сильно нажал пальцем на голову вытисненного на золоте дракона. Золотые когти тут же разжались, высвободив неграненый рубин. Фуст извлек камень из оправы, в которую тот был вставлен, и положил его на пергамент. Склонившись к бумаге, он медленно стал перемещать рубин по строчкам, убеждаясь, что слова на велени были процарапаны. Пораженный Франсуа заметил, что красный камень, плотный и хорошо отполированный, увеличивает каждую деталь.
Фуст вздрогнул от изумления: между неровными строчками он различил размытые контуры арамейских букв. Выходит, переписчик скоблил ножом пергамент не для того, чтобы его очистить и повторно использовать, а чтобы спрятать изначальные буквы, нанесенные пером, а затем скрытые под чернилами некоего малосущественного текста. Так иудеи прятали сочинения, которые хотели спасти от костров инквизиции. Эти простые методы использовались только для талмудических или каббалистических текстов, имеющих очень большое значение. Во времена Крестовых походов рыцари, сами о том не ведая, перевозили подобные произведения под видом молитвенников. Они полагали, будто из Иерусалима возвращают их на родину, в Авиньон или Франкфурт, даже не догадываясь, что служат посыльными, а книги предназначены для раввинов этих городов. Впоследствии надо было просто смыть чернила, чтобы открыть тайный слой рукописи. Теперь же ни о чем не подозревающие книгоноши Фуста распространяли по всей Европе подобные сочинения под видом псалтырей или католических требников.
В очередной раз внимательно рассматривая список, Фуст задавался вопросом, не заманили ли его в ловушку. Только очень могущественный человек может собрать столько раритетов. Это же целое состояние! Или это книги, конфискованные цензорами? В таком случае Вийон никакой не посредник, а полицейский агент.
Фуст перешел к делу: цена, способ оплаты, сроки доставки. Но сумма пока не прозвучала. Старик смотрел на необычного человека, расположившегося перед ним прямо на полу. Вийон сидел на корточках среди груды фолиантов в кожаных переплетах и свитков пергамента, как зеленщик на рынке среди своего товара. Но было видно, что эти прекрасные книги ему хорошо знакомы. Он так ловко с ними обращался! Его неряшливый внешний вид диссонировал с утонченными манерами и изящными жестами. Если бы не лукавый блеск в глазах, этот человек мог бы вызвать у Фуста доверие. Дерзкая усмешка в уголках губ не исчезала, даже когда он говорил, да он и не старался ее скрыть. Парень явно не был знаком с правилами приличия. Непохоже, чтобы он ломал комедию. Напротив, это Фуст чувствовал себя, словно на скамье подсудимых, его оценивали и подвергали испытанию. Ему как будто бросали вызов, предлагали сразиться, хотя ни к чему не принуждали. Наконец любопытство взяло верх над осторожностью.
– Могу я предложить вам деньги?
– Продавец не хочет денег.
Печатник из Майнца напрягся и уже готов был распрощаться, но Вийон похлопал его по руке, словно успокаивая. На губах все та же дерзкая ухмылка, лицо казалось хитрым и насмешливым.
– Он готов бесплатно отдать вам эти сочинения в обмен на ваши услуги.
Застигнутый врасплох немец пробормотал нечто невнятное. Вийон тут же изложил ему пожелание Гийома Шартье заполучить для своей епархии печатную мастерскую и некоторые неизданные сочинения. Чтобы не вспугнуть добычу, короля он решил не упоминать.
Фуст быстро произвел подсчеты, но сразу дать ответ не решился: предложение показалось слишком заманчивым, наверняка имелся подвох. Он попросил время на размышление, надо было посоветоваться с компаньонами, получить гарантии, но было понятно, что в голове у него одна мысль: как бы прибрать к рукам все эти книги, сваленные в кучу у ног Франсуа.
Старый книготорговец распрощался, пообещав ответить в ближайшее время. Когда он вышел из комнаты, Колен не смог сдержать радости. Франсуа остался сидеть, молча складывая бесценные тома обратно в котомку. Он не чувствовал себя победителем. Он досадовал, что ему приходится быть на побегушках у Гийома Шартье, что он вынужден покорно выполнять приказы этого лицемера-епископа. А главное – он предает книги.
Епископ Парижский, бранясь и чертыхаясь, перебрался через мостовую, стараясь не угодить в лужу. Рядом с ним семенили два монаха, тщетно пытаясь укрыться от дождя под полотняным балдахином, который скручивался и выворачивался во все стороны под порывами ветра. По сточным канавам улицы Сен-Жак неслись отбросы, которые прелат брезгливо отталкивал епископским жезлом. Иоганн Фуст поспешил распахнуть дверь своей новой лавки, а его зять, Петер Шёффер, уже стоял наготове со щеткой в руке, чтобы почистить забрызганную грязью митру.
Едва войдя в помещение, монсеньор Шартье заткнул нос. От терпкого запаха чернил и пота к горлу подступила тошнота. Фуст призвал рабочих к тишине, и те перестали стучать молотками. Вийон стоял, облокотившись на ручной пресс, на лице его была издевательская усмешка. Он держался чуть в стороне от остальных и не без удовольствия наблюдал за брезгливыми гримасами высокомерного священника, угодливыми улыбками Фуста, усталыми лицами подмастерьев, словно каждый пытался надеть выражение лица, подобающее его персонажу.
Шёффер поцеловал перстень его преосвященства и, не дожидаясь дальнейших указаний, начал экскурсию по типографии, явно гордясь своим детищем. Гийом Шартье последовал за ним, лавируя среди машин и стопок бумаги и рассеянно слушая объяснения. Рабочие стояли навытяжку и мяли в руках головные уборы. Осмотрев мастерскую, епископ торопливо перекрестил ее, благословляя, а один из сопровождавших его монахов в это время энергично тряс медным кадилом. Сияя от гордости, Шёффер вручил Шартье первое сочинение, опубликованное в Париже в год 1463 от Рождества Христова, одобренное королевской цензурой. Он торжественно объявил, что это есть краеугольный камень здания, которое, подобно Александрийскому маяку, озарит весь мир и будет способствовать славе Франции. Шартье, не слишком взволнованный этой речью, небрежно бросил книгу на липкий от смолы верстак.
Вийон с горьким чувством наблюдал за епископом, который так пренебрежительно провел обряд. Это важное событие, безусловно, заслуживало особой процедуры, куда более торжественной. Раздосадованный, он отошел вглубь помещения, где стояли неработающие печатные станки. Их была целая дюжина, они выстроились двумя параллельными линиями, и Франсуа прошел между ними, словно проводя смотр войск. Массивные, сделанные из тяжелого крепкого дерева, они щетинились смазанными жиром рычагами и рукоятками, в них чувствовалась пугающая сила. Они были накрепко приколочены к помосту, чтобы не тряслись во время печати. Горделиво стоя на своем возвышении, они казались величественными, словно статуи правителей. Вийон понимал, какое влияние эти станки окажут на судьбы людей. А еще они были немного похожи на него: с виду послушные, можно подумать, что ими легко управлять. Но они – как и Франсуа – будут служить не только Фусту или Шартье, не станут лишь инструментом для удовлетворения их амбиций, для политических и финансовых интриг, способом достижения их жалких целей. В станках слишком много силы, ее нельзя заставить работать только для пользы этих людей, нельзя лишить свободы, заключив в тюрьму или в мастерскую. В печатных станках Вийон внезапно увидел своих союзников, союзников своей поэзии. Они напомнили ему лошадей, которых он воровал, ломая глубокой ночью ограждение загона, обуздывая их порывы, смиряя их трепет, уводя их в сумрачные леса, все быстрее, все дальше. Может, эти машины тоже способны лягаться и вставать на дыбы?
Фуст велел рабочим вновь приниматься за работу и пригласил знатного гостя к себе в кабинет. Шёффер и Вийон последовали за ними, тщательно закрыв дверь. Старый книгопечатник уведомил Шартье, что арендовал все свободные помещения на улице Сен-Жак. К нему готовы присоединиться многие немецкие печатники, за исключением Гутенберга, его бывшего компаньона, который категорически отказывается открывать отделение в Париже из-за давней ссоры. Несчастный по уши в долгах. Он живет на скудную ренту, пожалованную ему архиепископом из Нассау, хотя мог бы пользоваться щедрым покровительством Людовика XI или Шарля Орлеанского, куда более сведущих в литературе, нежели какие-нибудь придворные викарии.
Не слишком заинтересовавшись рассказом Фуста, Вийон блуждал взглядом по книжным полкам вдоль стен. В дальнем углу в дрожащем свете свечи сверкнул украшенный гербом переплет. Сам герб – чеканка на чистом золоте – узнать было нетрудно: это был один из наиболее известных в христианском мире гербов, он принадлежал флорентийскому семейству Медичи. Как ни странно, девиза на нем не было. Вместо него на гербовом щите виднелся некий орнамент из более тусклого золота, не итальянский, не геральдический. Франсуа напряженно вгляделся в извилистый контур, и в какой-то момент ему показалось, будто он различает очертания семитских букв. Древнееврейские мотивы и причудливые арабески нередко использовались, дабы священные книги выглядели как Библия или восточные фолианты. Сцены из жизни Христа испещрялись иудейскими письменами, а также изображениями Сатаны. Но здесь смешение дворянских символов и еврейских мотивов, похоже, свидетельствовало об особом единстве, это был своего рода союз: два символа, итальянский и еврейский, переплетались, образуя единство.
Заметив изумление Вийона, Петер Шёффер резко вскочил с места. Он встал прямо перед Франсуа и, повернувшись к нему спиной, довольно долго с чем-то возился. Когда он сел, книги уже не было видно – она исчезла, спрятанная среди прочих. Тома, которые прежде валялись в беспорядке, теперь стояли ровными рядами. Свеча погасла.
Епископ начал проявлять нетерпение. Обычного процесса производства книг будет недостаточно. Король требует от Фуста не просто управления книгопечатной мастерской. Выбор пал на немца не потому, что тот ловко управляется с баночками типографской краски, а потому, что он первым стал издавать неизвестные тексты, которые могут дать Парижу преимущество над прочими столицами. Именно с помощью изданных здесь, на улице Сен-Жак, сочинений Людовик XI желает упрочить влияние Франции. Покровительство искусствам – самый верный признак процветания монархии и монарха, свидетельство его могущества. По крайней мере, именно эту мысль Шартье пытался внушить собеседникам, не раскрывая истинной цели данного предприятия. Даже Вийону он не сказал об этом ни слова, и тот был весьма удивлен пристрастием короля к подобного рода вещам.
Истинные мотивы суверена были куда более прозаичны: финансы. В тот момент все, поступавшее из Византии, Александрии, с Востока, шло через долину Роны. Папский сюзеренитет над Авиньоном и Конта-Венессеном лишал короля огромных доходов от дорожных пошлин и налогов на товары. Их взимал папский наместник, пополняя сундуки Ватикана, а не королевскую казну. Король желал заставить Рим уступить ему этот источник доходов. Оказалось, что сочинения, изданные Фустом, в высшей степени раздражают Ватикан, поскольку ослабляют влияние Церкви на человеческие сердца. План молодого государя был прост. Позволив Фусту заполонить Францию текстами, растлевающими души христиан, Людовик XI выступит защитником веры: бросит все силы на борьбу с угрозой. Но дабы остановить этот гибельный поток публикаций, ему будет необходимо получить контроль над всеми военными фортами Прованса. Подобный шантаж может дать результаты лишь в том случае, если папский престол почувствует реальную угрозу, исходящую от произведений, подрывающих основы религиозных догм. Фусту надлежало обеспечить достаточное количество такого рода сочинений. А он все расхваливал свои печатные машины – и только.
Стиснув пальцы на рукоятке жезла, Шартье недовольно хмурился и сверлил взглядом Франсуа. Вийон почувствовал, как что-то стиснуло его горло. Петля виселицы? Хотя Колен следил за Фустом уже несколько месяцев, ему до сих пор не удалось установить, откуда тот берет сочинения, столь необходимые королю для достижения его целей. Шартье имел полное право потребовать отчета. Согласно договоренности с Фустом, патент и исключительное право на осуществление издательской деятельности предоставлялись ему при условии публикации редких и значительных произведений, которые тот получал из неизвестных источников.
В помещении воцарилась непрочная тишина. Фуст прекрасно понимал, чего ждет от него епископ, но ему надлежало неукоснительно следовать инструкциям. Те, кто стоял над ним, не давали ему разрешения вести переговоры дальше. Хотя возможный альянс с королем Франции и сулил нежданную прибыль, они проявляли сдержанность. Париж не должен знать об истинной цели их деятельности. Иначе работа последних лет окажется под угрозой.
Старый книгопечатник нервно крутил кольцо. Золотой дракон то оказывался под пальцем, словно подстерегая неграненый рубин, то появлялся вновь, вцепившись когтями в красный камень, будто высасывая из него кровь.
– Я сообщу о ваших требованиях кому следует. Мои компаньоны польщены вашей заинтересованностью. И несколько обеспокоены…
Гийом Шартье был удивлен, узнав, что Фуст, как и он, всего лишь посредник. Однако он не собирался развеивать тревогу таинственных хозяев Фуста, да и не мог сказать ничего определенного относительно намерений короля. Почтительность, которую проявляли к его государю эти люди, зиждилась на страхе перед ним, так и должно быть.
– Дабы не оскорблять его величество, они готовы принять посланника.
– Где и когда?
– Дата на ваше усмотрение, монсеньор. А вот место отнюдь не близко.
– Это неважно. У нас хорошие лошади.
– Боюсь, лошади не понадобятся. До Святой земли быстрее добираться морем, нежели сушей.
Епископ с трудом сдержал дрожь. Затем с истинно пастырским спокойствием повернулся к Франсуа:
– Ты хорошо переносишь качку, Вийон?
Ответа Франсуа Шартье, разумеется, не ждал. Он дал приказ о немедленном отъезде, продиктовал условия, назначил сроки, потребовал гарантии, тем более что Фуст упорно отказывался раскрыть имена своих покровителей и даже не назвал место их пребывания. Иерусалим? Тверия? Назарет?
Вийону в сопровождении Колена надлежало отправиться в Геную, там его будут ждать и передадут дальнейшие указания. Хозяева Фуста раскроют свои имена лишь в том случае, если переговоры завершатся успешно. Шартье негодовал, полагая, что подобная таинственность оскорбительна для французской короны. Неужели порядочность короля ставится под сомнение? Но пришлось смириться: Фуст куда больше боялся навлечь на себя гнев своих покровителей, нежели нанести обиду Людовику XI, путь даже придется гнить в застенках. Надо сказать, что подобная решимость не могла не произвести впечатления на епископа.
Шартье резко завершил визит и ушел, не попрощавшись с Франсуа. Фуст и Шёффер заискивающе проводили монсеньора до самой двери мастерской. Оставшись в кабинете один, Вийон в последний раз бросил взгляд на полки, стараясь разглядеть украшенный гербом том, который Петер Шёффер поспешил от него спрятать. Всем известно, что Медичи – союзники Людовика XI. Король убедил их перевести в Лион свои женевские предприятия как раз тогда, когда Франсуа встречался там с Фустом. У них имелись давние торговые отношения, но, помимо этого, Медичи, известные своей ученостью и любовью к книгам, вполне вероятно, давали королю советы. Их библиотека была одной из лучших в Европе. Но что все-таки означали древнееврейские знаки на их гербе? Медичи, как и Людовик XI, хитры и коварны. Если понадобится, они заключат союз с самим дьяволом.
Шёффер поспешно вернулся, схватил Вийона за локоть и потащил к двери. Не успев опомниться, Франсуа оказался на улице. Легкий ветерок ласкал его щеки. Он попытался привести мысли в порядок. Во что это он ввязался? Он никогда не боялся неведомого. Напротив, он ненавидит все, что известно заранее, что можно просчитать и предугадать. Но он не любит чувствовать себя марионеткой в чужих руках, не любит, когда им играет капризная судьба. Он всегда старался управлять собственной жизнью, он должен сам делать выбор, пусть даже неправильный. До сих пор так оно и было. И сейчас он мог бы сбежать, прибиться к шайке разбойников в лесу, в Фонтенбло или Рамбуйе, или просто спрятаться в какой-нибудь савойской деревушке подальше от Шартье и судейских, которые в конце концов потеряют его след. Так почему же он мечтает о судне, ожидающем его в генуэзском порту, о натянутых белых парусах, представляет себе, как нос корабля рассекает волны и вот-вот прорвет горизонт?
Встав на пороге типографии, Шёффер убедился, что чужака поблизости нет. Франсуа ускорил шаги и обогнул угловой дом улицы Сен-Жак. Надо было как можно быстрее предупредить Колена, что завтра рано утром им следует явиться в Консьержери, чтобы получить разрешение на выезд и необходимые для путешествия деньги.
Улицы были пустынны, дождь перестал, между крышами виднелось бледное закатное небо. Франсуа шел быстрыми шагами, а его тело сотрясала странная дрожь. Чтобы прогнать озноб, он попытался сосредоточиться на знакомых вещах и согреться их теплом: грязные мостовые, каменные межевые столбы, позеленевшие от мха, вывески над воротами, которые раскачивает ветер: кабан, кружка, циферблат солнечных часов. Он изгнанник. Он покидает Париж, этот благородный город, где тюремщики и палачи считают себя вправе назначать цену поэтам, бросать их в тюрьму и пытать. Он не чувствует себя здесь свободно. Все стало слишком изысканным, угодливо-льстивым, слишком пропитанным духом Сорбонны. А ему нужно другое: энергия, сила, дерзость. Место, где важен каждый шаг, где каждое мгновение бросает новый вызов, где тело и душа всегда должны быть настороже. Но существует ли на этом свете такое место? Если да, то это место, полное страстей и терзаний…
На рассвете Франсуа разбудили хриплые мужские голоса, женская болтовня, грохот тележных колес. Генуя – город чрезвычайно шумный и беспокойный. Люди не умеют разговаривать тихо, только орут: из окон, из подворотен, с высоких террас. Тысячи отголосков эха перекликаются в узких улочках, отскакивают от камней, проскальзывают через слуховые окна, вонзаются в барабанные перепонки и остаются висеть плотной пеленой, не улетая в небо, слишком спокойное, слишком синее, слишком далекое.
Франсуа пнул ногой Колена, тот заворчал, потягиваясь, и сунул руку в миску с водой, стоящую прямо на полу. Кокийяр с отвращением плеснул водой в лицо, намочив при этом бороду, и медленно разлепил ресницы, мрачно окидывая взглядом отнюдь не доброе утро. Вийон уже завязывал свою котомку. Колен повернулся спиной и недовольно пробурчал:
– Корабль отплывает только завтра…
С тех пор как оба они покинули Париж, Колен не переставал ворчать и ругать Франсуа. Он-то Шартье ничем не обязан, его миссия выполнена. Фуст открыл книгопечатную мастерскую. Колен не понимает, с какой стати должен ехать на край света и бросаться в пасть гидры или циклопа, которые наверняка поджидают его в далеких странах. Он представлял, как эти чудовища уже исходят слюной, предвкушая пиршество: какая радость сожрать свежего француза, пропитанного водкой и хорошим вином. И потом, он боится моря.
Если бы Колен был восхищен предстоящим путешествием, тут-то Франсуа и следовало бы обеспокоиться. Колен – вечный ворчун, который постоянно пребывает в дурном расположении духа и наслаждается этим. Он бранится и плюется, топает ногами, пожимает плечами и постоянно ищет ссоры. Попытаться ободрить его и усмирить было бы самой большой ошибкой. Он умирает от желания воочию увидеть всех этих гидр и циклопов и свернуть им шеи.
Франсуа, не дожидаясь спутника, с мешком за спиной спустился по лестнице. Он слышал, как Колен возмущается, посылает ему проклятия, как швыряет об стену и разбивает вдребезги тазик для бритья. В общем, вот-вот присоединится.
На палубе толпились грузчики. Одни катили огромные бочки, другие на тросах волокли сундуки и ящики, энергично жестикулируя и крича, демонстрируя бурный латинский темперамент, свойственный маленькому народу, который, сопротивляясь нужде, несмотря ни на что, ко всему относится философски. За их действиями с мнимо равнодушным видом наблюдали матросы, чувствуя себя куда богаче, поскольку жили и кормились за казенный счет.
Ближе к вечеру грузы разместили и закрепили. Изнуренные работой матросы растянулись под мачтами в тени от парусов. Шум и крики, сопровождавшие погрузку, уступили место безмятежной тишине, которая нежно убаюкивала уставший корабль. Теплые цвета заката медленно ползли вверх по мачтам, окрашивая их в ярко-красный цвет. Канаты и тросы, словно штрихи на гравюре, прямыми четкими линиями расчерчивали на клетки небесную лазурь. Вдали в слабом вечернем свете проступало беспорядочное нагромождение домов и колоколен. В оранжевом мареве тонули пакгаузы и пирсы. Одинокая чайка окликала солнце отчаянными криками.
Вийон повернулся лицом к морю. Он смотрел на расплывающуюся линию горизонта, на бесконечное пространство моря и неба, расстилавшееся перед ним, на сколько хватало глаз, манящее, призывное. День беспечно погружался в него, увлекая за собой прошлое в глубину вод. Как морская вода при отливе, схлынули хорошие и плохие воспоминания, погребенные ночью-победительницей. Франсуа был даже огорчен той легкостью, с какой сжигал за собой мосты. Напрасно он пытался представить уличный перекресток, берег реки, площадь перед собором – перед ним возникали лишь пожелтевшие бездушные изображения. Напрасно он силился удержать хотя бы ненадолго смутные очертания тех, кого так любил: Жанны, Катрин, Аурелии, – все эти женские лица, внезапно настигнутые старостью, растворялись в вечернем воздухе, сметенные порывом ветра. Он досадовал, что его, словно наивного юнгу, так легко соблазнил принесенный бризом аромат приключений.
Грызя черствую корку, Колен поднялся на палубу к Франсуа. Свесившись через леер, он рассмеялся. Там, внизу, капитан сурово бранил захмелевших матросов, которые вернулись из дома терпимости; каждый получил легкий пинок под зад. Он торопил их и подгонял, будто стадо, а матросы были слишком пьяны, чтобы роптать. Колен показал пальцем на берег: по пирсу быстро передвигалась какая-то тень. Молодой монах в слишком широком плаще, который болтался на его тщедушном теле, мелкими запинающимися шажками добрался до судна. Ловко вскарабкавшись на палубу, он направился прямиком к Колену и Франсуа и безо всякого предисловия принялся излагать инструкции. Он выглядел словно послушник из знатного семейства, держался уверенно и даже не старался казаться смиренным и кротким.
– Цель вашей поездки на Святую землю должна оставаться тайной. Вы путешествуете, как простые паломники. Вижу, на вас уже ракушки святого Иакова Компостельского.
Вийон и Колен переглянулись, улыбнувшись друг другу, как два заговорщика. На ракушках, которые висели у них на кожаном шнурке на шее, отсутствовала инкрустация в виде распятия. Края были оправлены в золотой ободок, а в углублении внутри было высечено изображение кинжала, пронзающего сердце. Эта подвеска не имела никакого отношения ни к мученику, ни к его страданиям. Только опасные бандиты и проницательные жандармы решились бы достать оружие при виде этой безделушки, признав в ней, зачастую слишком поздно, знак кокийяров[4].
Посланник протянул Вийону закрытый конверт. Франсуа вздрогнул: на документе стояла печать Козимо Медичи, обвитая девизом на древнееврейском, совсем как на переплете книги в мастерской Фуста. Франсуа спросил молодого монаха о значении этой эмблемы. Тот был озадачен: ему известно только, что это печать из личной библиотеки Козимо, а используется исключительно для сочинений, привезенных из Палестины.
Колен осенил себя крестным знамением и пробормотал слова молитвы. Слово «Палестина» пробудило в нем смутное волнение, воскресило воспоминания о том, как он учился Закону Божьему. Не имея ни малейшего представления о том, что собой представляет эта библейская страна, он воображал ее себе таинственной и прекрасной. Кармель он видел огромной горой с вершинами, увенчанными гигантскими крестами, пронзающими облака. Самария ему представлялась райским садом с пестрыми цветами, где резвились белые ослики и кудрявые овечки. Не забыть бы еще про гидр и циклопов.
Когда монах ушел, Вийон поспешно сломал печать. На пол палубы мелкими красными крошками посыпался сургуч. Франсуа развернул письмо и вгляделся в карандашные строчки: им с Коленом предстоял путь от порта Сен-Жан д’Акр до пустынного плато нижней Галилеи, а вовсе не на гору Елеонскую. Разочарованный Вийон смотрел, как ветер сметает к носу корабля кусочки сургуча, и досадовал на себя за то, что поспешил сломать печать. Рядом с ним, по обыкновению, ругался и ворчал Колен: разве не будет банкета в честь эмиссаров французского короля?
Корабль снимался с якоря рано на рассвете. Старший матрос выкрикивал приказы морякам, устанавливавшим снасти. Невыспавшиеся люди витиевато бранились, карабкаясь на реи. Когда выходили из порта, зыбь стала сильнее, ветер трепал паруса, которые хлопали на ветру, и эти резкие звуки напоминали щелканье хлыста. Капитан стоял возле фок-мачты, следя, чтобы судно не наткнулось на подводный риф. Убедившись, что корабль вышел в открытое море, он закричал помощнику:
– Курс на Святую землю, господин Мартин!
Этот крик долго еще звучал в ушах Франсуа: «Курс на Святую землю, Святую землю, Святую землю…» Он, как и Колен, представлял обширные охровые пространства с пальмами, мясистыми колючими растениями, столетними оливковыми деревьями; синее небо, с которого никогда не сходит солнце, небо, в котором молча парят белые голубки. А еще скалистую почву с четко очерченными рельефами, где нет ни мхов, ни грязи. Загадочная страна, которую он в своем воображении населял ангелами, бородатыми пророками, злыми гениями и мадоннами. А вот простых ее обитателей, людей, он представить себе не мог. Какие они: смуглые? Коротконогие или, напротив, тонкие и высокие? Мускулистые или тщедушные? Похожи на итальянцев, мавров, греков? На женщинах паранджа или их вьющиеся волосы развеваются на ветру? Неважно, эта сказочная страна не может принадлежать кому-то одному. А раз так, значит, ею владеют все. Даже боги оспаривают ее. Нынешние ее хозяева – мамелюки, бывшие наемники и рабы из Египта, как и евреи. Они прогнали крестоносцев, которые когда-то прогнали византийцев, которые прогнали римлян, греков, персов, вавилонцев, ассирийцев. И вот теперь в ворота Иерусалима стучат османы, чтобы прогнать оттуда мамелюков. Здесь все захватчики. Им всем суждено исчезнуть, их присутствие временное, недолговечное главным образом потому, что все они на протяжении многих веков совершают грубую ошибку: они неправильно ставят вопрос. Кому принадлежит Святая земля? Тому, кто ею владеет? Тому, кто ее занимает? Тому, кто ее любит? Если она и вправду святая, как о ней говорят, такую землю нельзя завоевать оружием. Она не может быть чьим-то владением, чьей-то территорией или недвижимым имуществом. Не следует ли поставить вопрос иначе: какой народ принадлежит ей по-настоящему? Мамелюки?
В Акко нет ничего библейского. Такие крепости встречаются повсюду во французских деревушках. Массивные зубцы, грубо высеченные из каменной глыбы, четко вырисовываются на фоне чистого прозрачного неба, где резвятся воробьи, стаей бросаясь на отбросы, которыми усеян пирс. Порт совсем небольшой. У причала стоят два судна, лениво покачиваясь от западного бриза. По причалу слоняются солдаты и моряки, разыскивая дорогу в таверны и к девицам. Повсюду свалены грудой пустые ящики, лоснящиеся бочки с оливковым маслом, мешки с пряностями – какое пиршество для крыс! Ни Франсуа, ни Колен не чувствовали должного волнения. Они не распростерлись ниц, дабы поцеловать священную землю, заваленную мусором.
Вийон лишь преклонил колено, решив, что это приличествует моменту. Он ощутил, однако, над крышами некое присутствие или дыхание, которое достигало склонов горы Кармель и обволакивало прибрежные дюны. Это незримое присутствие не обязательно было Богом – скорее чем-то вроде безжалостного сияния, что делает все более резким и отчетливым. Возможно, именно из-за этого яркого света здесь нет никаких полутонов? У Франсуа создалось впечатление, что суровая засушливая страна бросает ему вызов. Плавные берега Луары, бледные печальные равнины Севера сулили умиротворение. Они были так покорны рифме. Но как приноровиться к этим суровым обжигающим камням, к этому резкому беспощадному свету? Франсуа встает, чувствуя, как от безжалостного солнца и горячего ветра печет щеки. Он принимает вызов.
Возвышаясь на целую голову над арабами, генуэзцами, персами, Колен вышагивал впереди, словно павлин на птичьем дворе. Он углубился наугад в какую-то улочку, свысока поглядывая на шлемы и тюрбаны. Подхватив котомку, Вийон бросился за ним. Он догнал спутника, уже торговавшегося с каким-то кочевником, пытаясь сбросить цену за двух кобыл, но тот оказался несговорчивым и категорически отказывался уступить. Колен бурно жестикулировал, пытаясь изобразить руками то, что в его представлении, видимо, означало скидку. Кочевник стоял на своем, упрямо показывая на счетах требуемую сумму. Если Вийон любезно улыбался и пытался казаться приветливым, то Колен сурово хмурился и нависал над несчастным торговцем всем корпусом. Цену все-таки удалось сбить. Колен и Франсуа принялись выбирать седла, украшенные цветными узорами, которые выткали женщины пустыни. Колен велел барышнику обрезать пучки заплетенных в косичку ниток, свисавших с конской упряжи. Вийон нервно поторапливал товарища, ему не хотелось задерживаться. Вокруг торговца, разгневанного чужестранцами, не желавшими соблюдать приличия, собралась внушительная толпа. Он бы уступил им животных даже за меньшую цену, чем те готовы были заплатить, – не в том проблема. Эти дикари совершенно не умеют вести дела! Обычай велит торговаться не торопясь, долго договариваться, смеяться, жаловаться, сердиться, а затем помириться. Возмущенная публика разделяла его негодование.
Франсуа и Колен одним прыжком вскочили на лошадей и, разрезая толпу, осыпавшую их проклятиями, направились к городской заставе. Они получили бумагу, дававшую право на проезд, безо всяких затруднений пересекли сторожевой пункт, и теперь перед ними, насколько хватало глаз, расстилалась засушливая бесплодная равнина. Вийон сверился с картой, которую вручил ему генуэзский монах. Солнце стояло еще высоко. Предстоявший им путь можно было проделать до наступления темноты.
Мчась галопом по дюнам и пустошам, спутники достигли первых склонов Галилеи. Колен ехал первым, избегая торных дорог и селений, часто оборачивался, разглядывая горные хребты. Лошади рыжей масти изнемогали от усталости. Надо было остановиться, найти какой-нибудь водный источник. На проносившихся в облаке пыли всадников из оливковой рощи смотрел крестьянин-араб. Дождавшись, когда осядет последний клубок песчаной взвеси, он вернулся к своей трудной работе и постарался больше о них не думать. Зачем? И все-таки какая-то частица его существа летела на коне вместе с ними, словно ее нес ветер.
Внезапно Колен сделал знак остановиться и приложил палец к губам. До их ушей донесся далекий прерывистый шум. Над кустарниками, окаймлявшими долину, взвихрилась пыль. Появилась группа мамелюков. Их острые, притороченные к седлам копья торчали, как усики над пчелиным роем. Солнечные блики играли на медных конусообразных шлемах. Несмотря на большое расстояние, Франсуа и Колен поняли, что группа направляется именно по тому пути среди колючих кустарников, который только что проделали они сами. Не говоря ни слова, они во весь опор помчались к холмам.
Ближе к вечеру они добрались до места, обозначенного на карте.
– Похоже на Прованс, – прокричал Колен, стремясь перекрыть голосом топот копыт.
– Лучше и не скажешь. Посмотри-ка вверх!
В небе возвышался крест.
– Черт возьми, рифмоплет, это же распятие!
Колен тут же замедлил рысь, выпрямился и принялся отряхивать одежду. Франсуа проделал то же самое. Теперь, несмотря на удушливую жару, они выглядели более или менее прилично и принялись штурмовать крутую обрывистую тропинку, которая, казалось, вела прямо к облакам. Добравшись до высокого отрога, они увидели полуразвалившееся строение. У входа, скрестив руки, стоял человек внушительного роста. Вокруг прыгали худосочные куры, поклевывая друг друга и кудахча без умолку. Человек оставался невозмутимым. Колен и Франсуа спешились. Несмотря на наступившие сумерки, они разглядели широкий плащ и монашескую тонзуру, веревочные сандалии и деревянные четки. Большой крест наверху, казалось, дрожал в воздухе. Последний луч солнца окрасил его красным, как будто он был из старой меди, а ближе к горизонту цвет распятия становился ярче, темнее и напоминал цвет крови.
Колен перекрестился и процедил сквозь зубы какие-то молитвы. Монах, которого вполне удовлетворило подобное благочестие, развел скрещенные руки и поприветствовал гостей на латыни. Вийон сразу распознал простонародные интонации: это была кухонная, а не церковная латынь. Толстое брюхо монаха свидетельствовало о мере его аскетизма. «У этого кающегося грешника прекрасный аппетит, – подумал Франсуа, – значит, на душе покой».
– Добро пожаловать, господа. Я Поль де Тур, настоятель монастыря. Надо напоить несчастных животных.
Внутренний монастырский дворик походил на двор фермы. У ног Девы Марии были свалены тюки соломы, на стрельчатых арках висели связки чеснока. От этих святых мест исходил не аромат ладана, а резкий запах скисшего молока. Вход в капеллу был завален вязанками каких-то колючих веток, скукожившихся от засухи. Франсуа и Колен последовали за жирным монахом, который, приподняв подол плаща, с неожиданной ловкостью перешагнул через эту кучу. Глазам путников предстало странное зрелище.
Дюжина монахов стояла перед примитивными аналоями, заваленными тетрадями, чернильницами, листами пергамента. Вокруг при свете свечей блестели расположенные на низких стеллажах книжные переплеты. В центре спала старая кошка, свернувшись клубком в лужице белого воска.
Словно Господь, простирающий руки над своими владениями, отец Поль гордо продемонстрировал неф с книгами:
– Библиотека!
Несколько лысых голов повернулись к вошедшим, монахи сурово посмотрели на незваных гостей и вновь погрузились в чтение. Шершавые пальцы ползли по страницам, словно насекомые, пробираясь сквозь параграфы и раскрашенные миниатюры, лаская тексты, касаясь толкований, сбирая нектар тайн.
Вийон вглядывался в полумрак в поисках алтаря, исповедальни, кропильницы, но здесь были только книги.
Под конец вечернего богослужения пробил колокол, возвещая о предстоявшей трапезе. Трапезной служил небольшой, без окон, зал. Настоятель благословил пищу. Громко глотая, монахи прямо из мисок пили жидкую кашу с тимьяном. После того как были наскоро прочитаны благодарственные молитвы, они снова устремились в капеллу. Похоже, необходимость питаться казалась им бессмысленной потерей времени, вызывавшей досаду.
Отец Поль пожертвовал собой ради долга гостеприимства и остался с двумя путниками. Голодные Колен и Франсуа жадно проглотили остатки хлеба, дочиста выскребли котелок и выпили по несколько стаканов козьего молока.
– Мы не привыкли принимать здесь гостей. Толпы паломников редко появляются в наших местах. Ох уж эти святоши со своими дешевыми распятиями! Надо следовать по дорогам сердца, мерить шагами одиночество души, а потом уже идти толкаться у ворот Иерусалима!
Толстый монах поднялся, направился к дубовому сундуку, ключ от которого имелся у него одного, и достал оттуда пару литров вина. Сам он выпил всего глоток, но с удовольствием смотрел, как проворно Колен и Франсуа поглощают остальное прямо из горлышка бутыли.
Вийон вытер рукавом губы.
– Дозволено ли нам будет посмотреть ваши бесценные книги?
– Это зависит от брата Медара, а он редко пребывает в хорошем расположении духа. Он все время молится за людей, но их общество переносит с трудом. Даже наше. Он без конца нас бранит, упрекая в том, что мы плохо обращаемся с книгами, плохо читаем, слишком быстро или слишком медленно.
А не здесь ли находятся тексты, которые он ищет и которые заставят склониться Ватикан, подумал Вийон. Отец Поль решительно встал и, улыбаясь, благословил путников.
– Вы можете ночевать здесь. В том углу солома.
Отказавшись принять монету, протянутую ему Франсуа, настоятель вышел из трапезной. В двери на мгновение мелькнул квадрат чистого неба, затем она закрылась, а они остались сидеть в этой удушливой полутьме, вдыхая прогорклые запахи. Банкет в честь эмиссаров Людовика XI оказался весьма скудным, прием не отличался торжественностью. У поставщиков Фуста дурные манеры. Странно, что немец получает тексты от этих монахов-оборванцев, тем более что сочинения, которыми они его снабжают, посягают на единство Церкви. А отец Поль производит впечатление добропорядочного христианина.
Изнуренный Колен приткнул соломенную подстилку к стене и заснул, проклиная свою злосчастную судьбу. А Вийон вовсе не был оскорблен столь холодным приемом. Он как раз боялся оказаться на торжественном обеде для послов или негоциантов. Какая разница, войдет ли он через парадный вход или узкую калитку, если это порог тайного королевства. А что это так, у него сомнений не было.
Пребывая в возбуждении, он позволил себе еще один изрядный глоток церковного вина, чокнулся с собственной тенью на стене и задул свечу. Он положил на пол треуголку и тоже вытянулся на соломе. Лежа с открытыми глазами, закинув руки за голову, он улыбнулся, представляя себе тысячи звезд над крышей трапезной.
Бледное солнце с трудом пробивалось сквозь утренний туман. Во дворе суетились едва различимые тени монахов. Дверь в капеллу была приоткрыта. От потухших свечей шел неприятный запах. Вийон не мог сопротивляться искушению: ему хотелось погладить корешки мягкой свиной или веленевой кожи. Он проник в неф, наугад взял какой-то том, открыл его и, не читая, кончиками пальцев принялся скользить по корешку, словно проводя рукой по уступам водопада. Со страниц на него обрушился поток черных букв. Никакие знаки пунктуации не подавляли эти скомканные строчки и не обуздывали невнятный текст. Франсуа затрепетал от наслаждения. Не так ли слово становится поэзией?
– Убери от книги свои грязные лапы, нечестивец!
На пороге стоял злобный карлик и даже подпрыгивал от возмущения. Огромная голова дергалась на искривленном болезненном тельце, словно сломанная погремушка. У него было мертвенно-бледное лицо, а кожа казалась помятой, как плохо высушенное белье.
– Брат Медар?
– Я никому не брат!
Человечек тряс палкой, словно собираясь ударить непрошеного гостя. Франсуа какое-то время разглядывал его без всякого смущения, потом отступил в затемненный угол нефа. Давясь смехом, он пробирался между книжных стеллажей, полки которых прогибались от веса валяющихся в беспорядке томов с массивными застежками, с ремешками, с орнаментами из декоративных гвоздей. Потрясая палкой, карлик бросился за ним в погоню. В глубине нефа, отрезав пусть к отступлению, дорогу Франсуа преградила огромная дверь со стальными крюками. В ней имелся один засов, тяжелый, отлитый из цельного куска металла. Крупные шляпки гвоздей скрывали места сварки. Дверь преграждала доступ, но куда? Зажатый в угол, Франсуа прислонился спиной к этой внушительной двери, уверенно поджидая Медара и по-прежнему еле сдерживая смех. Прямо перед ним тонкая полоска радужного света пронзила витраж и упала на возвышение, на котором лежали несколько книг – в переплетах, покрытых пчелиным воском, с золочеными обрезами. В расколовшем сумрак луче света на самом верху стопки книг засверкал герб Медичи. Том весьма внушительного формата, что-то вроде атласа. Тот, другой, в мастерской Фуста, хотя и гораздо более толстый, был ин-кварто. Но герб – такого же размера и тоже с каббалистическими знаками по кругу, словно оттиск той же печати.
Наконец прибежал Медар и, поднявшись на цыпочки, с угрожающим видом встал перед Франсуа. С веревки, опоясывавшей его туловище, свисал массивный бронзовый ключ. Глядя на причудливые очертания ключа, Вийон по-прежнему опирался на дверь:
– Ты хорошо охраняешь свою тайну, монашек, – только и произнес он.
Карлик молчал, угрожающе потрясая дубинкой. Не торопясь, к ним приблизился отец Поль и слащавым голосом велел Вийону покинуть капеллу.
Оказавшись на свету после темного помещения, Франсуа опустил глаза. На мелком гравии четко вырисовывалась какая-то тень. Судя по контурам, это была тень сидящего на корточках человека. Он был совершенно неподвижен, словно находился в засаде. Франсуа поднял голову и, ослепленный солнцем, приставил ко лбу руку козырьком: в него прицеливался притаившийся на крыше сарая лучник. Чтобы увернуться от стрелы, Вийон быстро упал на землю и откатился в сторону. Вытащив из-за голенища кинжал, он резко выпрямился и намеревался его бросить. Но человек на крыше не шевельнулся и не выстрелил. Его лук был по-прежнему натянут, а стрела направлена на Франсуа. Если кинжал попадет в него, он ослабит захват и выпустит стрелу. Франсуа колебался, разглядывая противника: маленького роста, но не карлик, как Медар. Прямая осанка. Лица разглядеть невозможно, потому что с остроконечного шлема свисает кольчужная сетка, защищающая глаза. Грудь затянута в кожаный камзол. Сбоку на поясе, какие носят всадники, висит кривой меч без ножен. Вийон скривил в усмешке губы. Потом сделал нелепую гримасу и даже изобразил несколько танцевальных движений, стараясь вывести противника из себя. С таким же успехом можно было бы пощекотать мраморную статую. Как же его обмануть?
Громовой голос отца Поля положил конец этому странному противостоянию. Лучник тут же опустил оружие, но Франсуа по-прежнему оставался настороже и не выпускал из рук кинжала. Настоятель принес извинения: часового встревожили шум и вопли брата Медара.
– Это часовой?
Отец Поль постарался успокоить Вийона.
– И монах тоже. На свой лад. В свободное время он помогает нашим монахам переписывать учения одного великого мудреца, которого именует Буддой. Его предки сражались бок о бок с крестоносцами. Многие его соотечественники и сейчас живут в Сирии, Ливане, Персии. Их очень ценят, потому что они знают толк в лошадях.
Франсуа внимательным взглядом окинул крепостную стену, испещренную бойницами. Сомнений не оставалось: это место, показавшееся поначалу таким мирным и безмятежным, было замаскированным фортом. И обороняли его наемники-монголы!
Проснувшись, по обыкновению, в дурном настроении, Колен ударом ноги отпихнул соломенную подстилку и разразился ругательствами в адрес Вийона, Гийома Шартье, Людовика XI и Бога Отца. Укусы комаров, оглушительное пение цикад, колокольный звон лишили его спокойного сна. Ему не терпелось поскорее покинуть этот убогий монастырь, это святое место, от которого несло, как из чана с забродившим виноградом. Он чувствовал себя узником. Какого черта покрываться здесь плесенью? Больше всего Колен злился на свою собственную глупость. Его одурачила магия слов: «Святая земля», «Галилея», «Иерусалим»; тайна, которую эта страна скрывает под своими камнями; ветер, который дует здесь не так, как везде. Еще как дует! Горячий ветер поджаривает ваши ягодицы! Колен ненавидит жару, резкий, почти слепящий свет, прогорклый запах и песок, от которого некуда деться. Не говоря уже о пище, слишком острой, когда все вымачивается в оливковом масле или вялится на солнце.
В трапезной появился отец Поль, за ним шел Франсуа. Монах взял Колена за руку, он прекрасно понимал его раздражение и желание как можно скорее убраться отсюда.
– Немного терпения, мэтр Колен, мы ждем одного человека, он горит желанием с вами познакомиться.
Мамелюки осматривали караван: три запряженные мулами повозки. В двух первых были навалены всякие безделушки, украшения из стекла, деревянные статуэтки, изображающие святых. В третьей, менее нагруженной, везли съестные припасы, какие-то инструменты, несколько книг и одну картину на религиозную тему. Молодой торговец-флорентинец был одет в великолепное платье, украшенное вышивкой. На голове шестиугольная шляпа с плюмажем из длинных разноцветных перьев. Этот нелепый головной убор, завязанный на шее под подбородком кожаной тесьмой, венчал высокомерную и невозмутимую физиономию дворянина – явно европейца. Из его тонких холеных пальчиков, унизанных кольцами с негранеными драгоценными камнями, словно невзначай, выпал небольшой кошелек, и господин, не мешкая, поприветствовал воинов и велел погонщикам мулов продолжить путь. Несмотря на нелепый наряд, выдающий в нем придворного, он ловко вскочил на коня с блестящей шерстью и вплетенными в уздечку помпонами и бубенчиками. Мамелюки провожали караван изумленными взглядами. Разноцветный плюмаж еще долго колыхался, выделяясь ярким пятном на суровой охре полей, а затем исчез в купе деревьев, окаймлявших долину. И только за поворотом дороги, убедившись, что его не видно, молодой торговец вытер пот, который заливал его лицо и шею.
Различив наконец вдали приветливую округлость холма, покатую верхушку старой колокольни, высокий заржавленный крест, поднявшийся к небу, он почувствовал облегчение. Сколько испытаний пришлось ему вынести, чтобы добраться до монастыря. Война венецианцев против турок сделала путь еще опаснее, чем прежде. В Эгейском море хрупкая каравелла прокладывала себе путь среди боевых кораблей, опасаясь встречи с греческими или османскими корсарами и сарацинскими пиратами. Заметив вдали какой-нибудь парус, капитан резко менял курс, грозясь повернуть обратно. Впрочем, возвращаться во Флоренцию, особенно при неблагоприятном ветре, было бы весьма рискованно.
Предписания Козимо Медичи, хотя он и давал их, лежа на смертном одре, были весьма определенными и категоричными. Более того, они являли собой его последнюю волю, его завещание: спасти картину и секретные рукописи, которые он прятал в подвалах Платоновской академии в Кареджи, в окрестностях Флоренции. Миссия обещала быть непростой, но фортуна улыбнулась молодому торговцу, когда Лоренцо Медичи (Великолепный), фактический правитель Флоренции, принял энергичные меры для защиты евреев. Лоренцо не только отменил для флорентийских евреев унизительные запреты, но и, вопреки папской цензуре, призвал ученых вновь изучать талмудические труды, трактаты по еврейско-арабской медицине и даже каббалу. Университеты Болоньи и Пармы открыто заказывали экземпляры раввинских антологий, комментарии и толкования, составленные в еврейских кварталах Толедо и Праги или в школах Тверии и Цфата. Заручившись покровительством Лоренцо Великолепного и получив деньги факультетов и Платоновской академии, а также секретных фондов Козимо Медичи, молодой охотник за книгами смог снарядить корабль на Святую землю. Под предлогом приобретения выдающихся древнееврейских трудов он, на самом деле, помимо редких и ценных книг, завещанных Козимо монастырю, привозил в Палестину последние сочинения непокорного кардинала Николая Кузанского, тайные заметки философа Марсилио Фичино о «Герметическом корпусе», восточный трактат о ноле, картину Филиппо Брунеллески – все это было запрещено папской цензурой.
В библиотеке Козимо Медичи молодой человек, пребывая в состоянии крайнего волнения, записывал сведения, которые должен был предоставить таинственным покровителям брата Медара, в том числе указания, как добыть секретные сочинения. Час настал, – лаконично заключил Козимо, снаряжая в путь охотника за рукописями. Скажите им, что пора переходить в наступление.
Козимо спокойно ждал конца в окружении бесценных коллекций, вдыхая напоследок запах книг, готовясь присоединиться к их авторам в мире, где человеческий дух парит среди небесных сфер, беседует с ангелами и беспричинно улыбается суровым теням богов. Именно в смерти он достигнет идеала всей своей жизни – стать uomo universal[5].
Известие о другой смерти опечалило христианский мир. Это была кончина папы Пия II – как раз после его последней попытки снарядить Крестовый поход. Войско, которое он набрал в Мантуе и Анконе, разграбило несколько городов и истребило сотню неверных, затем крестоносцы разбрелись по домам. В апреле еще один неудавшийся Крестовый поход оставил в память о себе три десятка трупов на улочках краковского гетто, на этом все и закончилось. Неужели христиане утратили Иерусалим навсегда?
На Святую землю стекались толпы искателей приключений и наемников без роду и племени. Священники же предпочитали получить крошечную епархию где-нибудь в Анжу или Рейнской области, нежели епископство в Палестине. Монархи нисколько не были заинтересованы в завоевании опустошенной страны, терзаемой эпидемиями и отравленной миазмами. Даже эмир Иудеи мечтал лишиться своей ничтожной должности и получить доступ к богатствам Александрии или Багдада. Он ненавидел орды паломников, что беспрестанно высаживались на побережье и отправлялись вглубь страны, огромные караваны, пересекавшие территорию в обратном направлении, шедшие к портам, бесконечные перемещения кочевников, спасавшихся от голода и засухи. Ослики пилигримов, верблюды торговцев, козы крестьян в конце концов сожрали остатки жалкой растительности, которая хоть как-то прикрывала постыдную наготу почвы и скал, прятала уродство каменистой земли. Эта территория, бремя управления которой несли мамелюки, являла собой запутанное переплетение дорог и тропинок, словно дорожная станция между двумя мирами – Востоком и Западом. Овеянные легендами и славой поля сражений давно заросли сорняками. Гробницы пророков, рыцарей, римских центурионов разрушены солнцем и ветром. Остались только евреи да поэты, которые все еще стекались к Иерусалиму, – так запоздалые клиенты дома терпимости почтительно приветствуют его содержательницу, увядшую с возрастом. Впрочем, большинство из них никогда не видело города, которому они так упорно возносили хвалу. А Иерусалим, словно проститутка, приспосабливался ко всему, был готов принять все символы, все рифмы, все надежды, всех священников и солдат, невозмутимо кладя в карман плату за свое несчастье и нужду. И все-таки поэты упорно продолжали славить его в изысканных одах, а евреи – предсказывать его возрождение из пепла. Ибо для них судьба Иерусалима была запечатлена не в войнах, а в Священном Писании. Этот город был построен не из камней и кирпичей, а из речей и грёз.
Облокотившись на край крепостной стены, ограждавшей внутренние монастырские галереи, Франсуа и Колен наблюдали за приближением каравана. Они уже различали кричащие цвета плюмажа, которые ярко выделялись на фоне рыжих зрелых колосьев и бурых повозок, словно городская заносчивая пестрота бросала дерзкий вызов сдержанным тонам сельского пейзажа.
У подножия холма монахи разгрузили повозки, затем, закинув на спины тюки и свертки, стали подниматься по крутой отвесной тропинке, ведущей к монастырю. Часовые-монголы заняли позиции на крышах, башнях и колокольне. Похоже, приезд книготорговца обострил бдительность мамелюков. Один из стражников даже разглядел какого-то разведчика, рыскающего вокруг монастыря. Или это был всего лишь охотник?
Элегантный чужестранец вышел из густого кустарника, примыкающего к холму. Он почти не запыхался и в своих высоких башмаках со шнуровкой, не спотыкаясь, шагал по гравию легко и непринужденно, словно собрался на торжественный ужин. Бросил быстрый взгляд на Вийона и Колена, но сделал вид, будто их не увидел, возможно, его ослепил свет. Подойдя к воротам, стянул с головы пеструю шляпу и низко поклонился настоятелю. Затем достал из дорожной сумки бочонок, кинжалом подцепил крышку, опустошил содержимое – судя по запаху, это была водка – и, вскрыв двойное дно, извлек шкатулку, наполненную золотыми и серебряными монетами.
– Это вам за работу.
В трапезной, перед тем как усесться за стол, отец Поль представил вновь прибывшего. В честь ужина итальянец переоделся в домашний халат теплых цветов, отделанный бархатом. Он был расстегнут – явно не без умысла, – и присутствующие могли разглядеть шелковую рубашку с манишкой и верх волосатого мускулистого торса. При всей нарочитости в этом кокетстве было что-то элегантное. Юный Артабан обладал хорошим вкусом и умел выбирать для себя необыкновенные туалеты. А его знаменитые головные уборы были один экстравагантнее другого. Сейчас на голове у него красовался широкий черный бархатный берет. Край берета был заколот камеей из сердолика с изображением женской головки с римским профилем. Подлинный, из раскопок, поделочный камень времен Марка Аврелия был заключен в оправу современной работы из необработанного жемчуга с подписью венецианского ювелира. За край оправы выступало золотое литье, смешиваясь с волосами античной гетеры. И наконец, величественный вид флорентинца подчеркивали высокие каблуки, делавшие его выше по крайней мере на десять дюймов, из-за чего Франсуа вынужден был тянуть шею.
Вийон, никогда особенно не обращавший внимания на правила этикета, пытался тем не менее держаться пристойно. Хотя он любил притвориться неотесанным мужланом и порой вел себя как грубиян и невежа, в его физиономии побитой собаки было нечто притягательное. Под старой треугольной шляпой блестели насмешливые глаза, а уголки губ кривила сдержанная улыбка. Впрочем, возможно, это была врожденная деформация лица, а не усмешка, этого не знал никто.
Итальянец окинул взглядом Франсуа, пытаясь с первого раза разгадать, что скрывается за этой гримасой: в ней были и бравада, и чистосердечие, и память о пережитых страданиях, и – что совсем странно – доброта и приветливость, а еще вдумчивость и основательность. Он ожидал встретить надменного бунтовщика, который считает себя выше других, но перед ним стоял человек, не ведавший притворства и лицемерия, во Флоренции таких уже не встретишь. Путешественник поклонился, любезно протянул руку и представился:
– Федерико Кастальди, флорентийский торговец и посланник мессира Козимо Медичи.
Франсуа в свою очередь удивленно и недоверчиво разглядывал вновь прибывшего. Что означают эти неожиданные напоминания о ветвях великой династии Медичи? Возможно, это петли сети, которую на него накидывают?
– Каким ветром занесло вас на Святую землю, мэтр Вийон?
– Не одним ветром, а несколькими противоположными: зефирами побега и пассатами удачи.
Мужчины обменялись понимающими взглядами. Федерико, ненавидевший ученых червей и надменных гениев, счел Вийона весьма любезным для модного автора. А Франсуа, который испытывал ужас перед педантами и жеманными щеголями, догадался, что флорентинец куда более прозорлив, чем показалось на первый взгляд. Возможно, эта нарумяненная кукла, какой он хочет выглядеть, – просто хитрость торговца или маскарад для отвода глаз?
Затем Федерико взглянул на Колена, который обжирался за милую душу, громко чавкая. Его внушительный торс грубой лепки, бугры бицепсов, исполосованная шрамами физиономия внушали страх. И странно было видеть на этом лице вытаращенные глаза удивленного ребенка. Играя на контрасте: устрашающая внешность и наивный взгляд, – он отвлекал стражу или заговаривал причетников, пока его товарищи опустошали церковные сундуки или кассы казначейства. Самый сильный удар кокийяры нанесли в 1456 году, прямо перед Рождеством, Наваррскому коллежу. Пятьсот золотых экю получилось украсть так же просто, как колосок с пшеничного поля. Пока Колен торчал у дверей коллежа, болтая и бурно жестикулируя перед озадаченными зеваками, внутри Табари и Вийон сокрушали замки ризницы.
В конце трапезы флорентинец церемонно протянул Франсуа какую-то книгу. От переплета все еще исходил запах квасцов, которые используются при дублении кожи. Его поверхности были обиты посеребренными цветами, из их стеблей выступали золотые тоненькие, аккуратно прочерченные нити. В центре расправляла прозрачные крылья настоящая бабочка, ее контуры были вырезаны прямо на коже переплета. Корешок, отделанный под мрамор, инкрустирован перламутром, выложенным в виде растительного орнамента. Нитки для сшивания книги укреплены кожей саламандры и чешуйками ящерицы. Гладкие навощенные рубчики переплета свидетельствовали о том, что книгу никогда не читали. Франсуа осторожно открыл застежку с тонко вырезанными арабесками. Внутри были совершенно пустые страницы великолепной текстуры, гораздо более мягкие и нежные на ощупь, чем те, что получаются после промывки в чане. Вийон восхищался каждой деталью. В этой работе были задействованы таланты многих искусных мастеров.
– Позвольте преподнести вам ее в дар. Для баллад, которые вы еще не написали.
Застигнутый врасплох Франсуа пробормотал слова благодарности, подозревая, однако, что столь щедрое подношение сделано не бескорыстно. Такой хитрый негоциант, как Федерико, расточает милости не без задней мысли. Разве не так же действовал сам Вийон, чтобы заманить Иоганна Фуста? Что рассчитывает получить от него этот флорентийский торговец, с которым он познакомился всего несколько минут назад?
Увидев смущение Франсуа, Федерико широко ему улыбнулся. Он схватил бутылку; ее изысканная форма, красные печати вокруг горлышка, мелкие пузырьки, что шипели на дне, – все говорило о том, что это исключительный напиток. Ловко выдернув зубами пробку, он налил полные до краев стаканы. Вийон со знанием дела вдохнул аромат, готовясь воздать должное сорту винограда, насыщенному вкусу, бархатистости. Но итальянец поспешно удалился: его окликнул брат Медар, воткнув свой безволосый подбородок между блюдами и стаканами.
На столе при свете масляной лампы мерцали крылья бабочки. Франсуа вновь залюбовался тщательно отделанным переплетом, искусным тиснением – аккуратным и тонким. В своеобразном орнаменте умело соединялись острые очертания насекомого с воздушной округлостью оплетающей их позолоты. Совсем как в той древнееврейской скорописи, порхавшей вокруг герба Медичи.
С потолка свисало паникадило. Брат Медар педантично разложил на аналое толстые тетради и карандаши. Федерико расположился рядом, оставив под ногами драгоценные свертки. Хотя в капелле кроме них никого не было, разговаривали они вполголоса.
– Вы умеете польстить. Мэтр Вийон был растроган. Так вы читали его сочинения?
– Ни единой строчки, мой славный Медар. Я просто знаю, что…
Продолжая писать, карлик забормотал:
– Минутку, прошу вас. В день двенадцатый июня, года одна тысяча четыреста шестьдесят четвертого… раз-ное иму-щест-во… по-лу-че-но от… Федерико… Кастальди… в качестве… наименование товара… Вот. Первое поступление?
– Три манускрипта епископа из Кузы, Николая Кузанского, об устройстве Вселенной. Путем алгебраических вычислений и наблюдений за небом якобы установлено, что, цитирую, terra non est centra mundi [6]… Будто бы в эфире тысячи других звезд и планет. А мы всего лишь песчинка в бескрайнем пространстве.
Брат Медар возмущенно подпрыгнул, чуть не свалившись со своего табурета.
– Разве, вычисляя при помощи счетов, можно постичь тайну Создателя? – проворчал он.
– А вот мой господин Медичи, истинный католик, полагает, что папство погружается в болото догматов. Оно упорно не желает следовать за Аристотелем, страшась поколебать веру, которая упрочивает слепое повиновение паствы. Оно отказывается от ноля, которым пользуются арабы и евреи, не потерявшие, однако, веры в своего Бога.
– Ноль? Ни Пифагору, ни Евклиду не нужна была эта цифра-призрак. Они возвели мир на прочных основаниях, а не на символах, какими пользуются гадалки!
– И чем же пустое, не имеющее значения число может угрожать Всемогущему?
Освободив пять досок с живописью от грубой ткани, в которую они были замотаны, Федерико разложил их на полу, воссоздав картину. Поначалу Медара ничто не встревожило. Он увидел бледные пальцы Мадонны, лицо младенца Иисуса с розовыми щеками, Его увенчанную нимбом голову. На заднем плане посреди сельского пейзажа вырисовывалась каменная колоннада. Можно было различить синеватые излучины реки, теряющейся за невысокими холмами. На удивление четкие, подробно выписанные деревья выделялись на фоне неба с плывущими облаками. На возвышенности, подобно трону, красовался античный мавзолей. Несмотря на ярко-красное платье Мадонны и насыщенные цвета центральной сцены, взгляд, не задерживаясь на главных фигурах, погружался вглубь картины и блуждал среди холмов и долин. Вы испытывали головокружение. Дева Мария и Ее дитя, казалось, сидели совсем близко, но облака и деревья, их чистые и глубокие тона увлекали вдаль, в необыкновенный мир. И вы уже не замечали ни женщины, ни младенца. Они ощущались, как ощущается некое присутствие, но взгляд струился вместе с рекой, его словно поглощали мелкие мазки, которые идеально совмещались с прожилками дерева. Зазоры между панелями были частью этой оптической иллюзии, глаз сам ткал текстуру пространства и света. Религиозная сцена была всего лишь предлогом.
Эта картина художника и архитектора Брунеллески совсем недолго украшала баптистерий собора во Флоренции. Она была поспешно снята, пока ее автор не вызвал гнева заказчиков, и длительное время оставалась спрятанной в подвалах Медичи. Один лишь Верроккьо смог увидеть ее и объяснить тайну своим подмастерьям. Как раз сейчас один из его учеников по имени Леонардо овладевал новым способом изображать мир в перспективе.
– Это всего лишь тромплей, обманка, вот и всё. Мадонна стала от этого святее прежнего?
Федерико вернулся к описи. Как бы то ни было, монах не имеет права голоса в капитуле. Окончательное решение принимается в другом месте, его хозяевами. Свою таинственную печать рядом с гербом Медичи они поставят лишь в том случае, если одобрят выбор Козимо. А далее они вольны спрятать книги в библиотеке или распространить их содержание. В противном случае Федерико заберет обратно отвергнутые книги и картины и продаст их в своей лавке как диковинки.
Составление описи затянулось. Торговец, зевая от усталости, молча открывал ящики и одну за другой протягивал рукописи Медару. Карлик с раздосадованным видом, но тоже не говоря ни слова, вписывал манускрипты в тетрадь. Автор, название, дата, автор, название, дата… И так почти до утра.
Еще до того, как небо на востоке начало розоветь, кучера проверили лошадей и упряжь, осмотрели подпруги мулов, постучали носками сапог по колесам.
К этому времени отец Поль уже получил указания относительно эмиссаров короля Франции. Была назначена дата их первой встречи с тайным союзником Медичи. Их ожидали в Цфате. Путь предстоял трудный. Сарацины и турецкие разбойники подстерегали сбившихся с дороги путников и отправляли их на тот свет. Ядовитые испарения и болезни тоже сбирали свою смертоносную дань. Лазареты при монастырях были переполнены ранеными и умирающими. В окрестностях рыскали отряды мамелюков. Отец Поль не знал, что они высматривают, но видели их повсюду. Завоеватели этих земель, неважно, кем они были: бледными рыцарями или смуглыми торговцами, – не ведали отдыха ни днем, ни ночью.
Настоятель решил, что Вийон и Колен присоединятся к каравану Федерико, официальная миссия которого – приобрести в Тверии и Цфате древнееврейские сочинения для итальянских университетов. Это не должно было вызвать подозрений. В конце концов, перевозить они будут только книги. В случае неприятной встречи можно откупиться от мамелюков парой-другой монет.
Франсуа и Колен погрузили головы в корыто с водой, затем выпрямились и по-собачьи встряхнулись. Колен нахлобучил кабассет, отчего его череп сделался совсем плоским. Франсуа надел измятую треуголку. Обжигающий ветер дул им прямо в затылки. Федерико появился на пороге трапезной, освещенный первым лучом солнца. В своем пестром сияющем наряде он вышагивал, как придворный, отправляющийся на бал. Изумленные монголы-часовые невольно расступились, давая ему дорогу, словно выстроились в почетном карауле, что выглядело довольно нелепо. Отец Поль, неожиданно сделавшись строгим и суровым, шепнул ему на ухо несколько слов. Федерико кивнул в знак согласия и преклонил колени, получая благословение священника. Он отряхнулся и лентой перевязал сзади волосы. Бросив довольный взгляд на людей и верховых животных, он дал приказ к отправлению.
День обещал быть знойным. Палящие лучи солнца обрушивались на бесплодную равнину, на неподвижные кусты, которые не тревожил ни один порыв ветра; где-то вдали парил одинокий ястреб. Поля словно скукожились в знойном мареве. Тень хмурого облака накрыла линию горизонта, затем его серое пятно расплылось на охровой скатерти равнины. Всадники ускорили шаг, оставляя монахов за их каменными стенами.
Щеки обдувал воздух свободы. Лошади, опьяненные светом, неслись вскачь, били копытами о землю, мчались сквозь позолоченные солнцем колючие кустарники, рассекали тучи мошкары, а на их спинах тряслась поклажа. В сосудах весело плескалась вода. Франсуа вдыхал ароматы этих пустынных мест. Он обводил взглядом неровные округлости плато, волнообразные излучины дороги, тропинки, проложенные еще апостолами, ложбины, испещренные холмиками – могилами пророков, отыскавших наконец Святую землю. Он впитывал все это. Поначалу он жадно пытался отыскать знаки, надписи на фронтоне какого-нибудь храма. Не было ни одного межевого столба. Только каменистые тропинки, которые, казалось, никуда не вели. И все-таки эта земля нашептывала ему неясное послание, идущее откуда-то из ее глубин. Некое откровение. Он интуитивно чувствовал, что она всегда ждала его.
С наступлением темноты Федерико стал искать место для ночлега. В легендарной Галилее спрятаться можно было только в скудном подлеске. Хилые сосны, худосочные кипарисы и карликовые дубы служили плохим укрытием для лошадей. Луна была в первой четверти. Флорентинец решил не разводить огня, и люди сидели в темноте, их голоса мешались с заунывными криками шакалов. Франсуа уселся на плоском камне. Он держал кувшин фалернского вина и копченую ногу индейки. Федерико сел на корточки, чтобы не запачкаться.
– Завтра к вечеру мы доберемся до Цфата. Хотите лепешку?
В сумерках блеснули зубы итальянца. Вийон протянул ему кувшин, вытер руки о влажные от росы ветки.
– Вы связаны с благородным домом Медичи. Мне кажется, я видел их герб на одном из томов в монастыре.
– Все может быть.
– Он отличается от знаменитой эмблемы: добавлены какие-то каббалистические символы, я не могу понять их значения.
– Я не читаю по-древнееврейски, – сухо ответил торговец.
Вдалеке закричала сова. Вздрогнула испуганная лошадь. Федерико поднялся и подошел к ней, успокаивая, слегка похлопал по холке, убедился, что поводья крепко обвязаны вокруг сухого ствола. Вийон следил за ним взглядом, он не сомневался, что итальянец знает больше, чем готов признать. Федерико явно ожидал встретить Франсуа в монастыре и ту прекрасную книгу с бабочкой приготовил специально для него. А ведь отец Поль уверял обоих французов, что книготорговец ничего не знает о миссии, которая привела их сюда. Приезд Федерико был запланирован давно, задолго до прибытия Вийона и Колена. И, судя по всему, он был здесь далеко не впервые. Как бы то ни было, человека, состоящего на службе у Медичи, опасаться не стоило. Но рядом с итальянцем Франсуа ощущал странное беспокойство. Этот весельчак явно разыгрывал комедию. Франсуа чувствовал фальшь, как никто: слащавое выражение лица торговца, его аристократические манеры, настолько преувеличенно изысканные, что казались неестественными, его эффектные одеяния – под всеми этими слоями был спрятан совсем другой персонаж. От него исходила властность человека, который привык главенствовать, твердость солдата, непреклонность, внушающая страх. Меньше всего он походил на придворного лицемера, скорее на человека, который владеет какой-то тайной. Тем не менее ему не просто было скрывать свои намерения. Маска, которую он носил, никого не вводила в заблуждение, но подавляла всякое желание снять ее, открыть его настоящее лицо. Эта настороженность была Франсуа хорошо знакома, еще со времен кокийяров, когда любопытный человек, пожелавший узнать больше, чем ему было дозволено, мог получить удар кинжалом. Вот почему Франсуа остерегался Федерико. И именно поэтому относился к нему с подчеркнутым уважением.