Оригинальное название: How to Hang a Witch
Text Copyright © 2016 by Adriana Mather
Jacket art copyright © 2016 by Sean Freeman
ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019
Сандре Мэзер, без сомнений, моей самой любимой.
Джеймсу Берду, окрашивающему любое мгновение моей жизни в яркие цвета.
Клэр Мэзер, верившей, что я стану писательницей.
Как и у большинства острых на язык, упрямых ньюйоркцев, у меня имеется непреодолимая тяга к сарказму. Впрочем, в пятнадцать лет сложно убедить окружающих, что сарказм – это искусство, а не дурной тон. Особенно когда твоя мачеха совершенно не умеет водить – она ведь тоже из Нью-Йорка – и так маниакально долбит ногой по тормозам, что твой кофе выплескивается из стаканчика. Я стираю с подбородка брызги орехового латте:
– Конечно. Не переживай. Я обожаю пятна кофе на одежде.
Вивиан держит руку над клаксоном, словно приготовившаяся к атаке кошка:
– Твоя одежда и так вся в дырах. Кофе для нее не проблема.
Если на свете есть люди, которые никогда не попадают в неловкие ситуации – ни в общении, ни в жизни, – то это моя мачеха. В детстве я восхищалась ее способностью очаровывать людей. Возможно, думала, что когда-нибудь это передастся и мне… но вскоре отбросила глупые мысли. Идеальность Вивиан читается в каждом жесте – мне такой никогда не стать, – и ее бесят веганская куртка из экокожи и черные драные джинсы. В итоге теперь я развлекаюсь, надевая их на званые обеды. Надо находить плюсы в любой ситуации, правда?
– Проблема в другом: когда мне удастся увидеть отца? – говорю я, глядя в окно на проплывающие мимо обветшалые дома Новой Англии с их темными ставнями и маленькими смотровыми площадками на крышах.
Вивиан поджимает губы:
– Мы уже сотню раз это обсуждали. На этой неделе его перевезут в Центральную больницу штата Массачусетс.
– До которой от Салема час пути. – Этот аргумент я неизменно повторяю уже три недели – с тех самых пор, как узнала, что нам придется продать квартиру в Нью-Йорке. Квартиру, в которой я прожила всю свою жизнь.
– По-твоему, лучше было остаться в Нью-Йорке и бросить отца без денег на лечение? Мы понятия не имеем, сколько еще он пробудет в коме.
Три месяца, двадцать один день и десять часов. Столько уже длится кома.
Мы проезжаем ряд «магических» магазинчиков с витринами, украшенными метлами и связками трав.
– Здесь определенно обожают колдовство, – говорю я, игнорируя последний вопрос Вивиан.
– Это один из знаменитейших старинных городов Америки. Твои предки сыграли важную роль в его истории.
– Мои предки в семнадцатом веке вешали ведьм. Не совсем то, чем стоит гордиться.
Но если честно, меня разрывает от любопытства при мысли об этом городке, о его булыжных мостовых и зловеще чернеющих домах. Мы проезжаем полицейскую машину с нарисованной на дверце ведьмой. В детстве я всеми силами уговаривала отца съездить сюда, но он оставался непреклонен. Каждый раз повторял, что от Салема одни только беды, и закрывал тему. На папу не действуют никакие убеждения.
Прямо перед нами медленно плетется автобус с рекламой экскурсий по местам обитания призраков. Вивиан рывком останавливается, но сразу же срывается с места, подбираясь вплотную к автобусу.
– Неплохая работенка, специально для тебя. – Она кивает в сторону рекламы.
Я выдавливаю улыбку:
– Я не верю в привидения.
Мы сворачиваем на Блэкберд-Лейн, улицу с обратного адреса бабушкиных открыток из моего детства.
– Что ж, в Салеме ты такая единственная.
Не сомневаюсь. Впервые за время диких американских горок, ошибочно названых поездкой на машине, мой желудок сжимается не от тошноты, а от приятного предвкушения. Дом номер 1131 по Блэкберд-Лейн, здесь отец провел все свое детство, здесь он познакомился с мамой. Это массивное белое двухэтажное здание с черными ставнями и колоннами на террасе. На крыше лежит деревянная черепица, облупившаяся от времени и соленого воздуха, а идеально подстриженную лужайку окружает кованая ограда с острыми пиками.
– То, что надо, – заявляет Вивиан, осматривая новый дом.
Красный кирпич подъездной дорожки от старости расшатался и вздыбился под давлением корней деревьев. Когда мы въезжаем в черные арочные ворота, серебристое спортивное авто Вивиан подскакивает на выбоине и резко останавливается.
– Здесь можно жить вдесятером и вовек друг с другом не столкнуться, – замечаю я.
– Я и говорю: то, что надо.
Собираю волосы в небрежный пучок на макушке и подхватываю тяжеленную сумку, стоящую в ногах. Вивиан уже выбралась из машины и звонко цокает каблучками по кирпичам, пробираясь к боковой двери, укрытой кованым козырьком. Я глубоко вздыхаю и распахиваю дверцу автомобиля. Но спокойно рассмотреть свое новое жилище не получается – из сине-голубого домика по соседству выскакивает женщина и с энтузиазмом принимается махать нам рукой.
– Приве-е-е-е-ет! О, рада вас видеть! – говорит она, сверкая улыбкой и шагая по газону в нашу сторону. Оскалом шире этого меня еще ни разу не награждали.
У соседки румяные щеки и белый фартук с рюшами, словно она сошла к нам прямиком со страниц журнала для домохозяек 1950-х годов.
– Саманта! – просияв, восклицает она и хватает меня за подбородок, чтобы внимательно изучить лицо. – Вся в Чарли.
Ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь звал папу сокращенным именем.
– Ох… Сэм. Все зовут меня Сэм.
– Глупости какие. Это мальчишеское имя. А ты такая красотка! Худовата, конечно, но… – Соседка делает шаг назад, оглядывая меня с головы до ног. – Но это мы исправим в кратчайшие сроки. – И она разражается звонким смехом.
Я улыбаюсь, хоть и не уверена, следует ли принимать эти слова за комплимент, – просто есть что-то заразительное в ее счастье. Соседка продолжает свой осмотр, и я смущенно скрещиваю руки на груди. Сумка спадает с плеча, всем весом потянув вперед. Я спотыкаюсь.
– Джексон! – кричит соседка в сторону своего голубого домишки, ни слова не сказав о моей неуклюжести. Я хватаю сумку за ремень, и тут из дома появляется парень лет семнадцати на вид. – Возьми у Саманты вещи.
Парень подходит ближе, песочные волосы падают ему на глаза. Ярко-голубые глаза. Уголок его рта слегка поднимается в полуулыбке, и я не могу отвести взгляда. Я что, краснею? Боже, как стыдно! Он тянется к сумке, неуклюже повисшей у меня на локте. Я закидываю ремень на плечо.
– Не нужно, все нормально.
– Это мой сын Джексон. Разве не очаровашка? – Она легонько похлопывает его по щеке.
– Мам, ну хватит, – протестующе мычит Джексон.
У меня эта картина вызывает улыбку.
– Так вы знакомы с моим отцом?
– Разумеется. И с твоей бабушкой. Последние годы я заботилась о ней и об особняке. В этом доме я знаю каждый уголок, – говорит соседка, подбоченившись.
К нам подходит хмурая Вивиан.
– Миссис Мэривезер? Мы разговаривали с вами по телефону. – Она делает паузу. – Полагаю, ключи от дома у вас?
– Да, конечно. – Порывшись в кармане фартука, миссис Мэривезер извлекает на свет связку ключей, которые от долгих лет использования кое-где протерлись до блеска, и кидает взгляд на часы. – Мне вот-вот доставать из духовки шоколадные круассаны. Джексон покажет вам…
– Нет, ничего страшного. Мы сами можем тут осмотреться.
В ответе Вивиан слышна категоричность. Она не доверяет излишне дружелюбным людям. Как-то раз она уволила швейцара, который просто угощал меня конфетами.
– Миссис Мэривезер, – говорю я, – вы знаете, где была комната папы?
Соседка сияет от удовольствия.
– Ее уже подготовили для тебя. По лестнице наверх, затем налево и прямо до конца коридора. Джексон тебя проводит.
Вивиан отворачивается от миссис Мэривезер, даже не попрощавшись. Мы идем к двери следом за ней. Когда заходим в дом, Джексон окидывает меня внимательным взглядом.
– Никогда раньше тебя здесь не видел.
– Я никогда раньше сюда и не приезжала.
– Даже когда бабушка была жива? – Он с тихим щелчком закрывает за нами дверь.
– Мы ни разу не встречались. – Странно это признавать.
В передней навалены коробки – личные вещи, перевезенные из Нью-Йорка. Узнав, что в этом доме уже есть мебель, Вивиан продала все тяжелое и громоздкое.
Мы проходим на свободное от коробок место. В передней бабушкиного дома глянцевый деревянный пол, кованая люстра и огромная лестница на второй этаж. Тонкие каблучки Вивиан уже цокают где-то в левом коридоре – этот звук всегда следует за ней словно тень. В детстве, прислушавшись, я могла отыскать ее по стуку каблуков, даже если зал полон женщин на шпильках. Не удивлюсь, если Вивиан даже спит в туфлях.
Я наконец осматриваю новый дом. На стенах висят картины в позолоченных рамах, между ними бра с лампочками в форме свечей. Все вокруг старинное, мебель сделана из темного дерева – полная противоположность нашей современной нью-йоркской квартиры. «Словно прямиком из сказок», – думаю я, рассматривая изогнутую лестницу, ее полированные деревянные перила и персидский ковер, укрывающий ступени.
– Сюда. – Джексон кивает в сторону лестницы. Он забирает у меня сумку и первым идет наверх.
– Я и сама могла донести.
– Знаю. Но не хочется, чтобы ты упала. Лестницы опасней подъездных дорожек.
Значит, он все же видел, как я споткнулась.
Джексон улыбается, заметив мое выражение лица. Этот наглец слишком самоуверен. Иду за ним, крепко держась за перила на случай, если неуклюжесть решит выйти на бис. На втором этаже Джексон поворачивает налево. Мы минуем спальню, где стоит кровать с балдахином – безумная мечта любой малолетки – и покрывалом винного цвета. Следом идет уборная с огромной ванной на когтистых лапах и зеркалом в позолоченной раме.
Он останавливается только в конце коридора, перед маленькой дверью, которой не помешал бы слой свежей краски. Ручка ее сделана в форме цветка с блестящими латунными лепестками. Это маргаритка? Я поворачиваю ручку, рассохшееся дерево двери потрескивает, когда та распахивается.
Сдержать вздох не получается.
– Нравится? – спрашивает Джексон. – Мама всю неделю готовила комнату для тебя, перетаскивала мебель и приводила ее в порядок.
Справа от меня стоят кровать из темного дерева – четыре ее столбика изукрашены резными цветами – и туалетный столик с таким же цветочным узором и мраморной столешницей, а рядом – изысканная прикроватная тумбочка со старой лампой из желтого стекла. Прямо передо мной старинный платяной шкаф. Обожаю такие! У кровати лежит маленький светлый коврик, чтобы ноги не мерзли холодными утрами. А рядом с окном стоит диванчик с белыми кружевными подушками, с которого открывается прекрасный вид во двор.
– Это просто офигенно! – говорю я.
Джексон смеется, лицо его пересекает одобрительная ухмылка. Я провожу пальцами по изысканному покрывалу цвета слоновой кости, трогаю пуховое одеяло. По сравнению с этими шикарными старинными вещами, спокойно стоящими на искривленных временем половицах, моя черная сумка выглядит слишком просто, нелепо. Не представляя, что еще можно сказать, я вытаскиваю блеск для губ и откручиваю колпачок. Это самый долгий разговор со сверстником за последние годы.
– Куда поставить? – Джексон снимает сумку с плеча.
– Давай сюда.
Протягиваю руку, собираясь перехватить ремень, но неправильно оцениваю движение Джексона и вместо того, чтобы легко забрать сумку, размазываю по его ладони блеск из открытого тюбика.
Парень замирает и улыбается.
– Розовый – не совсем мой цвет.
– Прости! – торопливо выпаливаю я. – Обычно я не нападаю на людей с блеском для губ.
Будто бы его вообще можно использовать вместо оружия! Что же я несу? Ничего умнее, чем вытереть блеск собственной ладонью, придумать не удается, и я неловко привожу план в исполнение, на самом деле скорее размазывая блеск, чем стирая его. Ухмылка на лице Джексона становится шире. Он скидывает сумку на пол и берет с туалетного столика салфетку, потом перехватывает мою руку с жирным пятном клубничного блеска. Поворачивает ее к себе ладонью и легко вытирает салфеткой.
Сердце пускается вскачь. Но блондины не в моем вкусе!
– С ней ничего не будет, – говорю я. – В смысле, с рукой… от блеска с ней ничего не случится.
– Лучше не рисковать.
Его самоуверенность начинает меня напрягать. Нельзя забирать всю наглость себе, нужно делиться с остальным миром.
– Мало ли с чем ты решишь напасть на меня в следующий раз. – Он поднимает взгляд от ладони к моему лицу.
Я вырываю руку.
– Что? Да, конечно. То есть нет. То есть… не буду я тебя трогать.
Черт! Я правда это сказала?
– Увидимся завтра в школе. – Джексон кивает, едва сдерживаясь от смеха.
Не смей надо мной смеяться! Ты, весь такой загорелый и светловолосый, наверное, ни разу в жизни не чувствовал себя неловко. Так что замолкни! Джексон исчезает в длинном коридоре, освещенном маленькими фонариками, и впервые за время болезни отца я чувствую себя настоящей.
За длинным обеденным столом мы с Вивиан в компании недавно доставленной еды смотримся комично. Здесь, свободно разложив под тарелками старомодные вязаные салфетки, поместилось бы человек восемь.
Я подхватываю равиоли из пластикового контейнера и предлагаю Вивиан. Она отрицательно качает головой. В нашей семье готовит отец, что неудивительно, ведь он импортирует специи. Вивиан хозяйничает на кухне редко, но если вдруг решается, то каждый раз делает мясную отбивную с картофелем. А я вегетарианка.
– Твой отец много рассказывал о детстве здесь, – говорит Вивиан.
– Не мне.
Он не хотел говорить о Салеме, особенно в последние годы, после смерти бабушки. Даже то, что этот дом до сих пор принадлежит нам, я узнала всего две недели назад.
– Полагаю, они с Мэривезер давние друзья, – с легким осуждением продолжает Вивиан.
– Мне кажется, она милая. – Я откусываю кусочек чесночного хлеба.
Мачеха морщится:
– Приторно милая. Могу поспорить, она везде сует свой нос.
– Не знаю.
Я не собираюсь соглашаться с плохим мнением Вивиан о миссис Мэривезер. Соседка кажется удивительно приятной женщиной.
– Вот увидишь, она будет отправлять своего сыночка собирать о нас информацию. – Вивиан качает головой, а потом, закатив глаза, продолжает: – Хотя… ты этого даже не заметишь.
Замираю, так и не сделав очередной укус.
– Мне действительно это не особо важно.
– А-га. Что ж, тебе не повредит попытаться найти здесь друзей. – Мачеха промокает уголки рта салфеткой, и на льняной ткани остаются крошечные пятнышки клюквенной помады.
– Ты сама знаешь, что все попытки в любом случае обернутся катастрофой. – Я крепче сжимаю в пальцах вилку.
Это лишь вопрос времени: вскоре кто-нибудь из новых друзей пострадает или родители запретят им со мной общаться.
– Люди – то еще разочарование. Но тебе все же стоит слегка сдерживать характер. Хотя бы улыбайся.
Резкая критика в словах Вивиан наводит на мысль, что в Салеме все сложится так же, как в Нью-Йорке.
– Тогда, пожалуй, зайду в гости к миссис Мэривезер, – говорю и жду реакции. – Поучусь на примере.
Вивиан изгибает идеальную бровь, пытаясь понять, серьезна ли я сейчас. Четыре месяца назад она бы рассмеялась в ответ, а я бы просто шутила.
Со вздохом закрываю контейнер с равиолями. В детстве я следовала за Вивиан по пятам. Отец даже называл меня главой ее личного фан-клуба. Вивиан это обожала – после очередной порции восхищения она всегда была в наилучшем расположении духа. Но с тех пор как папа попал в больницу, между нами с мачехой нарастало напряжение. В день, когда я узнала о переезде, оно превратилось в нечто новое, отношение, от которого уже не избавиться.
Резко отодвигаю стул, от скрежета ножек по полу Вивиан морщится. В абсолютной тишине я выхожу из столовой, которую словно вырвали из кадра старой британской киноленты. Не хватает только слуг в белых перчатках и приятной компании. До лестницы рукой подать. Я прохожу мимо ванной с темно-багровыми стенами и неизвестной комнаты с видом на розовый сад, которую лично я назвала бы чайной истинных леди.
Хватаюсь за перила и бегу наверх, перепрыгивая через ступеньку. На втором этаже свет горит только в моей комнате, его слабый желтый огонек мерцает в самом конце коридора. Комната Вивиан – последняя в противоположном крыле дома. Возможно, так она пытается оказаться от меня подальше? Конечно, мы никогда не любили бесконечные объятия и долгие разговоры по душам, но все же ее попытка отдалиться меня задевала.
Вот бы папа был здесь. Эти старые комнаты, должно быть, хранят множество его воспоминаний. Может быть, в конце концов, не так уж плохо, что мы сюда переехали. Это отвлечет от постоянных волнений об отце.
Я толкаю дверь комнаты.
– Серьезно? – Аккуратно сложенная в шкафу одежда теперь кучей валяется на полу.
Я проверяю, не сломана ли задвижка шкафа. Но она, кажется, в порядке. Может, я просто плохо ее закрыла?
– Интересный способ распаковать вещи, – замечает Вивиан, останавливаясь в дверях комнаты.
– Я все разложила еще час назад. Может быть, стопки были слишком высокие.
– А может быть, здесь водится призрак и ты ему не понравилась? – улыбается Вивиан.
Понимаю, она пытается как-то разрядить атмосферу, но я слишком раздражена из-за переезда в Салем.
– Как смешно, – ворчу я, а Вивиан в ответ разворачивается и скрывается в полутьме коридора.
Я переодеваюсь, сменяю джинсы на черные спортивные штаны, которые покоятся на самом верху кучи. Пока разбираюсь с беспорядком, осматриваю свою новую комнату. На старом сундуке у дальнего окна лежат фотографии отца, а на туалетном столике стоит мамина шкатулка с украшениями. Я пытаюсь представить, как в молодости родители вместе проводили время в этой комнате.
Я кладу последнюю майку на ее законное место и захлопываю шкаф, потом тяну за ручки, проверяя, хорошо ли он закрыт. Прежде чем плюхнуться на заправленную кровать, подхватываю с сундука золотистую рамку с фотографией. На ней мне четыре года, я сижу у отца на коленях на веранде парижского кафе. Он касается щекой моей макушки, а я двумя руками сжимаю большое заварное пирожное со взбитыми сливками. Я смеюсь, потому что папа только что намазал сливки мне на нос. В этой поездке мы познакомились с Вивиан. Потом я пошла в школу и перестала так часто с ним путешествовать.
– Как идти завтра в новую школу, если ты не можешь меня сейчас подбодрить? – спрашиваю у фотографии. Я действительно не хочу никуда идти. – Впрочем, в новой школе ребята будут лучше, чем в старой, я права? Спи спокойно, пап. Люблю тебя сильно-сильно. – Я целую фотографию, ставлю ее на прикроватную тумбочку рядом с узкой вазой с одиноким цветком, напоминающим маргаритку с черной серединкой – один в один моя дверная ручка, – и выключаю свет.
Я внимательно смотрю на листок в руках, где значится: «Классный час – кабинет № 11», и распахиваю дверь класса. Быть новенькой – словно прикрепить мишень себе на лоб. Все вокруг либо задирают тебя, либо спорят, кто первый сможет тебя закадрить. Прикусив губу, я осматриваю кабинет. Большинство мест уже занято, есть лишь пара свободных парт на первом ряду рядом с двумя девушками во всем черном. Не как я, в драных джинсах, а в черном с готическим шиком. Кружевные блузки, блейзеры и узкие брючки. Остальной класс предсказуемо песочно-пятнистый. Что еще можно ожидать от городка, граничащего с Бостоном – местом, которое папа зовет столицей хаки?
Я опускаюсь за парту рядом с блондинкой в черном.
– Здесь занято, – заявляет она.
– Да, мной. – Я непоколебима. Так привыкла защищаться, что сама неосознанно ввязываюсь в перепалку. Блондинка и кудрявая брюнетка с оливковой кожей, сидящая с другого бока от нее, дружно поворачиваются ко мне.
– Пересядь, – требует первая. Черная подводка делает ее ледяной взгляд еще выразительнее.
– Все в порядке, Элис, – говорит незаметно подошедшая к нам девушка. Ее темно-каштановые волосы собраны в идеальный высокий пучок, а юбка черного кружевного платья пышно расходится от талии. – Я сяду здесь.
Она грациозно опускается за парту справа от меня. Звенит звонок.
– Здравствуйте все. Как многие уже знают, я миссис Хоксли. И, как вам тоже известно, опозданий я не терплю. Добро пожаловать в десятый класс, – говорит полная женщина в очках и юбочном костюме прямиком из 80-х. М-да, просто очаровательна.
Пока миссис Хоксли проводит перекличку, я успеваю стянуть куртку. Она минует букву М, так и не назвав меня.
– Я кого-нибудь пропустила? – Миссис Хоксли оглядывает класс.
Я поднимаю руку.
– Да?
– Меня зовут Сэм. Я только переехала из Нью-Йорка. – Я с трудом сглотнула. Ненавижу выступать перед классом.
– Громче. Полное имя? – Кончик ее карандаша постукивает по планшету.
– Саманта Мэзер, – говорю чуть громче.
Взгляды обращаются ко мне, все перешептываются.
– Мэзер, значит? Да, мне о вас сообщали. Уже больше двадцати лет не видела в этой школе ни одного Мэзера.
Она помнит последнего Мэзера в школе… Кого? Папу? Элис и девушка рядом с ней – вроде бы Мэри – переглядываются.
– Когда умерла эта свихнутая старушенция, я решила, что их больше не осталось, – шепчет Элис Мэри, не отрывая от меня ледяного взгляда.
Я поворачиваюсь к ней. Не обращай внимания. Дыши.
– Но, кажется, нам не настолько везет, – продолжает Элис.
Вызов, читающийся на ее лице, рушит мой и так слабый самоконтроль.
– Вы говорите о моей умершей бабушке? Как тактично.
– Я не одобряю, когда ученики высказываются без разрешения, – возмущается миссис Хоксли.
Как так получилось, что в итоге виноватой осталась я? Элис смеется.
– Элис, вас это тоже касается, – говорит учительница. – Надеюсь, прошлое ваших семей останется вне класса.
– Конечно, – соглашается Элис.
Прошлое семей? Неужели вся проблема в моей фамилии?
Весь оставшийся урок Элис и Мэри обмениваются записками и бросают на меня косые взгляды. Ничего хорошего это не предвещает. Миссис Хоксли повторяет правила и раздает нам расписание. Мой листок принесли прямо из кабинета директора. Два первых урока будут по углубленному курсу: история и химия.
Стоит только прозвенеть звонку, как я подхватываю куртку, черную сумку через плечо и вылетаю в коридор. Там брожу, пытаясь определить, как пронумерованы кабинеты. Я прохожу мимо стеклянной витрины с наградами, на которой красуется надпись: ВПЕРЕД, КОЛДУНЫ! Конечно же, даже школьный талисман здесь ведьма.
Засмотревшись на витрину, я в кого-то врезаюсь. Сверху вниз смотрит зеленоглазый парень с темными волнистыми волосами и высокими скулами. Он замечает мое смущение. Парень так привлекателен, что я, потеряв дар речи, застываю с открытым ртом. Где здесь ближайшая парта, под которой можно спрятаться, пока не наделала еще больше глупостей? Я хочу извиниться, но не успеваю. Парень уходит.
– Сэм? – Джексон стоит в нескольких футах от меня. – Ты заблудилась?
Именно, и хотела бы нажать на ресет, перезапустив весь этот день.
– Просто ищу класс углубленной истории.
– Он здесь. – Джексон указывает на дверь слева от себя. – Ты последний год средней школы или первый старшей?
– Я последний. Зато ты первый.
– Ха, это так очевидно?
– У тебя словно суперчлен…
О черт! Я чуть не сказала, что у него суперчленство в команде нахалов. Ладони вспотели. Да, еще хуже, я сказала, что у него «суперчлен». Господи, дай мне умереть. Это конец. Джексон разражается смехом.
– Вау, спасибо. Не думал, что ты заметила.
– Нет же. Я не то хотела сказать. Я имела в виду, что ты словно суперчлен команды нахалов.
Замечательно, теперь я вывалила все, что не хотела. Единственное спасение в этой ситуации – кабинет истории. Я кидаюсь туда, но Джексон, не отставая, идет следом. Я сажусь на последнюю парту, мечтая провалиться сквозь землю. Джексон, все еще ухмыляясь, занимает место по соседству.
– Пожалуй, лучший комплимент, что мне когда-либо делали.
Я сижу, уставившись в парту. Было бы смешно, если б не так ужасно. К счастью, Джексон воспринимает мою оплошность спокойно.
– Жаль, не могу сказать, что это единственная моя глупость за сегодня.
– Первый день в салемской школе не удался?
Я киваю.
– Замечал в моей параллели группу девчонок во всем черном – таких богатеньких готов?
– Наследниц?
– Кого? – Я рискую взглянуть на Джексона.
– Таких, как они?
Он кивает в сторону вошедших в кабинет парня с девушкой. Первый одет в черную рубашку, застегнутую на все пуговицы, черные брюки и такие же лоферы. Все дорогое даже на вид. А на девушке черное платье до пола и удлиненный пиджачок. Волосы подстрижены под идеальный короткий боб.
– Да, один в один.
– В нашей школе их пятеро, из всех только один парень. Они потомки казненных ведьм. В городе к этим ребятам сложилась своеобразная любовь-ненависть. Люди думают, наследники могут их проклясть, если захотят. Я же считаю, что это полный бред.
– Ты прикалываешься, да?
Но выражение его лица говорит об обратном.
– Джексон! – Через весь кабинет ему машет девушка. У нее своеобразная, но симпатичная внешность и, кажется, напористый характер.
– Хай, – улыбается он.
– Сядешь с нами? – говорит она, указывая на свою столь же песочно-пятнистую подругу.
– Не-е, и так хорошо. Я жду Дилана.
Девушка награждает меня пронзительным взглядом. Великолепно. Еще один враг в копилку. Да, я сегодня в ударе.
Стою на обочине рядом со школой, всматриваюсь в подъезжающие машины. По другой стороне улицы идут четверо Наследников. Должна признать, вместе они представляют интригующее зрелище. Сложно не обратить внимание. Люди расступаются с их пути, но провожают взглядами – все, даже я. И тут, как по команде, Наследники оборачиваются и смотрят прямо в мою сторону. Я прикусываю губу, отвожу взгляд и ощущаю резкий укол в области затылка. Обернувшись, вижу Элис, которая сжимает в руках тонкую прядку моих волос. Она изгибает золотистую бровь над подведенными глазами. Что за?.. Элис проходит мимо и шагает прямо на дорогу, даже не замечая проезжающих машин. Страшная девушка. Тоже кидаюсь вперед и в этот момент замечаю пристальный взгляд того темноволосого красавчика из коридора.
Когда я уже собираюсь накричать на Элис, рядом со скрипом тормозит машина Вивиан. Наследница успевает перебежать дорогу и спокойно уходит вместе с остальными.
– Заводишь друзей? – спрашивает мачеха, когда я залезаю внутрь. Полагаю, она не видела, как Элис вырывала волосы.
– Скорее врагов. – Как бы мне хотелось, чтобы той ссоры с Элис на классном часе просто не было.
Вивиан срывается с места так быстро, что в салоне появляется запах жженых покрышек.
– Сэм. – Судя по тону ее голоса, я уже в чем-то провинилась.
– Честно, виновата не только я. В этой школе какое-то ведьминское общество, моя фамилия только нагнетает ситуацию.
Так хотелось, чтобы меня крепко обняли, сказали, что я хорошая, что все скоро пройдет, но Вивиан не из таких. Как же я скучаю по папе!
– Салем гордится своими ведьмами. Для местных эта история более чем реальна.
– Это же безумие. – Чувствую, как все огорчения дня грозят настигнуть меня прямо здесь и сейчас.
– С таким отношением друзей ты не найдешь. – Она вздыхает и резко поворачивает, я цепляюсь за дверцу. – Попробуй посмотреть на все с их стороны.
– Я не буду извиняться за то, что три сотни лет назад натворил какой-то придурок в белом напудренном парике, и не обязана заведомо делать что-то плохое только потому, что у нас одинаковая фамилия.
– Все гораздо сложнее, упрямством ничего не решишь. Хватит! Я на пределе.
– Обойдусь без твоих советов.
– Значит, продолжишь в том же духе. – Вивиан крепче сжимает руль, давя на тормоза.
Я скрещиваю руки, отгораживаясь от слов мачехи и от нее самой, пока автомобиль трясется, заезжая на подъездную дорожку. Как только машина останавливается, я кидаюсь к дому. Оказавшись в фойе, краем глаза замечаю мягкие белые диванчики и огромный камин в комнате справа. Вчера, замучившись с распаковкой чемоданов, я даже не успела осмотреть дом. Я оставляю сумку у небольшого деревянного почтового столика и направляюсь в коридор справа от лестницы, с удовольствием отвлекаясь на что-то менее неприятное.
Коридор длинный, с множеством дверей. На стенах висят портреты давно почивших родственников. Могу представить, как они шли здесь в темноте с одной только свечой. Я заглядываю в зал с камином, который, наверное, когда-то служил гостиной. Там на полу лежит шикарный старый ковер, а вместо кофейного столика – древний кожаный сундук.
Следующая дверь в коридоре закрыта, я толкаю ее…
– Ух ты!
Зал просто огромен, у левой стены стоит рояль. Есть здесь несколько небольших зон отдыха с белыми старинными диванами, такими дорогими, что мне даже садиться страшно. В хрустальном графине, стоящем на серебряном подносе рядом с маленькими хрустальными бокалами, плещется какой-то напиток. Я приподнимаю крышку над клавишами рояля и нажимаю пару фальшивых нот.
В дальнем конце комнаты, между двумя высокими окнами, висит картина с девушкой примерно моего возраста. На ней бело-голубое шелковое платье, украшенное кружевами, девушка держит в руках букет желтых цветов. Она полностью расслаблена, словно хорошо знает художника. Как интересно!
Под картиной на небольшом столике лежит книга стихов с пожелтевшими от времени страницами.
– «Черноглазая Сьюзен», – повторяю я, прочитав заголовок стихотворения. Цветы! Это они в руках у девушки на картине. И кажется, точно такой цветок стоит у меня в комнате.
За спиной раздается грохот, и я, тихонько вскрикнув, оборачиваюсь. Клавиши рояля снова закрыты, крышка захлопнулась. Что-то здесь нечисто. Раздается призывный крик Вивиан, и я выскакиваю из подозрительной комнаты, плотно затворяя за собой дверь. Руки трясутся.
– Да? – спрашиваю я.
– У двери!
Когда я выхожу, посреди передней уже стоит Джексон с целой тарелкой печенья в руках.
– Только не смейся, это мама попросила принести.
Прежде чем уйти, Вивиан обращает ко мне красноречивый взгляд: «Я же говорила, что они везде суют свой нос». Возможно, она права, но после сегодняшнего мне приятно знать, что в этой школе есть хоть один человек, не считающий меня неудачницей.
– Над печеньем не смеются. – Я принимаю предложенную тарелку.
– Карамельное с шоколадной крошкой.
– Серьезно? Твоя мама просто чудо! – восклицаю я достаточно громко, чтобы услышала Вивиан.
– Ага, если проголодаешься, забегай. Мама с ума сходит по готовке. Это дело всей ее жизни. Выращивает разные травы и овощи даже зимой.
Прядь выгоревших на солнце волос падает ему на лоб, и я задерживаю на ней взгляд на пару секунд дольше, чем следует.
– Хочешь зайти ненадолго? Я как раз осматривала дом.
Не помню, когда в последний раз приглашала кого-нибудь провести со мной время. Если бы здесь был папа, он бы сейчас улыбался как дурак, а я бы дико стеснялась. Четыре месяца назад я бы неловко отводила глаза, чтобы не встречаться с папой взглядом. Сейчас я готова все отдать, только бы он был здесь.
– Конечно. – Джексон убирает волосы со лба.
Я снимаю пленку с тарелки и вновь возвращаюсь в коридор.
– Пока я остановилась на комнате с роялем, – говорю с полным ртом печенья, когда мы проходим мимо.
К ручке следующей двери мы с Джексоном тянемся одновременно, и я едва не ударяю его по руке надкусанным печеньем. Парень улыбается. В Нью-Йорке со мной мало кто общался, особенно такие симпатичные ребята, как Джексон. Но все равно за это искреннее наслаждение моей неуклюжестью хочется его хорошенько пнуть.
Он распахивает дверь в комнату, с пола до потолка уставленную книгами. Каждый шкаф из темного дерева доверху набит ими, они кучами громоздятся на полу и на маленьких кофейных столиках. Единственное лишенное книг место – старый кирпичный камин с деревянными панелями по бокам. Он не такой причудливый, как в гостиной, но это даже лучше. Мне нравится этот камин.
– Библиотека, – выдыхаю я, позабыв даже о желании стукнуть Джексона.
– Каждый раз, когда я видел твою бабушку, она была здесь.
– Так странно, что о моей бабушке ты знаешь больше, чем я. – Ставлю блюдо с печеньем на стол.
– Почему ты ни разу не навестила ее? – спрашивает Джексон.
Я отвечаю не сразу, сомневаюсь. Интересно, что ему известно о нашей семье?
Пальцы Джексона касаются крышки антикварного читального столика, окруженного несколькими роскошными креслами, вздымая крошечное облачко пыли.
– Ты можешь не отвечать, если не хочешь.
– Нет-нет, все нормально. Просто я редко говорю о семье. Кроме отца и мачехи, у меня никого больше нет. – По выражению лица Джексона я понимаю: он знает, что случилось с папой. – Отец не соглашался возвращаться в Салем. Вот мы и не приезжали. А с бабушкой они всегда не ладили, поэтому она тоже никогда не наведывалась в Нью-Йорк. – Рассказывая, я перебираю стопку книг на столе.
– Шарлотта часто говорила о тебе, – замечает Джексон.
Я слишком поспешно откладываю книгу, и та соскальзывает с вершины стопки, с грохотом падая на пол. Бабушка говорила обо мне? Понятия не имела, что она вообще что-нибудь обо мне знает.
Несколько секунд мы молчим. Джексон не наседает, хоть ему и хочется продолжить, как я подозреваю. Я поднимаю упавшую книгу и подхожу к камину. В нем имеются странные ниши, похожие на маленькие кирпичные духовки для пиццы. Зато нет решетки, отгораживающей камин от комнаты, – деревянный пол просто заканчивается, и начинается кирпич камина.
– Спорю, его использовали для готовки, – говорю я.
– Ага. – Джексон смеется.
– Это так весело?
– Нет, но это очевидно. Впрочем, ты же у нас городская девочка, – шутливо отвечает он.
Я смеюсь, с радостью переключаясь на тему, не связанную с семьей.
– Да неужели? А тебе что-нибудь известно о старинных каминах?
– Мы в Салеме очень увлечены нашей историей.
– И не говори. Вы на ней помешаны.
– А я еще делаю мебель, – продолжает он. – Поэтому обращаю внимание на антикварные вещи.
– Правда? – Мое удивление искреннее. Не ожидала, что у таких парней, как Джексон, есть какие-либо увлечения, кроме своей шикарной внешности.
– В некоторых каминах есть специальные крюки для котлов. – Он с головой ныряет в кирпичную арку, чтобы лучше все рассмотреть. – Нашел! Дай мне руку.
Я заглядываю в каминный проем, и Джексон тут же хватает мою правую руку. Его ладони теплые и слегка мозолистые. Он направляет мои пальцы в левую часть арки, стоит так близко, что я чувствую его запах, похожий на аромат рождественской елки.
– Ты прав, есть! – Я хватаюсь за маленький металлический крюк и слегка потягиваю. Он свободно сдвигается под моей рукой.
Раздается громкий скрип, и мы удивленно переглядываемся. Из камина вырывается поток ветра, несущий с собой запах старой кожи и сухих цветов. Я отступаю на шаг, сомневаясь, что кирпичи не обвалятся прямо у меня под рукой.
– Вот же… – ахаю я, бросая взгляд на стену слева от камина. Часть деревянной панели отъехала на несколько дюймов, открывая спрятанную за ней дверь. – Ты должен это увидеть.
Джексон встает рядом со мной, с любопытством разглядывая стену.
– Я слышал, что в некоторых старых домах такое бывает, но никогда раньше не видел.
– Как ты можешь быть таким спокойным? Мы же только что нашли чертову потайную дверь! – Удивительно, как громко я это говорю.
Я провожу пальцами по краям двери. Она идеально совпадает с камином и панелями на стене. Никто даже не догадается. Я толкаю дверь, она открывается, и мы видим узкий коридор, ведущий к не менее узкой винтовой лестнице. Стены за потайной дверью сделаны из такого же кирпича, что и камин, а пол выложен широкими досками, как в старых частях дома. Меня едва не трясет от волнения, когда делаю первый шаг внутрь. В детстве я всегда мечтала найти тайный ход.
– Сэм! – раздается голос Вивиан из коридора.
Я выскакиваю из крошечного загадочного коридорчика обратно в библиотеку, затворяя за собой дверь.
– Быстрее, помоги мне.
Джексон хватается за край двери и тянет ее на себя. Но последний дюйм никак не удается преодолеть.
– Сэм, ты здесь? – Голос Вивиан становится ближе. Не хочу, чтобы она видела этот ход. Я сама еще его не обследовала.
– Убери пальцы на минутку, – просит Джексон, потянувшись к камину. Когда я послушно убираю руку, он тянет за крюк, и дверь с щелчком запирается.
– Я давно тебя зову, – входит в комнату раздраженная Вивиан. – У нас еще много дел.
– Да, хорошо. – Стараюсь делать вид, что все нормально, но уверена, на лбу выступают капли пота.
Мачеха переводит взгляд с меня на Джексона, понимая, что что-то стряслось. По крайней мере, она не заподозрит, что причина в потайной двери.
Я ударяюсь головой об окно машины, когда Вивиан резко останавливается напротив школы. Потираю ноющую шею. Ночью я спала всего пару часов. Не скажу, что это в новинку: с тех пор как отец впал в кому, я очень плохо сплю.
– Вот. – Вивиан перегибается на заднее сиденье. – Отнеси в класс. Поможет немного расположить к тебе народ и решить проблему с друзьями. – Она протягивает мне коробку с выпечкой.
Она серьезно, осознаю я. Как можно сказать «нет»? Со стороны мачехи это широкий жест. Должно быть, она действительно переживает за меня. Но… выпечка? Это не просто ланч. Если притащу в школу целую коробку, будет казаться, что я слишком сильно стараюсь подлизаться. Девчонок в черном это только раззадорит.
Звенит звонок.
– Спасибо. – Я пытаюсь выдавить улыбку, а потом хватаю вещи и бегу в школу.
Когда поворачиваю к нужному кабинету, в коридорах уже никого нет, лишь парочка выживших. Я распахиваю дверь в класс миссис Хоксли одновременно с вторым звонком.
Все уже сидят, единственное свободное место осталось только рядом с Сюзанной – Наследницей, чью парту я случайно заняла вчера.
– Как раз вовремя, мисс Мэзер. И, как вижу, с подарками. – Миссис Хоксли одаривает коробку с выпечкой жадным взглядом. Стоило по пути вышвырнуть ее в мусор.
– Просто… ну, я подумала… э-э… и принесла. – Великолепно, это были слова полной идиотки. Наследницы разражаются смехом, когда я отдаю коробку миссис Хоксли.
Достаю из сумки клубничный блеск для губ и блокнот-ежедневник и сажусь за свободную парту. Миссис Хоксли разносит по классу выпечку. Все, кроме Наследниц, берут по булочке. Я изучаю ежедневник, делая вид, что безумно занята. Рассматривая календарь, понимаю, что мой день рождения уже в следующем месяце.
Счастливое – чтоб его! – шестнадцатилетие. Терпеть не могу свой день рождения. Когда я была маленькой, каждое его празднование заканчивалось так ужасно, что пополз слух, будто я проклята. К одиннадцати годам я вообще перестала его справлять. Все и так паршиво, только очередной порции невезения мне не хватало!
Я обвожу 27 октября в кружок и вычеркиваю его из календаря. Откладываю ручку и смотрю на часы. Всего через минуту можно будет отсюда сбежать. Замечаю, как ручка катится к краю стола, пытаюсь ее поймать, но не успеваю. Зато успевает Сюзанна. Она ловит ручку в полете, не позволив коснуться пола.
Наши взгляды встречаются. Темно-каштановые волосы Сюзанны вновь убраны в аккуратнейший пучок, на ней черное платье с кружевами. Странно, но эта девушка чем-то напоминает мне балерину. И в ней нет той злости, что переполняет остальных. Сюзанна протягивает мне ручку, ногти ее выкрашены черным.
– Спасибо.
Звонок знаменует конец классного часа. Я заталкиваю ежедневник в сумку и встаю. Выходя из кабинета, Наследницы не произносят ни слова. В коридоре все на меня смотрят. Не как на новенькую, а подозрительно, словно им известно что-то такое, чего я не знаю. Значит, вот что случается, когда Наследники тебя недолюбливают? Честно, не понимаю я общественную структуру этой школы.
Я сворачиваю в сторону кабинета истории. Светлый хвостик Элис и ее черный блейзер виднеются из-за приоткрытой дверцы одного из шкафчиков. Говоря, Элис жестикулирует, и я замечаю за ней мелькнувшее лицо Сюзанны. Стараясь держаться ближе к стене, иду к ним. Мне просто нужно в ту сторону.
– Я же сказала, закрыли тему, – требует Элис из-за дверцы шкафчика.
– Но разве не странно, что прадедушка Джона умер прошлой ночью? – спрашивает Сюзанна, когда я подбираюсь ближе, стараясь расслышать их голоса сквозь гомон толпы учеников. Я достаю расписание из заднего кармана и прислоняюсь к шкафчикам, чтобы не выглядеть особо подозрительно.
– Ему было девяносто, – говорит Элис.
– Да, но как ты объяснишь…
– Хватит, – возмущается Элис.
– А я говорю, что нужно с ней пообщаться.
Элис качает головой, отчего кончик ее хвоста скользит по плечам.
– Ни за что. И не думай, что я не заметила, как сегодня утром ты поймала ее карандаш.
Мой? Они говорят обо мне? Я подхожу еще ближе. Зачем Сюзанна хочет поговорить со мной о смерти чьего-то там прадедушки?
– Итак, колись. Что там? – шепчет Джексон мне на ухо.
Подскакиваю от неожиданности, ударяясь локтем о металл шкафчиков. Элис поворачивается к источнику шума и всего в паре футов видит меня, виновато уставившуюся в ответ. Она прищуривает глаза, а я торопливо отлепляюсь от стены, обращая взгляд на Джексона. Не знаю, с чего вдруг я решила, что подслушать их – неплохая идея. Никогда не была сильна в шпионстве. И уверена, теперь Элис еще больше будет меня недолюбливать.
– Где «там»? – отвечаю я, быстрым шагом направляясь в кабинет истории, подальше от Элис.
Джексон придерживает передо мной дверь в класс.
– За потайной дверью. Что ты там нашла?
– Если честно, я там не была.
– Испугалась? – В голубых глазах пляшут искры.
Я улыбаюсь и опускаюсь за свою парту.
– Нет, мы поздно вернулись домой, потому что Вивиан со своими «делами» протащила меня по всему городу. Минут через десять после того, как мы приехали, вырубился свет. Включить его так и не удалось.
– Итак, по сути, ты просто ждала меня.
Я притворно хмурюсь в ответ на его довольную мину.
– По местам, – требует мистер Уордуэлл, снимая пиджак и вешая его на стул. – Как многие из вас, скорее всего, ожидали, класс углубленного изучения истории сыграет активную роль на ежегодной исторической ярмарке Салема. Мы будем заниматься исторической реконструкцией. Сегодня я каждому из вас назначу роли.
О нет! Я даже перед двадцатью ребятами на классном часе не могу выступить.
– Кроме того, – продолжает мистер Уордуэлл, – вам нужно будет написать эссе о каком-либо характерном аспекте салемских судов над ведьмами. Задание не индивидуальное, работать будете в парах. Сегодня вашим домашним заданием будет найти напарника и определиться с темой. – Он берет стопку бумаг, чтобы раздать их нам. – Это руководство по оформлению.
Сегодня определенно не мой день. Пожалуйста, пусть я буду деревом, хоть чем, только без реплик.
– В постановке мы будем сотрудничать с продвинутым классом мисс Эдельсон, задания будут равноценно разделены между всеми учениками. Не пытайтесь спорить со мной насчет поручений – это не обсуждается. Ваш класс особенный, – продолжает мистер Уордуэлл, – поскольку среди нас имеются настоящие потомки главных участников судов над ведьмами. Полагаю, это логично, что именно им предоставляется возможность сыграть своих предков.
Где-то на середине приговора мой желудок сжимается, подскакивая к горлу. Нет, нет, нет! Ужасная идея! Мои предки сыграли важную роль в этих судах. Я не справлюсь.
– Саманта, – учитель останавливает взгляд на мне, – я прав, предполагая, что вы потомок Коттона Мэзера?
Все взгляды обращаются ко мне.
– Да, – говорю я, съезжая со стула на пару дюймов. – Но вообще-то, может, кто-нибудь другой хочет его сыграть?
Две Наследницы поворачиваются ко мне, проявляя особый интерес. Мистер Уордуэлл хмурит лоб.
– Я же сказал, Саманта, это не обсуждается.
– Сэм, – поправляю я его. – Просто я… никак не актриса.
– Мы и не собираемся вручать приз за актерское мастерство, Сэм. Мы собираемся почтить прошлое. И вы будете участвовать, если надеетесь завершить этот курс.
Да уж, отстой.
– Джон и Лиззи, вы тоже будете играть роли своих предков, – говорит мистер Уордуэлл Наследникам.
– Отлично, – соглашается Джон, кидая в мою сторону злобный взгляд.
Секундочку. Джон… это его прадедушка недавно умер? Я неловко поерзала на стуле.
– Мистер Уордуэлл, – окликает его девушка с первой парты, которая была со мной на классном часе. Она говорит очень тонко и держится за живот. – Мне нужно выйти в уборную. Это срочно.
И прежде чем учитель успевает ответить, она пулей вылетает из класса, зажимая руками рот.
– Почитайте пока руководства, я скоро вернусь. – Мистер Уордуэлл выходит из класса следом за девушкой.
– Йо, Джекс, – подает голос сидящий передо мной парень в куртке команды по лакроссу. – Тебе нужен напарник для эссе или как?
– В смысле, хочу ли я вкалывать в одиночку, пока ты лопаешь мою еду и дрыхнешь на диване, усыпанный крошками? – спрашивает Джексон. Они явно хорошие друзья.
– В смысле, если предлагаешь, – отзывается парень.
– Не, мужик, я уже пообещал Сэм быть ее напарником.
– Брешешь, – усмехается парень. – Но я тебя не виню. Она гораздо симпотней меня. – Он протягивает руку, я пожимаю ее в ответ. – Я Диллон.
– Сэм, – говорю я, и он целует мне руку.
Я отдергиваю ладонь, парень ухмыляется. Джексон качает головой. Подстриженные под боб волосы Лиззи рассекают воздух, когда она поворачивает голову в мою сторону и что-то шепчет Джону. Сразу же жалею, что подслушала разговор Элис и Сюзанны. Лучше бы я вообще ничего не знала.
В класс возвращается мистер Уордуэлл.
– Все под контролем. – Учитель не успевает пройти даже пару футов, как парень, который тоже был на классном часе, проскакивает мимо него в коридор. – Или, по всей видимости, нет.
Ох, вот дерьмо! Может ли быть совпадением, что два человека с моего классного часа одновременно заболели? Пожалуйста, пусть это будет случайным совпадением. Что бы ни было, пусть оно случилось не из-за тех булочек.
Когда я выхожу в коридор после последнего на сегодня занятия, меня преследуют подозрительные взгляды. Пока иду, слышу обрывки разговоров: «Отравила… Она это специально… Не меньше пятнадцати человек, может, больше… Насколько чокнутой нужно быть, чтобы так поступить?»
Я поворачиваю налево, к шкафчику, и поправляю ремень сумки на плече. Остальные меня избегают. Неужели действительно пятнадцати ученикам из моего класса сегодня стало плохо? Чувствую себя ужасно. Рядом с моим шкафчиком собралась смеющаяся группа ребят. Заметив меня, все делают вид, будто им срочно понадобилось куда-то идти.
Да вы издеваетесь? Большими черными буквами на дверце моего шкафа написано: «ПСИХОПАТКА». Я осматриваю коридор. Везет как утопленнице – сюда как раз направляются Джон и Сюзанна. Последняя заправляет выбившуюся каштановую прядку в пучок и открывает шкафчик в паре футов от меня. Моего взгляда она избегает. Джон обходит Сюзанну и наклоняется ко мне так близко, что в нос ударяет запах его одеколона.
– Правда глаза колет?
Знаю, лучше просто уйти, но ведь так нечестно. Я ни слова ему не сказала, а тем более не сделала. Джон усмехается, и я не выдерживаю – слова вырываются, словно газировка из встряхнутой банки.
– Поверь, если бы я решила кого-нибудь отравить, то начала бы с тебя. – С грохотом захлопываю шкафчик и отворачиваюсь от Джона.
– Эй, Сэм, – громко говорит он, когда я отхожу футов на пятнадцать. – Ты и отца до больницы довела? Слышал, он при смерти.
Достал. Я швыряю сумку и бросаюсь на него, собираясь испортить идеально пропорциональную мордашку. Убью его! Вырву эту ухмылку! Джексон, которого до этого я даже не замечала, перехватывает меня за мгновение до удара.
– Не круто, мужик, – говорит он Джону.
Вокруг нас собралась толпа зевак. Я вырываюсь, но Джексон держит крепко, рука его плотно обхватывает меня за талию.
Джон нахально усмехается и показывает мне средний палец. Сюзанна одергивает его руку и пытается увести отсюда подальше.
– Это еще не конец, – заверяю Джона. Я даже не уверена, чем ему угрожаю, но почему-то мне важно сказать эти слова.
– В следующий раз я не буду ее держать, чувак. Я ей помогу, – добавляет Джексон.
Джон раскидывает руки в стороны, предлагая попробовать до него добраться, пока шагает следом за Сюзанной. Как, черт побери, они узнали об отце?
– Что здесь происходит? – спрашивает директор Бреннан, высокий мужчина с зачесом на лысину и в рубашке, которая мала ему на пару размеров.
Толпа вокруг нас рассеивается.
– Кто-то разукрасил шкафчик Сэм. – Джексон убирает руку с моей талии.
Директор Бреннан внимательно изучает надпись.
– Я прочитал бумаги из нью-йоркской школы. Это плохое начало года, Саманта.
– Считаете, что я виновата? – Я ощетиниваюсь, защищаясь. – Как я могу это контролировать?
– Начните с самоконтроля, умерьте нрав, – заявляет он тоном, не терпящим возражений.
Я стискиваю зубы. Бреннан выпячивает грудь, заставляя переживать за сохранность пуговиц на рубашке.
– А теперь идите. Я со всем разберусь. – Он машет рукой, отгоняя нас.
Открываю рот, чтобы возразить, и снова закрываю, замечая предупреждающий взгляд Джексона. Вместо этого подхватываю сумку с пола и смерчем проношусь по коридору в сторону выхода. Джексон не отстает.
– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мы выходим из здания.
– Я нормально.
– Хочешь, я поколочу этого клоуна?
– Нет. Я и сама могу.
– Угу, заметил. Ну же, пойдем вместе его побьем. Тебе достанется тупая рожа, мне – все остальное. – Джексон снова поворачивается к школе.
Я ценю его желание помочь.
– Не надо! – криво улыбаюсь я. – Все нормально, честно.
– Может, я хотя бы провожу тебя до дома? – Джексон останавливается.
Я киваю.
– Сейчас, только напишу Вивиан. – Вытаскиваю мобильный и начинаю набирать сообщение. Ответ приходит через десять секунд.
Буду дома через пару часов. Вивиан явно невероятно спешит за мной заехать.
– Идем.
Когда мы заворачиваем за угол, отдаляясь от школы, дышать становится легче. Хочется побыть одной, но Джексон единственный человек во всей школе, который хорошо ко мне отнесся, будет неловко бросить его. Неужели все проблемы действительно из-за моей фамилии? Даже учителя относятся предвзято.
– Джексон, можно у тебя кое-что спросить?
– Вперед.
– Ты же не поспорил, что сможешь меня подцепить?
– А я бы выиграл? – В его глазах улыбка.
Мимо нас в потоке машин плетется катафалк. Мы провожаем его взглядами.
– Все в школе меня ненавидят, а ты все равно добр ко мне. Я не понимаю…
– Хорошо, шутки в сторону. Мама рассказала мне, что случилось с твоим отцом. Мой папа умер несколько лет назад. – Он опускает глаза.
– Мой папа не умирает, – рефлексивно огрызаюсь я, пытаясь выкинуть из головы вид катафалка.
– Да, я знаю, – дарит он мне слабую полуулыбку. – Просто имею в виду, что понимаю, как тебе сейчас сложно. Я почти год после этого был сам не свой.
Может быть, Джексон действительно хороший парень. – Прости. Я не знала.
– Если когда-нибудь захочешь поговорить об этом или вообще… то есть понимаю, у тебя есть мачеха… но говорят, я отменный слушатель.
Я смотрю на Джексона. У него есть невероятная способность смягчать любую тяжелую тему. Жаль, я так не умею.
– Это факт?
– Факт. И кстати, я в восторге, что ты пыталась надрать Джону задницу. Он полный кретин. – Джексон останавливается на булыжной мостовой рядом с черным кованым забором и свежеподстриженной лужайкой моего дома.
– Джон тоже был бы сам не свой после моих кулаков, если бы ты нас не остановил.
– Не сомневаюсь. – Он шагает на подъездную дорожку, направляясь к моему дому. – Пойдем осмотрим библиотеку.
Я раздумываю, собираясь сказать «нет», но, кроме плохого дня в школе, не могу найти иную причину для отказа. К тому же Джексон делает все возможное, чтобы мне было легче. Мы бросаем сумки в передней и устремляемся к библиотеке. Деревянные половицы легонько поскрипывают под нашими ногами.
– Давай запрем дверь, – говорю я, заходя в библиотеку и щелкая выключателем.
Джексон притворяет за нами дверь и задвигает латунный засов. Вивиан сказала, что не приедет домой еще несколько часов, но я лучше не буду испытывать судьбу. Если она узнает, этот ход больше не будет моим секретом.
Ощупываю камин в поисках крюка. Мной овладело любопытство, а все невзгоды этого дня отошли на второй план. Честно говоря, я рада, что Джексон остался. Если б я его выгнала, то сейчас валялась бы в комнате, уткнувшись лицом в подушку. Тяну за крюк, и петли щелкают, отодвигая панель из темного дерева и открывая секретную дверь. Джексон отталкивает панель до конца, и мы проходим в потайной проход.
В узком коридорчике висит лампа.
– Как думаешь, эта штуковина еще работает? – Снимаю лампу со стены, она оказывается тяжелее, чем я ожидала.
Джексон осматривает ее в полутьме.
– Конечно, лампа старинная, но ей скорее лет семьдесят, а не три сотни.
Я поворачиваю небольшую ручку на металлическом основании, и за стеклом вспыхивает маленький огонек, отбрасывая пляшущие тени на старый кирпич.
– Если она из тысяча девятисотых, значит, мы не первые нашли этот проход.
Джексон закрывает за нами дверь с помощью приделанной изнутри ручки.
– Ага, но сейчас это место принадлежит только нам.
От того, как он говорит это «нам», я внезапно слишком остро ощущаю, что у меня давно не было ни одного друга.
– Знаешь, на самом деле я почти не разговаривала с мачехой о папе. На улице ты сказал, что для этого у меня есть она. Неважно, не знаю, почему рассказываю тебе… – Я с осторожностью делаю первые шаги по винтовой лестнице в конце коридора. Ступеньки явно делались для людей с крошечным размером ног.
– Все из-за моих слушательских навыков, – сообщает Джексон у меня за спиной, его ухмылка ощущается почти физически. – Так в чем дело? Вы не ладите?
– Вообще, пока папе не стало плохо, мы отлично ладили. В чем-то мы с Вивиан странно похожи – независимые, со взрывным характером, возможно, слишком прямолинейные. Все пошло наперекосяк, когда папа попал в больницу. Какое-то время я ни с кем не разговаривала, а когда наконец пришла в себя, мачеха словно была зла на меня за что-то. Не знаю.
Преодолеваю последнюю ступень, Джексон не отстает от меня ни на шаг. Именно такой я всегда и представляла себе тайную комнату. Она небольшая и уютная, будто старый пыльный книжный магазинчик в Лондоне. Напротив крошечного квадратного окна стоит массивный старинный стол, покрытый бумагами и книгами.
– Да уж, потрясающе! – Джексон проводит рукой по скошенной стене. – Должно быть, это один из фронтонов, которые видно с улицы.
– Фронтонов? – Я беру книгу со старого кожаного сундука, и трепет от того, что я нашла это место, окончательно заглушает мысли о школе. Здесь, как в библиотеке, стопки книг высятся вдоль стен комнаты.
– Это место под крышей, на ее самой высокой точке. Поэтому и стены такие покатые.
– Откуда ты знаешь, что это фронтон?
– Одна из самых популярных достопримечательностей Салема – это Дом семи фронтонов. Я был там раз десять, спасибо школьным экскурсиям и приездам родственников.
– Ох, – бормочу я. – Кажется, большинство собранных здесь книг о судах над ведьмами.
– Ага. – Джексон сдувает пыль с ближайшей к нему стопки. – И о твоей родне.
На столе лежит выцветшая фотография красивой женщины с забранными в свободный пучок волосами. Женщина держит за руку маленького мальчика. У меня перехватывает дыхание, ведь улыбка отца до сих пор такая же, как на этой фотографии. Я провожу пальцем по золотой раме.
– Должно быть, это кабинет бабушки. Она великолепна. Я ни разу не видела ее фотографий.
Джексон подходит ко мне и рассматривает фотографию.
– Твой отец?
Киваю, не глядя на него, и беру в руки дневник в кожаной обложке. Открываю его на странице, заложенной атласной лентой. Бумагу покрывают красиво выведенные строчки. Я читаю вслух:
Этот день был хорош для исследований. Я восхищена письмом, найденным в одной из книг Перли. Достойный и внимательный к мелочам историк этот Перли. Письмо написано доктором Холиоком 25 ноября 1791 года, и в нем сообщается: «В последний месяц в этом городе умер человек по имени Джон Симондс, родившийся в знаменитом 92-м, ему было без шести месяцев сто лет. Он рассказал мне, что его нянечка часто говорила… будто видела из окон покоев тех несчастных, повешенных на холме Галлоуз, которых казнили за колдовство по вине заблуждений времени».
Дом Симондса в Салеме раз и навсегда осветит тайну места повешения. Утром я сразу же займусь его поисками. А сейчас нужно идти, чайник кипит.
Я морщусь.
– Как думаешь, что это значит? – Я обращаю взгляд к Джексону, чья щека практически прижимается к моей, вдыхаю его хвойный запах. – Она имеет в виду, что никто не знает, где проходили повешения ведьм?
– Похоже на то, – говорит Джексон. – Я всегда считал, что они были в парке Галлоуз-Хилл. Но возможно, это не так. Никогда не задумывался.
Следующая страница пуста.
– Это ее последняя запись.
Я открываю самое начало дневника и опять читаю вслух:
Сегодня я разговаривала с мэром. Приятный и видный мужчина, но полнейший идиот. Он понятия не имеет, действительно ли повешения проходили в указанном месте. Также он легко соглашается, что Апхем просто волей-неволей назвал этим местом парк Галлоуз-Хилл. И все слепо ему поверили. Даже сам Апхем признает, что у него нет ни единого тому доказательства. Смехотворно.
Я попросила у мэра разрешения разобраться с этим, а он вежливо попросил меня уйти. Это зазорно, если вам интересно мое мнение, что в Салеме не известно нахождение самого исторически важного места города. Мы с Мэйбл со всем разберемся. Искренне надеюсь, что это приблизит возвращение домой моих дорогих Чарльза и Саманты.
Я закрываю дневник, не представляя, как понимать последнюю строчку. Бабушка хотела наладить наши с ней отношения? Папа всегда повторял, что она эксцентричная затворница, что, по моему мнению, было эвфемизмом к «ворчливая и безумная». Знаю, они ругались, но если бы бабушка действительно хотела меня увидеть, она бы это сделала, разве не так?
– Мою маму зовут Мэйбл, – говорит Джексон.
– Правда? – Я делаю паузу, рассматривая фотографию бабушки на столе. – Что, по-твоему, она имеет в виду в последней строчке? Не понимаю, как место повешения может быть связано со мной.
Интересно, что об этом известно его матери?
– Да, это все довольно таинственно. Впрочем, думаю, мы нашли тему для эссе.
– Место повешений? Хорошая идея. Попытки его обнаружить будут похожи на поиск сокровищ.
Телефон Джексона раздражается трелью, парень опускает на него взгляд:
– Это мама. Я тут слегка призабыл о сегодняшнем приеме у дантиста.
– Призабыл?
– Или, возможно, больше хотел сходить сюда.
Джексон поворачивается ко мне лицом, и я внезапно остро ощущаю, что нас разделяет только бабушкин дневник.
– Спасибо, что был добр ко мне, когда остальные отвернулись. Хотя не могу пообещать, что не облажаюсь.
– Ты самая странная девчонка, которую я когда-либо знал. – Джексон улыбается.
И я понимаю, что улыбаюсь в ответ.
– Хм… и что же это говорит о тебе, если ты хочешь проводить со мной время?
– Это говорит…
Он подается чуть ближе. Но снова звонит телефон, и я отступаю на шаг. Он собирался меня поцеловать? Хочу ли я этого?
Джексон выглядит разочарованным.
– Надо идти, – сообщает он, посмотрев на телефон.
Я направляюсь прямиком в городскую библиотеку, возбуждение от осмотра секретного кабинета ускоряет мои шаги. После бесполезных поисков дома, о котором писала бабушка, в Сети я прихожу к выводу, что наведаться в старые архивы библиотеки – единственный шанс найти этот дом, а вместе с ним и место повешения.
В прохладном воздухе ощущается аромат осени, первые листья уже начали менять цвет. На улицах царит дружески-семейная атмосфера. В витринах магазинов уже стоят тыквы и ведьминские шляпы. Я прохожу мимо кирпичного паба с громким названием «Злодеяния Мэзера» и запинаюсь о корень, пробивающийся из-под асфальта. Превосходно! Получается, все в этом городке знают моих предков.
Останавливаюсь напротив библиотеки, на которую указывает сделанный вручную деревянный знак на столбе. Библиотека представляет собой здание из кирпича и бурого песчаника с колоннами у входа. Предположительно раньше это был дом капитана Джона Бертрама, успешного купца и судовладельца. Ему не повезло, и бол́ьшая часть его семьи умерла в середине 1800-х, возможно даже в этом самом здании. Я прочитала о библиотеке все, пока искала адрес.
Я толкаю одну из тяжелых деревянных дверей и направляюсь к женщине в регистратуре. Это маленькое беловолосое создание с очками для чтения, балансирующими на самом кончике носа.
– Я ищу старые городские записи 1700-х годов, – тихо говорю ей.
Женщина так придирчиво изучает меня сквозь стекла очков, что в голову приходят мысли об осанке.
– Не видела вас здесь раньше.
Прекрасно. Во мне видно новенькую не только в школе, но и в целом городе.
– Я только переехала.
– Вам придется завести карточку. Ваше полное имя?
– Саманта Мэзер, – шепчу я.
– Громче, девочка, – требует она, ближе наклоняясь ко мне.
– Саманта Мэзер, – говорю я чуть громче, осознавая звучание своей фамилии яснее, чем когда-либо в жизни.
– Мэзер, значит? – во весь голос повторяет библиотекарь. Она неодобрительно поднимает бровь, глядя на меня. – С этим именем здесь многое связано. Не только хорошее.
Я киваю, ощущая прожигающие спину взгляды. Могу поспорить, среди собравшихся есть парочка человек, знающих о сегодняшнем происшествии с моим шкафчиком.
– Не подскажете, где можно найти информацию о местах, в которых жили люди в конце тысяча шестисотых – начале тысяча семисотых годов? И возможно, карту? – спрашиваю я, страстно желая скрыться с глаз публики.
– Вверх по лестнице налево, до конца коридора, маленькая комнатка справа. Там хранятся копии всех официальных городских документов времени судов над ведьмами. Возвращайтесь, когда закончите, и мы решим, что делать с карточкой.
– Спасибо.
Я бросаюсь к лестнице, ни с кем не встречаясь взглядом. Судачьте сколько душе угодно, но я не обязана в это время на вас смотреть.
Два часа с кучей старых пыльных книг за маленьким деревянным столом в тесной комнатушке – и я наконец-то добралась до полезной информации. Нашла адрес дома Симондсов, который Перли указал в своем очерке «Где были повешены салемские «ведьмы». Но неясно, существует ли еще этот адрес. Он не пересекается с современными улицами.
Я провожу ладонью по стопке книг о своих предках, Коттоне и Инкризе Мэзерах. Раз уж моя фамилия в этом городе приносит столько проблем, я хочу знать почему. В смысле, эти двое были высокоуважаемыми членами общества. Инкриз даже привез из Англии указ, провозглашающий Массачусетс провинцией.
К несчастью, Коттон был той еще проблемой. Безумно умный, он в возрасте шестнадцати лет окончил Гарвард, а к двадцати пяти годам мог писать на семи языках, включая ирокезские. Некоторые историки утверждают, что он был праведен и честен, но бо́льшая часть считает, что именно Коттон оказался главным зачинщиком судов над ведьмами. Он был так озабочен искоренением «зла», что ради этого соглашался вешать людей. Забавно, как теперь все иначе для Мэзеров в Салеме.
На страницу, которую я читаю, падает тень. Поднимаю взгляд и вижу стоящую в дверях справочного зала Лиззи. У нее разные глаза – один золотисто-коричневый, а другой зеленый, они выделяются еще ярче на фоне черных волос.
– Так, значит, это правда, – говорит она, изучая свои черные ногти с нарисованными на них блестящими черепами.
– Что, прости? – Я складываю листок с найденной информацией и прячу его в карман.
– Они сказали мне, что ты здесь.
Что она задумала?
– Они? Кто?
– Тебе не спрятаться в таком городке, как наш, Мэзер.
Я неосознанно задумываюсь об обвинениях в колдовстве. И тот факт, что она обращается ко мне по фамилии, тоже от меня не ускользнул.
– Говоришь, ты шла за мной?
– Нет, я говорю, что знаю, где ты. – Она отрывает взгляд от ногтей и оценивает меня своими разноцветными глазами.
По рукам пробегают мурашки. Не собираюсь даже притворяться, будто не напугана. Лиззи определенно имеет в виду не «только сейчас», а «всегда». Я пытаюсь отыграться:
– Итак, значит, свободное время ты тратишь, выслеживая меня? Какая дерьмовая жизнь.
На одно крошечное мгновение глаза ее сужаются.
– Скоро ты поймешь, что в Салеме только несколько вещей имеют значение, и ты к ним не принадлежишь. Всем плевать, что с тобой будет.
Это угроза? Если город хоть чему-то смог меня научить, это тому, что нельзя показывать, будто угроза тебя волнует.
– Сомневаюсь, что меня заботит, знаешь ли ты, где я нахожусь. Вау, ты узнала, что я читаю книгу. Поздравляю, какое открытие!
Она искренне улыбается:
– Подожди. Будет заботить.
Ну все. С меня хватит этих разговоров. Пинаю дверь носком черного ботинка, и она захлопывается прямо перед лицом Лиззи. По какому-то неудачному стечению обстоятельств, когда дверь с грохотом закрывается, в комнате выключается свет. Из крошечного окошка в двери, который теперь стал моим единственным источником света, видно, что Лиззи смеется.
Да вы шутите! Я встаю и ударяюсь коленом об один из деревянных стульев.
– Ай!
Отталкиваю стул и медленно пробираюсь к стене. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Я хлопаю по стене ладонями, нахожу маленький выключатель. Вверх, вниз, вверх, вниз. Ничего.
Хватаю за ручку дверь и тяну, но она не поддается. Я тяну сильнее. Ничего. Налегаю на нее всем весом, дергая изо всех сил. По-прежнему ничего. Лиззи уходит, оставляя меня в закрытой комнате совершенно одну.
Она как-то меня заперла? Насколько могу судить, задвижки на двери нет. Ей бы понадобился ключ. Как бы она его достала? Может, замок старый и просто заел, когда я захлопнула дверь? Но это не объясняет, почему выключился свет. Я достаю телефон, но сигнал здесь не ловится. Остается только биться и кричать.
– Помогите!
Что, если никто не слышит? Я в малопосещаемой части библиотеки. Не настолько, чтобы Лиззи с ее шпионами не смогли меня здесь отыскать, но все же. Что она задумала? Не верю, что это и шутка со шкафчиком никак не связаны.
Прежде чем меня находит неряшливый на вид уборщик, проходит двадцать минут.
– Пожалуйста, помогите выбраться отсюда! – кричу я. В комнате темно и начинает насыщенно пахнуть затхлостью. К тому же я не великий фанат пауков, которые, уверена, устроились на постоянное местожительство в этой редко используемой комнатушке. Практически слышу, как они копошатся, ползут ко мне по старым манускриптам.
Но больше всего я ненавижу оказываться в ловушке. Уборщик возится со связкой ключей, но, кажется, не находит нужного. Поднимает руку, словно говоря «жди здесь», и уходит. Проходит еще десять минут, и я становлюсь совсем дерганой и ужасно потею. Я прижимаюсь к окошку. Пожалуйста, вернитесь… хоть кто-нибудь.
Стекло уже затуманивается от близости моего лица, когда прямо перед дверью появляется библиотекарь из регистратуры. Сердце мое подпрыгивает к горлу. Божечки, она до смерти меня напугала! К тому же библиотекарь явилась не одна – за ее спиной собралась кучка зевак.
– Не паникуйте! От этого будет только хуже! – кричит она.
– Я не паникую! – лгу в ответ.
– Хорошо. Понимаете, они чувствуют страх, – предупреждает она.
– Кто чувствует? – спрашиваю я.
– Призраки, – заявляет женщина уже громче.
Я не задумываясь оглядываюсь. Никого. Конечно же, никого. Что не так с этим городом? Хочу закричать, что не верю в призраков, что дверь, скорее всего, заперла Лиззи, но понимаю, что уже достаточно выставила себя на посмешище. Раздается низкий жужжащий звук. Дрель?
– Отойдите! – кричит уборщик.
Дверь вибрирует, и через пару секунд к моим ногам падает маленький кусочек металла. Дверь распахивается, едва не попадая по мне. Отскакиваю с ее пути и врезаюсь в стол, ноги дюймов на шесть отрываются от земли. Я судорожно взмахиваю руками, чтобы удержать равновесие. Из толпы разносятся вздохи.
– Вы в порядке? – спрашивает библиотекарь с налетом драмы в голосе.
– Да. Спасибо, – уверяю ее и уборщика.
Должно быть, я похожа на безумную. Но под прицелом множества взглядов почти хочется подольше остаться в темной комнате, пока собравшиеся не потеряют интерес. Я только что как бешеная кидалась на стол, вся мокрая от пота, с прядями волос, прилипшими к лицу. К великому разочарованию, толпа наблюдающих и перешептывающихся посетителей увеличилась вдвое.
Я выхожу на свет и позади толпы в одном из рядов замечаю Джона, который стоит, прислонившись к книжному шкафу. Наши взгляды встречаются, и мои измученные нервы сходят с ума. Я не думаю. Я просто бегу.
– Мне сегодня звонил ваш директор, – сообщает Вивиан, замерев в дверях гостиной.
Я сижу, скрестив ноги, на большом белом диване. Вокруг в беспорядке разбросаны бумаги и книги.
– Он рассказал о шкафчике? – беспокоюсь я.
– Да. – В изгибе ее бровей читается осуждение. – Я только не понимаю, как тебе удалось заработать подобную репутацию за такое короткое время.
Я напрягаюсь.
– То есть все было бы гораздо понятней, если бы случилось позже? Когда меня узнали получше?
– Ты же знаешь, я не это имела в виду. Беспричинно бросаешься на людей. Что с тобой происходит последнее время? Ты мне больше ничего не рассказываешь.
Я стараюсь успокоиться. Вивиан права. До болезни папы я бы рассказала ей все, что произошло, а мачеха выдала бы пару едких комментариев о ребятах, которые это сделали. Мы бы, конечно же, над ними посмеялись, и все стало бы гораздо проще. Теперь же я словно постоянно обороняюсь.
– С той вчерашней выпечкой было что-то не так, – вздыхаю я. – Больше пятнадцати человек ушли домой из-за тошноты. Все обвиняют в этом меня. Поэтому и написали на шкафчике: «психопатка».
Губы мачехи поджимаются. Она опускает на диван рядом со мной маленькую коробку пиццы.
– Я с этим разберусь. – И вылетает из комнаты.
Вивиан звонит в пекарню. Ее голос постепенно становится громче, в нем слышна любимая интонация «я говорю с идиотом». Мы обе вспыльчивы, и не повезло тому, кто попался ей под горячую руку. Когда я была маленькой, мы срывались друг на друга лишь дважды. Но ругались так яростно, что соседи вызывали полицию. Один раз из-за того, что Вивиан швырнула вазу в примыкающую к соседям стену, а второй раз она кричала так долго и громко, что они испугались, вдруг у нас кого-то убивают.
Конечно, во время этих ссор папы дома не было, и я ему о них ничего не рассказывала. Мы ссорились из-за того, что я не хотела обсуждать с психологом свое полное отсутствие друзей, Вивиан считала, что я просто слишком привязана к отцу. Где-то в глубине души я всегда боялась: она права, проблема во мне.
Открываю коробку, откусываю кусочек сырной пиццы – совсем не такой, как в Нью-Йорке – и в сотый раз проверяю телефон на наличие сообщений от Джексона. Ни одного. Все, что он сегодня рассказал, кажется реальным. Хотя немного странно, что в отличие от всех в школе Джексон хорошо ко мне относится. Великолепно, подозрительность Вивиан к добрым людям передалась и мне.
Я замираю с поднесенной ко рту рукой и кладу недоеденный кусок пиццы обратно в коробку. Джексон сегодня признался, что знает об отце. Больше никому в школе не было известно об этом. Откуда бы? Джон мог узнать об этом единственным способом. Мне становится плохо.
Собираю книги и тетради и иду в свою комнату. Поверить не могу, что почти доверилась ему. Легко обмануть одинокого человека красивыми словами. Какая же я дура.
– Это ничего не изменит, я все равно собираюсь обсудить случившееся с Мэйбл. – В голосе Вивиан сталь. – Извинений недостаточно.
Миссис Мэривезер? Я медленно тащусь по ступеням. Какое отношение она имеет к пекарне? Внезапно слова Джексона о любви матери к готовке начинают обретать смысл. Неприятное чувство в душе становится насыщенней. Может, Вивиан была права насчет них.
– Готово! – кричит мачеха от подножия лестницы.
Она будет бороться за меня, но сейчас комфорт мне важнее всего остального.
– Отлично. – Голос выдает разочарование.
– Всегда пожалуйста, – говорит она в ответ.
Я иду по коридору к своей комнате и слышу слабый скрип, когда приближаюсь к комнате винного цвета. Заглядываю внутрь и включаю свет. Кресло-качалка нервно раскачивается вперед-назад. Я хватаю его за ручку, останавливая, и осматриваю комнату. Но больше в ней нет ничего странного.
Выходя обратно в коридор, я смотрю направо, потом налево, и только после этого продолжаю путь в комнату, мечтая, чтобы бра в коридоре были ярче и не отбрасывали столько теней. Прежде чем войти, просовываю в комнату руку и включаю свет. Я медленно открываю дверь… и вижу одежду, вновь кучей валяющуюся на полу.
– Что за черт? – спрашиваю пустую спальню.
Ладно, успокойся. Или кто-то пытается меня достать, или со шкафом что-то не так. Пару раз передвигаю старый засов, он скрипит. Вытаскиваю жалкие остатки сложенной одежды с верхней полки и перекладываю ее на пол рядом с кучей. В центре задней стенки вырезан изысканный цветок Черноглазой Сьюзен, такой же, как и на остальной мебели в комнате. Я просматриваю каждый уголок шкафа, проверяю петли в поисках какого-нибудь изъяна.
На всякий случай даже простукиваю само дерево – дверцы, боковые стенки и заднюю. Секундочку, а здесь звук другой. Я постукиваю рядом с цветком. Определенно, там пусто. Вытаскиваю голову из шкафа и хорошенько его толкаю, пытаясь отодвинуть от стены. Он не поддается. Эта штука словно весит пять сотен фунтов.
Снова обращаю внимание на цветок и прощупываю его края. Слышится слабый щелчок, и один из лепестков словно бы слегка отходит от стенки. Он действительно сдвинулся или мне кажется? Я подцепляю цветок кончиками пальцев и тяну, он легко отслаивается и падает на ладони.
Просовываю руку в образовавшуюся на месте цветка дыру и касаюсь кончиками пальцев чего-то шелковистого. Подаюсь вперед, пытаясь его подхватить, и осторожно вытаскиваю на свет стопку писем, перевязанную голубой лентой. Они пожелтели от старости, но еще хранят заплесневелый запах духов.
Я напрочь забываю о сваленной на пол одежде. Сажусь за туалетный столик и развязываю скрепляющую письма ленту. Медленно и осторожно я раскрываю первый конверт, доставая из него плотные листы. Почерк писавшего такой мелкий и с замысловатыми завитушками, что сложно разобрать слова.
Моя дражайшая Эбигейл!
Ничто не доставит мне большей радости, чем вновь увидеть твою улыбку. Я искренне верю, что болезнь матери вскоре завершится и я смогу вернуться к тебе. Наберись терпения, любовь моя, ибо я бессилен в эти прискорбные времена.
Навеки твой,Уильям.
Старые любовные письма. Как романтично. Могу поспорить, они принадлежат девушке с портрета в комнате с роялем. Это была ее комната? Почему-то у меня складывается стойкое ощущение, что да, ее. Ей нравились цветы Черноглазой Сьюзен. Потому вся мебель и украшена ими.
Внезапно выключается свет, и я подпрыгиваю от неожиданности. Да вы прикалываетесь! Только не сейчас! Я откладываю изысканные письма на столик и на ощупь отправляюсь на поиски лежащего на прикроватной тумбочке фонарика. Руки мои дрожат.
– Вивиан! – кричу, мчась по темному коридору, но мачеха не отвечает. Добравшись до лестницы, я вижу мерцающий в передней свет. – Вивиан!
– Что? – Ее голос доносится снизу, из глубины коридора.
Весь путь до кухни я преодолеваю бегом, зная, что найду мачеху именно там. Вечером она всегда заваривает листовой чай. Толкаю дверь в конце коридора и обнаруживаю Вивиан, которая сидит у плиты и разжигает газ под старинным чайником.
– У меня снова вырубился свет, – говорю ей.
– Но ремонтник все починил.
После всех странностей, случившихся сегодня, меня совсем не устраивает сидеть в темноте.
– Возможно, но у меня в комнате свет не горит.
Она со стуком отставляет пустую чашку на мраморную столешницу и через заднюю дверь выходит в патио. Я направляюсь следом, свечу фонариком, пока Вивиан открывает щиток с множеством переключателей.
– Ты права, один выключен. – Она щелкает им, возвращая в правильное положение. – Пойдем посмотрим. – Мачеха быстро заходит в дом.
Не хочу, чтобы она увидела письма.
– Все нормально. – Я иду с ней в ногу. – Я проверю и скажу, включился свет или нет.
– Сама посмотрю. Если проблема не решилась, я позвоню этому идиоту и заставлю все переделать. Я не собираюсь еще один вечер спотыкаться обо всю мебель, потому что из-за темноты не вижу дальше десяти футов.
Спорить с Вивиан бесполезно, особенно когда она раздражена. Мы идем в комнату. Разве я закрывала дверь? Не помню, как это делала. Затылок покалывает от неприятного предчувствия. Я хватаюсь за ручку раньше Вивиан в надежде, что успею спрятать от нее письма.
– Свет горит, – выпаливаю как можно скорей.
– Ты какая-то нервная. Все в порядке? – Она ловит мой взгляд и толкает дверь в комнату.
Я мгновенно кидаю взгляд на туалетный столик, но писем на нем нет. Исчезли! Что за?.. Подхожу ближе и отодвигаю стул, проверяя, не упали ли они.
– Эта комната – катастрофа. – Вивиан морщит носик. – Сэм, ты уверена, что все в порядке?
Сердце ухает в пятки. Не понимаю, куда они могли пропасть.
– Да. И это была не я.
– Со светом?
– С этим! – Указываю на одежду. – Когда я пришла, все так и было. И кое-что исчезло, пока не было света. Думаю, кто-то решил поиздеваться надо мной.
– Хочешь сказать, что кто-то проник в дом? Все двери закрыты.
– Из моей комнаты кое-что пропало, и моя одежда уже второй раз оказывается на полу. – Мне трудно сохранять спокойствие.
– Помедленней. Что пропало?
– Кое-что…
Взгляд ее останавливается на дыре в задней стенке моего шкафа.
– Если ты не хочешь рассказывать, как я могу помочь?
– Ладно. Это письма. Я нашла их в нише в шкафу.
– Итак, ты говоришь, что кто-то скинул на пол всю твою одежду. Каким-то образом ты отыскала в шкафу старые письма. А потом выключился свет и они исчезли?
– И кресло-качалка в бордовой комнате двигалось само по себе.
Вивиан хмурится.
– Ты хорошо спишь? Понимаешь, что я просто шутила, когда говорила, что ты не понравилась местному привидению, правда?
– Я не считаю, что это был призрак. Я считаю, что это человек.
На кухне свистит чайник.
– Пойду сниму. А потом можем нормально обо всем поговорить.
– Нет. – Я захлопываю за ней дверь.
Снова начнутся разговоры о визитах к психологу. Я не свихнулась. И плохой сон со всем этим никак не связан. Кто-то со мной намеренно играет. Могли ли эти сумасшедшие ведьмы из школы зайти так далеко и пробраться ко мне домой? Да, пожалуй, могли. Может, даже Джексон в этом замешан. Спорим, они сейчас умирают со смеху.
На тумбочке жужжит телефон. Сообщение. Джексон: «Нашла что-нибудь?» Почему-то от его вопроса закипает кровь. Он точно со мной играет! Я: «Лжец». Джексон: «???» Я швыряю телефон на кровать и хватаю металлический фонарик – источник света и потенциальное оружие. Удерживаюсь и не топаю по лестнице только потому, что не хочу, чтобы Вивиан знала, где я.
Захожу в комнату с роялем и останавливаюсь перед портретом Эбигейл, изучая каждую деталь. Она спокойная, с темно-коричневыми волосами и счастливыми серыми глазами. Задний фон скрыт плотными тенями, но я почти уверена, что девушка стоит у камина в библиотеке, прямо перед потайной дверью.
– Каким-то образом я попала в мир твоих секретов, – говорю я картине.
Я ищу подпись художника, но ее нигде нет. Осторожно освещаю фонариком задник портрета. Бинго! Сзади прикреплена карточка с надписью бабушкиным почерком. Спасибо тебе, Шарлотта. На ней значится: Эбигейл Роу, 1691.
За год до судов над ведьмами? Я снова присматриваюсь к шелку и кружевам. Кажется, это платье слишком причудливо для колониального периода. В учебнике по истории я видела портреты пуритан того времени, и все они носили максимально простую одежду и чепцы. Черных и землистых тонов, а не веселых голубых и белых. Насколько я читала, детям не разрешалось играть, у них не было игрушек, потому что это считалось проявлением легкомыслия и греховности. Эбигейл ни за что не могла разгуливать в таком виде по Салему семнадцатого века. Что-то здесь не так.
У меня за спиной падает на пол хрустальный бокал.
В школьном коридоре я замедляю шаг, чтобы Джексону не хватило времени поговорить со мной перед уроком. Это всего лишь третий день учебы, но никто хочет встречаться со мной взглядом. Там, где в обычной ситуации пришлось бы протискиваться между людьми, они просто расступаются передо мной. Не уважительно, как перед Наследниками, а будто боятся коснуться. До моего слуха доносятся обрывки разговоров о вчерашнем фиаско в библиотеке, о котором уже известно всем.
Когда подхожу к кабинету истории, звенит звонок, и я стараюсь не обращать внимания на сдавленность в груди. Надеваю непроницаемое выражение лица и открываю дверь. Уордуэлл одаряет меня неодобрительным взглядом, но не может и слова сказать против, так как фактически я не опоздала. Я занимаю законное место рядом с Джексоном, но смотрю только прямо перед собой.
– Начнем с вашего письменного задания. – На мистере Уордуэлле сегодня твидовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях.
– Сэм? – шепчет Джексон.
Я игнорирую его, грудь сдавливает сильнее.
– Джексон, – говорит мистер Уордуэлл, – если вы настолько жаждете поговорить во время моего урока, может быть, расскажете нам тему вашего эссе.
– Конечно. – Джексон не теряется. – Я работаю с Сэм, мы будем писать о месте повешения ведьм. – Он упускает ту деталь, что мы считаем общеизвестное его нахождение ошибочным.
Все, кроме симпатичной девушки, которая вчера занимала Джексону место, оборачиваются, чтобы на нас посмотреть. «Не переживай, – мысленно говорю я ей, – можешь его забрать».
– Чудесный выбор, – кивает Уордуэлл. – В пятницу мы поедем в парк Галлоуз-Хилл. Вы как раз сможете его изучить.
Я поднимаю руку, мистер Уордуэлл кивает:
– Да?
– Могу я выполнить задание без напарника?
– Нет. Это парное задание. – Он переключается на другого ученика, а Джексон устремляет взгляд на меня. Не смею посмотреть на него в ответ, боясь расплакаться.
Лиззи, сидящая за несколько рядов передо мной, оборачивается, волосы прячут от мистера Уордуэлла ее ужасающую улыбку. Под партой она достает маленькую рукодельную куклу с вышитой фамилией Мэзер и петлей вокруг шеи. Джексон хватает меня за руку, словно предупреждая никак не реагировать на это. Я сбрасываю его ладонь.
Разместившийся за партой рядом с Лиззи Джон одними губами говорит: «Проклятая». Я замираю. В детстве это слово разрывало в клочки каждую мою дружбу. Все началось вскоре после того, как моя подруга Кара свалилась в вольер ко львам во время празднования моего седьмого дня рождения.
– Она еще недостаточно поправилась, чтобы встречаться с тобой, – заявила мама Кары, лишь наполовину приоткрыв дверь.
– Тогда мы вернемся через несколько дней, – сказал папа, положив руку мне на плечо.
– Сэм? – донесся голос Кары из глубины дома.
– Кара, мне так жаль! – крикнула я, пытаясь заглянуть за спину ее матери. Я не знала, за что извиняюсь, но знала, что мне жаль.
Когда подруга оказалась у двери, мать резко затолкала ее обратно.
– Кара, вы с Сэм больше не будете видеться. Они с папой уже уходят.
В глазах моих начали собираться слезы, а папа напрягся.
– Конечно, вы расстроены из-за того, что случилось. Но Сэм ни в чем не виновата. Не давать девочкам видеться – это пере…
Я бросилась к Каре, но ее мама встала на пути. Дверь захлопнулась прямо перед носом. Я тогда не понимала, что все это значит. Знала только, что Кары у меня больше нет, потому что со мной что-то неправильно, и была не уверена, что смогу это перенести.
Джон ухмыляется, замечая шок на моем лице. Могут ли они каким-то образом знать обо всех неудачах, преследовавших меня в детстве? Или это просто ужасное совпадение?
– Я не проклятая. И если посмеешь сказать это снова, я и тебе врежу так, что будет не до шуток! – кричу я.
В кабинете повисает тишина, все взгляды обращаются ко мне.
Мистер Уордуэлл сильней выпрямляется.
– Мисс Мэзер, я не потерплю подобных угроз в своем классе. Если вы не можете себя контролировать, то покиньте кабинет. Это ясно?
Лиззи затягивает петлю вокруг шеи куклы. Я сжимаю кулак.
– Значит, то, что у этой неадекватной с собой дурацкая кукла вуду с петлей на шее, абсолютно нормально? Да вы издеваетесь? Они у меня недавно волосы вырывали!
Мистер Уордуэлл смотрит на Лиззи, но куклы нигде не видно.
– Вон! – Он указывает на дверь.
Я рывком подхватываю сумку и вылетаю из класса.
– Мистер Уордуэлл, – начинает Джексон, – это не…
– Не хочу ничего слышать, Джексон. – Учитель следом за мной выходит в коридор.
– Пройдите вон в тот кабинет. – Мистер Уордуэлл трясет пальцем. – И успокойтесь. Когда закончу, я приду с вами поговорить.
Я пересекаю коридор, захожу в пустой кабинет и швыряю сумку на пол. Знаю, нельзя было позволять эмоциям одержать над собой верх, но эти Наследники совсем ненормальные. Кто так поступает? Да, я не верю в колдовство и в остальную магическую чепуху, но все же. А Джексон что, пытался меня защитить? Не нужна мне его помощь. Мне всегда было хорошо одной. Не представляю, с какого перепугу вбила себе в голову, что смогу здесь завести друзей.
Я меряю шагами комнату, пока не выдыхаюсь. Пинаю парту у окна и только потом сажусь за нее. Хочу, чтобы папа вернулся! Мне нужно с ним поговорить. Нужно услышать, что со временем все наладится. Сейчас все так неправильно. И кажется, с каждой минутой еще больше выходит из-под контроля. Я обхватываю голову руками, волосы падают на лицо.
Папа присел рядом со мной.
– Это не твоя вина. Ты ведь знаешь, да, Сэм? Эта женщина… она испугалась того, что произошло с Карой, и хочет кого-то обвинить. – Он смахнул волосы с моих мокрых щек. – Ты одна из самых добрых и прекрасных девочек на свете, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы исправить случившееся.
– Хорошо, папочка, – кивнула я.
Но где-то глубоко внутри я знала, что по-прежнему уже никогда не будет.
Несколько минут с закрытыми глазами – и дыхание замедляется. Когда я снова сажусь ровно, в дверях кабинета стоит темноволосый парень, с которым мы столкнулись в коридоре. Несколько секунд мы оба молчим.
– Ты покинешь его. – Голос у парня безжизненный, но лицо источает напряжение.
– Кабинет? Но я не могу.
– Салем, – говорит он, и я впервые замечаю, что он тоже одет во все черное.
Звенит звонок, означающий конец литературы – шестого урока на сегодня, и я первой вылетаю из кабинета. Не могу дождаться, когда смогу сбежать из этого места. Если услышу еще хоть один шепоток о том, что Наследники меня прокляли, я точно закричу. Тороплюсь к своему шкафчику. Замечательно, Сюзанны нет. Поворачиваю замок, набирая нужную комбинацию, и быстро его отпираю. Когда собираю тетради, замечаю идущего в мою сторону Джексона. Я захлопываю дверцу шкафчика и устремляюсь к выходу. Но когда оказываюсь почти у самой двери, Джексон меня догоняет.
– Сэм, что, черт возьми, происходит?
– Отвали.
– Не отвалю, пока не расскажешь, почему так злишься. – Он едва поспевает за мной. – Ты весь день меня избегаешь.
– Сам знаешь почему. – Я сворачиваю на тротуар, прочь от школы.
– Нет, честно, не знаю.
– Пожалуйста, я не хочу чувствовать себя еще большим посмешищем, чем уже есть. – Я смотрю на трещины в асфальте, пытаясь отвлечься от душевной боли.
– Я ничего не сделал и хорошо к тебе относился. Я что-то упускаю?
Впервые за время разговора я поднимаю на него взгляд.
– Как Наследники узнали о том, что мой папа в больнице?
– Я не… ох, вот дерьмо.
– Именно дерьмо. – Я снова опускаю глаза и иду еще быстрее, чем раньше. До сих пор какая-то частичка меня еще надеялась, что это был не Джексон. Не стоило ему доверять.
– Все не так, как ты думаешь.
– Я не хочу это обсуждать.
– Сэм, тебя там не было. Ты не знаешь, что я сказал.
– Мне плевать. – Мне лучше остаться одной.
– Но мне не плевать, – говорит он. – В первый твой день здесь, во время ланча, я услышал, что Наследники решили превратить твою жизнь в ад. О тебе ходили разные слухи. Я поговорил с Сюзанной, попросил ее осадить остальных, сказал, что у тебя сейчас сложные времена. Я понятия не имел, что они используют это против.
Все тягости дня оседают на глазах, и мне хочется избавиться от Джексона, пока не получилось опозориться еще больше. Устремляюсь к тротуару рядом с моим домом, но не успеваю свернуть на подъездную дорожку – Джексон преграждает путь.
– Отойди, – требую я.
– Нет. Пока не скажешь, что веришь мне.
– Да ладно тебе, Джексон. – Я нахожу его глаза. – Ты старшеклассник с целой тонной друзей. Людям ты нравишься. Ни на секунду не поверю, что тебе хочется столько времени проводить со мной. – Голос мой слегка дрожит. – Я лишь хочу, чтобы ты перестал прикалываться надо мной.
– Я не прикалываюсь. – Джексон говорит так искренне, и я не могу решить, что лучше: стукнуть его за такую хорошую ложь или поверить.
– Ты и так выиграл. Я полностью раздавлена. Миссия выполнена.
– Зайди и поговори с моей мамой.
Я замираю. Что он замышляет?
– Давай заключим сделку. Зайди и поговори с моей мамой. Если после этого ты не поверишь, что я говорю правду, я оставлю тебя в покое. – Он замечает, что я раздумываю. – И я сам напишу эссе по истории. Тебе даже не придется со мной разговаривать.
Я устремляю на него подозрительный взгляд:
– Ладно. Но лучше тебе не облажаться по истории.
Следую за Джексоном к их дому с этой синей черепицей и звездой, символом морских служб. Когда он открывает сетку на двери, в нос мне ударяют вкуснейшие ароматы свежей выпечки и яблок с корицей. Дом внутри удивителен. Его обстановка навевает мысли о корабле с высокими мачтами, готовом к приключениям. Белые потолки подпирают деревенские балки из неотесанного дерева. Все полки сделаны из пла́вника, как и перила лестниц.
– Мам! – кричит Джексон и устремляется налево по коридору. Он приводит меня к деревянному арочному проходу.
Все столы на кухне заставлены печеньем, пирогами и иными чудесами кулинарии. Стены украшают модели кораблей, а на подоконнике выстроились в ряд стеклянные баночки со специями.
– Саманта! – Миссис Мэривезер сияет, помешивая ингредиенты в миске. – Наконец-то ты к нам зашла.
– Здравствуйте, миссис Мэривезер. – Я подхожу к кухонному островку, полному разных сладостей.
– Мама владелица пекарни «Сахарные чары», – поясняет Джексон. – Но бо́льшую часть времени она проводит здесь, придумывает новые рецепты.
Итак, значит, она владелица пекарни. Я киваю, надеясь, что Вивиан не накричала на миссис Мэривезер из-за тех булочек.
– Угощайся всем, что нравится, – улыбается миссис Мэривезер.
Я выбираю пирог в форме сердечка со свежей малиной и делаю первый укус.
– Какая вкуснятина!
– Мам, повтори Сэм то, что я тебе сказал, когда пришел домой после первого дня учебы, – просит Джексон.
– Он сказал, что ученики ополчились против тебя. – Она слегка наклоняет голову.
– И?..
Миссис Мэривезер с любопытством смотрит на сына.
– И он знает, каково это, когда тебя травят в школе, а потому постарается предотвратить.
– Вот видишь.
Я перевожу взгляд с Джексона на его маму. Миссис Мэривезер отставляет миску.
– Джексон, оставь нас на минутку.
– Мам…
– Джексон!
Он фыркает, но выходит из комнаты.
– Присядь, – говорит она, и я послушно выдвигаю из-за барного стола стул с высокой спинкой. Миссис Мэривезер насыпает в миску коричневый сахар, а потом продолжает: – Знаешь ли ты, что я выросла в этом доме?
Я качаю головой.
– Мы с твоим отцом были почти неразлучны. Родились с разницей в один месяц. Все делали вместе. Он был лучшим из лучших в выдумывании розыгрышей, но тем еще жуликом в беге. – Она смеется. – Отвлекал мое внимание и вырывался вперед.
Я попыталась представить, как папа дурачится с молодой миссис Мэривезер. Когда моя общественная жизнь начала катиться под откос, отец растерял бо́льшую часть своей шутливости. Он с трудом воспринимал тот факт, что ничего не может изменить. Я вздыхаю.
– Я всегда хотела больше узнать об этом месте, но папа ничего не рассказывал. Я не знала о вас.
Боюсь, что сказала что-то не то, но миссис Мэривезер выглядит не злой, а задумчивой.
– Да. – Она подхватывает миску. – Чарли оборвал все связи с Салемом, когда твоя мама умерла. Он был опустошен. Как и все мы. Но не позволил этому чувству помешать ему стать хорошим отцом. Видела бы ты, как он не выпускал тебя маленькую из рук.
Я смотрю на свои руки.
– Я скучаю по нему.
Каждый день без него кажется пустым.
– Я знаю, милая. – В ее голосе доброта. – У меня сердце болит при мысли, как ты, должно быть, страдаешь. Но, отталкивая от себя людей, не сделаешь лучше. Я вижу в тебе упрямство Чарли. Знаешь, однажды зимой, когда мы катались на коньках по реке, он вывихнул лодыжку. Ковылял домой целых полторы мили. Не позволил мне даже нести коньки. Шарлотту едва удар не хватил.
– Я не отталкиваю от себя людей. Просто… я никому здесь не нравлюсь.
– Ты нравишься Джексону. И если подпустишь его ближе, то, возможно, найдешь что-то стоящее под всей этой бравадой.
– Нет никакой бравады, – заявляет Джексон из коридора. – Я от природы такой потрясающий.
– Джексон, подслушивать – мерзкая привычка, – отвечает его мать, – распространенная среди мошенников и старушек.
Он с уверенной усмешкой появляется в дверях:
– Не волнуйся, я просто возвращался, чтобы проверить, не закончили ли вы тут.
– Зависит от Саманты, – говорит миссис Мэривезер.
– Думаю, да, – соглашаюсь я. – Можно мне как-нибудь прийти еще? С удовольствием послушаю истории о папе.
– О большем я и желать не могу. – Она зачерпывает горсть теста, приятно пахнущего эгг-ногом[1] и топленым маслом.
Джексон жестом показывает мне следовать за ним.
– Как ты еще не растолстел? – спрашиваю я, сжимая в руках теплый стаканчик горячего шоколада из пекарни миссис Мэривезер с легкой ноткой чили и корицы.
Хорошие гены. – Джексон хлопает себя по животу.
Мы переходим улицу, направляясь к порту, и только тогда я впервые вижу огромный корабль.
– Стой.
– Ты еще не видела «Дружбу»? – Он улыбается.
– Так вот как зовется ваш пиратский корабль!
Джексон смеется:
– На самом деле это реконструкция восточно-индийского торгового судна, построенного в 1797 году.
– Ты знаешь точную дату? – Я искоса смотрю на него.
– Когда я был маленьким, папа часто приводил меня сюда. Он строил корабли и особенно любил этот.
Внезапно становится понятна обстановка его дома. Я делаю глоток горячего шоколада.
– Это судно дюжину раз плавало через весь земной шар и каждый раз возвращалось в Салем, привозя товары со всего света. – Джексон смотрит на мачты с многоярусными деревянными перекладинами.
– Правда? – Я очарована любовью Джексона к этому старому кораблю.
– К сожалению, англичане захватили оригинал в войну 1812 года и продали его по частям.
– Печально. Он красивый.
– Да, ненавижу, когда люди уничтожают красивые вещи. – Джексон так искренен, когда говорит об этом корабле.
К моим щекам приливает жар.
– Значит, ты приходил сюда с папой?
– Ага, он рассказывал обо всех частях корабля и как они работают. Потому мне и нравится делать мебель. Мы с отцом много чего создали вместе.
Небо начинает из оранжевого становиться розовым.
– Каким он был?
Джексон улыбается:
– Отец всегда носил подтяжки, и у него был глубокий смех, который сотрясает все тело. А еще он всегда брал с собой старую курительную трубку, из-за которой мама дико злилась. Она уверяла, что весь дом уже провонял этим запахом. Но больше всего на свете папа любил маму. Он был величайшим сладкоежкой. Прокрадывался посреди ночи на кухню и съедал приготовленную на продажу выпечку. Мама каждый раз жаловалась, но в глубине души ей это нравилось.
Его любовь к отцу так понятна и близка, что у меня перехватывает дыхание.
– Судя по твоему рассказу, он был чудесным.
Джексон кладет руку мне на плечо и притягивает ближе к себе. Я напрягаюсь от его прикосновения. Может, миссис Мэривезер была права насчет Джексона. Я ведь не дала ему даже шанса. Просто не привыкла, что люди могут быть добры. Пару раз ребята из школы поступали со мной по-хорошему, чтобы потом подшутить, что не добавило очков доверию к людям. Я расслабляю мышцы и осторожно прислоняюсь к плечу Джексона, вдыхая запах хвои.
– В Нью-Йорке у меня не было друзей.
Мы смотрим, как разноцветное небо отражается в водной глади, и я размышляю о его руке, так и не отпустившей моих плеч.
– Ты всегда говоришь то, что думаешь, правда? – спрашивает он, словно это хорошее качество.
Я пожимаю плечами:
– Вивиан говорит, я не умею фильтровать слова. Забавно, но, думаю, у меня это от нее. На самом деле я просто не вижу смысла приукрашивать действительность.
– Получается, ты не скучаешь по городу?
– Не особо. Но я скучаю по возможности каждый день приходить в больницу к папе. Мы не расставались так надолго, как сейчас, с самого первого дня его комы. Квартира была продана быстрее, чем Вивиан предполагала, и нам пришлось переехать раньше, до того, как его перевезут в Бостон.
Объятия Джексона становятся крепче, а я не сопротивляюсь возможности прижаться к нему. Мое дыхание чуть ускоряется, грудь вздымается быстрей, чем раньше. Джексон опускает взгляд на меня.
– Если не возражаешь, я спрошу: что с ним случилось?
Я замираю. Джексон первый человек, который попросил рассказать эту историю.
– Четыре месяца назад папа готовил завтрак. Было субботнее утро, а до его болезни у меня был настоящий талант спать до обеда. Меня не будили ни сигнализация, ни вой пожарных сирен – ничего. Но в то утро какая-то частичка сонного мозга уловила панику в голосе Вивиан, и я пулей подорвалась с постели. Тогда я еще не знала, но причиной резкого пробуждения стал ее звонок в девять-один-один.
Помню только, как забежала на кухню и увидела отца, лежащего на черном кафеле. Самое странное, что именно в тот момент я сообразила, что папа как раз готовил мой любимый завтрак – банановые оладьи с шоколадной крошкой. Его глаза закрылись за секунду до того, как я оказалась рядом. Врачи сказали, что у него был небольшой разрыв в стенке сердца. Они провели операцию, но с тех пор папа в коме. Врачи не знают почему.
– Мне ужасно жаль. – Джексон качает головой.
– Теперь я часто просыпаюсь от панических атак. Я… думаю, что сама в этом виновата. В смысле, в болезни папы. – Никогда никому в этом не признавалась.
– Сэм, в этом определенно нет твоей вины.
Внезапно накатывает ощущение незащищенности, и отчаянно хочется спрятаться. Я отстраняюсь от Джексона.
– Ты мало об этом знаешь. Люди рядом со мной всегда страдают. Я как магнит для катастроф.
– Ты не можешь винить себя в том, что…
– Давай просто закроем тему. – Я прикусываю нижнюю губу. – Лучше пойдем домой. Я так и не сказала Вивиан, куда пропала.
– Конечно.
Мы покидаем порт, снова оказываясь на улицах. Без руки Джексона на плечах становится холоднее, но не уверена, что мне комфортно находиться так близко к кому-либо. Чаще всего люди предпочитают ко мне не прикасаться.
– Можно еще что-нибудь посмотреть по дороге домой? – спрашиваю я в надежде отогнать мрачные мысли. – Памятники истории, например?
– Угу, они повсюду, – сообщает Джексон, не останавливаясь. – В паре кварталов по той дороге будет Старое кладбище, древнейшее кладбище Салема. Там покоится один из Мэзеров. Когда будет светло, я свожу тебя туда.
– И кто сейчас боится? – спрашиваю я, и Джексон усмехается.
Мы идем по маленькой улочке с красивыми старыми домами.
– А на этой улице жил судья Корвин. Многие люди Салема приходили сюда по поводу обвинений в колдовстве.
Его рука задевает мою, и я отдергиваю пальцы, не успев даже задуматься, хочу ли этого.
– Ты правда многое знаешь об истории. Впечатлена.
– Это комплимент?
– Я хвалю людей только заслуженно.
– Можешь повторить? Хочу запомнить этот момент.
– Нет. – Пытаюсь не улыбаться, но терплю полный провал.
Джексон останавливается перед огромным особняком с большими стеклянными окнами и сводчатой крышей. Он похож на замок в новоанглийском стиле. Ухоженная зелень вокруг и внушительный забор, окружающий территорию.
– Что это за место? – интересуюсь я.
– Когда-то было тюрьмой.
– Необычная тюрьма.
– В ней содержали военнопленных 1812 года, – поясняет он. – Многие умерли здесь, большинство было повешено. Последнее пристанище Бостонского душителя. – Он указывает на кладбище за особняком. – Кладбище Говард-стрит.
– У вас тут повсюду кладбища.
– Подозреваю, у нас в Салеме просто много мертвецов.
– Ни капли не страшно, – заявляю я.
– Здесь, в этом самом переулке, Джайлза Кори раздавили насмерть. – В его голосе слышен театральный надрыв.
– Что? Зачем это делать?
– Ну, когда какой-то древний старикашка обвинил его в колдовской практике, Джайлз отказался признавать себя виновным или невиновным. Его раздели и кинули в яму, на грудь ему положили две массивные доски, на которые потом сбрасывали тяжелые булыжники.
– Какое варварство. Почему он просто не сказал, что невиновен?
Джексон пожимает плечами:
– Я лишь знаю, что за два дня Джайлзу трижды предлагали признаться. Он только повторял: «Больше веса!» Говорят, в какой-то момент у него язык выдавило изо рта, и шериф тростью затолкал его обратно. А за мгновение до смерти Джайлз проклял шерифа.
– Ничего отвратительней в жизни не слышала. – Надеюсь, я не стану это представлять.
– Считается, что с тех пор каждый шериф умирал от сердечного приступа или подхватывал болезнь крови.
– О боже. Так что в этом особняке теперь?
– В конце концов городские власти выкупили здание и сделали из него жилой дом с рестораном.
– Фу, люди живут в старой тюрьме. – Интересно, а я бы так смогла?
– Говорят, здесь бродит призрак Джайлза Кори и порой можно ощутить холодное прикосновение его руки к плечу. – Джексон поднимает брови.
– Я не верю в привидения.
– Да, я тоже. Но мы тут, наверное, такие одни.
Поднимается ветер, и я скрещиваю руки на груди. В этот момент что-то легко касается плеча. Я подскакиваю. Джексон ржет.
– Не смешно!
– Я думал, ты не веришь в привидения.
– Не верю! Но это не означает, что я не дергаюсь, когда кто-то неожиданно тыкает меня в плечо.
– Усек. Никаких неожиданных тыканий. – Он глупо ухмыляется. – Только ожидаемые.
– На долю мгновения я почти подумала: Джексон такой взрослый и образованный… а потом ты повел себя как полный болван.
– Что-что? Я расслышал только про взрослого и образованного.
– Невероятно. – Я качаю головой. Мы уходим, заворачиваем за угол, а солнце опускается ниже, скрываясь за старинными домами и верхушками деревьев.
Половицы в длинном коридоре, ведущем в библиотеку, скрипят под ногами. Взгляд мой привлекает портрет чрезвычайно сердитого пожилого мужчины с большой собакой, и я резко останавливаюсь. Папа говорил об этой картине.
– Расскажи еще раз, как ты встретил маму, – попросила я, залезая под одеяло.
Папа присел на край кровати и подоткнул одеяло вокруг моих ног.
– Тогда мне было пятнадцать, на шесть лет больше, чем тебе сейчас. И я был самым привлекательным парнем на свете.
Я хихикнула, потому что видела фотографии пятнадцатилетнего папы. Он тогда был тощим, а волосы торчали клоками, как у лысеющего дикобраза.
– Мама в тот день принесла кое-какие книги твоей бабушке. Ее семья владела местным книжным. Я шел по коридору ей навстречу. Она шагнула вправо, пропуская меня, но я одновременно шагнул в ту же сторону. Мы перетаптывались так раз пять или шесть. Не буду спорить, что под конец делал это уже специально, лишь бы смотреть на нее дольше. – Он подмигнул мне. – В итоге твоя мама потребовала, чтобы я замер, а когда подчинился, она обеими руками толкнула меня в стену. В то мгновение я уже знал, что влюбился в нее и в ее необузданные кудряшки. А со стены неодобрительно хмурился портрет прадедушки. Я не смог удержаться и усмехнулся ворчливому старику и его бассет-хаунду.
Вздыхаю и иду в библиотеку, прямо к камину. Я столько всего не знаю о своей семье. Даже как умерла мама. Папа всегда говорил, что такой счастливой, как в последние мгновения жизни, он никогда ее не видел, потому что она держала на руках меня. Так что несколько коротких минут после моего рождения мы были идеальной семьей. Он говорил это, а потом запирался в кабинете на всю ночь.
Я тяну за крюк, включаю лампу и затворяю за спиной потайную дверь. Свет озаряет кирпичи и старые деревянные балки. Иду к винтовой лестнице и медленно поднимаюсь по ступеням, наслаждаясь трепетом, который вызывает это тайное место. Я задумываюсь: а знал ли папа об этом ходе или это место бабушка берегла для себя?
Улыбаюсь при виде крошечной комнатки, полной книг, и подхожу к бабушкиному столу, заваленному бумагами, к которым она, должно быть, собиралась вернуться. Я опускаю лампу, располагаюсь рядом со столом, открываю дневник и приступаю к чтению.
Сегодня я получила от Чарльза письмо с фотографиями моей дорогой Саманты. Невыносима стена, которую он воздвиг между нами. Он даже не позволяет мне приезжать в Нью-Йорк. Но я понимаю, почему Чарльз так боится нашей семьи. Он страшится проклятия, хоть и не признает это из-за своего упрямства.
Теперь я полна решимости раскрыть сию тайну, как никогда раньше. Мэйбл оказывает мне огромную помощь и дарит утешение. Хотя, боюсь, я набрала пару фунтов с ее стряпней.
На слове «проклятие» у меня перехватывает дыхание, а руки трясутся, переворачивая страницу.
Я поговорила с потомками обвиненных ведьм и попросила записи о смертях в их семьях. Уверена, они решили, что я сошла с ума. Но буду откровенна, мне некогда об этом переживать. Спустя несколько часов бессмысленных разговоров я направилась прямиком в ратушу и потребовала список всех потомков ведьм, казненных во время судов.
Завтра я нанесу их на карту, но могу сказать даже сейчас: у них есть закономерность. Раз в сотню лет или около того за короткий промежуток времени умирает большое количество родственников тех людей, которые участвовали в суде над ведьмами. Моя семья не исключение. Причина неизвестна, но я должна разорвать проклятие, пока оно не добралось до моих дорогих Чарльза и Саманты. Точка.
Если она хотела знать меня, почему папа разлучил нас? Это на него не похоже. Варианта всего два. Первый: бабушка была не в себе. И второй: бабушка права, и наша семья действительно проклята. Тогда кома папы не случайна. Может, он действительно болен из-за меня? В груди бьется тупая боль. Я прижимаю ладонь к сердцу, пытаясь удержать ее и не позволить разлиться дальше. Пожалуйста, нет.
Снизу раздается приглушенный шаркающий звук. Должно быть, Вивиан вернулась. Я захлопываю дневник и подхватываю лампу. Тихо-тихо спускаюсь по извилистой лестнице и прислушиваюсь к происходящему за дверью. Приоткрываю ее самую малость, только чтобы выглянуть одним глазком. Никого. Я распахиваю дверь, выскальзываю наружу и закрываю ее за спиной одним плавным движением. Сердце колотится, в ушах звенит.
На цыпочках крадусь через библиотеку, и тут мне под ногу попадает книга. Я кубарем лечу вперед, но успеваю все же выставить руки и не впечататься лицом в стену. Черт возьми, откуда она тут взялась? Прежде чем поставить книгу на полку, замечаю заголовок: «Пришло время уходить». Напрягаюсь, припоминая слова темноволосого парня о том, что я должна «покинуть Салем». Я сжимаю книгу и открываю дверь.
– Вивиан! – кричу я, но не получаю ответа.
Осматриваю коридор по обеим сторонам от библиотеки.
– Я знаю, что запирала двери, – говорю себе. Вредная привычка любого нью-йоркского невротика. Я прохожу в переднюю и внимательно ее оглядываю. – Вивиан!
По-прежнему сжимая книгу, взлетаю на второй этаж. За пару секунд оказываюсь у комнаты и запираю дверь за спиной. Кто и как мог узнать, что я в библиотеке? За мной следят?
Раздается звон, и я подскакиваю, с грохотом врезаясь в закрытую дверь. На полу комнаты валяются осколки оконного стекла. Несколько секунд я не двигаюсь, но потом обращаю внимание на черный камень размером с мизинец, почти незаметный на темных половицах.
Правая рука сжимается в кулак. Никто не запугает меня в моем собственном доме! Подаюсь вперед и хватаю камень. Он гладкий и холодный. Я верчу его в ладони – на одной из сторон выцарапано слово УМРИ.
Хлопает парадная дверь, я застываю на месте.
– Сэм! – Голос Вивиан эхом разлетается в передней. Я облегченно выдыхаю.
– Вивиан! – кричу в ответ и рывком открываю дверь. – Подойди сюда! Кто-то только что швырнул камень мне в окно!
Дорожка на лестнице съедает стук ее каблуков, но их быстрый цокот возобновляется, когда мачеха ступает на деревянный пол коридора. Она изучает разбитое окно и стекло на полу.
– Возмутительно! – зло бросает Вивиан.
– Вот, – протягиваю ей камень.
– К чему это, Сэм? – Она хмурится.
Я колеблюсь, не зная, как начать.
– Сегодня в школе один парень сказал: «Ты покинешь Салем». Почти как угрозу. А потом я нашла эту книгу у дверей библиотеки. – Я показываю книгу. – Я чертовски испугалась, поэтому поднялась сюда. Но не прошло и минуты, как в комнату, разбив окно, влетел камень.
– Уверена, что книги до этого там не было? В нашей библиотеке они повсюду.
– Абсолютно.
– Пойду проверю все окна и двери, – говорит она, уходя.
– Я в полном порядке. Спасибо, что спросила, – бурчу себе под нос и выглядываю через разбитое окно на темнеющий внизу сад.
Девятнадцать человек и две собаки были повешены, одного мужчину раздавили насмерть, и, наконец, четверо умерли в тюрьме. – Мистер Уордуэлл сидит на краю парты, изучая наши лица. – Все эти смерти напрямую связаны с судами над салемскими ведьмами. Но, как большинству из вас известно, последствия были намного ужасней. Многие семьи страдали поколениями, потеряли все имущество, оказались в долгах после пребывания в тюрьме и были эмоционально раздавлены.
Каждый год я задаю этот вопрос своим ученикам, спрошу и вас. Что стало причиной салемских судов над ведьмами? Была ли движущая сила сложной и запутанной? Или имелся один главный фактор, который послужил для них толчком? Была ли виной политика, религия, культура или просто чистая истерия? По мере написания заданных вам эссе и подготовки к реконструкции мы будем продолжать изучать эти вопросы. Буду рад любым предварительным ответам.
Лиззи поднимает наманикюренную ручку, поблескивая кольцом в виде черепа, украшенного камнями. Мистер Уордуэлл кивает:
– Лиззи.
– Коттон Мэзер, – отвечает она. – Главной причиной стал Коттон Мэзер.
Джексон закатывает глаза. Я ценю, что он понимает, как она нелепа.
– Он был экспертом по колдовским практикам, – говорит она. – Многие годы до салемских судов изучал их, ожидая возможности обвинить кого-нибудь. Он консультировался в Бостоне на тему колдовства и самонадеянно написал о нем книгу. Книга эта стала бестселлером, а также предлогом для того, что произошло в Салеме три года спустя. – Она ненадолго замолчала, а потом добавила: – Некоторые не понимают, когда стоит остановиться. И из-за них умирают люди.
Кстати, о самонадеянности. Я знаю, что она как-то связана с вчерашним камнем.
– Замечательно продуманный ответ, Лиззи, – говорит мистер Уордуэлл.
Наследница поворачивается ко мне, в ее взгляде угроза. Я прямо смотрю в ответ, не желая признавать свое беспокойство. Волосы на руках встают дыбом, а Лиззи изгибает бровь и отворачивается.
– Прекрасно. – Мистер Уордуэлл оглядывает кабинет. – Еще теории? – Класс молчит, никто не решается отвечать после Лиззи. – Если предложений не имеется, у вас есть пять минут, чтобы обсудить вопросы с напарниками.
Две секунды в кабинете царит тишина, а потом все разражаются болтовней.
– Сэм… – утешительным тоном начинает Джексон.
– Я в порядке, Джексон, правда. Давай не будем об этом.
– Да, я и забыл… Ты же суровая городская девчонка.
– Ждал чего-то другого? – улыбаюсь я.
– Конечно же, нет.
– А кстати, я нашла дом или, по крайней мере, примерное его местонахождение, – говорю ему.
– Какой дом?
– Тот самый, о котором говорила бабушка, из его окон видно место повешения. Я прочитала про него в городской библиотеке.
На лице Джексона мелькает узнавание при слове «библиотека». Об этом уже весь мир знает? Но, по крайней мере, ему хватает воспитания не поднимать тему.
– Не хочешь сегодня после школы посмотреть мою карту? – продолжаю я.
– Ты зовешь меня на свидание?
Я смеюсь.
– Буду воспринимать как «да», – заявляет он.
Раздается звонок. Мы берем сумки и направляемся к двери.
– Встретимся после занятий, – говорю я.
– Да, жди у моего шкафчика. Я предпочитаю красные розы и европейский шоколад. Никакой дешевки.
Я качаю головой, и мы расходимся. В коридоре ученики от меня шарахаются. Не первогодки – они ни черта не смыслят в социальной динамике, – меня избегают все старшеклассники. Практически слышу, как они шепчут «проклятая». Наследникам либо известно, как надо мной издевались с этой кличкой в старой школе, а это означает, что они на самом деле решили превратить мою жизнь в ад, либо это особенно зловещее совпадение. Честно, даже не знаю, какой сценарий хуже.
Направляясь к кабинету химии, я заворачиваю за угол и врезаюсь в спину разговаривающей с Сюзанной Лиззи. Она оборачивается и обращает на виновницу пристальный взгляд. Нас замечают. Сюзанна стоит, заламывая руки, и избегает смотреть на меня.
– А теперь ты извинишься, в надежде, что я тебя прощу, и свалишь отсюда. – Лиззи говорит медленно и отчетливо, словно обращается к идиотке.
Ногти врезаются в ладони.
– Или, может, ты извинишься, что швырнула долбаный камень в мое окно. А потом можешь валить на все четыре стороны и играться со своими куколками.
Лиззи прищуривает разноцветные глаза и делает шаг ко мне. От Наследницы пахнет костром и мятной жвачкой. Сюзанна хватает ее за руку, но Лиззи отбрасывает ее ладонь.
– Ты пожалеешь о каждом сказанном слове, – шипит Лиззи, и как раз в этот момент мимо нас проходит тот темноволосый парень.
– Эй, ты! – кричу я на него.
Лиззи, кажется, озадачена такой сменой темы. Но парень задерживается всего на мгновение, смерив меня неодобрительным взглядом, и гордо шагает дальше, словно я оскорбила его чувства.
Это только сильней раззадоривает, и я делаю быструю попытку схватить его за руку. Пальцы ловят черную рубашку, но он отстраняется, и я остаюсь ни с чем. Делаю шаг вперед, пытаясь найти равновесие, но становится только хуже, и я лечу к металлическим дверцам шкафчиков.
Выставляю руки перед собой, но уже слишком поздно: моя неуклюжесть проявляется во всей своей красе. Я с гулким грохотом ударяюсь лбом о металлический ящик. Коридор расплывается перед глазами, и я оседаю на пол. Все поворачиваются, смотрят. Пытаюсь подняться, но лоб пульсирует острой болью, а голова дико кружится.
Веселящаяся Лиззи стоит надо мной. Все вокруг шепчутся, что она наложила на меня заклятие, прокляла меня. Хочется накричать на них, но голова просто раскалывается.
– Так, разойдитесь. – Сквозь собравшуюся толпу проталкивается директор Бреннан. – Что здесь произошло?
– Она сама вдруг бросилась на шкафчики, – говорит Лиззи, по толпе вновь пробегают шепотки.
– Я запнулась, – морщусь я.
– А ну-ка разошлись. Быстро! – требует директор Бреннан. – Отведем вас к врачу. Встать сможете?
– Думаю, да, – говорю я, но, когда вижу на руке кровь, теряю сознание.
Я вытаскиваю одну ногу из-под одеяла и поправляю подушку под головой. Через заклеенное окно пробиваются лучи заходящего солнца. Беру с тумбочки стакан воды и выпиваю очередную таблетку адвила, просто на случай, если голова снова решит расколоться на кусочки. Впрочем, голова не главная моя проблема. Куда хуже подавляющее чувство смущения.
Вивиан просовывает голову в дверь моей комнаты:
– Заходили Джексон с матерью. Я сказала им, что ты отдыхаешь.
Я так и не спросила, накричала ли она на миссис Мэривезер за ту коробку выпечки. Не уверена, что хочу это знать.
– Ох, ладно, – пытаюсь выдавить улыбку. – Знаешь, миссис Мэривезер на самом деле хорошая. Она может тебе понравиться.
Вивиан морщит нос.
– Пойду куплю что-нибудь поесть. Что тебе взять?
– Жареный сыр и томатный суп.
– Скоро вернусь, – кивает она.
Прикрываю глаза, когда мачеха уходит. Сегодняшний случай и та странная запертая дверь в городской библиотеке… я словно изо всех сил пытаюсь доказать всем, что у Лиззи есть способность к колдовству. Уверена, слухи уже поползли.
Мягкая прохладная ладонь ложится на губы и зажимает рот. Я распахиваю глаза. На моей кровати сидит темноволосый парень, черные волнистые пряди падают на щеки, когда он наклоняется ближе. Пальцы его надавливают на лицо сильнее, когда я пытаюсь вырваться и кричу, но ладонь заглушает звуки, оставляя лишь приглушенный стон.
– Хватит, – спокойно говорит парень, словно ничего необычного не происходит.
Я пытаюсь оттянуть чужую руку, но он слишком силен. И смотрит с таким напряжением, что у меня по телу пробегают мурашки.
– Я не причиню тебе вреда.
Слова любого психа за секунду до того, как он тобой отужинает! Я замахиваюсь на парня правой рукой, но ее перехватывают в полете. Выкидываю левый кулак к его лицу. Его парень блокирует локтем. Я в ловушке!
– Я же сказал, что не причиню тебе вреда. – У него легкий британский акцент, официальность которого кажется совершенно неуместной. – Я уберу руку с твоего рта, если пообещаешь не кричать. Но если станешь нападать, буду продолжать удерживать.
Я встречаюсь с ним взглядом и перестаю вырываться. Хоть что, лишь бы меня отпустили. Киваю. Пожалуйста, пусть Вивиан будет еще дома. Ради меня она точно выбьет из парня душу. Как-то раз мачеха поставила подножку переходящему улицу бизнесмену только за то, что он неподобающе на меня посмотрел. Брюнет пару секунд оценивающе изучает меня взглядом, а потом убирает руку со рта.
Я так быстро вскакиваю и подаюсь назад, что врезаюсь в изголовье кровати. Даже после этого нас разделяет всего один фут. Как же я жалею, что поругалась с Лиззи. Не представляла, что она зайдет так далеко и подошлет ко мне домой этого парня. Подумываю закричать, но на таком маленьком расстоянии он сумеет нанести мне реальный ущерб, прежде чем кто-нибудь услышит крики. Я смотрю на дверь.
– Закрыто, – сообщает он.
Поворачиваюсь к окну. Солнце висит над самым горизонтом, уже почти не светит. Парень замечает мой взгляд.
– Она ушла.
У меня упало сердце. Как Вивиан так неслышно завела мотор? Он осматривает повязку у меня на лбу.
– Ты поранилась.
– Да. – Слово застревает на языке.
Он хмурится.
– Чего ты хочешь? – Голос падает до шепота, отчего я только сильнее злюсь. Я должна накинуться на него с кулаками, бороться, а не шептать вопросы.
– Хочу, чтобы ты знала: я сожалею о случившемся сегодня.
Секундочку, что? Изучаю его лицо, пытаясь понять, в чем подвох, но ничего не замечаю.
– Но ты не имела права открывать те письма. – Есть в этом парне какое-то особое спокойствие, которое лишает меня мужества.
Я правильно его расслышала?
– Письма из шкафа?
– Невежливо читать чужую переписку.
– Невежливо? – Мозг прорывается сквозь туман страха. – Невежливо! – повторяю громче. – Ты вломился ко мне в комнату. Это ты не имеешь права говорить о вежливости. – Я резко захлопываю рот, остро осознавая близость парня и собственный взрывной характер. Но, судя по спокойному выражению темно-серых глаз, он не реагируют на мой выпад.
– Как вижу, манеры твои не кажутся лучше при более близком знакомстве.
– Это оскорбление?
– И ты не особо умна.
Мне приходится собрать все силы, чтобы не столкнуть его с кровати.
– Слушай, гаденыш, я не обязана перед тобой оправдываться. Это ты должен оправдываться передо мной! А теперь лучше объясни, зачем ты сюда вломился.
– Я уже объяснил.
– Если тебе нужны были те письма, почему нельзя было постучаться и попросить их?
– Потому что ты их уже читала.
– Вот же! Они были в моей комнате. – В отличие от него у меня не получается сохранять спокойствие. – И что? Ты стал преследовать меня, подглядывать в окна?
– Я слежу за тобой с первого твоего дня в Салеме.
Все хуже, чем я думала. Он же безумец. Снова смотрю на дверь и покусываю губу.
– Я уже говорил, там заперто.
– Просто выкладывай, что тебе нужно, и катись отсюда.
– Когда-то я жил в этом доме, – вздыхает парень. – И я тебе не доверяю.
От его объяснений лучше не становится.
– Получается, ты следишь за мной? Ты псих! – Так вот от кого Лиззи получает информацию!
Его серые глаза опасно сужаются.
– В таком случае тебе лучше покинуть Салем, пока я не совершил что-нибудь безумное.
На секунду я задумываюсь, не зашла ли слишком далеко.
– Убирайся из моей комнаты.
– Нет.
– Тогда надеюсь, что тебе нравятся тюрьмы, – давлю на него. Парень едва не смеется, а я почти готова его ударить. – Книга в библиотеке… это тоже был ты, да?
Он кивает.
– Почему? Потому что я Мэзер?
– С одной стороны, да.
– А что с другой?
– Кажется, ты любишь повторяться. Скажу еще раз: я не хотел, чтобы ты читала те письма.
Меня еще никто так не выводил из себя.
– Значит, они твои?
– Ну, точно не твои.
– Это очень старые письма. Они не могут быть твоими. – Я уверена, что они принадлежали той девушке с картины, Эбигейл.
Парень делает паузу.
– Это переписка моей сестры. – В его голосе слышна легкая нерешительность.
– Тогда твоей сестре не стоило оставлять их здесь!
– Она умерла.
В словах парня столько грусти. Мне не просто жаль, что накричала на него, мне хочется подойти ближе и успокоить его. Вытряхиваю из головы глупые мысли.
– Но письма были у меня в шкафу.
– Они тебе не принадлежат. Как и шкаф, стоить заметить, – категорично заявляет парень.
– Это дом моей бабушки. Все в нем – собственность нашей семьи.
– Не обязательно.
Неужели мебель его сестры могла каким-то образом оказаться у бабушки?
– С какой стати кому-либо оставлять свою мебель в чужом доме?
– Потому что иначе никак.
– И почему же иначе никак?
– Такова смерть.
Я всматриваюсь в его лицо, в его гордое выражение.
– Твоя сестра была знакома с моей бабушкой?
– Не думаю.
– Когда она была здесь?
– В последний раз в день своей смерти, в 1692 году. – В словах нет ни намека на сарказм.
Я меряю парня хмурым взглядом. Как и в прошлый раз, он одет во все черное: черные брюки, черные туфли и черный тонкий кашемировый свитер. Одежда идеально сочетается с британским акцентом. Волосы волнами обрамляют лицо, а пахнет от парня свежевыстиранным бельем. Я качаю головой, разозлившись, что даже посмела предположить, будто он говорит правду.
– Давай начистоту! Ты либо сошел с ума, либо прикалываешься надо мной. К тому же ты прикасался ко мне. Зажимал рот. Ты не можешь быть привидением. Должно быть, это Лиззи решила так дурацки пошутить.
– Теперь понимаю, приходить сюда было ошибкой. – Он поднимается и идет к двери.
Я спрыгиваю с кровати и приземляюсь на мягкий белый ковер.
– Не думай, что…
Перед глазами плывут черные точки. Не стоило подниматься так быстро. Меня шатает…
– Саманта?
Тянусь к прикроватному столбику, но парень подхватывает меня под руку и помогает устоять.
– Ложись в кровать. Ты больна.
– Не указывай, что мне делать, – огрызаюсь на него с этим его акцентом, позволяя опустить себя на постель. – Я звоню в полицию.
– Не советую.
Парень направляется к двери, но не пытается взяться за ручку или открыть замок. Он просто шагает дальше и исчезает, проходя прямо сквозь дерево.
В школьном автобусе я сажусь на темно-синее сиденье из кожзаменителя, Джексон опускается рядом. Одноклассники возбужденно гудят, разбиваясь по парам. Пятничная школьная экскурсия – что может быть лучше! Мистеру Уордуэллу не сразу удается вставить слово.
Когда класс с горем пополам размещается, автобус, покачиваясь, пускается в путь. Я ощупываю маленький пластырь на правой стороне лба.
– Болит? – спрашивает Джексон.
– Не особо. – Я вытаскиваю клубничный блеск и мажу им губы. – Больше унизительно, чем болезненно.
– Все говорят, что Лиззи наложила заклятье и ты в прямом смысле этого слова пролетела через весь коридор, врезаясь в шкафчики. В общем, Салем сходит с ума, что нам и так известно. – Он протягивает карамельку, но я отказываюсь.
Согласна, звучит безумно, и неделю назад я бы сама посмеялась. Но нельзя отрицать, что каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Лиззи, происходят странные вещи.
– На самом деле я просто эпично грохнулась.
– Да, не буду лгать, то еще невезение.
– Со мной всегда так.
– Слушай, серьезно, я и раньше видел, как Наследники ополчались против кого-нибудь. Не волнуйся, они скоро потеряют интерес. Наследники просто кайфуют, когда люди верят, будто они умеют колдовать. Ты стала идеальной целью для демонстрации.
– Возможно. Меня просто выбивает из колеи ерунда, творящаяся в доме, – говорю не подумав. Я только начинаю осваиваться в нашей дружбе и не готова рассказывать ему о камне или о том, что случилось сегодня ночью. Я сама еще ничего не понимаю. Это звучит безумно.
– Какая ерунда? – Улыбка Джексона исчезает.
– Послушайте все, – раздается голос мистера Уордуэлла из передней части автобуса. – Мы собираемся в Галлоуз-Хилл. Прежде чем мы выйдем, хочу, чтобы все поняли: вы должны оставаться в пределах обозначенной области. Иначе всю экскурсию вы проведете в этом автобусе.
Он выводит нас на парковку.
– Так что за ерунда творится у тебя в доме? – повторяет Джексон, когда мы идем по круглому, поросшему травой полю, окруженному небольшими холмами и кустарниками.
Я кидаю взгляд на Лиззи и Джона, идущих впереди группы.
– Потом расскажу.
– Как всем вам известно, – начинает мистер Уордуэлл, – когда в 1692 году жителей Салема обвинили в колдовстве, их приговорили к повешению. Колдовство было серьезным преступлением, караемым смертной казнью, и люди верили, что, убив человека, который умеет колдовать, они не позволят дьяволу обрести приют в их городах.
Суд назначил даты массовых повешений, а шерифу Корвину было поручено выбрать место для казни. Оно должно было располагаться за чертой города. Верите или нет, но в то время этот парк пролегал за территорией Салема. В назначенный день осужденным ведьмам связывали руки за спиной, сажали в повозки и везли на холм слева от меня. Поднимемся?
Мы идем следом за ним по пыльной тропинке на холм, заросший высокими деревьями. Подъем становится круче, дыхание мое учащается. Справа среди ветвей стоит темноволосый парень и наблюдает за нами. Я резко останавливаюсь, едва не теряя равновесие. С губ неосознанно слетает удивленный вскрик, я не успеваю сдержаться.
– Они просто пытаются тебя запугать. Не обращай внимания, – говорит Джексон, топча землю.
Я опускаю взгляд под ноги и успеваю заметить последний кусочек рисунка виселицы, нацарапанный на земле. «Мэзер» – виднеется над ним, пока Джексон не уничтожает ботинком и эту надпись. Очевидно, он думает, что это были Лиззи и Джон. Может быть, и так.
Я снова заглядываю в гущу деревьев, но темноволосого парня там уже нет. Он действительно был здесь или я настолько на взводе, что разум играет злые шутки?
– Не отставайте! – вопит мистер Уордуэлл.
Спустя еще минуту карабканья по практически вертикальному склону мы оказываемся на вершине холма. Как сюда могла заехать повозка, особенно с людьми?
– На этом самом месте и были повешены приговоренные ведьмы и колдуны, – говорит мистер Уордуэлл, окидывая взглядом группу. – Бриджит Бишоп, Сара Гуд, Сэмюэль Уордуэлл и многие, многие другие.
Я наклоняюсь ближе к Джексону и шепчу:
– Подожди-ка, мистер Уордуэлл тоже из ведьминского рода? – Неудивительно, что я ему не нравлюсь.
Джексон качает головой:
– Думаю, это просто совпадение. По поводу его фамилии год назад был какой-то скандал, но я уже ничего не помню.
Мистер Уордуэлл многозначительно смотрит на нас с Джексоном, мы делаем вид, что даже не пытались разговаривать.
– Не позвольте названию этого парка обмануть вас. В конце 1600-х годов еще не использовали виселицы[2]. Веревки просто закидывали на ветки высоких деревьев. Осужденные с петлей на шее стояли в повозке, которая уезжала из-под их ног.
Отвратительно.
– У вас есть время немного осмотреться. Никуда не уходите с холма. Встретимся здесь же через десять минут.
Джексон берет меня за руку. Его ладонь теплая и такая твердая по сравнению с моей. По всему телу разливается жар, а щеки пылают. Мы сворачиваем на узкую тропинку и отходим налево, в заросли деревьев.
– Немного жутковато думать обо всем этом, – говорю я, пытаясь не обращать внимания на большой палец, мягко поглаживающий мою руку.
Джексон пожимает плечами:
– Я уже и не замечаю. Всю свою жизнь слышу эту историю. – Он останавливается и прислоняется спиной к дереву. – Итак, а теперь расскажи, что случилось у тебя дома.
Опять я со своим болтливым языком!
– В окно моей спальни швырнули камень, на котором нацарапано слово «умри». – Это уже перебор: рисунок на земле и рука Джексона… я слишком измотана, чтобы спорить и пытаться скрыть правду.
Лицо Джексона ожесточается.
– Правда? Почему ты мне не рассказала?
– А что бы ты сделал?
– Помог бы найти тех, кто это натворил, и надрал бы им задницы, – говорит он таким тоном, словно ответ очевиден.
Даже если один из них может оказаться плодом моего воображения?
– Я не знаю.
– Это все? – настаивает он. – Больше ничего не случилось?
Я прикусываю губу и отвожу взгляд.
– Ты явно что-то недоговариваешь.
– Просто не особо умею доверять людям, рассказывать о своих проблемах и вообще говорить. Честно, список можно продолжать до бесконечности, – отзываюсь я. Не знает Джексон, что с ним сейчас я откровенней, чем была с кем-либо все предыдущие годы.
– Так попробуй.
– Я не шутила, когда говорила, что люди рядом со мной страдают.
– Готов воспользоваться шансом.
Неужели?
– Ты подумаешь, что я сумасшедшая.
– Уже думаю.
– Но это не твоя проблема, – улыбаюсь я.
– Разве ты еще не поняла?
– Не поняла что?
Выражение его лица смягчается.
– Что ты мне нравишься.
Джексон притягивает меня ближе и опускает руку на бедра, в животе трепещут бабочки. Я складываю ладони у него на груди, пытаясь сосредоточиться. Тело вибрирует, словно внутри меня оказалась безумная колибри.
– Это немного странно.
– Я все еще жду ответов.
Мысли мои слишком затуманены, чтобы сопротивляться.
– Ладно. Ты победил. Я все расскажу.
– Если бы победил, ты бы сейчас меня целовала, – улыбается Джексон.
Он склоняет голову, теплое дыхание касается моего лица. Я хочу уйти, но тело отказывается двигаться. По сути, оно нагло меня предает, подаваясь ближе к Джексону. Его губы мягко касаются моих.
– Ты на вкус как клубника, – говорит он.
Губы вновь прижимаются к моим, но на этот раз уже тверже, и в душе загораются миллионы огоньков. Его объятия становятся крепче, и я раскрываю губы.
– Лучше забудь о письмах, – раздается голос со стороны.
Я так резко и сильно отталкиваю Джексона, что практически вжимаю в дерево, к которому он прислоняется. Рядом с нами стоит тот самый брюнет. Я мотаю головой в надежде, что он исчезнет.
– Прости, я лишь подумал… – начинает Джексон.
– Он меня не видит, – как всегда спокойно сообщает темноволосый.
Во все глаза я смотрю на Джексона. Парень стоит в футе от нас, а он даже не глянул. Призрак. Вот дерьмо. Я настолько смущена, что начинаю злиться.
– Убирайся сейчас же, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы.
– Черт. Прости, – оправдывается Джексон. – Но ты же ответила на поцелуй.
Темноволосый изгибает бровь и скрывается среди деревьев. Несколько секунд я стою неподвижно, пытаясь сообразить, что только что произошло. Он испортил мне первый поцелуй.
– Не ты. Тебе не надо никуда уходить.
– Но ведь ты сказала…
– Десять минут заканчиваются! – кричит мистер Уордуэлл.
Я так не могу. Это слишком. Перейти от дружбы к поцелуям всего за один день и получить в преследователи какого-то мертвого парня. Нет, я в одиночку разберусь с семейным проклятием. Не нужна мне ничья помощь.
– Правда, Джексон. Я недостаточно хороша для любого парня. Я даже не уверена, что не проклята. – Нижняя губа дрожит, я отворачиваюсь и устремляюсь к остальным одноклассникам.
– Я не верю в проклятия. – Джексон хватает меня за руку.
Я сбрасываю его ладонь и ускоряю шаг.
– Просто держись от меня подальше, пока я не причинила тебе боль. – Как же хочется забиться в норку и исчезнуть.
– Но я не хочу держаться подальше.
– Я хочу. – Перебарываю слезы и присоединяюсь к группе.
– Замечательно, все здесь! Тише, успокоились. Итак, знаете ли вы, что иногда смерть от повешения может занимать больше часа? – жизнерадостно интересуется мистер Уордуэлл.
Я поворачиваю налево, на Блэкберд-Лейн, сама идея вернуться домой меня пугает. На дворе вечер пятницы, дома ждет только призрак, который меня ненавидит. И Джексон… не могу даже думать о нем без смущения. Я должна не отвлекаться и ждать лишь одного: субботней встречи с папой, когда его перевезут в Бостон.
Смотрю на дверь, не решаясь ее открыть.
– Да пошло все!.. – заявляю я дому.
Сбрасываю сумку у боковой двери и поворачиваю в сторону города. Не знаю, куда я иду, просто устала от ощущения, что в любой момент кто-то может напасть. Мне нужно расслабиться. Я шагаю по тротуару, рассматривая красивые дома и затейливые магазинчики. Повсюду уже начали развешивать украшения на Хеллоуин, хоть пока и середина сентября. «Кофе – отличная идея», – думаю я, останавливаясь у маленькой кофейни с забавным названием «Варево».
Когда я открываю дверь, звенит колокольчик. Запах свежемолотого кофе и праздничных специй наполняет зал медового цвета. Очереди нет.
– Тыквенный латте, – говорю я девушке с высоким хвостиком, расположившейся за стойкой.
– Угу, – кивает она, подхватывая стаканчик. – Фамилия? – спрашивает, сжимая в руке маркер.
Шутите? Я случайно заскочила в ту единственную долбаную кофейню, где на стаканчике записывают фамилию, а не имя? Сегодня явно не мой день.
– Мэзер, – тихонько отвечаю я и протягиваю кредитку.
В ее глазах узнавание. Великолепно! Обычно, когда выдаются подобные паршивые дни, я натягиваю пижаму, забираюсь в кровать с ведерком мятного мороженого с шоколадной крошкой и смотрю комедии, пока не полегчает. Но сегодня комната – последнее место, где мне хочется оказаться.
– Тыквенный латте для Мэзер! – объявляет девушка.
Серьезно? Обязательно было кричать? Я хватаю латте и награждаю ее ядовитым взглядом. На подставке для стаканчика красуется пятно кофе, подозрительно напоминающее по форме петлю. Я напряженно оглядываю кофейню. Малочисленные посетители смотрят на меня с плохо завуалированным осуждением. Так будет каждый раз, когда я выйду из дому?
– О да, – восклицаю, обратившись сразу ко всем посетителям. – Я одна из тех Мэзеров. – Несколько человек, которые до этого были заняты своими делами, тоже поворачиваются ко мне. – Да, мы заживо едим младенцев, но только по пятницам. Ах, что же я? Пятница же сегодня.
Одна женщина хватает за руку своего спутника и выходит прочь.
– Страшитесь, что мое проклятие падет и на вас? О-о-о! – Я размахиваю руками с зажатым в одной из них стаканчиком. Потом показываю всем язык и выхожу на улицу. Знаю, совершенно детский поступок, но почему-то от него стало немного легче.
Я брожу по улицам до самого заката, подсчитывая, в названиях скольких домов и магазинов упоминаются ведьмы или колдовство. У одного из старинных кованых фонарных столбов на краю города покоятся букет роз и незажженная черная свеча. Должно быть, здесь кто-то умер. Автомобильная авария? На какое-то мгновение я верю, что розы тоже черные, но потом понимаю, что они всего лишь темно-бордовые.
Мимо проходит группка ребят из школы, направляясь к ярко освещенным витринам магазинов. Они показывают на меня и шепчутся. Натягиваю капюшон пониже, надеясь спрятаться в его тени, и иду дальше. Полный отстой. Я срезаю дорогу через переулок и оказываюсь у входа на Старое кладбище. Окруженное деревьями и стенами деревянных зданий, оно странным образом расположилось в самом центре города.
Теперь, без движения, становится холоднее. И заметно темнее. Куда делись все фонари? Дорога перед кладбищем выложена большими серыми камнями. Я шагаю по ним, вдруг замечаю, что под ногами у меня выгравированы слова. Я наклоняюсь и читаю вслух:
– Я совершенно невиновна в подобной нечестивости.
– Так сказала Мэри Брэдбери во время суда, – раздается девчачий голос.
Я оборачиваюсь и вижу за спиной Сюзанну, облаченную в черное балетное платье. Как она поняла, что под капюшоном прячусь я? Следила?
– Ох, – только и выдавливаю я, чувствуя, что из темноты в любое мгновение могут выскочить другие Наследницы.
– Это Мемориал погибшим ведьмам. – Сюзанна смотрит на меня, ожидая реакции. – Каждый камень назван в честь повешенной ведьмы или колдуна. Камень моего предка, Сюзанны Мартин, находится вон там, – указывает она в темноту.
– Тебя назвали в ее честь?
Чертовски жутко.
– Как и всех нас. Это традиция. Наши семьи придерживаются ее из поколения в поколение.
Эта непринужденная беседа выводит меня из себя. Что ей нужно?
– Я рада, что родители не назвали меня Коттон. Сомневаюсь, что мне подошло бы это имя.
Сюзанна смеется, порыв ветра вырывает из ее прически пару прядок.
– Да, наверное, не подошло бы.
– Почему ты со мной разговариваешь?
Она игнорирует этот вопрос.
– Здесь есть могила Мэзера. Хочешь посмотреть?
Теперь кажется, будто меня пытаются подставить. Я осматриваюсь, но никого не вижу.
– Пожалуй.
– Ты не обязана.
– Я знаю.
Услышав ответ, она направляется к маленькой стальной калитке. Я иду следом, но продолжаю постоянно оглядываться. По пути она указывает на темнеющие каменные плиты Мемориала погибшим ведьмам.
– Элис Паркер и Мэри Паркер. Никакого кровного родства. Просто в старом Салеме было много Паркеров.
Есть что-то мрачное и зловещее в том, как Сюзанна перечисляет повешенных колдуний с фамилиями ее лучших подруг. Я застегиваю последние дюймы толстовки.
– Но с тем же успехом они могли быть родственницами, ведь вы так сплочены, почти как семья.
– У нас всегда так было.
Она имеет в виду себя с друзьями или всех предков за последние три сотни лет? Мы проходим мимо первых могильных камней. Они выцвели, время частично стерло буквы. Интересно, почему она упомянула только Мэри и Элис?
– А что насчет Лиззи и Джона?
Сюзанна открывает было рот, но сразу же его закрывает. Несколько секунд спустя она спрашивает:
– Почему ты врезалась в шкафчики?
– Так получилось.
– Лиззи не виновата, – заявляет она, словно это общеизвестный факт.
– В этом мы единодушны. – Хотя по поводу случившегося в городской библиотеке я еще не уверена.
– Я была там. Ты крикнула кому-то: «Эй, ты!» – но в коридоре никого не было. – Она крутит на запястье черный плетеный браслет – девчонки в начальной школе делают такие в знак вечной дружбы.
Мы направляемся в дальний угол кладбища. Я пытаюсь обходить темнеющие могильные плиты, но даже в этом случае волнуюсь, что стою на лице какого-нибудь мертвеца. Сюзанна, в свою очередь, грациозно плывет рядом.
– Я не знаю, – говорю в ответ.
– Думаю, знаешь.
– Это сложно объяснить. – Да что с этой девчонкой? Мне не стоит ничего ей рассказывать. Ее друзья меня ненавидят, а всего десять минут назад я считала, что и она тоже. Может, так и есть.
– Вот. – Сюзанна указывает на маленький древний могильный камень.
Я свечу на него мобильным. Надпись гласит: М-Р НАТАНИЭЛЬ МЭЗЕР ДЕК-ОКТ 17 Г. 1688. ЧЕЛОВЕК, ВСТРЕТИВШИЙ В ЭТОМ МИРЕ ВСЕГО ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЗИМ.
– Ты кого-то увидела в коридоре? – спрашивает она.
Я колеблюсь с ответом.
– Значит, видела, да?
– Да.
Сюзанна хмурит брови.
– Я так и думала, – говорит она чуть погодя. – Мне надо идти.
Получила желаемое и сбегает. Не следовало мне ей это рассказывать. Сюзанна шагает к выходу гораздо быстрее, чем мы шли сюда.
– Подожди, и это все? – Я пытаюсь угнаться за ней.
– Да.
– Почему тебя так волнует, видела ли я кого-нибудь в коридоре? И ты тогда говорила, что у Джона умер прадедушка?
Она резко останавливается, замирая на кирпиче тротуара у самого входа на кладбище. Упс. Только что я честно призналась, что подслушивала. Может, действительно стоит постараться лучше фильтровать слова?
– Будь осторожна, Сэм.
Это предупреждение или угроза?
– Почему мне нужно быть осторожной?
Она оглядывается на меня:
– Салем не такой, как другие города.
– Ну, это я знаю.
И ненавижу. Не могу жить в постоянном страхе, что в любой момент из ниоткуда выскочит странный темноволосый псих, а в школе меня затерроризирует кучка чертовых готов.
– Нет, не знаешь, – отрезает Сюзанна и, не сказав больше ни слова, устремляется в город.
В припаркованную у ворот моего дома машину забирается мистер Уордуэлл. Он не видит меня в темноте и уже срывается с обочины, когда я подхожу к подъездной дорожке. Забегаю в дом, ярость толкает меня вперед.
– Вивиан! – кричу я, открывая дверь, но в криках нет необходимости – она стоит всего в пятнадцати футах, у маленького столика, заваленного почтой. – Что здесь делал мистер Уордуэлл?
– Помог починить окно.
– В моей комнате? – спрашиваю громче.
– Да.
– Как так получилось? Это не нормально. – Слова мои выходят из-под контроля.
Мачеха напрягается.
– Мы столкнулись в магазине бытовой техники, и он привел своего ремонтника. Честно, Сэм, не надо пилить меня из-за этого.
– Папа в больнице. – Я прищуриваю глаза.
– Я прекрасно знаю, где твой отец. – Она откладывает почту. – Никогда больше не смей даже намекать на подобное.
Чеканя шаг, я иду к себе и хлопаю дверью. Кидаю взгляд на новое стекло в окне, кругами брожу по комнате.
– Призрак? – громко зову я. – Э-э-эй? Где ты? Тишина.
– Давай. Молчи. А я спущусь вниз и уничтожу портрет Эбигейл.
Устремляюсь к двери, но не успеваю подойти – призрак преграждает мне путь. Едва не врезаюсь в него на всем ходу. Пальцы парня сжимают мои руки, сдавливают так сильно – до боли.
– Какая надменность. – Его серые глаза находят мои. – Подзывать меня, как собаку. – Акцент слышен ярче, когда он раздражен.
– Плевать, что я тебе не нравлюсь, – заявляю я. – Ты мне тоже не нравишься.
– Не смей произносить имени моей сестры.
Я вскидываю подбородок и использую тон, которым отец общался по работе с проблемными людьми.
– Я хочу заключить с тобой сделку. – Хватка парня становится чуть слабее, и я могу с уверенностью сказать, что смогла его удивить. – Помоги выяснить, есть ли на мне проклятие и как его разрушить, и я уеду из этого дома.
Он отпускает меня:
– У меня нет причин тебе доверять.
– В этом мы равны.
– Я могу заставить тебя уехать и без сделки.
– Угу, но я нанесу тебе много ущерба, прежде чем исчезну. В этом доме столько вещей, украшенных цветами Черноглазой Сьюзен.
Следует долгая пауза.
– Хорошо.
Я и не замечала, что задержала дыхание.
– Отлично. С чего начнем?
– Это мне неизвестно.
– Но ты три сотни лет наблюдаешь за людьми в городе и должен что-то знать.
– Я не был в Салеме с конца 1600-х годов.
– Вообще?
– Да.
– Где ты был?
– В других местах.
Бывают ли более расплывчатые ответы?
– Зачем?
– Это только мое дело.
– Ладно. Хорошо. Что ты знаешь о моей семье?
– Очень мало. Мне известно, что Инкриз Мэзер в семнадцатом веке был человеком глубокоуважаемым и весьма влиятельным в Бостоне, что его сын, Коттон Мэзер, последовал по стопам отца, а его правнучка в десятом или одиннадцатом поколении, Саманта Мэзер, абсолютно заурядная.
– Ты назвал меня заурядной?
– Полагаю, что именно так.
Я со скрипом сжимаю зубы.
– Вот же тупой осел.
– Заурядная и неотесанная.
– Я родилась не в тысяча шестисотых! Девушки иногда ругаются. Смирись.
– Предпочту этого не делать.
Раздраженно хватаюсь за голову:
– Прекрасно. Не делай. Пойдем в бабушкин кабинет, и я покажу, что смогла найти.
– Это мой кабинет. Я его спроектировал.
– Да мне плевать, чей он. Главное, будь там, когда я приду.
Он исчезает. Я скидываю с ног ботинки, чтобы избежать лишнего шума в коридорах, и мягко затворяю дверь за спиной. Надеюсь, этот призрак не плод моего воображения. Кто в здравом уме придумает привидение, которое тебя оскорбляет?
Вивиан нигде не видно, пока я крадусь по коридорам к библиотеке, но на всякий случай свет я не включаю. Вместо этого пробираюсь между столами и многочисленными книгами, освещая путь экраном телефона. Провожу пальцами под аркой кирпичного камина и тяну за крюк. Дверь с щелчком отворяется, и становится видно, что в конце коридора мерцает мягкий свет. Великолепно. Призрак забрал лампу? Должно быть, удобно исчезать в одном месте и появляться в другом.
Когда я преодолеваю последнюю ступень лестницы, парень стоит на выцветшем коврике по центру комнаты, и на секунду я осознаю, насколько сама здесь не к месту по сравнению с ним. Старина этой комнаты ему соответствует, делает более привлекательным и горделивым, чем он есть.
– Как тебя зовут? Не могу же я продолжать мысленно называть тебя темноволосым болваном.
Он хмурится.
– Тоже предпочту, чтобы ты меня так не называла. Мое имя Элайджа Роу.
Странное имя, но ему подходит. Я подхожу к бабушкиному столу и сажусь, принимаясь листать дневник.
– Вот, – открываю запись о проклятии, и парень придвигается ближе ко мне.
Пока он читает, я просматриваю бумаги в поисках списка смертей, который составила бабушка. Долго искать не приходится – папка лежит на самом верху соседней стопки. В ней около пятидесяти страниц статистики смертей. Я перелистываю страницы и обнаруживаю, что три года бабушка обвела красным. В эти годы все наследники колдуний, которых она отследила, умерли за очень короткий промежуток времени. У меня внутри все упало. Папе эта статистика не сулит ничего хорошего. Качаю головой и пытаюсь сконцентрироваться на числах. Я не понимаю, каков порядок смертей, но он точно есть.
Элайджа протягивает мне дневник:
– Дневник пожилой леди не является доказательством проклятия.
Если бы не было такой острой необходимости со всем разобраться, я бы сказала призраку, куда он может засунуть свой комментарий.
– Вот в этой папке она отметила смерти всех потомков. Здесь имеются записи обо всех главных семьях, вовлеченных в суды над ведьмами. – Я передаю ему папку. – Моя жизнь разваливается на части, и если бабушка права, если это из-за какого-то дурацкого проклятия, я должна знать.
Элайджа забирает записи.
– Знаю, как нелепо звучит история с проклятием, – говорю я. – Лучше меня этого никто не знает. Я даже в привидения не верю. Салем исковеркал мой разум.
– Ду́хи, – поправляет он.
– Что?
– Нас называют духами. «Призрак» – понятие плебеев.
– Неужели? Pardonnez-moi[3], – ничего не могу с собой поделать.
Элайджа поднимает бровь:
– Эти данные потребуют тщательного изучения. Записи последних лет неполные. Я внесу в них поправки.
– Отлично. – Но не успевает слово слететь с моего языка, Элайджа исчезает.
Откидываюсь на бабушкином стуле и убираю волосы с лица. Надеюсь, эта сделка была не полной глупостью.
Смотрю на нашу с отцом парижскую фотографию.
У папы в руках большое пирожное с глазурью и кремом сверху.
– Сэм, сейчас тебе предстоит познакомиться с самой вкусной едой в твоей жизни. И мне повезло быть здесь, чтобы засвидетельствовать этот момент. Если от восторга ты лишишься чувств, не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Глупо улыбаюсь папе, пока он сажает меня к себе на колени и передает в маленькие ручки огромное заварное пирожное.
– Так, подожди. Прежде чем ты его попробуешь, мы должны запечатлеть этот момент. – Папа машет красивой женщине, уже готовой зайти в двери кафе, на веранде которого мы сидим. – Mademoiselle, pardon. Pouvez-vous prendre une photo de nous?[4]
Она улыбается, принимая из рук отца камеру. Волосы заплетены в косу, у нее длинные ноги и высокие каблуки.
– Конечно.
– О, подождите секундочку, здесь кое-чего не хватает, – говорит папа, притягивая меня к себе. – И я даже знаю чего. – Он подхватывает пальцем немного крема с пирожного и намазывает его мне на нос. – Вот так. Идеально.
Я смеюсь, а папа обвивает меня руками. Он был прав. В тот момент все было идеально.
Отставляю фотографию в сторону. Всего один день, и мы увидимся. Рядом с рамкой лежит мобильный, и я замечаю пропущенный прошлым вечером вызов от Джексона. Я морщусь, вспоминая наш неудавшийся поцелуй. Вылезаю из-под одеяла, засовываю ноги в шлепки. Взгляд мой привлекает Черноглазая Сьюзен, стоящая в узкой вазе на тумбочке, и я касаюсь ее шелковистых лепестков. Быть не может, что это тот же цветок, который стоял, когда мы только приехали. Скорее всего, Элайджа его сменил. Он, должно быть, очень любил сестру. Что же с ней случилось?
Выходя в коридор, я прислушиваюсь к стуку каблуков, но в доме стоит тишина.
– Элайджа? – шепчу я в передней.
Ответа нет.
Нужно было спросить о месте повешения. Но он сбежал слишком быстро. Неважно. Я сама найду дом, о котором говорила бабушка. Во-первых, мне самой интересно, во-вторых, это нужно для проекта по истории. Нельзя же написать в примечаниях: «Так сказал призрак, обитающий у меня в доме» – и надеяться, что это примут в качестве веских доказательств.
Я толкаю кухонную дверь. Смутный запах кофе щекочет ноздри – Вивиан оставила мне порцию в турке. Достаю из шкафа белую чашку и замечаю за ней кружку ПАПА № 1. В четвертом классе я подарила ее отцу на день рождения. С тех пор он пил из нее каждое утро. Он говорил, что гордится титулом «лучшего папы», и хочет, чтобы все это знали. Эта кружка – одна из немногих вещей, привезенных мной из нью-йоркской квартиры.
Щедро замешиваю в кофе сливки и сахар и направляюсь к задней двери. Выйдя в патио, я сажусь за белый чугунный столик. В воздухе пахнет началом осени.
– Саманта! – кричит миссис Мэривезер из своего огромного сада и машет рукой с зажатыми в ней травами.
Я оглядываюсь. Джексона нигде не видно.
– Доброе утро, миссис Мэривезер!
– Ты уже завтракала?
– Нет, – отвечаю я, а потом торопливо добавляю: – Но это не страшно.
– Чепуха. Иди к нам и позавтракай со мной. Джексон обычно спит гораздо дольше, а я как раз собиралась садиться.
– Не волнуйтесь. Я в порядке.
– Что-то не вижу во дворе машину Вивиан, и мне даже думать противно, что ты сидишь голодная, когда у нас столько еды.
– Но я в пижаме, – опускаю я взгляд на свои черные клетчатые штаны.
– Лучшая одежда, которая может быть в гардеробе, – отвечает она, и я сдаюсь. Перед этой жизнерадостной женщиной невозможно устоять.
Выхожу из патио на влажную траву. Я сильно пожалею, если Джексон проснется и найдет меня на своей кухне. Но миссис Мэривезер сказала, что он спит допоздна. А я, возможно, смогу выяснить что-нибудь о бабушке.
– Проходи. – Миссис Мэривезер открывает заднюю дверь.
Она отводит меня к обеденному столу, он сделан из старого, выветренного дерева, в таком же грубом деревенском стиле, как и все в доме. На столе красуется огромное количество яиц, клубничных вафель и картофельных оладий.
– Выглядит потрясающе. – Я присаживаюсь на стул.
– Тебе стоит чаще к нам заглядывать. Обычно мне некому готовить. Такой, как я, следовало рожать дюжину детей.
Я улыбаюсь и накладываю еду в тарелку.
– Миссис Мэривезер, вы были близки с моей бабушкой, правда?
– Шарлотта была для меня второй матерью. Я заботилась о ней до самого последнего дня.
– Какой она была? В смысле, была ли она… – хочу сказать «безумной», но язык не поворачивается, это слово звучит так грубо, – в ясном уме, когда состарилась?
– У Шарлотты на все было свое мнение. Люди не всегда ее понимали. – Миссис Мэривезер делает паузу. – С возрастом ее странности стали более резко выражены, особенно вера в вещи, невидимые обычным глазом. Но да, до самого последнего дня своей жизни она была в абсолютно здравом уме.
– А вы верите в то, чего не видите? – спрашиваю я, не зная, как можно назвать проклятие и ворчливого призрака.
– В нашем мире все, во что стоит верить, невидимо. Например, любовь.
– Никогда об этом не задумывалась.
– Сэм? – раздается голос Джексона за спиной.
Святые пирожки!
Миссис Мэривезер замечает мою реакцию.
– Джексон, на дворе еще утро, а ты не спишь. Какой приятный сюрприз.
– Я услышал голоса, – говорит он. – Добро пожаловать в клуб.
– Присаживайся. Я принесу тарелку.
Он садится на край стола, между мной и своей матерью. Миссис Мэривезер устремляется на кухню, а я опускаю взгляд в тарелку с едой.
– Я лучше пойду, – говорю я, когда она уходит из зоны слышимости.
– Почему?
– Ты знаешь почему, из-за… ну, вчерашнего.
– Значит, ты на меня злишься? – хмурится он.
– Что? Нет. Я просто… я не знаю, как себя чувствую.
Миссис Мэривезер возвращается с тарелкой и стаканом свежевыжатого апельсинового сока и смотрит на нас.
– Мне нужно проверить макаруны. Знаете, следить за ними – очень щекотливый вопрос.
Когда она убегает, я поднимаюсь из-за стола.
– Сэм, подожди. Я не буду больше тебя целовать. Просто не хочу ругаться.
– Поверь. Дело не в этом.
На его лице облегчение.
– То есть ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?
– Иногда я хочу хорошенько тебя стукнуть. – Я краснею.
– Я не боюсь какого-то дурацкого проклятия или что ты там еще надумала.
Меня не приводит в восторг то, что миссис Мэривезер может услышать наш разговор. Так что я снова сажусь и понижаю голос:
– Знаю, ты не веришь. Но я не в
Оригинальное название: How to Hang a Witch
Text Copyright © 2016 by Adriana Mather
Jacket art copyright © 2016 by Sean Freeman
ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019
Сандре Мэзер, без сомнений, моей самой любимой.
Джеймсу Берду, окрашивающему любое мгновение моей жизни в яркие цвета.
Клэр Мэзер, верившей, что я стану писательницей.
Глава 1
Слишком самоуверен
Как и у большинства острых на язык, упрямых ньюйоркцев, у меня имеется непреодолимая тяга к сарказму. Впрочем, в пятнадцать лет сложно убедить окружающих, что сарказм – это искусство, а не дурной тон. Особенно когда твоя мачеха совершенно не умеет водить – она ведь тоже из Нью-Йорка – и так маниакально долбит ногой по тормозам, что твой кофе выплескивается из стаканчика. Я стираю с подбородка брызги орехового латте:
– Конечно. Не переживай. Я обожаю пятна кофе на одежде.
Вивиан держит руку над клаксоном, словно приготовившаяся к атаке кошка:
– Твоя одежда и так вся в дырах. Кофе для нее не проблема.
Если на свете есть люди, которые никогда не попадают в неловкие ситуации – ни в общении, ни в жизни, – то это моя мачеха. В детстве я восхищалась ее способностью очаровывать людей. Возможно, думала, что когда-нибудь это передастся и мне… но вскоре отбросила глупые мысли. Идеальность Вивиан читается в каждом жесте – мне такой никогда не стать, – и ее бесят веганская куртка из экокожи и черные драные джинсы. В итоге теперь я развлекаюсь, надевая их на званые обеды. Надо находить плюсы в любой ситуации, правда?
– Проблема в другом: когда мне удастся увидеть отца? – говорю я, глядя в окно на проплывающие мимо обветшалые дома Новой Англии с их темными ставнями и маленькими смотровыми площадками на крышах.
Вивиан поджимает губы:
– Мы уже сотню раз это обсуждали. На этой неделе его перевезут в Центральную больницу штата Массачусетс.
– До которой от Салема час пути. – Этот аргумент я неизменно повторяю уже три недели – с тех самых пор, как узнала, что нам придется продать квартиру в Нью-Йорке. Квартиру, в которой я прожила всю свою жизнь.
– По-твоему, лучше было остаться в Нью-Йорке и бросить отца без денег на лечение? Мы понятия не имеем, сколько еще он пробудет в коме.
Три месяца, двадцать один день и десять часов. Столько уже длится кома.
Мы проезжаем ряд «магических» магазинчиков с витринами, украшенными метлами и связками трав.
– Здесь определенно обожают колдовство, – говорю я, игнорируя последний вопрос Вивиан.
– Это один из знаменитейших старинных городов Америки. Твои предки сыграли важную роль в его истории.
– Мои предки в семнадцатом веке вешали ведьм. Не совсем то, чем стоит гордиться.
Но если честно, меня разрывает от любопытства при мысли об этом городке, о его булыжных мостовых и зловеще чернеющих домах. Мы проезжаем полицейскую машину с нарисованной на дверце ведьмой. В детстве я всеми силами уговаривала отца съездить сюда, но он оставался непреклонен. Каждый раз повторял, что от Салема одни только беды, и закрывал тему. На папу не действуют никакие убеждения.
Прямо перед нами медленно плетется автобус с рекламой экскурсий по местам обитания призраков. Вивиан рывком останавливается, но сразу же срывается с места, подбираясь вплотную к автобусу.
– Неплохая работенка, специально для тебя. – Она кивает в сторону рекламы.
Я выдавливаю улыбку:
– Я не верю в привидения.
Мы сворачиваем на Блэкберд-Лейн, улицу с обратного адреса бабушкиных открыток из моего детства.
– Что ж, в Салеме ты такая единственная.
Не сомневаюсь. Впервые за время диких американских горок, ошибочно названых поездкой на машине, мой желудок сжимается не от тошноты, а от приятного предвкушения. Дом номер 1131 по Блэкберд-Лейн, здесь отец провел все свое детство, здесь он познакомился с мамой. Это массивное белое двухэтажное здание с черными ставнями и колоннами на террасе. На крыше лежит деревянная черепица, облупившаяся от времени и соленого воздуха, а идеально подстриженную лужайку окружает кованая ограда с острыми пиками.
– То, что надо, – заявляет Вивиан, осматривая новый дом.
Красный кирпич подъездной дорожки от старости расшатался и вздыбился под давлением корней деревьев. Когда мы въезжаем в черные арочные ворота, серебристое спортивное авто Вивиан подскакивает на выбоине и резко останавливается.
– Здесь можно жить вдесятером и вовек друг с другом не столкнуться, – замечаю я.
– Я и говорю: то, что надо.
Собираю волосы в небрежный пучок на макушке и подхватываю тяжеленную сумку, стоящую в ногах. Вивиан уже выбралась из машины и звонко цокает каблучками по кирпичам, пробираясь к боковой двери, укрытой кованым козырьком. Я глубоко вздыхаю и распахиваю дверцу автомобиля. Но спокойно рассмотреть свое новое жилище не получается – из сине-голубого домика по соседству выскакивает женщина и с энтузиазмом принимается махать нам рукой.
– Приве-е-е-е-ет! О, рада вас видеть! – говорит она, сверкая улыбкой и шагая по газону в нашу сторону. Оскалом шире этого меня еще ни разу не награждали.
У соседки румяные щеки и белый фартук с рюшами, словно она сошла к нам прямиком со страниц журнала для домохозяек 1950-х годов.
– Саманта! – просияв, восклицает она и хватает меня за подбородок, чтобы внимательно изучить лицо. – Вся в Чарли.
Ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь звал папу сокращенным именем.
– Ох… Сэм. Все зовут меня Сэм.
– Глупости какие. Это мальчишеское имя. А ты такая красотка! Худовата, конечно, но… – Соседка делает шаг назад, оглядывая меня с головы до ног. – Но это мы исправим в кратчайшие сроки. – И она разражается звонким смехом.
Я улыбаюсь, хоть и не уверена, следует ли принимать эти слова за комплимент, – просто есть что-то заразительное в ее счастье. Соседка продолжает свой осмотр, и я смущенно скрещиваю руки на груди. Сумка спадает с плеча, всем весом потянув вперед. Я спотыкаюсь.
– Джексон! – кричит соседка в сторону своего голубого домишки, ни слова не сказав о моей неуклюжести. Я хватаю сумку за ремень, и тут из дома появляется парень лет семнадцати на вид. – Возьми у Саманты вещи.
Парень подходит ближе, песочные волосы падают ему на глаза. Ярко-голубые глаза. Уголок его рта слегка поднимается в полуулыбке, и я не могу отвести взгляда. Я что, краснею? Боже, как стыдно! Он тянется к сумке, неуклюже повисшей у меня на локте. Я закидываю ремень на плечо.
– Не нужно, все нормально.
– Это мой сын Джексон. Разве не очаровашка? – Она легонько похлопывает его по щеке.
– Мам, ну хватит, – протестующе мычит Джексон.
У меня эта картина вызывает улыбку.
– Так вы знакомы с моим отцом?
– Разумеется. И с твоей бабушкой. Последние годы я заботилась о ней и об особняке. В этом доме я знаю каждый уголок, – говорит соседка, подбоченившись.
К нам подходит хмурая Вивиан.
– Миссис Мэривезер? Мы разговаривали с вами по телефону. – Она делает паузу. – Полагаю, ключи от дома у вас?
– Да, конечно. – Порывшись в кармане фартука, миссис Мэривезер извлекает на свет связку ключей, которые от долгих лет использования кое-где протерлись до блеска, и кидает взгляд на часы. – Мне вот-вот доставать из духовки шоколадные круассаны. Джексон покажет вам…
– Нет, ничего страшного. Мы сами можем тут осмотреться.
В ответе Вивиан слышна категоричность. Она не доверяет излишне дружелюбным людям. Как-то раз она уволила швейцара, который просто угощал меня конфетами.
– Миссис Мэривезер, – говорю я, – вы знаете, где была комната папы?
Соседка сияет от удовольствия.
– Ее уже подготовили для тебя. По лестнице наверх, затем налево и прямо до конца коридора. Джексон тебя проводит.
Вивиан отворачивается от миссис Мэривезер, даже не попрощавшись. Мы идем к двери следом за ней. Когда заходим в дом, Джексон окидывает меня внимательным взглядом.
– Никогда раньше тебя здесь не видел.
– Я никогда раньше сюда и не приезжала.
– Даже когда бабушка была жива? – Он с тихим щелчком закрывает за нами дверь.
– Мы ни разу не встречались. – Странно это признавать.
В передней навалены коробки – личные вещи, перевезенные из Нью-Йорка. Узнав, что в этом доме уже есть мебель, Вивиан продала все тяжелое и громоздкое.
Мы проходим на свободное от коробок место. В передней бабушкиного дома глянцевый деревянный пол, кованая люстра и огромная лестница на второй этаж. Тонкие каблучки Вивиан уже цокают где-то в левом коридоре – этот звук всегда следует за ней словно тень. В детстве, прислушавшись, я могла отыскать ее по стуку каблуков, даже если зал полон женщин на шпильках. Не удивлюсь, если Вивиан даже спит в туфлях.
Я наконец осматриваю новый дом. На стенах висят картины в позолоченных рамах, между ними бра с лампочками в форме свечей. Все вокруг старинное, мебель сделана из темного дерева – полная противоположность нашей современной нью-йоркской квартиры. «Словно прямиком из сказок», – думаю я, рассматривая изогнутую лестницу, ее полированные деревянные перила и персидский ковер, укрывающий ступени.
– Сюда. – Джексон кивает в сторону лестницы. Он забирает у меня сумку и первым идет наверх.
– Я и сама могла донести.
– Знаю. Но не хочется, чтобы ты упала. Лестницы опасней подъездных дорожек.
Значит, он все же видел, как я споткнулась.
Джексон улыбается, заметив мое выражение лица. Этот наглец слишком самоуверен. Иду за ним, крепко держась за перила на случай, если неуклюжесть решит выйти на бис. На втором этаже Джексон поворачивает налево. Мы минуем спальню, где стоит кровать с балдахином – безумная мечта любой малолетки – и покрывалом винного цвета. Следом идет уборная с огромной ванной на когтистых лапах и зеркалом в позолоченной раме.
Он останавливается только в конце коридора, перед маленькой дверью, которой не помешал бы слой свежей краски. Ручка ее сделана в форме цветка с блестящими латунными лепестками. Это маргаритка? Я поворачиваю ручку, рассохшееся дерево двери потрескивает, когда та распахивается.
Сдержать вздох не получается.
– Нравится? – спрашивает Джексон. – Мама всю неделю готовила комнату для тебя, перетаскивала мебель и приводила ее в порядок.
Справа от меня стоят кровать из темного дерева – четыре ее столбика изукрашены резными цветами – и туалетный столик с таким же цветочным узором и мраморной столешницей, а рядом – изысканная прикроватная тумбочка со старой лампой из желтого стекла. Прямо передо мной старинный платяной шкаф. Обожаю такие! У кровати лежит маленький светлый коврик, чтобы ноги не мерзли холодными утрами. А рядом с окном стоит диванчик с белыми кружевными подушками, с которого открывается прекрасный вид во двор.
– Это просто офигенно! – говорю я.
Джексон смеется, лицо его пересекает одобрительная ухмылка. Я провожу пальцами по изысканному покрывалу цвета слоновой кости, трогаю пуховое одеяло. По сравнению с этими шикарными старинными вещами, спокойно стоящими на искривленных временем половицах, моя черная сумка выглядит слишком просто, нелепо. Не представляя, что еще можно сказать, я вытаскиваю блеск для губ и откручиваю колпачок. Это самый долгий разговор со сверстником за последние годы.
– Куда поставить? – Джексон снимает сумку с плеча.
– Давай сюда.
Протягиваю руку, собираясь перехватить ремень, но неправильно оцениваю движение Джексона и вместо того, чтобы легко забрать сумку, размазываю по его ладони блеск из открытого тюбика.
Парень замирает и улыбается.
– Розовый – не совсем мой цвет.
– Прости! – торопливо выпаливаю я. – Обычно я не нападаю на людей с блеском для губ.
Будто бы его вообще можно использовать вместо оружия! Что же я несу? Ничего умнее, чем вытереть блеск собственной ладонью, придумать не удается, и я неловко привожу план в исполнение, на самом деле скорее размазывая блеск, чем стирая его. Ухмылка на лице Джексона становится шире. Он скидывает сумку на пол и берет с туалетного столика салфетку, потом перехватывает мою руку с жирным пятном клубничного блеска. Поворачивает ее к себе ладонью и легко вытирает салфеткой.
Сердце пускается вскачь. Но блондины не в моем вкусе!
– С ней ничего не будет, – говорю я. – В смысле, с рукой… от блеска с ней ничего не случится.
– Лучше не рисковать.
Его самоуверенность начинает меня напрягать. Нельзя забирать всю наглость себе, нужно делиться с остальным миром.
– Мало ли с чем ты решишь напасть на меня в следующий раз. – Он поднимает взгляд от ладони к моему лицу.
Я вырываю руку.
– Что? Да, конечно. То есть нет. То есть… не буду я тебя трогать.
Черт! Я правда это сказала?
– Увидимся завтра в школе. – Джексон кивает, едва сдерживаясь от смеха.
Не смей надо мной смеяться! Ты, весь такой загорелый и светловолосый, наверное, ни разу в жизни не чувствовал себя неловко. Так что замолкни! Джексон исчезает в длинном коридоре, освещенном маленькими фонариками, и впервые за время болезни отца я чувствую себя настоящей.
Глава 2
Приятная компания
За длинным обеденным столом мы с Вивиан в компании недавно доставленной еды смотримся комично. Здесь, свободно разложив под тарелками старомодные вязаные салфетки, поместилось бы человек восемь.
Я подхватываю равиоли из пластикового контейнера и предлагаю Вивиан. Она отрицательно качает головой. В нашей семье готовит отец, что неудивительно, ведь он импортирует специи. Вивиан хозяйничает на кухне редко, но если вдруг решается, то каждый раз делает мясную отбивную с картофелем. А я вегетарианка.
– Твой отец много рассказывал о детстве здесь, – говорит Вивиан.
– Не мне.
Он не хотел говорить о Салеме, особенно в последние годы, после смерти бабушки. Даже то, что этот дом до сих пор принадлежит нам, я узнала всего две недели назад.
– Полагаю, они с Мэривезер давние друзья, – с легким осуждением продолжает Вивиан.
– Мне кажется, она милая. – Я откусываю кусочек чесночного хлеба.
Мачеха морщится:
– Приторно милая. Могу поспорить, она везде сует свой нос.
– Не знаю.
Я не собираюсь соглашаться с плохим мнением Вивиан о миссис Мэривезер. Соседка кажется удивительно приятной женщиной.
– Вот увидишь, она будет отправлять своего сыночка собирать о нас информацию. – Вивиан качает головой, а потом, закатив глаза, продолжает: – Хотя… ты этого даже не заметишь.
Замираю, так и не сделав очередной укус.
– Мне действительно это не особо важно.
– А-га. Что ж, тебе не повредит попытаться найти здесь друзей. – Мачеха промокает уголки рта салфеткой, и на льняной ткани остаются крошечные пятнышки клюквенной помады.
– Ты сама знаешь, что все попытки в любом случае обернутся катастрофой. – Я крепче сжимаю в пальцах вилку.
Это лишь вопрос времени: вскоре кто-нибудь из новых друзей пострадает или родители запретят им со мной общаться.
– Люди – то еще разочарование. Но тебе все же стоит слегка сдерживать характер. Хотя бы улыбайся.
Резкая критика в словах Вивиан наводит на мысль, что в Салеме все сложится так же, как в Нью-Йорке.
– Тогда, пожалуй, зайду в гости к миссис Мэривезер, – говорю и жду реакции. – Поучусь на примере.
Вивиан изгибает идеальную бровь, пытаясь понять, серьезна ли я сейчас. Четыре месяца назад она бы рассмеялась в ответ, а я бы просто шутила.
Со вздохом закрываю контейнер с равиолями. В детстве я следовала за Вивиан по пятам. Отец даже называл меня главой ее личного фан-клуба. Вивиан это обожала – после очередной порции восхищения она всегда была в наилучшем расположении духа. Но с тех пор как папа попал в больницу, между нами с мачехой нарастало напряжение. В день, когда я узнала о переезде, оно превратилось в нечто новое, отношение, от которого уже не избавиться.
Резко отодвигаю стул, от скрежета ножек по полу Вивиан морщится. В абсолютной тишине я выхожу из столовой, которую словно вырвали из кадра старой британской киноленты. Не хватает только слуг в белых перчатках и приятной компании. До лестницы рукой подать. Я прохожу мимо ванной с темно-багровыми стенами и неизвестной комнаты с видом на розовый сад, которую лично я назвала бы чайной истинных леди.
Хватаюсь за перила и бегу наверх, перепрыгивая через ступеньку. На втором этаже свет горит только в моей комнате, его слабый желтый огонек мерцает в самом конце коридора. Комната Вивиан – последняя в противоположном крыле дома. Возможно, так она пытается оказаться от меня подальше? Конечно, мы никогда не любили бесконечные объятия и долгие разговоры по душам, но все же ее попытка отдалиться меня задевала.
Вот бы папа был здесь. Эти старые комнаты, должно быть, хранят множество его воспоминаний. Может быть, в конце концов, не так уж плохо, что мы сюда переехали. Это отвлечет от постоянных волнений об отце.
Я толкаю дверь комнаты.
– Серьезно? – Аккуратно сложенная в шкафу одежда теперь кучей валяется на полу.
Я проверяю, не сломана ли задвижка шкафа. Но она, кажется, в порядке. Может, я просто плохо ее закрыла?
– Интересный способ распаковать вещи, – замечает Вивиан, останавливаясь в дверях комнаты.
– Я все разложила еще час назад. Может быть, стопки были слишком высокие.
– А может быть, здесь водится призрак и ты ему не понравилась? – улыбается Вивиан.
Понимаю, она пытается как-то разрядить атмосферу, но я слишком раздражена из-за переезда в Салем.
– Как смешно, – ворчу я, а Вивиан в ответ разворачивается и скрывается в полутьме коридора.
Я переодеваюсь, сменяю джинсы на черные спортивные штаны, которые покоятся на самом верху кучи. Пока разбираюсь с беспорядком, осматриваю свою новую комнату. На старом сундуке у дальнего окна лежат фотографии отца, а на туалетном столике стоит мамина шкатулка с украшениями. Я пытаюсь представить, как в молодости родители вместе проводили время в этой комнате.
Я кладу последнюю майку на ее законное место и захлопываю шкаф, потом тяну за ручки, проверяя, хорошо ли он закрыт. Прежде чем плюхнуться на заправленную кровать, подхватываю с сундука золотистую рамку с фотографией. На ней мне четыре года, я сижу у отца на коленях на веранде парижского кафе. Он касается щекой моей макушки, а я двумя руками сжимаю большое заварное пирожное со взбитыми сливками. Я смеюсь, потому что папа только что намазал сливки мне на нос. В этой поездке мы познакомились с Вивиан. Потом я пошла в школу и перестала так часто с ним путешествовать.
– Как идти завтра в новую школу, если ты не можешь меня сейчас подбодрить? – спрашиваю у фотографии. Я действительно не хочу никуда идти. – Впрочем, в новой школе ребята будут лучше, чем в старой, я права? Спи спокойно, пап. Люблю тебя сильно-сильно. – Я целую фотографию, ставлю ее на прикроватную тумбочку рядом с узкой вазой с одиноким цветком, напоминающим маргаритку с черной серединкой – один в один моя дверная ручка, – и выключаю свет.
Глава 3
Проблема в фамилии
Я внимательно смотрю на листок в руках, где значится: «Классный час – кабинет № 11», и распахиваю дверь класса. Быть новенькой – словно прикрепить мишень себе на лоб. Все вокруг либо задирают тебя, либо спорят, кто первый сможет тебя закадрить. Прикусив губу, я осматриваю кабинет. Большинство мест уже занято, есть лишь пара свободных парт на первом ряду рядом с двумя девушками во всем черном. Не как я, в драных джинсах, а в черном с готическим шиком. Кружевные блузки, блейзеры и узкие брючки. Остальной класс предсказуемо песочно-пятнистый. Что еще можно ожидать от городка, граничащего с Бостоном – местом, которое папа зовет столицей хаки?
Я опускаюсь за парту рядом с блондинкой в черном.
– Здесь занято, – заявляет она.
– Да, мной. – Я непоколебима. Так привыкла защищаться, что сама неосознанно ввязываюсь в перепалку. Блондинка и кудрявая брюнетка с оливковой кожей, сидящая с другого бока от нее, дружно поворачиваются ко мне.
– Пересядь, – требует первая. Черная подводка делает ее ледяной взгляд еще выразительнее.
– Все в порядке, Элис, – говорит незаметно подошедшая к нам девушка. Ее темно-каштановые волосы собраны в идеальный высокий пучок, а юбка черного кружевного платья пышно расходится от талии. – Я сяду здесь.
Она грациозно опускается за парту справа от меня. Звенит звонок.
– Здравствуйте все. Как многие уже знают, я миссис Хоксли. И, как вам тоже известно, опозданий я не терплю. Добро пожаловать в десятый класс, – говорит полная женщина в очках и юбочном костюме прямиком из 80-х. М-да, просто очаровательна.
Пока миссис Хоксли проводит перекличку, я успеваю стянуть куртку. Она минует букву М, так и не назвав меня.
– Я кого-нибудь пропустила? – Миссис Хоксли оглядывает класс.
Я поднимаю руку.
– Да?
– Меня зовут Сэм. Я только переехала из Нью-Йорка. – Я с трудом сглотнула. Ненавижу выступать перед классом.
– Громче. Полное имя? – Кончик ее карандаша постукивает по планшету.
– Саманта Мэзер, – говорю чуть громче.
Взгляды обращаются ко мне, все перешептываются.
– Мэзер, значит? Да, мне о вас сообщали. Уже больше двадцати лет не видела в этой школе ни одного Мэзера.
Она помнит последнего Мэзера в школе… Кого? Папу? Элис и девушка рядом с ней – вроде бы Мэри – переглядываются.
– Когда умерла эта свихнутая старушенция, я решила, что их больше не осталось, – шепчет Элис Мэри, не отрывая от меня ледяного взгляда.
Я поворачиваюсь к ней. Не обращай внимания. Дыши.
– Но, кажется, нам не настолько везет, – продолжает Элис.
Вызов, читающийся на ее лице, рушит мой и так слабый самоконтроль.
– Вы говорите о моей умершей бабушке? Как тактично.
– Я не одобряю, когда ученики высказываются без разрешения, – возмущается миссис Хоксли.
Как так получилось, что в итоге виноватой осталась я? Элис смеется.
– Элис, вас это тоже касается, – говорит учительница. – Надеюсь, прошлое ваших семей останется вне класса.
– Конечно, – соглашается Элис.
Прошлое семей? Неужели вся проблема в моей фамилии?
Весь оставшийся урок Элис и Мэри обмениваются записками и бросают на меня косые взгляды. Ничего хорошего это не предвещает. Миссис Хоксли повторяет правила и раздает нам расписание. Мой листок принесли прямо из кабинета директора. Два первых урока будут по углубленному курсу: история и химия.
Стоит только прозвенеть звонку, как я подхватываю куртку, черную сумку через плечо и вылетаю в коридор. Там брожу, пытаясь определить, как пронумерованы кабинеты. Я прохожу мимо стеклянной витрины с наградами, на которой красуется надпись: ВПЕРЕД, КОЛДУНЫ! Конечно же, даже школьный талисман здесь ведьма.
Засмотревшись на витрину, я в кого-то врезаюсь. Сверху вниз смотрит зеленоглазый парень с темными волнистыми волосами и высокими скулами. Он замечает мое смущение. Парень так привлекателен, что я, потеряв дар речи, застываю с открытым ртом. Где здесь ближайшая парта, под которой можно спрятаться, пока не наделала еще больше глупостей? Я хочу извиниться, но не успеваю. Парень уходит.
– Сэм? – Джексон стоит в нескольких футах от меня. – Ты заблудилась?
Именно, и хотела бы нажать на ресет, перезапустив весь этот день.
– Просто ищу класс углубленной истории.
– Он здесь. – Джексон указывает на дверь слева от себя. – Ты последний год средней школы или первый старшей?
– Я последний. Зато ты первый.
– Ха, это так очевидно?
– У тебя словно суперчлен…
О черт! Я чуть не сказала, что у него суперчленство в команде нахалов. Ладони вспотели. Да, еще хуже, я сказала, что у него «суперчлен». Господи, дай мне умереть. Это конец. Джексон разражается смехом.
– Вау, спасибо. Не думал, что ты заметила.
– Нет же. Я не то хотела сказать. Я имела в виду, что ты словно суперчлен команды нахалов.
Замечательно, теперь я вывалила все, что не хотела. Единственное спасение в этой ситуации – кабинет истории. Я кидаюсь туда, но Джексон, не отставая, идет следом. Я сажусь на последнюю парту, мечтая провалиться сквозь землю. Джексон, все еще ухмыляясь, занимает место по соседству.
– Пожалуй, лучший комплимент, что мне когда-либо делали.
Я сижу, уставившись в парту. Было бы смешно, если б не так ужасно. К счастью, Джексон воспринимает мою оплошность спокойно.
– Жаль, не могу сказать, что это единственная моя глупость за сегодня.
– Первый день в салемской школе не удался?
Я киваю.
– Замечал в моей параллели группу девчонок во всем черном – таких богатеньких готов?
– Наследниц?
– Кого? – Я рискую взглянуть на Джексона.
– Таких, как они?
Он кивает в сторону вошедших в кабинет парня с девушкой. Первый одет в черную рубашку, застегнутую на все пуговицы, черные брюки и такие же лоферы. Все дорогое даже на вид. А на девушке черное платье до пола и удлиненный пиджачок. Волосы подстрижены под идеальный короткий боб.
– Да, один в один.
– В нашей школе их пятеро, из всех только один парень. Они потомки казненных ведьм. В городе к этим ребятам сложилась своеобразная любовь-ненависть. Люди думают, наследники могут их проклясть, если захотят. Я же считаю, что это полный бред.
– Ты прикалываешься, да?
Но выражение его лица говорит об обратном.
– Джексон! – Через весь кабинет ему машет девушка. У нее своеобразная, но симпатичная внешность и, кажется, напористый характер.
– Хай, – улыбается он.
– Сядешь с нами? – говорит она, указывая на свою столь же песочно-пятнистую подругу.
– Не-е, и так хорошо. Я жду Дилана.
Девушка награждает меня пронзительным взглядом. Великолепно. Еще один враг в копилку. Да, я сегодня в ударе.
Глава 4
Над печеньем не смеются
Стою на обочине рядом со школой, всматриваюсь в подъезжающие машины. По другой стороне улицы идут четверо Наследников. Должна признать, вместе они представляют интригующее зрелище. Сложно не обратить внимание. Люди расступаются с их пути, но провожают взглядами – все, даже я. И тут, как по команде, Наследники оборачиваются и смотрят прямо в мою сторону. Я прикусываю губу, отвожу взгляд и ощущаю резкий укол в области затылка. Обернувшись, вижу Элис, которая сжимает в руках тонкую прядку моих волос. Она изгибает золотистую бровь над подведенными глазами. Что за?.. Элис проходит мимо и шагает прямо на дорогу, даже не замечая проезжающих машин. Страшная девушка. Тоже кидаюсь вперед и в этот момент замечаю пристальный взгляд того темноволосого красавчика из коридора.
Когда я уже собираюсь накричать на Элис, рядом со скрипом тормозит машина Вивиан. Наследница успевает перебежать дорогу и спокойно уходит вместе с остальными.
– Заводишь друзей? – спрашивает мачеха, когда я залезаю внутрь. Полагаю, она не видела, как Элис вырывала волосы.
– Скорее врагов. – Как бы мне хотелось, чтобы той ссоры с Элис на классном часе просто не было.
Вивиан срывается с места так быстро, что в салоне появляется запах жженых покрышек.
– Сэм. – Судя по тону ее голоса, я уже в чем-то провинилась.
– Честно, виновата не только я. В этой школе какое-то ведьминское общество, моя фамилия только нагнетает ситуацию.
Так хотелось, чтобы меня крепко обняли, сказали, что я хорошая, что все скоро пройдет, но Вивиан не из таких. Как же я скучаю по папе!
– Салем гордится своими ведьмами. Для местных эта история более чем реальна.
– Это же безумие. – Чувствую, как все огорчения дня грозят настигнуть меня прямо здесь и сейчас.
– С таким отношением друзей ты не найдешь. – Она вздыхает и резко поворачивает, я цепляюсь за дверцу. – Попробуй посмотреть на все с их стороны.
– Я не буду извиняться за то, что три сотни лет назад натворил какой-то придурок в белом напудренном парике, и не обязана заведомо делать что-то плохое только потому, что у нас одинаковая фамилия.
– Все гораздо сложнее, упрямством ничего не решишь. Хватит! Я на пределе.
– Обойдусь без твоих советов.
– Значит, продолжишь в том же духе. – Вивиан крепче сжимает руль, давя на тормоза.
Я скрещиваю руки, отгораживаясь от слов мачехи и от нее самой, пока автомобиль трясется, заезжая на подъездную дорожку. Как только машина останавливается, я кидаюсь к дому. Оказавшись в фойе, краем глаза замечаю мягкие белые диванчики и огромный камин в комнате справа. Вчера, замучившись с распаковкой чемоданов, я даже не успела осмотреть дом. Я оставляю сумку у небольшого деревянного почтового столика и направляюсь в коридор справа от лестницы, с удовольствием отвлекаясь на что-то менее неприятное.
Коридор длинный, с множеством дверей. На стенах висят портреты давно почивших родственников. Могу представить, как они шли здесь в темноте с одной только свечой. Я заглядываю в зал с камином, который, наверное, когда-то служил гостиной. Там на полу лежит шикарный старый ковер, а вместо кофейного столика – древний кожаный сундук.
Следующая дверь в коридоре закрыта, я толкаю ее…
– Ух ты!
Зал просто огромен, у левой стены стоит рояль. Есть здесь несколько небольших зон отдыха с белыми старинными диванами, такими дорогими, что мне даже садиться страшно. В хрустальном графине, стоящем на серебряном подносе рядом с маленькими хрустальными бокалами, плещется какой-то напиток. Я приподнимаю крышку над клавишами рояля и нажимаю пару фальшивых нот.
В дальнем конце комнаты, между двумя высокими окнами, висит картина с девушкой примерно моего возраста. На ней бело-голубое шелковое платье, украшенное кружевами, девушка держит в руках букет желтых цветов. Она полностью расслаблена, словно хорошо знает художника. Как интересно!
Под картиной на небольшом столике лежит книга стихов с пожелтевшими от времени страницами.
– «Черноглазая Сьюзен», – повторяю я, прочитав заголовок стихотворения. Цветы! Это они в руках у девушки на картине. И кажется, точно такой цветок стоит у меня в комнате.
За спиной раздается грохот, и я, тихонько вскрикнув, оборачиваюсь. Клавиши рояля снова закрыты, крышка захлопнулась. Что-то здесь нечисто. Раздается призывный крик Вивиан, и я выскакиваю из подозрительной комнаты, плотно затворяя за собой дверь. Руки трясутся.
– Да? – спрашиваю я.
– У двери!
Когда я выхожу, посреди передней уже стоит Джексон с целой тарелкой печенья в руках.
– Только не смейся, это мама попросила принести.
Прежде чем уйти, Вивиан обращает ко мне красноречивый взгляд: «Я же говорила, что они везде суют свой нос». Возможно, она права, но после сегодняшнего мне приятно знать, что в этой школе есть хоть один человек, не считающий меня неудачницей.
– Над печеньем не смеются. – Я принимаю предложенную тарелку.
– Карамельное с шоколадной крошкой.
– Серьезно? Твоя мама просто чудо! – восклицаю я достаточно громко, чтобы услышала Вивиан.
– Ага, если проголодаешься, забегай. Мама с ума сходит по готовке. Это дело всей ее жизни. Выращивает разные травы и овощи даже зимой.
Прядь выгоревших на солнце волос падает ему на лоб, и я задерживаю на ней взгляд на пару секунд дольше, чем следует.
– Хочешь зайти ненадолго? Я как раз осматривала дом.
Не помню, когда в последний раз приглашала кого-нибудь провести со мной время. Если бы здесь был папа, он бы сейчас улыбался как дурак, а я бы дико стеснялась. Четыре месяца назад я бы неловко отводила глаза, чтобы не встречаться с папой взглядом. Сейчас я готова все отдать, только бы он был здесь.
– Конечно. – Джексон убирает волосы со лба.
Я снимаю пленку с тарелки и вновь возвращаюсь в коридор.
– Пока я остановилась на комнате с роялем, – говорю с полным ртом печенья, когда мы проходим мимо.
К ручке следующей двери мы с Джексоном тянемся одновременно, и я едва не ударяю его по руке надкусанным печеньем. Парень улыбается. В Нью-Йорке со мной мало кто общался, особенно такие симпатичные ребята, как Джексон. Но все равно за это искреннее наслаждение моей неуклюжестью хочется его хорошенько пнуть.
Он распахивает дверь в комнату, с пола до потолка уставленную книгами. Каждый шкаф из темного дерева доверху набит ими, они кучами громоздятся на полу и на маленьких кофейных столиках. Единственное лишенное книг место – старый кирпичный камин с деревянными панелями по бокам. Он не такой причудливый, как в гостиной, но это даже лучше. Мне нравится этот камин.
– Библиотека, – выдыхаю я, позабыв даже о желании стукнуть Джексона.
– Каждый раз, когда я видел твою бабушку, она была здесь.
– Так странно, что о моей бабушке ты знаешь больше, чем я. – Ставлю блюдо с печеньем на стол.
– Почему ты ни разу не навестила ее? – спрашивает Джексон.
Я отвечаю не сразу, сомневаюсь. Интересно, что ему известно о нашей семье?
Пальцы Джексона касаются крышки антикварного читального столика, окруженного несколькими роскошными креслами, вздымая крошечное облачко пыли.
– Ты можешь не отвечать, если не хочешь.
– Нет-нет, все нормально. Просто я редко говорю о семье. Кроме отца и мачехи, у меня никого больше нет. – По выражению лица Джексона я понимаю: он знает, что случилось с папой. – Отец не соглашался возвращаться в Салем. Вот мы и не приезжали. А с бабушкой они всегда не ладили, поэтому она тоже никогда не наведывалась в Нью-Йорк. – Рассказывая, я перебираю стопку книг на столе.
– Шарлотта часто говорила о тебе, – замечает Джексон.
Я слишком поспешно откладываю книгу, и та соскальзывает с вершины стопки, с грохотом падая на пол. Бабушка говорила обо мне? Понятия не имела, что она вообще что-нибудь обо мне знает.
Несколько секунд мы молчим. Джексон не наседает, хоть ему и хочется продолжить, как я подозреваю. Я поднимаю упавшую книгу и подхожу к камину. В нем имеются странные ниши, похожие на маленькие кирпичные духовки для пиццы. Зато нет решетки, отгораживающей камин от комнаты, – деревянный пол просто заканчивается, и начинается кирпич камина.
– Спорю, его использовали для готовки, – говорю я.
– Ага. – Джексон смеется.
– Это так весело?
– Нет, но это очевидно. Впрочем, ты же у нас городская девочка, – шутливо отвечает он.
Я смеюсь, с радостью переключаясь на тему, не связанную с семьей.
– Да неужели? А тебе что-нибудь известно о старинных каминах?
– Мы в Салеме очень увлечены нашей историей.
– И не говори. Вы на ней помешаны.
– А я еще делаю мебель, – продолжает он. – Поэтому обращаю внимание на антикварные вещи.
– Правда? – Мое удивление искреннее. Не ожидала, что у таких парней, как Джексон, есть какие-либо увлечения, кроме своей шикарной внешности.
– В некоторых каминах есть специальные крюки для котлов. – Он с головой ныряет в кирпичную арку, чтобы лучше все рассмотреть. – Нашел! Дай мне руку.
Я заглядываю в каминный проем, и Джексон тут же хватает мою правую руку. Его ладони теплые и слегка мозолистые. Он направляет мои пальцы в левую часть арки, стоит так близко, что я чувствую его запах, похожий на аромат рождественской елки.
– Ты прав, есть! – Я хватаюсь за маленький металлический крюк и слегка потягиваю. Он свободно сдвигается под моей рукой.
Раздается громкий скрип, и мы удивленно переглядываемся. Из камина вырывается поток ветра, несущий с собой запах старой кожи и сухих цветов. Я отступаю на шаг, сомневаясь, что кирпичи не обвалятся прямо у меня под рукой.
– Вот же… – ахаю я, бросая взгляд на стену слева от камина. Часть деревянной панели отъехала на несколько дюймов, открывая спрятанную за ней дверь. – Ты должен это увидеть.
Джексон встает рядом со мной, с любопытством разглядывая стену.
– Я слышал, что в некоторых старых домах такое бывает, но никогда раньше не видел.
– Как ты можешь быть таким спокойным? Мы же только что нашли чертову потайную дверь! – Удивительно, как громко я это говорю.
Я провожу пальцами по краям двери. Она идеально совпадает с камином и панелями на стене. Никто даже не догадается. Я толкаю дверь, она открывается, и мы видим узкий коридор, ведущий к не менее узкой винтовой лестнице. Стены за потайной дверью сделаны из такого же кирпича, что и камин, а пол выложен широкими досками, как в старых частях дома. Меня едва не трясет от волнения, когда делаю первый шаг внутрь. В детстве я всегда мечтала найти тайный ход.
– Сэм! – раздается голос Вивиан из коридора.
Я выскакиваю из крошечного загадочного коридорчика обратно в библиотеку, затворяя за собой дверь.
– Быстрее, помоги мне.
Джексон хватается за край двери и тянет ее на себя. Но последний дюйм никак не удается преодолеть.
– Сэм, ты здесь? – Голос Вивиан становится ближе. Не хочу, чтобы она видела этот ход. Я сама еще его не обследовала.
– Убери пальцы на минутку, – просит Джексон, потянувшись к камину. Когда я послушно убираю руку, он тянет за крюк, и дверь с щелчком запирается.
– Я давно тебя зову, – входит в комнату раздраженная Вивиан. – У нас еще много дел.
– Да, хорошо. – Стараюсь делать вид, что все нормально, но уверена, на лбу выступают капли пота.
Мачеха переводит взгляд с меня на Джексона, понимая, что что-то стряслось. По крайней мере, она не заподозрит, что причина в потайной двери.
Глава 5
Пусть я буду деревом
Я ударяюсь головой об окно машины, когда Вивиан резко останавливается напротив школы. Потираю ноющую шею. Ночью я спала всего пару часов. Не скажу, что это в новинку: с тех пор как отец впал в кому, я очень плохо сплю.
– Вот. – Вивиан перегибается на заднее сиденье. – Отнеси в класс. Поможет немного расположить к тебе народ и решить проблему с друзьями. – Она протягивает мне коробку с выпечкой.
Она серьезно, осознаю я. Как можно сказать «нет»? Со стороны мачехи это широкий жест. Должно быть, она действительно переживает за меня. Но… выпечка? Это не просто ланч. Если притащу в школу целую коробку, будет казаться, что я слишком сильно стараюсь подлизаться. Девчонок в черном это только раззадорит.
Звенит звонок.
– Спасибо. – Я пытаюсь выдавить улыбку, а потом хватаю вещи и бегу в школу.
Когда поворачиваю к нужному кабинету, в коридорах уже никого нет, лишь парочка выживших. Я распахиваю дверь в класс миссис Хоксли одновременно с вторым звонком.
Все уже сидят, единственное свободное место осталось только рядом с Сюзанной – Наследницей, чью парту я случайно заняла вчера.
– Как раз вовремя, мисс Мэзер. И, как вижу, с подарками. – Миссис Хоксли одаривает коробку с выпечкой жадным взглядом. Стоило по пути вышвырнуть ее в мусор.
– Просто… ну, я подумала… э-э… и принесла. – Великолепно, это были слова полной идиотки. Наследницы разражаются смехом, когда я отдаю коробку миссис Хоксли.
Достаю из сумки клубничный блеск для губ и блокнот-ежедневник и сажусь за свободную парту. Миссис Хоксли разносит по классу выпечку. Все, кроме Наследниц, берут по булочке. Я изучаю ежедневник, делая вид, что безумно занята. Рассматривая календарь, понимаю, что мой день рождения уже в следующем месяце.
Счастливое – чтоб его! – шестнадцатилетие. Терпеть не могу свой день рождения. Когда я была маленькой, каждое его празднование заканчивалось так ужасно, что пополз слух, будто я проклята. К одиннадцати годам я вообще перестала его справлять. Все и так паршиво, только очередной порции невезения мне не хватало!
Я обвожу 27 октября в кружок и вычеркиваю его из календаря. Откладываю ручку и смотрю на часы. Всего через минуту можно будет отсюда сбежать. Замечаю, как ручка катится к краю стола, пытаюсь ее поймать, но не успеваю. Зато успевает Сюзанна. Она ловит ручку в полете, не позволив коснуться пола.
Наши взгляды встречаются. Темно-каштановые волосы Сюзанны вновь убраны в аккуратнейший пучок, на ней черное платье с кружевами. Странно, но эта девушка чем-то напоминает мне балерину. И в ней нет той злости, что переполняет остальных. Сюзанна протягивает мне ручку, ногти ее выкрашены черным.
– Спасибо.
Звонок знаменует конец классного часа. Я заталкиваю ежедневник в сумку и встаю. Выходя из кабинета, Наследницы не произносят ни слова. В коридоре все на меня смотрят. Не как на новенькую, а подозрительно, словно им известно что-то такое, чего я не знаю. Значит, вот что случается, когда Наследники тебя недолюбливают? Честно, не понимаю я общественную структуру этой школы.
Я сворачиваю в сторону кабинета истории. Светлый хвостик Элис и ее черный блейзер виднеются из-за приоткрытой дверцы одного из шкафчиков. Говоря, Элис жестикулирует, и я замечаю за ней мелькнувшее лицо Сюзанны. Стараясь держаться ближе к стене, иду к ним. Мне просто нужно в ту сторону.
– Я же сказала, закрыли тему, – требует Элис из-за дверцы шкафчика.
– Но разве не странно, что прадедушка Джона умер прошлой ночью? – спрашивает Сюзанна, когда я подбираюсь ближе, стараясь расслышать их голоса сквозь гомон толпы учеников. Я достаю расписание из заднего кармана и прислоняюсь к шкафчикам, чтобы не выглядеть особо подозрительно.
– Ему было девяносто, – говорит Элис.
– Да, но как ты объяснишь…
– Хватит, – возмущается Элис.
– А я говорю, что нужно с ней пообщаться.
Элис качает головой, отчего кончик ее хвоста скользит по плечам.
– Ни за что. И не думай, что я не заметила, как сегодня утром ты поймала ее карандаш.
Мой? Они говорят обо мне? Я подхожу еще ближе. Зачем Сюзанна хочет поговорить со мной о смерти чьего-то там прадедушки?
– Итак, колись. Что там? – шепчет Джексон мне на ухо.
Подскакиваю от неожиданности, ударяясь локтем о металл шкафчиков. Элис поворачивается к источнику шума и всего в паре футов видит меня, виновато уставившуюся в ответ. Она прищуривает глаза, а я торопливо отлепляюсь от стены, обращая взгляд на Джексона. Не знаю, с чего вдруг я решила, что подслушать их – неплохая идея. Никогда не была сильна в шпионстве. И уверена, теперь Элис еще больше будет меня недолюбливать.
– Где «там»? – отвечаю я, быстрым шагом направляясь в кабинет истории, подальше от Элис.
Джексон придерживает передо мной дверь в класс.
– За потайной дверью. Что ты там нашла?
– Если честно, я там не была.
– Испугалась? – В голубых глазах пляшут искры.
Я улыбаюсь и опускаюсь за свою парту.
– Нет, мы поздно вернулись домой, потому что Вивиан со своими «делами» протащила меня по всему городу. Минут через десять после того, как мы приехали, вырубился свет. Включить его так и не удалось.
– Итак, по сути, ты просто ждала меня.
Я притворно хмурюсь в ответ на его довольную мину.
– По местам, – требует мистер Уордуэлл, снимая пиджак и вешая его на стул. – Как многие из вас, скорее всего, ожидали, класс углубленного изучения истории сыграет активную роль на ежегодной исторической ярмарке Салема. Мы будем заниматься исторической реконструкцией. Сегодня я каждому из вас назначу роли.
О нет! Я даже перед двадцатью ребятами на классном часе не могу выступить.
– Кроме того, – продолжает мистер Уордуэлл, – вам нужно будет написать эссе о каком-либо характерном аспекте салемских судов над ведьмами. Задание не индивидуальное, работать будете в парах. Сегодня вашим домашним заданием будет найти напарника и определиться с темой. – Он берет стопку бумаг, чтобы раздать их нам. – Это руководство по оформлению.
Сегодня определенно не мой день. Пожалуйста, пусть я буду деревом, хоть чем, только без реплик.
– В постановке мы будем сотрудничать с продвинутым классом мисс Эдельсон, задания будут равноценно разделены между всеми учениками. Не пытайтесь спорить со мной насчет поручений – это не обсуждается. Ваш класс особенный, – продолжает мистер Уордуэлл, – поскольку среди нас имеются настоящие потомки главных участников судов над ведьмами. Полагаю, это логично, что именно им предоставляется возможность сыграть своих предков.
Где-то на середине приговора мой желудок сжимается, подскакивая к горлу. Нет, нет, нет! Ужасная идея! Мои предки сыграли важную роль в этих судах. Я не справлюсь.
– Саманта, – учитель останавливает взгляд на мне, – я прав, предполагая, что вы потомок Коттона Мэзера?
Все взгляды обращаются ко мне.
– Да, – говорю я, съезжая со стула на пару дюймов. – Но вообще-то, может, кто-нибудь другой хочет его сыграть?
Две Наследницы поворачиваются ко мне, проявляя особый интерес. Мистер Уордуэлл хмурит лоб.
– Я же сказал, Саманта, это не обсуждается.
– Сэм, – поправляю я его. – Просто я… никак не актриса.
– Мы и не собираемся вручать приз за актерское мастерство, Сэм. Мы собираемся почтить прошлое. И вы будете участвовать, если надеетесь завершить этот курс.
Да уж, отстой.
– Джон и Лиззи, вы тоже будете играть роли своих предков, – говорит мистер Уордуэлл Наследникам.
– Отлично, – соглашается Джон, кидая в мою сторону злобный взгляд.
Секундочку. Джон… это его прадедушка недавно умер? Я неловко поерзала на стуле.
– Мистер Уордуэлл, – окликает его девушка с первой парты, которая была со мной на классном часе. Она говорит очень тонко и держится за живот. – Мне нужно выйти в уборную. Это срочно.
И прежде чем учитель успевает ответить, она пулей вылетает из класса, зажимая руками рот.
– Почитайте пока руководства, я скоро вернусь. – Мистер Уордуэлл выходит из класса следом за девушкой.
– Йо, Джекс, – подает голос сидящий передо мной парень в куртке команды по лакроссу. – Тебе нужен напарник для эссе или как?
– В смысле, хочу ли я вкалывать в одиночку, пока ты лопаешь мою еду и дрыхнешь на диване, усыпанный крошками? – спрашивает Джексон. Они явно хорошие друзья.
– В смысле, если предлагаешь, – отзывается парень.
– Не, мужик, я уже пообещал Сэм быть ее напарником.
– Брешешь, – усмехается парень. – Но я тебя не виню. Она гораздо симпотней меня. – Он протягивает руку, я пожимаю ее в ответ. – Я Диллон.
– Сэм, – говорю я, и он целует мне руку.
Я отдергиваю ладонь, парень ухмыляется. Джексон качает головой. Подстриженные под боб волосы Лиззи рассекают воздух, когда она поворачивает голову в мою сторону и что-то шепчет Джону. Сразу же жалею, что подслушала разговор Элис и Сюзанны. Лучше бы я вообще ничего не знала.
В класс возвращается мистер Уордуэлл.
– Все под контролем. – Учитель не успевает пройти даже пару футов, как парень, который тоже был на классном часе, проскакивает мимо него в коридор. – Или, по всей видимости, нет.
Ох, вот дерьмо! Может ли быть совпадением, что два человека с моего классного часа одновременно заболели? Пожалуйста, пусть это будет случайным совпадением. Что бы ни было, пусть оно случилось не из-за тех булочек.
Глава 6
Самая странная девчонка
Когда я выхожу в коридор после последнего на сегодня занятия, меня преследуют подозрительные взгляды. Пока иду, слышу обрывки разговоров: «Отравила… Она это специально… Не меньше пятнадцати человек, может, больше… Насколько чокнутой нужно быть, чтобы так поступить?»
Я поворачиваю налево, к шкафчику, и поправляю ремень сумки на плече. Остальные меня избегают. Неужели действительно пятнадцати ученикам из моего класса сегодня стало плохо? Чувствую себя ужасно. Рядом с моим шкафчиком собралась смеющаяся группа ребят. Заметив меня, все делают вид, будто им срочно понадобилось куда-то идти.
Да вы издеваетесь? Большими черными буквами на дверце моего шкафа написано: «ПСИХОПАТКА». Я осматриваю коридор. Везет как утопленнице – сюда как раз направляются Джон и Сюзанна. Последняя заправляет выбившуюся каштановую прядку в пучок и открывает шкафчик в паре футов от меня. Моего взгляда она избегает. Джон обходит Сюзанну и наклоняется ко мне так близко, что в нос ударяет запах его одеколона.
– Правда глаза колет?
Знаю, лучше просто уйти, но ведь так нечестно. Я ни слова ему не сказала, а тем более не сделала. Джон усмехается, и я не выдерживаю – слова вырываются, словно газировка из встряхнутой банки.
– Поверь, если бы я решила кого-нибудь отравить, то начала бы с тебя. – С грохотом захлопываю шкафчик и отворачиваюсь от Джона.
– Эй, Сэм, – громко говорит он, когда я отхожу футов на пятнадцать. – Ты и отца до больницы довела? Слышал, он при смерти.
Достал. Я швыряю сумку и бросаюсь на него, собираясь испортить идеально пропорциональную мордашку. Убью его! Вырву эту ухмылку! Джексон, которого до этого я даже не замечала, перехватывает меня за мгновение до удара.
– Не круто, мужик, – говорит он Джону.
Вокруг нас собралась толпа зевак. Я вырываюсь, но Джексон держит крепко, рука его плотно обхватывает меня за талию.
Джон нахально усмехается и показывает мне средний палец. Сюзанна одергивает его руку и пытается увести отсюда подальше.
– Это еще не конец, – заверяю Джона. Я даже не уверена, чем ему угрожаю, но почему-то мне важно сказать эти слова.
– В следующий раз я не буду ее держать, чувак. Я ей помогу, – добавляет Джексон.
Джон раскидывает руки в стороны, предлагая попробовать до него добраться, пока шагает следом за Сюзанной. Как, черт побери, они узнали об отце?
– Что здесь происходит? – спрашивает директор Бреннан, высокий мужчина с зачесом на лысину и в рубашке, которая мала ему на пару размеров.
Толпа вокруг нас рассеивается.
– Кто-то разукрасил шкафчик Сэм. – Джексон убирает руку с моей талии.
Директор Бреннан внимательно изучает надпись.
– Я прочитал бумаги из нью-йоркской школы. Это плохое начало года, Саманта.
– Считаете, что я виновата? – Я ощетиниваюсь, защищаясь. – Как я могу это контролировать?
– Начните с самоконтроля, умерьте нрав, – заявляет он тоном, не терпящим возражений.
Я стискиваю зубы. Бреннан выпячивает грудь, заставляя переживать за сохранность пуговиц на рубашке.
– А теперь идите. Я со всем разберусь. – Он машет рукой, отгоняя нас.
Открываю рот, чтобы возразить, и снова закрываю, замечая предупреждающий взгляд Джексона. Вместо этого подхватываю сумку с пола и смерчем проношусь по коридору в сторону выхода. Джексон не отстает.
– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мы выходим из здания.
– Я нормально.
– Хочешь, я поколочу этого клоуна?
– Нет. Я и сама могу.
– Угу, заметил. Ну же, пойдем вместе его побьем. Тебе достанется тупая рожа, мне – все остальное. – Джексон снова поворачивается к школе.
Я ценю его желание помочь.
– Не надо! – криво улыбаюсь я. – Все нормально, честно.
– Может, я хотя бы провожу тебя до дома? – Джексон останавливается.
Я киваю.
– Сейчас, только напишу Вивиан. – Вытаскиваю мобильный и начинаю набирать сообщение. Ответ приходит через десять секунд.
Буду дома через пару часов. Вивиан явно невероятно спешит за мной заехать.
– Идем.
Когда мы заворачиваем за угол, отдаляясь от школы, дышать становится легче. Хочется побыть одной, но Джексон единственный человек во всей школе, который хорошо ко мне отнесся, будет неловко бросить его. Неужели все проблемы действительно из-за моей фамилии? Даже учителя относятся предвзято.
– Джексон, можно у тебя кое-что спросить?
– Вперед.
– Ты же не поспорил, что сможешь меня подцепить?
– А я бы выиграл? – В его глазах улыбка.
Мимо нас в потоке машин плетется катафалк. Мы провожаем его взглядами.
– Все в школе меня ненавидят, а ты все равно добр ко мне. Я не понимаю…
– Хорошо, шутки в сторону. Мама рассказала мне, что случилось с твоим отцом. Мой папа умер несколько лет назад. – Он опускает глаза.
– Мой папа не умирает, – рефлексивно огрызаюсь я, пытаясь выкинуть из головы вид катафалка.
– Да, я знаю, – дарит он мне слабую полуулыбку. – Просто имею в виду, что понимаю, как тебе сейчас сложно. Я почти год после этого был сам не свой.
Может быть, Джексон действительно хороший парень. – Прости. Я не знала.
– Если когда-нибудь захочешь поговорить об этом или вообще… то есть понимаю, у тебя есть мачеха… но говорят, я отменный слушатель.
Я смотрю на Джексона. У него есть невероятная способность смягчать любую тяжелую тему. Жаль, я так не умею.
– Это факт?
– Факт. И кстати, я в восторге, что ты пыталась надрать Джону задницу. Он полный кретин. – Джексон останавливается на булыжной мостовой рядом с черным кованым забором и свежеподстриженной лужайкой моего дома.
– Джон тоже был бы сам не свой после моих кулаков, если бы ты нас не остановил.
– Не сомневаюсь. – Он шагает на подъездную дорожку, направляясь к моему дому. – Пойдем осмотрим библиотеку.
Я раздумываю, собираясь сказать «нет», но, кроме плохого дня в школе, не могу найти иную причину для отказа. К тому же Джексон делает все возможное, чтобы мне было легче. Мы бросаем сумки в передней и устремляемся к библиотеке. Деревянные половицы легонько поскрипывают под нашими ногами.
– Давай запрем дверь, – говорю я, заходя в библиотеку и щелкая выключателем.
Джексон притворяет за нами дверь и задвигает латунный засов. Вивиан сказала, что не приедет домой еще несколько часов, но я лучше не буду испытывать судьбу. Если она узнает, этот ход больше не будет моим секретом.
Ощупываю камин в поисках крюка. Мной овладело любопытство, а все невзгоды этого дня отошли на второй план. Честно говоря, я рада, что Джексон остался. Если б я его выгнала, то сейчас валялась бы в комнате, уткнувшись лицом в подушку. Тяну за крюк, и петли щелкают, отодвигая панель из темного дерева и открывая секретную дверь. Джексон отталкивает панель до конца, и мы проходим в потайной проход.
В узком коридорчике висит лампа.
– Как думаешь, эта штуковина еще работает? – Снимаю лампу со стены, она оказывается тяжелее, чем я ожидала.
Джексон осматривает ее в полутьме.
– Конечно, лампа старинная, но ей скорее лет семьдесят, а не три сотни.
Я поворачиваю небольшую ручку на металлическом основании, и за стеклом вспыхивает маленький огонек, отбрасывая пляшущие тени на старый кирпич.
– Если она из тысяча девятисотых, значит, мы не первые нашли этот проход.
Джексон закрывает за нами дверь с помощью приделанной изнутри ручки.
– Ага, но сейчас это место принадлежит только нам.
От того, как он говорит это «нам», я внезапно слишком остро ощущаю, что у меня давно не было ни одного друга.
– Знаешь, на самом деле я почти не разговаривала с мачехой о папе. На улице ты сказал, что для этого у меня есть она. Неважно, не знаю, почему рассказываю тебе… – Я с осторожностью делаю первые шаги по винтовой лестнице в конце коридора. Ступеньки явно делались для людей с крошечным размером ног.
– Все из-за моих слушательских навыков, – сообщает Джексон у меня за спиной, его ухмылка ощущается почти физически. – Так в чем дело? Вы не ладите?
– Вообще, пока папе не стало плохо, мы отлично ладили. В чем-то мы с Вивиан странно похожи – независимые, со взрывным характером, возможно, слишком прямолинейные. Все пошло наперекосяк, когда папа попал в больницу. Какое-то время я ни с кем не разговаривала, а когда наконец пришла в себя, мачеха словно была зла на меня за что-то. Не знаю.
Преодолеваю последнюю ступень, Джексон не отстает от меня ни на шаг. Именно такой я всегда и представляла себе тайную комнату. Она небольшая и уютная, будто старый пыльный книжный магазинчик в Лондоне. Напротив крошечного квадратного окна стоит массивный старинный стол, покрытый бумагами и книгами.
– Да уж, потрясающе! – Джексон проводит рукой по скошенной стене. – Должно быть, это один из фронтонов, которые видно с улицы.
– Фронтонов? – Я беру книгу со старого кожаного сундука, и трепет от того, что я нашла это место, окончательно заглушает мысли о школе. Здесь, как в библиотеке, стопки книг высятся вдоль стен комнаты.
– Это место под крышей, на ее самой высокой точке. Поэтому и стены такие покатые.
– Откуда ты знаешь, что это фронтон?
– Одна из самых популярных достопримечательностей Салема – это Дом семи фронтонов. Я был там раз десять, спасибо школьным экскурсиям и приездам родственников.
– Ох, – бормочу я. – Кажется, большинство собранных здесь книг о судах над ведьмами.
– Ага. – Джексон сдувает пыль с ближайшей к нему стопки. – И о твоей родне.
На столе лежит выцветшая фотография красивой женщины с забранными в свободный пучок волосами. Женщина держит за руку маленького мальчика. У меня перехватывает дыхание, ведь улыбка отца до сих пор такая же, как на этой фотографии. Я провожу пальцем по золотой раме.
– Должно быть, это кабинет бабушки. Она великолепна. Я ни разу не видела ее фотографий.
Джексон подходит ко мне и рассматривает фотографию.
– Твой отец?
Киваю, не глядя на него, и беру в руки дневник в кожаной обложке. Открываю его на странице, заложенной атласной лентой. Бумагу покрывают красиво выведенные строчки. Я читаю вслух:
Этот день был хорош для исследований. Я восхищена письмом, найденным в одной из книг Перли. Достойный и внимательный к мелочам историк этот Перли. Письмо написано доктором Холиоком 25 ноября 1791 года, и в нем сообщается: «В последний месяц в этом городе умер человек по имени Джон Симондс, родившийся в знаменитом 92-м, ему было без шести месяцев сто лет. Он рассказал мне, что его нянечка часто говорила… будто видела из окон покоев тех несчастных, повешенных на холме Галлоуз, которых казнили за колдовство по вине заблуждений времени».
Дом Симондса в Салеме раз и навсегда осветит тайну места повешения. Утром я сразу же займусь его поисками. А сейчас нужно идти, чайник кипит.
Я морщусь.
– Как думаешь, что это значит? – Я обращаю взгляд к Джексону, чья щека практически прижимается к моей, вдыхаю его хвойный запах. – Она имеет в виду, что никто не знает, где проходили повешения ведьм?
– Похоже на то, – говорит Джексон. – Я всегда считал, что они были в парке Галлоуз-Хилл. Но возможно, это не так. Никогда не задумывался.
Следующая страница пуста.
– Это ее последняя запись.
Я открываю самое начало дневника и опять читаю вслух:
Сегодня я разговаривала с мэром. Приятный и видный мужчина, но полнейший идиот. Он понятия не имеет, действительно ли повешения проходили в указанном месте. Также он легко соглашается, что Апхем просто волей-неволей назвал этим местом парк Галлоуз-Хилл. И все слепо ему поверили. Даже сам Апхем признает, что у него нет ни единого тому доказательства. Смехотворно.
Я попросила у мэра разрешения разобраться с этим, а он вежливо попросил меня уйти. Это зазорно, если вам интересно мое мнение, что в Салеме не известно нахождение самого исторически важного места города. Мы с Мэйбл со всем разберемся. Искренне надеюсь, что это приблизит возвращение домой моих дорогих Чарльза и Саманты.
Я закрываю дневник, не представляя, как понимать последнюю строчку. Бабушка хотела наладить наши с ней отношения? Папа всегда повторял, что она эксцентричная затворница, что, по моему мнению, было эвфемизмом к «ворчливая и безумная». Знаю, они ругались, но если бы бабушка действительно хотела меня увидеть, она бы это сделала, разве не так?
– Мою маму зовут Мэйбл, – говорит Джексон.
– Правда? – Я делаю паузу, рассматривая фотографию бабушки на столе. – Что, по-твоему, она имеет в виду в последней строчке? Не понимаю, как место повешения может быть связано со мной.
Интересно, что об этом известно его матери?
– Да, это все довольно таинственно. Впрочем, думаю, мы нашли тему для эссе.
– Место повешений? Хорошая идея. Попытки его обнаружить будут похожи на поиск сокровищ.
Телефон Джексона раздражается трелью, парень опускает на него взгляд:
– Это мама. Я тут слегка призабыл о сегодняшнем приеме у дантиста.
– Призабыл?
– Или, возможно, больше хотел сходить сюда.
Джексон поворачивается ко мне лицом, и я внезапно остро ощущаю, что нас разделяет только бабушкин дневник.
– Спасибо, что был добр ко мне, когда остальные отвернулись. Хотя не могу пообещать, что не облажаюсь.
– Ты самая странная девчонка, которую я когда-либо знал. – Джексон улыбается.
И я понимаю, что улыбаюсь в ответ.
– Хм… и что же это говорит о тебе, если ты хочешь проводить со мной время?
– Это говорит…
Он подается чуть ближе. Но снова звонит телефон, и я отступаю на шаг. Он собирался меня поцеловать? Хочу ли я этого?
Джексон выглядит разочарованным.
– Надо идти, – сообщает он, посмотрев на телефон.
Глава 7
Наблюдающие и перешептывающиеся
Я направляюсь прямиком в городскую библиотеку, возбуждение от осмотра секретного кабинета ускоряет мои шаги. После бесполезных поисков дома, о котором писала бабушка, в Сети я прихожу к выводу, что наведаться в старые архивы библиотеки – единственный шанс найти этот дом, а вместе с ним и место повешения.
В прохладном воздухе ощущается аромат осени, первые листья уже начали менять цвет. На улицах царит дружески-семейная атмосфера. В витринах магазинов уже стоят тыквы и ведьминские шляпы. Я прохожу мимо кирпичного паба с громким названием «Злодеяния Мэзера» и запинаюсь о корень, пробивающийся из-под асфальта. Превосходно! Получается, все в этом городке знают моих предков.
Останавливаюсь напротив библиотеки, на которую указывает сделанный вручную деревянный знак на столбе. Библиотека представляет собой здание из кирпича и бурого песчаника с колоннами у входа. Предположительно раньше это был дом капитана Джона Бертрама, успешного купца и судовладельца. Ему не повезло, и бол́ьшая часть его семьи умерла в середине 1800-х, возможно даже в этом самом здании. Я прочитала о библиотеке все, пока искала адрес.
Я толкаю одну из тяжелых деревянных дверей и направляюсь к женщине в регистратуре. Это маленькое беловолосое создание с очками для чтения, балансирующими на самом кончике носа.
– Я ищу старые городские записи 1700-х годов, – тихо говорю ей.
Женщина так придирчиво изучает меня сквозь стекла очков, что в голову приходят мысли об осанке.
– Не видела вас здесь раньше.
Прекрасно. Во мне видно новенькую не только в школе, но и в целом городе.
– Я только переехала.
– Вам придется завести карточку. Ваше полное имя?
– Саманта Мэзер, – шепчу я.
– Громче, девочка, – требует она, ближе наклоняясь ко мне.
– Саманта Мэзер, – говорю я чуть громче, осознавая звучание своей фамилии яснее, чем когда-либо в жизни.
– Мэзер, значит? – во весь голос повторяет библиотекарь. Она неодобрительно поднимает бровь, глядя на меня. – С этим именем здесь многое связано. Не только хорошее.
Я киваю, ощущая прожигающие спину взгляды. Могу поспорить, среди собравшихся есть парочка человек, знающих о сегодняшнем происшествии с моим шкафчиком.
– Не подскажете, где можно найти информацию о местах, в которых жили люди в конце тысяча шестисотых – начале тысяча семисотых годов? И возможно, карту? – спрашиваю я, страстно желая скрыться с глаз публики.
– Вверх по лестнице налево, до конца коридора, маленькая комнатка справа. Там хранятся копии всех официальных городских документов времени судов над ведьмами. Возвращайтесь, когда закончите, и мы решим, что делать с карточкой.
– Спасибо.
Я бросаюсь к лестнице, ни с кем не встречаясь взглядом. Судачьте сколько душе угодно, но я не обязана в это время на вас смотреть.
Два часа с кучей старых пыльных книг за маленьким деревянным столом в тесной комнатушке – и я наконец-то добралась до полезной информации. Нашла адрес дома Симондсов, который Перли указал в своем очерке «Где были повешены салемские «ведьмы». Но неясно, существует ли еще этот адрес. Он не пересекается с современными улицами.
Я провожу ладонью по стопке книг о своих предках, Коттоне и Инкризе Мэзерах. Раз уж моя фамилия в этом городе приносит столько проблем, я хочу знать почему. В смысле, эти двое были высокоуважаемыми членами общества. Инкриз даже привез из Англии указ, провозглашающий Массачусетс провинцией.
К несчастью, Коттон был той еще проблемой. Безумно умный, он в возрасте шестнадцати лет окончил Гарвард, а к двадцати пяти годам мог писать на семи языках, включая ирокезские. Некоторые историки утверждают, что он был праведен и честен, но бо́льшая часть считает, что именно Коттон оказался главным зачинщиком судов над ведьмами. Он был так озабочен искоренением «зла», что ради этого соглашался вешать людей. Забавно, как теперь все иначе для Мэзеров в Салеме.
На страницу, которую я читаю, падает тень. Поднимаю взгляд и вижу стоящую в дверях справочного зала Лиззи. У нее разные глаза – один золотисто-коричневый, а другой зеленый, они выделяются еще ярче на фоне черных волос.
– Так, значит, это правда, – говорит она, изучая свои черные ногти с нарисованными на них блестящими черепами.
– Что, прости? – Я складываю листок с найденной информацией и прячу его в карман.
– Они сказали мне, что ты здесь.
Что она задумала?
– Они? Кто?
– Тебе не спрятаться в таком городке, как наш, Мэзер.
Я неосознанно задумываюсь об обвинениях в колдовстве. И тот факт, что она обращается ко мне по фамилии, тоже от меня не ускользнул.
– Говоришь, ты шла за мной?
– Нет, я говорю, что знаю, где ты. – Она отрывает взгляд от ногтей и оценивает меня своими разноцветными глазами.
По рукам пробегают мурашки. Не собираюсь даже притворяться, будто не напугана. Лиззи определенно имеет в виду не «только сейчас», а «всегда». Я пытаюсь отыграться:
– Итак, значит, свободное время ты тратишь, выслеживая меня? Какая дерьмовая жизнь.
На одно крошечное мгновение глаза ее сужаются.
– Скоро ты поймешь, что в Салеме только несколько вещей имеют значение, и ты к ним не принадлежишь. Всем плевать, что с тобой будет.
Это угроза? Если город хоть чему-то смог меня научить, это тому, что нельзя показывать, будто угроза тебя волнует.
– Сомневаюсь, что меня заботит, знаешь ли ты, где я нахожусь. Вау, ты узнала, что я читаю книгу. Поздравляю, какое открытие!
Она искренне улыбается:
– Подожди. Будет заботить.
Ну все. С меня хватит этих разговоров. Пинаю дверь носком черного ботинка, и она захлопывается прямо перед лицом Лиззи. По какому-то неудачному стечению обстоятельств, когда дверь с грохотом закрывается, в комнате выключается свет. Из крошечного окошка в двери, который теперь стал моим единственным источником света, видно, что Лиззи смеется.
Да вы шутите! Я встаю и ударяюсь коленом об один из деревянных стульев.
– Ай!
Отталкиваю стул и медленно пробираюсь к стене. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Я хлопаю по стене ладонями, нахожу маленький выключатель. Вверх, вниз, вверх, вниз. Ничего.
Хватаю за ручку дверь и тяну, но она не поддается. Я тяну сильнее. Ничего. Налегаю на нее всем весом, дергая изо всех сил. По-прежнему ничего. Лиззи уходит, оставляя меня в закрытой комнате совершенно одну.
Она как-то меня заперла? Насколько могу судить, задвижки на двери нет. Ей бы понадобился ключ. Как бы она его достала? Может, замок старый и просто заел, когда я захлопнула дверь? Но это не объясняет, почему выключился свет. Я достаю телефон, но сигнал здесь не ловится. Остается только биться и кричать.
– Помогите!
Что, если никто не слышит? Я в малопосещаемой части библиотеки. Не настолько, чтобы Лиззи с ее шпионами не смогли меня здесь отыскать, но все же. Что она задумала? Не верю, что это и шутка со шкафчиком никак не связаны.
Прежде чем меня находит неряшливый на вид уборщик, проходит двадцать минут.
– Пожалуйста, помогите выбраться отсюда! – кричу я. В комнате темно и начинает насыщенно пахнуть затхлостью. К тому же я не великий фанат пауков, которые, уверена, устроились на постоянное местожительство в этой редко используемой комнатушке. Практически слышу, как они копошатся, ползут ко мне по старым манускриптам.
Но больше всего я ненавижу оказываться в ловушке. Уборщик возится со связкой ключей, но, кажется, не находит нужного. Поднимает руку, словно говоря «жди здесь», и уходит. Проходит еще десять минут, и я становлюсь совсем дерганой и ужасно потею. Я прижимаюсь к окошку. Пожалуйста, вернитесь… хоть кто-нибудь.
Стекло уже затуманивается от близости моего лица, когда прямо перед дверью появляется библиотекарь из регистратуры. Сердце мое подпрыгивает к горлу. Божечки, она до смерти меня напугала! К тому же библиотекарь явилась не одна – за ее спиной собралась кучка зевак.
– Не паникуйте! От этого будет только хуже! – кричит она.
– Я не паникую! – лгу в ответ.
– Хорошо. Понимаете, они чувствуют страх, – предупреждает она.
– Кто чувствует? – спрашиваю я.
– Призраки, – заявляет женщина уже громче.
Я не задумываясь оглядываюсь. Никого. Конечно же, никого. Что не так с этим городом? Хочу закричать, что не верю в призраков, что дверь, скорее всего, заперла Лиззи, но понимаю, что уже достаточно выставила себя на посмешище. Раздается низкий жужжащий звук. Дрель?
– Отойдите! – кричит уборщик.
Дверь вибрирует, и через пару секунд к моим ногам падает маленький кусочек металла. Дверь распахивается, едва не попадая по мне. Отскакиваю с ее пути и врезаюсь в стол, ноги дюймов на шесть отрываются от земли. Я судорожно взмахиваю руками, чтобы удержать равновесие. Из толпы разносятся вздохи.
– Вы в порядке? – спрашивает библиотекарь с налетом драмы в голосе.
– Да. Спасибо, – уверяю ее и уборщика.
Должно быть, я похожа на безумную. Но под прицелом множества взглядов почти хочется подольше остаться в темной комнате, пока собравшиеся не потеряют интерес. Я только что как бешеная кидалась на стол, вся мокрая от пота, с прядями волос, прилипшими к лицу. К великому разочарованию, толпа наблюдающих и перешептывающихся посетителей увеличилась вдвое.
Я выхожу на свет и позади толпы в одном из рядов замечаю Джона, который стоит, прислонившись к книжному шкафу. Наши взгляды встречаются, и мои измученные нервы сходят с ума. Я не думаю. Я просто бегу.
Глава 8
Что-то здесь не так
– Мне сегодня звонил ваш директор, – сообщает Вивиан, замерев в дверях гостиной.
Я сижу, скрестив ноги, на большом белом диване. Вокруг в беспорядке разбросаны бумаги и книги.
– Он рассказал о шкафчике? – беспокоюсь я.
– Да. – В изгибе ее бровей читается осуждение. – Я только не понимаю, как тебе удалось заработать подобную репутацию за такое короткое время.
Я напрягаюсь.
– То есть все было бы гораздо понятней, если бы случилось позже? Когда меня узнали получше?
– Ты же знаешь, я не это имела в виду. Беспричинно бросаешься на людей. Что с тобой происходит последнее время? Ты мне больше ничего не рассказываешь.
Я стараюсь успокоиться. Вивиан права. До болезни папы я бы рассказала ей все, что произошло, а мачеха выдала бы пару едких комментариев о ребятах, которые это сделали. Мы бы, конечно же, над ними посмеялись, и все стало бы гораздо проще. Теперь же я словно постоянно обороняюсь.
– С той вчерашней выпечкой было что-то не так, – вздыхаю я. – Больше пятнадцати человек ушли домой из-за тошноты. Все обвиняют в этом меня. Поэтому и написали на шкафчике: «психопатка».
Губы мачехи поджимаются. Она опускает на диван рядом со мной маленькую коробку пиццы.
– Я с этим разберусь. – И вылетает из комнаты.
Вивиан звонит в пекарню. Ее голос постепенно становится громче, в нем слышна любимая интонация «я говорю с идиотом». Мы обе вспыльчивы, и не повезло тому, кто попался ей под горячую руку. Когда я была маленькой, мы срывались друг на друга лишь дважды. Но ругались так яростно, что соседи вызывали полицию. Один раз из-за того, что Вивиан швырнула вазу в примыкающую к соседям стену, а второй раз она кричала так долго и громко, что они испугались, вдруг у нас кого-то убивают.
Конечно, во время этих ссор папы дома не было, и я ему о них ничего не рассказывала. Мы ссорились из-за того, что я не хотела обсуждать с психологом свое полное отсутствие друзей, Вивиан считала, что я просто слишком привязана к отцу. Где-то в глубине души я всегда боялась: она права, проблема во мне.
Открываю коробку, откусываю кусочек сырной пиццы – совсем не такой, как в Нью-Йорке – и в сотый раз проверяю телефон на наличие сообщений от Джексона. Ни одного. Все, что он сегодня рассказал, кажется реальным. Хотя немного странно, что в отличие от всех в школе Джексон хорошо ко мне относится. Великолепно, подозрительность Вивиан к добрым людям передалась и мне.
Я замираю с поднесенной ко рту рукой и кладу недоеденный кусок пиццы обратно в коробку. Джексон сегодня признался, что знает об отце. Больше никому в школе не было известно об этом. Откуда бы? Джон мог узнать об этом единственным способом. Мне становится плохо.
Собираю книги и тетради и иду в свою комнату. Поверить не могу, что почти доверилась ему. Легко обмануть одинокого человека красивыми словами. Какая же я дура.
– Это ничего не изменит, я все равно собираюсь обсудить случившееся с Мэйбл. – В голосе Вивиан сталь. – Извинений недостаточно.
Миссис Мэривезер? Я медленно тащусь по ступеням. Какое отношение она имеет к пекарне? Внезапно слова Джексона о любви матери к готовке начинают обретать смысл. Неприятное чувство в душе становится насыщенней. Может, Вивиан была права насчет них.
– Готово! – кричит мачеха от подножия лестницы.
Она будет бороться за меня, но сейчас комфорт мне важнее всего остального.
– Отлично. – Голос выдает разочарование.
– Всегда пожалуйста, – говорит она в ответ.
Я иду по коридору к своей комнате и слышу слабый скрип, когда приближаюсь к комнате винного цвета. Заглядываю внутрь и включаю свет. Кресло-качалка нервно раскачивается вперед-назад. Я хватаю его за ручку, останавливая, и осматриваю комнату. Но больше в ней нет ничего странного.
Выходя обратно в коридор, я смотрю направо, потом налево, и только после этого продолжаю путь в комнату, мечтая, чтобы бра в коридоре были ярче и не отбрасывали столько теней. Прежде чем войти, просовываю в комнату руку и включаю свет. Я медленно открываю дверь… и вижу одежду, вновь кучей валяющуюся на полу.
– Что за черт? – спрашиваю пустую спальню.
Ладно, успокойся. Или кто-то пытается меня достать, или со шкафом что-то не так. Пару раз передвигаю старый засов, он скрипит. Вытаскиваю жалкие остатки сложенной одежды с верхней полки и перекладываю ее на пол рядом с кучей. В центре задней стенки вырезан изысканный цветок Черноглазой Сьюзен, такой же, как и на остальной мебели в комнате. Я просматриваю каждый уголок шкафа, проверяю петли в поисках какого-нибудь изъяна.
На всякий случай даже простукиваю само дерево – дверцы, боковые стенки и заднюю. Секундочку, а здесь звук другой. Я постукиваю рядом с цветком. Определенно, там пусто. Вытаскиваю голову из шкафа и хорошенько его толкаю, пытаясь отодвинуть от стены. Он не поддается. Эта штука словно весит пять сотен фунтов.
Снова обращаю внимание на цветок и прощупываю его края. Слышится слабый щелчок, и один из лепестков словно бы слегка отходит от стенки. Он действительно сдвинулся или мне кажется? Я подцепляю цветок кончиками пальцев и тяну, он легко отслаивается и падает на ладони.
Просовываю руку в образовавшуюся на месте цветка дыру и касаюсь кончиками пальцев чего-то шелковистого. Подаюсь вперед, пытаясь его подхватить, и осторожно вытаскиваю на свет стопку писем, перевязанную голубой лентой. Они пожелтели от старости, но еще хранят заплесневелый запах духов.
Я напрочь забываю о сваленной на пол одежде. Сажусь за туалетный столик и развязываю скрепляющую письма ленту. Медленно и осторожно я раскрываю первый конверт, доставая из него плотные листы. Почерк писавшего такой мелкий и с замысловатыми завитушками, что сложно разобрать слова.
Моя дражайшая Эбигейл!
Ничто не доставит мне большей радости, чем вновь увидеть твою улыбку. Я искренне верю, что болезнь матери вскоре завершится и я смогу вернуться к тебе. Наберись терпения, любовь моя, ибо я бессилен в эти прискорбные времена.
Навеки твой, Уильям.
Старые любовные письма. Как романтично. Могу поспорить, они принадлежат девушке с портрета в комнате с роялем. Это была ее комната? Почему-то у меня складывается стойкое ощущение, что да, ее. Ей нравились цветы Черноглазой Сьюзен. Потому вся мебель и украшена ими.
Внезапно выключается свет, и я подпрыгиваю от неожиданности. Да вы прикалываетесь! Только не сейчас! Я откладываю изысканные письма на столик и на ощупь отправляюсь на поиски лежащего на прикроватной тумбочке фонарика. Руки мои дрожат.
– Вивиан! – кричу, мчась по темному коридору, но мачеха не отвечает. Добравшись до лестницы, я вижу мерцающий в передней свет. – Вивиан!
– Что? – Ее голос доносится снизу, из глубины коридора.
Весь путь до кухни я преодолеваю бегом, зная, что найду мачеху именно там. Вечером она всегда заваривает листовой чай. Толкаю дверь в конце коридора и обнаруживаю Вивиан, которая сидит у плиты и разжигает газ под старинным чайником.
– У меня снова вырубился свет, – говорю ей.
– Но ремонтник все починил.
После всех странностей, случившихся сегодня, меня совсем не устраивает сидеть в темноте.
– Возможно, но у меня в комнате свет не горит.
Она со стуком отставляет пустую чашку на мраморную столешницу и через заднюю дверь выходит в патио. Я направляюсь следом, свечу фонариком, пока Вивиан открывает щиток с множеством переключателей.
– Ты права, один выключен. – Она щелкает им, возвращая в правильное положение. – Пойдем посмотрим. – Мачеха быстро заходит в дом.
Не хочу, чтобы она увидела письма.
– Все нормально. – Я иду с ней в ногу. – Я проверю и скажу, включился свет или нет.
– Сама посмотрю. Если проблема не решилась, я позвоню этому идиоту и заставлю все переделать. Я не собираюсь еще один вечер спотыкаться обо всю мебель, потому что из-за темноты не вижу дальше десяти футов.
Спорить с Вивиан бесполезно, особенно когда она раздражена. Мы идем в комнату. Разве я закрывала дверь? Не помню, как это делала. Затылок покалывает от неприятного предчувствия. Я хватаюсь за ручку раньше Вивиан в надежде, что успею спрятать от нее письма.
– Свет горит, – выпаливаю как можно скорей.
– Ты какая-то нервная. Все в порядке? – Она ловит мой взгляд и толкает дверь в комнату.
Я мгновенно кидаю взгляд на туалетный столик, но писем на нем нет. Исчезли! Что за?.. Подхожу ближе и отодвигаю стул, проверяя, не упали ли они.
– Эта комната – катастрофа. – Вивиан морщит носик. – Сэм, ты уверена, что все в порядке?
Сердце ухает в пятки. Не понимаю, куда они могли пропасть.
– Да. И это была не я.
– Со светом?
– С этим! – Указываю на одежду. – Когда я пришла, все так и было. И кое-что исчезло, пока не было света. Думаю, кто-то решил поиздеваться надо мной.
– Хочешь сказать, что кто-то проник в дом? Все двери закрыты.
– Из моей комнаты кое-что пропало, и моя одежда уже второй раз оказывается на полу. – Мне трудно сохранять спокойствие.
– Помедленней. Что пропало?
– Кое-что…
Взгляд ее останавливается на дыре в задней стенке моего шкафа.
– Если ты не хочешь рассказывать, как я могу помочь?
– Ладно. Это письма. Я нашла их в нише в шкафу.
– Итак, ты говоришь, что кто-то скинул на пол всю твою одежду. Каким-то образом ты отыскала в шкафу старые письма. А потом выключился свет и они исчезли?
– И кресло-качалка в бордовой комнате двигалось само по себе.
Вивиан хмурится.
– Ты хорошо спишь? Понимаешь, что я просто шутила, когда говорила, что ты не понравилась местному привидению, правда?
– Я не считаю, что это был призрак. Я считаю, что это человек.
На кухне свистит чайник.
– Пойду сниму. А потом можем нормально обо всем поговорить.
– Нет. – Я захлопываю за ней дверь.
Снова начнутся разговоры о визитах к психологу. Я не свихнулась. И плохой сон со всем этим никак не связан. Кто-то со мной намеренно играет. Могли ли эти сумасшедшие ведьмы из школы зайти так далеко и пробраться ко мне домой? Да, пожалуй, могли. Может, даже Джексон в этом замешан. Спорим, они сейчас умирают со смеху.
На тумбочке жужжит телефон. Сообщение. Джексон: «Нашла что-нибудь?» Почему-то от его вопроса закипает кровь. Он точно со мной играет! Я: «Лжец». Джексон: «???» Я швыряю телефон на кровать и хватаю металлический фонарик – источник света и потенциальное оружие. Удерживаюсь и не топаю по лестнице только потому, что не хочу, чтобы Вивиан знала, где я.
Захожу в комнату с роялем и останавливаюсь перед портретом Эбигейл, изучая каждую деталь. Она спокойная, с темно-коричневыми волосами и счастливыми серыми глазами. Задний фон скрыт плотными тенями, но я почти уверена, что девушка стоит у камина в библиотеке, прямо перед потайной дверью.
– Каким-то образом я попала в мир твоих секретов, – говорю я картине.
Я ищу подпись художника, но ее нигде нет. Осторожно освещаю фонариком задник портрета. Бинго! Сзади прикреплена карточка с надписью бабушкиным почерком. Спасибо тебе, Шарлотта. На ней значится: Эбигейл Роу, 1691.
За год до судов над ведьмами? Я снова присматриваюсь к шелку и кружевам. Кажется, это платье слишком причудливо для колониального периода. В учебнике по истории я видела портреты пуритан того времени, и все они носили максимально простую одежду и чепцы. Черных и землистых тонов, а не веселых голубых и белых. Насколько я читала, детям не разрешалось играть, у них не было игрушек, потому что это считалось проявлением легкомыслия и греховности. Эбигейл ни за что не могла разгуливать в таком виде по Салему семнадцатого века. Что-то здесь не так.
У меня за спиной падает на пол хрустальный бокал.
Глава 9
Проклятая
В школьном коридоре я замедляю шаг, чтобы Джексону не хватило времени поговорить со мной перед уроком. Это всего лишь третий день учебы, но никто хочет встречаться со мной взглядом. Там, где в обычной ситуации пришлось бы протискиваться между людьми, они просто расступаются передо мной. Не уважительно, как перед Наследниками, а будто боятся коснуться. До моего слуха доносятся обрывки разговоров о вчерашнем фиаско в библиотеке, о котором уже известно всем.
Когда подхожу к кабинету истории, звенит звонок, и я стараюсь не обращать внимания на сдавленность в груди. Надеваю непроницаемое выражение лица и открываю дверь. Уордуэлл одаряет меня неодобрительным взглядом, но не может и слова сказать против, так как фактически я не опоздала. Я занимаю законное место рядом с Джексоном, но смотрю только прямо перед собой.
– Начнем с вашего письменного задания. – На мистере Уордуэлле сегодня твидовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях.
– Сэм? – шепчет Джексон.
Я игнорирую его, грудь сдавливает сильнее.
– Джексон, – говорит мистер Уордуэлл, – если вы настолько жаждете поговорить во время моего урока, может быть, расскажете нам тему вашего эссе.
– Конечно. – Джексон не теряется. – Я работаю с Сэм, мы будем писать о месте повешения ведьм. – Он упускает ту деталь, что мы считаем общеизвестное его нахождение ошибочным.
Все, кроме симпатичной девушки, которая вчера занимала Джексону место, оборачиваются, чтобы на нас посмотреть. «Не переживай, – мысленно говорю я ей, – можешь его забрать».
– Чудесный выбор, – кивает Уордуэлл. – В пятницу мы поедем в парк Галлоуз-Хилл. Вы как раз сможете его изучить.
Я поднимаю руку, мистер Уордуэлл кивает:
– Да?
– Могу я выполнить задание без напарника?
– Нет. Это парное задание. – Он переключается на другого ученика, а Джексон устремляет взгляд на меня. Не смею посмотреть на него в ответ, боясь расплакаться.
Лиззи, сидящая за несколько рядов передо мной, оборачивается, волосы прячут от мистера Уордуэлла ее ужасающую улыбку. Под партой она достает маленькую рукодельную куклу с вышитой фамилией Мэзер и петлей вокруг шеи. Джексон хватает меня за руку, словно предупреждая никак не реагировать на это. Я сбрасываю его ладонь.
Разместившийся за партой рядом с Лиззи Джон одними губами говорит: «Проклятая». Я замираю. В детстве это слово разрывало в клочки каждую мою дружбу. Все началось вскоре после того, как моя подруга Кара свалилась в вольер ко львам во время празднования моего седьмого дня рождения.
– Она еще недостаточно поправилась, чтобы встречаться с тобой, – заявила мама Кары, лишь наполовину приоткрыв дверь.
– Тогда мы вернемся через несколько дней, – сказал папа, положив руку мне на плечо.
– Сэм? – донесся голос Кары из глубины дома.
– Кара, мне так жаль! – крикнула я, пытаясь заглянуть за спину ее матери. Я не знала, за что извиняюсь, но знала, что мне жаль.
Когда подруга оказалась у двери, мать резко затолкала ее обратно.
– Кара, вы с Сэм больше не будете видеться. Они с папой уже уходят.
В глазах моих начали собираться слезы, а папа напрягся.
– Конечно, вы расстроены из-за того, что случилось. Но Сэм ни в чем не виновата. Не давать девочкам видеться – это пере…
Я бросилась к Каре, но ее мама встала на пути. Дверь захлопнулась прямо перед носом. Я тогда не понимала, что все это значит. Знала только, что Кары у меня больше нет, потому что со мной что-то неправильно, и была не уверена, что смогу это перенести.
Джон ухмыляется, замечая шок на моем лице. Могут ли они каким-то образом знать обо всех неудачах, преследовавших меня в детстве? Или это просто ужасное совпадение?
– Я не проклятая. И если посмеешь сказать это снова, я и тебе врежу так, что будет не до шуток! – кричу я.
В кабинете повисает тишина, все взгляды обращаются ко мне.
Мистер Уордуэлл сильней выпрямляется.
– Мисс Мэзер, я не потерплю подобных угроз в своем классе. Если вы не можете себя контролировать, то покиньте кабинет. Это ясно?
Лиззи затягивает петлю вокруг шеи куклы. Я сжимаю кулак.
– Значит, то, что у этой неадекватной с собой дурацкая кукла вуду с петлей на шее, абсолютно нормально? Да вы издеваетесь? Они у меня недавно волосы вырывали!
Мистер Уордуэлл смотрит на Лиззи, но куклы нигде не видно.
– Вон! – Он указывает на дверь.
Я рывком подхватываю сумку и вылетаю из класса.
– Мистер Уордуэлл, – начинает Джексон, – это не…
– Не хочу ничего слышать, Джексон. – Учитель следом за мной выходит в коридор.
– Пройдите вон в тот кабинет. – Мистер Уордуэлл трясет пальцем. – И успокойтесь. Когда закончу, я приду с вами поговорить.
Я пересекаю коридор, захожу в пустой кабинет и швыряю сумку на пол. Знаю, нельзя было позволять эмоциям одержать над собой верх, но эти Наследники совсем ненормальные. Кто так поступает? Да, я не верю в колдовство и в остальную магическую чепуху, но все же. А Джексон что, пытался меня защитить? Не нужна мне его помощь. Мне всегда было хорошо одной. Не представляю, с какого перепугу вбила себе в голову, что смогу здесь завести друзей.
Я меряю шагами комнату, пока не выдыхаюсь. Пинаю парту у окна и только потом сажусь за нее. Хочу, чтобы папа вернулся! Мне нужно с ним поговорить. Нужно услышать, что со временем все наладится. Сейчас все так неправильно. И кажется, с каждой минутой еще больше выходит из-под контроля. Я обхватываю голову руками, волосы падают на лицо.
Папа присел рядом со мной.
– Это не твоя вина. Ты ведь знаешь, да, Сэм? Эта женщина… она испугалась того, что произошло с Карой, и хочет кого-то обвинить. – Он смахнул волосы с моих мокрых щек. – Ты одна из самых добрых и прекрасных девочек на свете, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы исправить случившееся.
– Хорошо, папочка, – кивнула я.
Но где-то глубоко внутри я знала, что по-прежнему уже никогда не будет.
Несколько минут с закрытыми глазами – и дыхание замедляется. Когда я снова сажусь ровно, в дверях кабинета стоит темноволосый парень, с которым мы столкнулись в коридоре. Несколько секунд мы оба молчим.
– Ты покинешь его. – Голос у парня безжизненный, но лицо источает напряжение.
– Кабинет? Но я не могу.
– Салем, – говорит он, и я впервые замечаю, что он тоже одет во все черное.
Глава 10
Под всей этой бравадой
Звенит звонок, означающий конец литературы – шестого урока на сегодня, и я первой вылетаю из кабинета. Не могу дождаться, когда смогу сбежать из этого места. Если услышу еще хоть один шепоток о том, что Наследники меня прокляли, я точно закричу. Тороплюсь к своему шкафчику. Замечательно, Сюзанны нет. Поворачиваю замок, набирая нужную комбинацию, и быстро его отпираю. Когда собираю тетради, замечаю идущего в мою сторону Джексона. Я захлопываю дверцу шкафчика и устремляюсь к выходу. Но когда оказываюсь почти у самой двери, Джексон меня догоняет.
– Сэм, что, черт возьми, происходит?
– Отвали.
– Не отвалю, пока не расскажешь, почему так злишься. – Он едва поспевает за мной. – Ты весь день меня избегаешь.
– Сам знаешь почему. – Я сворачиваю на тротуар, прочь от школы.
– Нет, честно, не знаю.
– Пожалуйста, я не хочу чувствовать себя еще большим посмешищем, чем уже есть. – Я смотрю на трещины в асфальте, пытаясь отвлечься от душевной боли.
– Я ничего не сделал и хорошо к тебе относился. Я что-то упускаю?
Впервые за время разговора я поднимаю на него взгляд.
– Как Наследники узнали о том, что мой папа в больнице?
– Я не… ох, вот дерьмо.
– Именно дерьмо. – Я снова опускаю глаза и иду еще быстрее, чем раньше. До сих пор какая-то частичка меня еще надеялась, что это был не Джексон. Не стоило ему доверять.
– Все не так, как ты думаешь.
– Я не хочу это обсуждать.
– Сэм, тебя там не было. Ты не знаешь, что я сказал.
– Мне плевать. – Мне лучше остаться одной.
– Но мне не плевать, – говорит он. – В первый твой день здесь, во время ланча, я услышал, что Наследники решили превратить твою жизнь в ад. О тебе ходили разные слухи. Я поговорил с Сюзанной, попросил ее осадить остальных, сказал, что у тебя сейчас сложные времена. Я понятия не имел, что они используют это против.
Все тягости дня оседают на глазах, и мне хочется избавиться от Джексона, пока не получилось опозориться еще больше. Устремляюсь к тротуару рядом с моим домом, но не успеваю свернуть на подъездную дорожку – Джексон преграждает путь.
– Отойди, – требую я.
– Нет. Пока не скажешь, что веришь мне.
– Да ладно тебе, Джексон. – Я нахожу его глаза. – Ты старшеклассник с целой тонной друзей. Людям ты нравишься. Ни на секунду не поверю, что тебе хочется столько времени проводить со мной. – Голос мой слегка дрожит. – Я лишь хочу, чтобы ты перестал прикалываться надо мной.
– Я не прикалываюсь. – Джексон говорит так искренне, и я не могу решить, что лучше: стукнуть его за такую хорошую ложь или поверить.
– Ты и так выиграл. Я полностью раздавлена. Миссия выполнена.
– Зайди и поговори с моей мамой.
Я замираю. Что он замышляет?
– Давай заключим сделку. Зайди и поговори с моей мамой. Если после этого ты не поверишь, что я говорю правду, я оставлю тебя в покое. – Он замечает, что я раздумываю. – И я сам напишу эссе по истории. Тебе даже не придется со мной разговаривать.
Я устремляю на него подозрительный взгляд:
– Ладно. Но лучше тебе не облажаться по истории.
Следую за Джексоном к их дому с этой синей черепицей и звездой, символом морских служб. Когда он открывает сетку на двери, в нос мне ударяют вкуснейшие ароматы свежей выпечки и яблок с корицей. Дом внутри удивителен. Его обстановка навевает мысли о корабле с высокими мачтами, готовом к приключениям. Белые потолки подпирают деревенские балки из неотесанного дерева. Все полки сделаны из пла́вника, как и перила лестниц.
– Мам! – кричит Джексон и устремляется налево по коридору. Он приводит меня к деревянному арочному проходу.
Все столы на кухне заставлены печеньем, пирогами и иными чудесами кулинарии. Стены украшают модели кораблей, а на подоконнике выстроились в ряд стеклянные баночки со специями.
– Саманта! – Миссис Мэривезер сияет, помешивая ингредиенты в миске. – Наконец-то ты к нам зашла.
– Здравствуйте, миссис Мэривезер. – Я подхожу к кухонному островку, полному разных сладостей.
– Мама владелица пекарни «Сахарные чары», – поясняет Джексон. – Но бо́льшую часть времени она проводит здесь, придумывает новые рецепты.
Итак, значит, она владелица пекарни. Я киваю, надеясь, что Вивиан не накричала на миссис Мэривезер из-за тех булочек.
– Угощайся всем, что нравится, – улыбается миссис Мэривезер.
Я выбираю пирог в форме сердечка со свежей малиной и делаю первый укус.
– Какая вкуснятина!
– Мам, повтори Сэм то, что я тебе сказал, когда пришел домой после первого дня учебы, – просит Джексон.
– Он сказал, что ученики ополчились против тебя. – Она слегка наклоняет голову.
– И?..
Миссис Мэривезер с любопытством смотрит на сына.
– И он знает, каково это, когда тебя травят в школе, а потому постарается предотвратить.
– Вот видишь.
Я перевожу взгляд с Джексона на его маму. Миссис Мэривезер отставляет миску.
– Джексон, оставь нас на минутку.
– Мам…
– Джексон!
Он фыркает, но выходит из комнаты.
– Присядь, – говорит она, и я послушно выдвигаю из-за барного стола стул с высокой спинкой. Миссис Мэривезер насыпает в миску коричневый сахар, а потом продолжает: – Знаешь ли ты, что я выросла в этом доме?
Я качаю головой.
– Мы с твоим отцом были почти неразлучны. Родились с разницей в один месяц. Все делали вместе. Он был лучшим из лучших в выдумывании розыгрышей, но тем еще жуликом в беге. – Она смеется. – Отвлекал мое внимание и вырывался вперед.
Я попыталась представить, как папа дурачится с молодой миссис Мэривезер. Когда моя общественная жизнь начала катиться под откос, отец растерял бо́льшую часть своей шутливости. Он с трудом воспринимал тот факт, что ничего не может изменить. Я вздыхаю.
– Я всегда хотела больше узнать об этом месте, но папа ничего не рассказывал. Я не знала о вас.
Боюсь, что сказала что-то не то, но миссис Мэривезер выглядит не злой, а задумчивой.
– Да. – Она подхватывает миску. – Чарли оборвал все связи с Салемом, когда твоя мама умерла. Он был опустошен. Как и все мы. Но не позволил этому чувству помешать ему стать хорошим отцом. Видела бы ты, как он не выпускал тебя маленькую из рук.
Я смотрю на свои руки.
– Я скучаю по нему.
Каждый день без него кажется пустым.
– Я знаю, милая. – В ее голосе доброта. – У меня сердце болит при мысли, как ты, должно быть, страдаешь. Но, отталкивая от себя людей, не сделаешь лучше. Я вижу в тебе упрямство Чарли. Знаешь, однажды зимой, когда мы катались на коньках по реке, он вывихнул лодыжку. Ковылял домой целых полторы мили. Не позволил мне даже нести коньки. Шарлотту едва удар не хватил.
– Я не отталкиваю от себя людей. Просто… я никому здесь не нравлюсь.
– Ты нравишься Джексону. И если подпустишь его ближе, то, возможно, найдешь что-то стоящее под всей этой бравадой.
– Нет никакой бравады, – заявляет Джексон из коридора. – Я от природы такой потрясающий.
– Джексон, подслушивать – мерзкая привычка, – отвечает его мать, – распространенная среди мошенников и старушек.
Он с уверенной усмешкой появляется в дверях:
– Не волнуйся, я просто возвращался, чтобы проверить, не закончили ли вы тут.
– Зависит от Саманты, – говорит миссис Мэривезер.
– Думаю, да, – соглашаюсь я. – Можно мне как-нибудь прийти еще? С удовольствием послушаю истории о папе.
– О большем я и желать не могу. – Она зачерпывает горсть теста, приятно пахнущего эгг-ногом[1] и топленым маслом.
Джексон жестом показывает мне следовать за ним.
Глава 11
Дружба
– Как ты еще не растолстел? – спрашиваю я, сжимая в руках теплый стаканчик горячего шоколада из пекарни миссис Мэривезер с легкой ноткой чили и корицы.
Хорошие гены. – Джексон хлопает себя по животу.
Мы переходим улицу, направляясь к порту, и только тогда я впервые вижу огромный корабль.
– Стой.
– Ты еще не видела «Дружбу»? – Он улыбается.
– Так вот как зовется ваш пиратский корабль!
Джексон смеется:
– На самом деле это реконструкция восточно-индийского торгового судна, построенного в 1797 году.
– Ты знаешь точную дату? – Я искоса смотрю на него.
– Когда я был маленьким, папа часто приводил меня сюда. Он строил корабли и особенно любил этот.
Внезапно становится понятна обстановка его дома. Я делаю глоток горячего шоколада.
– Это судно дюжину раз плавало через весь земной шар и каждый раз возвращалось в Салем, привозя товары со всего света. – Джексон смотрит на мачты с многоярусными деревянными перекладинами.
– Правда? – Я очарована любовью Джексона к этому старому кораблю.
– К сожалению, англичане захватили оригинал в войну 1812 года и продали его по частям.
– Печально. Он красивый.
– Да, ненавижу, когда люди уничтожают красивые вещи. – Джексон так искренен, когда говорит об этом корабле.
К моим щекам приливает жар.
– Значит, ты приходил сюда с папой?
– Ага, он рассказывал обо всех частях корабля и как они работают. Потому мне и нравится делать мебель. Мы с отцом много чего создали вместе.
Небо начинает из оранжевого становиться розовым.
– Каким он был?
Джексон улыбается:
– Отец всегда носил подтяжки, и у него был глубокий смех, который сотрясает все тело. А еще он всегда брал с собой старую курительную трубку, из-за которой мама дико злилась. Она уверяла, что весь дом уже провонял этим запахом. Но больше всего на свете папа любил маму. Он был величайшим сладкоежкой. Прокрадывался посреди ночи на кухню и съедал приготовленную на продажу выпечку. Мама каждый раз жаловалась, но в глубине души ей это нравилось.
Его любовь к отцу так понятна и близка, что у меня перехватывает дыхание.
– Судя по твоему рассказу, он был чудесным.
Джексон кладет руку мне на плечо и притягивает ближе к себе. Я напрягаюсь от его прикосновения. Может, миссис Мэривезер была права насчет Джексона. Я ведь не дала ему даже шанса. Просто не привыкла, что люди могут быть добры. Пару раз ребята из школы поступали со мной по-хорошему, чтобы потом подшутить, что не добавило очков доверию к людям. Я расслабляю мышцы и осторожно прислоняюсь к плечу Джексона, вдыхая запах хвои.
– В Нью-Йорке у меня не было друзей.
Мы смотрим, как разноцветное небо отражается в водной глади, и я размышляю о его руке, так и не отпустившей моих плеч.
– Ты всегда говоришь то, что думаешь, правда? – спрашивает он, словно это хорошее качество.
Я пожимаю плечами:
– Вивиан говорит, я не умею фильтровать слова. Забавно, но, думаю, у меня это от нее. На самом деле я просто не вижу смысла приукрашивать действительность.
– Получается, ты не скучаешь по городу?
– Не особо. Но я скучаю по возможности каждый день приходить в больницу к папе. Мы не расставались так надолго, как сейчас, с самого первого дня его комы. Квартира была продана быстрее, чем Вивиан предполагала, и нам пришлось переехать раньше, до того, как его перевезут в Бостон.
Объятия Джексона становятся крепче, а я не сопротивляюсь возможности прижаться к нему. Мое дыхание чуть ускоряется, грудь вздымается быстрей, чем раньше. Джексон опускает взгляд на меня.
– Если не возражаешь, я спрошу: что с ним случилось?
Я замираю. Джексон первый человек, который попросил рассказать эту историю.
– Четыре месяца назад папа готовил завтрак. Было субботнее утро, а до его болезни у меня был настоящий талант спать до обеда. Меня не будили ни сигнализация, ни вой пожарных сирен – ничего. Но в то утро какая-то частичка сонного мозга уловила панику в голосе Вивиан, и я пулей подорвалась с постели. Тогда я еще не знала, но причиной резкого пробуждения стал ее звонок в девять-один-один.
Помню только, как забежала на кухню и увидела отца, лежащего на черном кафеле. Самое странное, что именно в тот момент я сообразила, что папа как раз готовил мой любимый завтрак – банановые оладьи с шоколадной крошкой. Его глаза закрылись за секунду до того, как я оказалась рядом. Врачи сказали, что у него был небольшой разрыв в стенке сердца. Они провели операцию, но с тех пор папа в коме. Врачи не знают почему.
– Мне ужасно жаль. – Джексон качает головой.
– Теперь я часто просыпаюсь от панических атак. Я… думаю, что сама в этом виновата. В смысле, в болезни папы. – Никогда никому в этом не признавалась.
– Сэм, в этом определенно нет твоей вины.
Внезапно накатывает ощущение незащищенности, и отчаянно хочется спрятаться. Я отстраняюсь от Джексона.
– Ты мало об этом знаешь. Люди рядом со мной всегда страдают. Я как магнит для катастроф.
– Ты не можешь винить себя в том, что…
– Давай просто закроем тему. – Я прикусываю нижнюю губу. – Лучше пойдем домой. Я так и не сказала Вивиан, куда пропала.
– Конечно.
Мы покидаем порт, снова оказываясь на улицах. Без руки Джексона на плечах становится холоднее, но не уверена, что мне комфортно находиться так близко к кому-либо. Чаще всего люди предпочитают ко мне не прикасаться.
– Можно еще что-нибудь посмотреть по дороге домой? – спрашиваю я в надежде отогнать мрачные мысли. – Памятники истории, например?
– Угу, они повсюду, – сообщает Джексон, не останавливаясь. – В паре кварталов по той дороге будет Старое кладбище, древнейшее кладбище Салема. Там покоится один из Мэзеров. Когда будет светло, я свожу тебя туда.
– И кто сейчас боится? – спрашиваю я, и Джексон усмехается.
Мы идем по маленькой улочке с красивыми старыми домами.
– А на этой улице жил судья Корвин. Многие люди Салема приходили сюда по поводу обвинений в колдовстве.
Его рука задевает мою, и я отдергиваю пальцы, не успев даже задуматься, хочу ли этого.
– Ты правда многое знаешь об истории. Впечатлена.
– Это комплимент?
– Я хвалю людей только заслуженно.
– Можешь повторить? Хочу запомнить этот момент.
– Нет. – Пытаюсь не улыбаться, но терплю полный провал.
Джексон останавливается перед огромным особняком с большими стеклянными окнами и сводчатой крышей. Он похож на замок в новоанглийском стиле. Ухоженная зелень вокруг и внушительный забор, окружающий территорию.
– Что это за место? – интересуюсь я.
– Когда-то было тюрьмой.
– Необычная тюрьма.
– В ней содержали военнопленных 1812 года, – поясняет он. – Многие умерли здесь, большинство было повешено. Последнее пристанище Бостонского душителя. – Он указывает на кладбище за особняком. – Кладбище Говард-стрит.
– У вас тут повсюду кладбища.
– Подозреваю, у нас в Салеме просто много мертвецов.
– Ни капли не страшно, – заявляю я.
– Здесь, в этом самом переулке, Джайлза Кори раздавили насмерть. – В его голосе слышен театральный надрыв.
– Что? Зачем это делать?
– Ну, когда какой-то древний старикашка обвинил его в колдовской практике, Джайлз отказался признавать себя виновным или невиновным. Его раздели и кинули в яму, на грудь ему положили две массивные доски, на которые потом сбрасывали тяжелые булыжники.
– Какое варварство. Почему он просто не сказал, что невиновен?
Джексон пожимает плечами:
– Я лишь знаю, что за два дня Джайлзу трижды предлагали признаться. Он только повторял: «Больше веса!» Говорят, в какой-то момент у него язык выдавило изо рта, и шериф тростью затолкал его обратно. А за мгновение до смерти Джайлз проклял шерифа.
– Ничего отвратительней в жизни не слышала. – Надеюсь, я не стану это представлять.
– Считается, что с тех пор каждый шериф умирал от сердечного приступа или подхватывал болезнь крови.
– О боже. Так что в этом особняке теперь?
– В конце концов городские власти выкупили здание и сделали из него жилой дом с рестораном.
– Фу, люди живут в старой тюрьме. – Интересно, а я бы так смогла?
– Говорят, здесь бродит призрак Джайлза Кори и порой можно ощутить холодное прикосновение его руки к плечу. – Джексон поднимает брови.
– Я не верю в привидения.
– Да, я тоже. Но мы тут, наверное, такие одни.
Поднимается ветер, и я скрещиваю руки на груди. В этот момент что-то легко касается плеча. Я подскакиваю. Джексон ржет.
– Не смешно!
– Я думал, ты не веришь в привидения.
– Не верю! Но это не означает, что я не дергаюсь, когда кто-то неожиданно тыкает меня в плечо.
– Усек. Никаких неожиданных тыканий. – Он глупо ухмыляется. – Только ожидаемые.
– На долю мгновения я почти подумала: Джексон такой взрослый и образованный… а потом ты повел себя как полный болван.
– Что-что? Я расслышал только про взрослого и образованного.
– Невероятно. – Я качаю головой. Мы уходим, заворачиваем за угол, а солнце опускается ниже, скрываясь за старинными домами и верхушками деревьев.
Глава 12
Пришло время уходить
Половицы в длинном коридоре, ведущем в библиотеку, скрипят под ногами. Взгляд мой привлекает портрет чрезвычайно сердитого пожилого мужчины с большой собакой, и я резко останавливаюсь. Папа говорил об этой картине.
– Расскажи еще раз, как ты встретил маму, – попросила я, залезая под одеяло.
Папа присел на край кровати и подоткнул одеяло вокруг моих ног.
– Тогда мне было пятнадцать, на шесть лет больше, чем тебе сейчас. И я был самым привлекательным парнем на свете.
Я хихикнула, потому что видела фотографии пятнадцатилетнего папы. Он тогда был тощим, а волосы торчали клоками, как у лысеющего дикобраза.
– Мама в тот день принесла кое-какие книги твоей бабушке. Ее семья владела местным книжным. Я шел по коридору ей навстречу. Она шагнула вправо, пропуская меня, но я одновременно шагнул в ту же сторону. Мы перетаптывались так раз пять или шесть. Не буду спорить, что под конец делал это уже специально, лишь бы смотреть на нее дольше. – Он подмигнул мне. – В итоге твоя мама потребовала, чтобы я замер, а когда подчинился, она обеими руками толкнула меня в стену. В то мгновение я уже знал, что влюбился в нее и в ее необузданные кудряшки. А со стены неодобрительно хмурился портрет прадедушки. Я не смог удержаться и усмехнулся ворчливому старику и его бассет-хаунду.
Вздыхаю и иду в библиотеку, прямо к камину. Я столько всего не знаю о своей семье. Даже как умерла мама. Папа всегда говорил, что такой счастливой, как в последние мгновения жизни, он никогда ее не видел, потому что она держала на руках меня. Так что несколько коротких минут после моего рождения мы были идеальной семьей. Он говорил это, а потом запирался в кабинете на всю ночь.
Я тяну за крюк, включаю лампу и затворяю за спиной потайную дверь. Свет озаряет кирпичи и старые деревянные балки. Иду к винтовой лестнице и медленно поднимаюсь по ступеням, наслаждаясь трепетом, который вызывает это тайное место. Я задумываюсь: а знал ли папа об этом ходе или это место бабушка берегла для себя?
Улыбаюсь при виде крошечной комнатки, полной книг, и подхожу к бабушкиному столу, заваленному бумагами, к которым она, должно быть, собиралась вернуться. Я опускаю лампу, располагаюсь рядом со столом, открываю дневник и приступаю к чтению.
Сегодня я получила от Чарльза письмо с фотографиями моей дорогой Саманты. Невыносима стена, которую он воздвиг между нами. Он даже не позволяет мне приезжать в Нью-Йорк. Но я понимаю, почему Чарльз так боится нашей семьи. Он страшится проклятия, хоть и не признает это из-за своего упрямства.
Теперь я полна решимости раскрыть сию тайну, как никогда раньше. Мэйбл оказывает мне огромную помощь и дарит утешение. Хотя, боюсь, я набрала пару фунтов с ее стряпней.
На слове «проклятие» у меня перехватывает дыхание, а руки трясутся, переворачивая страницу.
Я поговорила с потомками обвиненных ведьм и попросила записи о смертях в их семьях. Уверена, они решили, что я сошла с ума. Но буду откровенна, мне некогда об этом переживать. Спустя несколько часов бессмысленных разговоров я направилась прямиком в ратушу и потребовала список всех потомков ведьм, казненных во время судов.
Завтра я нанесу их на карту, но могу сказать даже сейчас: у них есть закономерность. Раз в сотню лет или около того за короткий промежуток времени умирает большое количество родственников тех людей, которые участвовали в суде над ведьмами. Моя семья не исключение. Причина неизвестна, но я должна разорвать проклятие, пока оно не добралось до моих дорогих Чарльза и Саманты. Точка.
Если она хотела знать меня, почему папа разлучил нас? Это на него не похоже. Варианта всего два. Первый: бабушка была не в себе. И второй: бабушка права, и наша семья действительно проклята. Тогда кома папы не случайна. Может, он действительно болен из-за меня? В груди бьется тупая боль. Я прижимаю ладонь к сердцу, пытаясь удержать ее и не позволить разлиться дальше. Пожалуйста, нет.
Снизу раздается приглушенный шаркающий звук. Должно быть, Вивиан вернулась. Я захлопываю дневник и подхватываю лампу. Тихо-тихо спускаюсь по извилистой лестнице и прислушиваюсь к происходящему за дверью. Приоткрываю ее самую малость, только чтобы выглянуть одним глазком. Никого. Я распахиваю дверь, выскальзываю наружу и закрываю ее за спиной одним плавным движением. Сердце колотится, в ушах звенит.
На цыпочках крадусь через библиотеку, и тут мне под ногу попадает книга. Я кубарем лечу вперед, но успеваю все же выставить руки и не впечататься лицом в стену. Черт возьми, откуда она тут взялась? Прежде чем поставить книгу на полку, замечаю заголовок: «Пришло время уходить». Напрягаюсь, припоминая слова темноволосого парня о том, что я должна «покинуть Салем». Я сжимаю книгу и открываю дверь.
– Вивиан! – кричу я, но не получаю ответа.
Осматриваю коридор по обеим сторонам от библиотеки.
– Я знаю, что запирала двери, – говорю себе. Вредная привычка любого нью-йоркского невротика. Я прохожу в переднюю и внимательно ее оглядываю. – Вивиан!
По-прежнему сжимая книгу, взлетаю на второй этаж. За пару секунд оказываюсь у комнаты и запираю дверь за спиной. Кто и как мог узнать, что я в библиотеке? За мной следят?
Раздается звон, и я подскакиваю, с грохотом врезаясь в закрытую дверь. На полу комнаты валяются осколки оконного стекла. Несколько секунд я не двигаюсь, но потом обращаю внимание на черный камень размером с мизинец, почти незаметный на темных половицах.
Правая рука сжимается в кулак. Никто не запугает меня в моем собственном доме! Подаюсь вперед и хватаю камень. Он гладкий и холодный. Я верчу его в ладони – на одной из сторон выцарапано слово УМРИ.
Хлопает парадная дверь, я застываю на месте.
– Сэм! – Голос Вивиан эхом разлетается в передней. Я облегченно выдыхаю.
– Вивиан! – кричу в ответ и рывком открываю дверь. – Подойди сюда! Кто-то только что швырнул камень мне в окно!
Дорожка на лестнице съедает стук ее каблуков, но их быстрый цокот возобновляется, когда мачеха ступает на деревянный пол коридора. Она изучает разбитое окно и стекло на полу.
– Возмутительно! – зло бросает Вивиан.
– Вот, – протягиваю ей камень.
– К чему это, Сэм? – Она хмурится.
Я колеблюсь, не зная, как начать.
– Сегодня в школе один парень сказал: «Ты покинешь Салем». Почти как угрозу. А потом я нашла эту книгу у дверей библиотеки. – Я показываю книгу. – Я чертовски испугалась, поэтому поднялась сюда. Но не прошло и минуты, как в комнату, разбив окно, влетел камень.
– Уверена, что книги до этого там не было? В нашей библиотеке они повсюду.
– Абсолютно.
– Пойду проверю все окна и двери, – говорит она, уходя.
– Я в полном порядке. Спасибо, что спросила, – бурчу себе под нос и выглядываю через разбитое окно на темнеющий внизу сад.
Глава 13
Пожалеешь о каждом сказанном слове
Девятнадцать человек и две собаки были повешены, одного мужчину раздавили насмерть, и, наконец, четверо умерли в тюрьме. – Мистер Уордуэлл сидит на краю парты, изучая наши лица. – Все эти смерти напрямую связаны с судами над салемскими ведьмами. Но, как большинству из вас известно, последствия были намного ужасней. Многие семьи страдали поколениями, потеряли все имущество, оказались в долгах после пребывания в тюрьме и были эмоционально раздавлены.
Каждый год я задаю этот вопрос своим ученикам, спрошу и вас. Что стало причиной салемских судов над ведьмами? Была ли движущая сила сложной и запутанной? Или имелся один главный фактор, который послужил для них толчком? Была ли виной политика, религия, культура или просто чистая истерия? По мере написания заданных вам эссе и подготовки к реконструкции мы будем продолжать изучать эти вопросы. Буду рад любым предварительным ответам.
Лиззи поднимает наманикюренную ручку, поблескивая кольцом в виде черепа, украшенного камнями. Мистер Уордуэлл кивает:
– Лиззи.
– Коттон Мэзер, – отвечает она. – Главной причиной стал Коттон Мэзер.
Джексон закатывает глаза. Я ценю, что он понимает, как она нелепа.
– Он был экспертом по колдовским практикам, – говорит она. – Многие годы до салемских судов изучал их, ожидая возможности обвинить кого-нибудь. Он консультировался в Бостоне на тему колдовства и самонадеянно написал о нем книгу. Книга эта стала бестселлером, а также предлогом для того, что произошло в Салеме три года спустя. – Она ненадолго замолчала, а потом добавила: – Некоторые не понимают, когда стоит остановиться. И из-за них умирают люди.
Кстати, о самонадеянности. Я знаю, что она как-то связана с вчерашним камнем.
– Замечательно продуманный ответ, Лиззи, – говорит мистер Уордуэлл.
Наследница поворачивается ко мне, в ее взгляде угроза. Я прямо смотрю в ответ, не желая признавать свое беспокойство. Волосы на руках встают дыбом, а Лиззи изгибает бровь и отворачивается.
– Прекрасно. – Мистер Уордуэлл оглядывает кабинет. – Еще теории? – Класс молчит, никто не решается отвечать после Лиззи. – Если предложений не имеется, у вас есть пять минут, чтобы обсудить вопросы с напарниками.
Две секунды в кабинете царит тишина, а потом все разражаются болтовней.
– Сэм… – утешительным тоном начинает Джексон.
– Я в порядке, Джексон, правда. Давай не будем об этом.
– Да, я и забыл… Ты же суровая городская девчонка.
– Ждал чего-то другого? – улыбаюсь я.
– Конечно же, нет.
– А кстати, я нашла дом или, по крайней мере, примерное его местонахождение, – говорю ему.
– Какой дом?
– Тот самый, о котором говорила бабушка, из его окон видно место повешения. Я прочитала про него в городской библиотеке.
На лице Джексона мелькает узнавание при слове «библиотека». Об этом уже весь мир знает? Но, по крайней мере, ему хватает воспитания не поднимать тему.
– Не хочешь сегодня после школы посмотреть мою карту? – продолжаю я.
– Ты зовешь меня на свидание?
Я смеюсь.
– Буду воспринимать как «да», – заявляет он.
Раздается звонок. Мы берем сумки и направляемся к двери.
– Встретимся после занятий, – говорю я.
– Да, жди у моего шкафчика. Я предпочитаю красные розы и европейский шоколад. Никакой дешевки.
Я качаю головой, и мы расходимся. В коридоре ученики от меня шарахаются. Не первогодки – они ни черта не смыслят в социальной динамике, – меня избегают все старшеклассники. Практически слышу, как они шепчут «проклятая». Наследникам либо известно, как надо мной издевались с этой кличкой в старой школе, а это означает, что они на самом деле решили превратить мою жизнь в ад, либо это особенно зловещее совпадение. Честно, даже не знаю, какой сценарий хуже.
Направляясь к кабинету химии, я заворачиваю за угол и врезаюсь в спину разговаривающей с Сюзанной Лиззи. Она оборачивается и обращает на виновницу пристальный взгляд. Нас замечают. Сюзанна стоит, заламывая руки, и избегает смотреть на меня.
– А теперь ты извинишься, в надежде, что я тебя прощу, и свалишь отсюда. – Лиззи говорит медленно и отчетливо, словно обращается к идиотке.
Ногти врезаются в ладони.
– Или, может, ты извинишься, что швырнула долбаный камень в мое окно. А потом можешь валить на все четыре стороны и играться со своими куколками.
Лиззи прищуривает разноцветные глаза и делает шаг ко мне. От Наследницы пахнет костром и мятной жвачкой. Сюзанна хватает ее за руку, но Лиззи отбрасывает ее ладонь.
– Ты пожалеешь о каждом сказанном слове, – шипит Лиззи, и как раз в этот момент мимо нас проходит тот темноволосый парень.
– Эй, ты! – кричу я на него.
Лиззи, кажется, озадачена такой сменой темы. Но парень задерживается всего на мгновение, смерив меня неодобрительным взглядом, и гордо шагает дальше, словно я оскорбила его чувства.
Это только сильней раззадоривает, и я делаю быструю попытку схватить его за руку. Пальцы ловят черную рубашку, но он отстраняется, и я остаюсь ни с чем. Делаю шаг вперед, пытаясь найти равновесие, но становится только хуже, и я лечу к металлическим дверцам шкафчиков.
Выставляю руки перед собой, но уже слишком поздно: моя неуклюжесть проявляется во всей своей красе. Я с гулким грохотом ударяюсь лбом о металлический ящик. Коридор расплывается перед глазами, и я оседаю на пол. Все поворачиваются, смотрят. Пытаюсь подняться, но лоб пульсирует острой болью, а голова дико кружится.
Веселящаяся Лиззи стоит надо мной. Все вокруг шепчутся, что она наложила на меня заклятие, прокляла меня. Хочется накричать на них, но голова просто раскалывается.
– Так, разойдитесь. – Сквозь собравшуюся толпу проталкивается директор Бреннан. – Что здесь произошло?
– Она сама вдруг бросилась на шкафчики, – говорит Лиззи, по толпе вновь пробегают шепотки.
– Я запнулась, – морщусь я.
– А ну-ка разошлись. Быстро! – требует директор Бреннан. – Отведем вас к врачу. Встать сможете?
– Думаю, да, – говорю я, но, когда вижу на руке кровь, теряю сознание.
Я вытаскиваю одну ногу из-под одеяла и поправляю подушку под головой. Через заклеенное окно пробиваются лучи заходящего солнца. Беру с тумбочки стакан воды и выпиваю очередную таблетку адвила, просто на случай, если голова снова решит расколоться на кусочки. Впрочем, голова не главная моя проблема. Куда хуже подавляющее чувство смущения.
Вивиан просовывает голову в дверь моей комнаты:
– Заходили Джексон с матерью. Я сказала им, что ты отдыхаешь.
Я так и не спросила, накричала ли она на миссис Мэривезер за ту коробку выпечки. Не уверена, что хочу это знать.
– Ох, ладно, – пытаюсь выдавить улыбку. – Знаешь, миссис Мэривезер на самом деле хорошая. Она может тебе понравиться.
Вивиан морщит нос.
– Пойду куплю что-нибудь поесть. Что тебе взять?
– Жареный сыр и томатный суп.
– Скоро вернусь, – кивает она.
Прикрываю глаза, когда мачеха уходит. Сегодняшний случай и та странная запертая дверь в городской библиотеке… я словно изо всех сил пытаюсь доказать всем, что у Лиззи есть способность к колдовству. Уверена, слухи уже поползли.
Глава 14
Такова смерть
Мягкая прохладная ладонь ложится на губы и зажимает рот. Я распахиваю глаза. На моей кровати сидит темноволосый парень, черные волнистые пряди падают на щеки, когда он наклоняется ближе. Пальцы его надавливают на лицо сильнее, когда я пытаюсь вырваться и кричу, но ладонь заглушает звуки, оставляя лишь приглушенный стон.
– Хватит, – спокойно говорит парень, словно ничего необычного не происходит.
Я пытаюсь оттянуть чужую руку, но он слишком силен. И смотрит с таким напряжением, что у меня по телу пробегают мурашки.
– Я не причиню тебе вреда.
Слова любого психа за секунду до того, как он тобой отужинает! Я замахиваюсь на парня правой рукой, но ее перехватывают в полете. Выкидываю левый кулак к его лицу. Его парень блокирует локтем. Я в ловушке!
– Я же сказал, что не причиню тебе вреда. – У него легкий британский акцент, официальность которого кажется совершенно неуместной. – Я уберу руку с твоего рта, если пообещаешь не кричать. Но если станешь нападать, буду продолжать удерживать.
Я встречаюсь с ним взглядом и перестаю вырываться. Хоть что, лишь бы меня отпустили. Киваю. Пожалуйста, пусть Вивиан будет еще дома. Ради меня она точно выбьет из парня душу. Как-то раз мачеха поставила подножку переходящему улицу бизнесмену только за то, что он неподобающе на меня посмотрел. Брюнет пару секунд оценивающе изучает меня взглядом, а потом убирает руку со рта.
Я так быстро вскакиваю и подаюсь назад, что врезаюсь в изголовье кровати. Даже после этого нас разделяет всего один фут. Как же я жалею, что поругалась с Лиззи. Не представляла, что она зайдет так далеко и подошлет ко мне домой этого парня. Подумываю закричать, но на таком маленьком расстоянии он сумеет нанести мне реальный ущерб, прежде чем кто-нибудь услышит крики. Я смотрю на дверь.
– Закрыто, – сообщает он.
Поворачиваюсь к окну. Солнце висит над самым горизонтом, уже почти не светит. Парень замечает мой взгляд.
– Она ушла.
У меня упало сердце. Как Вивиан так неслышно завела мотор? Он осматривает повязку у меня на лбу.
– Ты поранилась.
– Да. – Слово застревает на языке.
Он хмурится.
– Чего ты хочешь? – Голос падает до шепота, отчего я только сильнее злюсь. Я должна накинуться на него с кулаками, бороться, а не шептать вопросы.
– Хочу, чтобы ты знала: я сожалею о случившемся сегодня.
Секундочку, что? Изучаю его лицо, пытаясь понять, в чем подвох, но ничего не замечаю.
– Но ты не имела права открывать те письма. – Есть в этом парне какое-то особое спокойствие, которое лишает меня мужества.
Я правильно его расслышала?
– Письма из шкафа?
– Невежливо читать чужую переписку.
– Невежливо? – Мозг прорывается сквозь туман страха. – Невежливо! – повторяю громче. – Ты вломился ко мне в комнату. Это ты не имеешь права говорить о вежливости. – Я резко захлопываю рот, остро осознавая близость парня и собственный взрывной характер. Но, судя по спокойному выражению темно-серых глаз, он не реагируют на мой выпад.
– Как вижу, манеры твои не кажутся лучше при более близком знакомстве.
– Это оскорбление?
– И ты не особо умна.
Мне приходится собрать все силы, чтобы не столкнуть его с кровати.
– Слушай, гаденыш, я не обязана перед тобой оправдываться. Это ты должен оправдываться передо мной! А теперь лучше объясни, зачем ты сюда вломился.
– Я уже объяснил.
– Если тебе нужны были те письма, почему нельзя было постучаться и попросить их?
– Потому что ты их уже читала.
– Вот же! Они были в моей комнате. – В отличие от него у меня не получается сохранять спокойствие. – И что? Ты стал преследовать меня, подглядывать в окна?
– Я слежу за тобой с первого твоего дня в Салеме.
Все хуже, чем я думала. Он же безумец. Снова смотрю на дверь и покусываю губу.
– Я уже говорил, там заперто.
– Просто выкладывай, что тебе нужно, и катись отсюда.
– Когда-то я жил в этом доме, – вздыхает парень. – И я тебе не доверяю.
От его объяснений лучше не становится.
– Получается, ты следишь за мной? Ты псих! – Так вот от кого Лиззи получает информацию!
Его серые глаза опасно сужаются.
– В таком случае тебе лучше покинуть Салем, пока я не совершил что-нибудь безумное.
На секунду я задумываюсь, не зашла ли слишком далеко.
– Убирайся из моей комнаты.
– Нет.
– Тогда надеюсь, что тебе нравятся тюрьмы, – давлю на него. Парень едва не смеется, а я почти готова его ударить. – Книга в библиотеке… это тоже был ты, да?
Он кивает.
– Почему? Потому что я Мэзер?
– С одной стороны, да.
– А что с другой?
– Кажется, ты любишь повторяться. Скажу еще раз: я не хотел, чтобы ты читала те письма.
Меня еще никто так не выводил из себя.
– Значит, они твои?
– Ну, точно не твои.
– Это очень старые письма. Они не могут быть твоими. – Я уверена, что они принадлежали той девушке с картины, Эбигейл.
Парень делает паузу.
– Это переписка моей сестры. – В его голосе слышна легкая нерешительность.
– Тогда твоей сестре не стоило оставлять их здесь!
– Она умерла.
В словах парня столько грусти. Мне не просто жаль, что накричала на него, мне хочется подойти ближе и успокоить его. Вытряхиваю из головы глупые мысли.
– Но письма были у меня в шкафу.
– Они тебе не принадлежат. Как и шкаф, стоить заметить, – категорично заявляет парень.
– Это дом моей бабушки. Все в нем – собственность нашей семьи.
– Не обязательно.
Неужели мебель его сестры могла каким-то образом оказаться у бабушки?
– С какой стати кому-либо оставлять свою мебель в чужом доме?
– Потому что иначе никак.
– И почему же иначе никак?
– Такова смерть.
Я всматриваюсь в его лицо, в его гордое выражение.
– Твоя сестра была знакома с моей бабушкой?
– Не думаю.
– Когда она была здесь?
– В последний раз в день своей смерти, в 1692 году. – В словах нет ни намека на сарказм.
Я меряю парня хмурым взглядом. Как и в прошлый раз, он одет во все черное: черные брюки, черные туфли и черный тонкий кашемировый свитер. Одежда идеально сочетается с британским акцентом. Волосы волнами обрамляют лицо, а пахнет от парня свежевыстиранным бельем. Я качаю головой, разозлившись, что даже посмела предположить, будто он говорит правду.
– Давай начистоту! Ты либо сошел с ума, либо прикалываешься надо мной. К тому же ты прикасался ко мне. Зажимал рот. Ты не можешь быть привидением. Должно быть, это Лиззи решила так дурацки пошутить.
– Теперь понимаю, приходить сюда было ошибкой. – Он поднимается и идет к двери.
Я спрыгиваю с кровати и приземляюсь на мягкий белый ковер.
– Не думай, что…
Перед глазами плывут черные точки. Не стоило подниматься так быстро. Меня шатает…
– Саманта?
Тянусь к прикроватному столбику, но парень подхватывает меня под руку и помогает устоять.
– Ложись в кровать. Ты больна.
– Не указывай, что мне делать, – огрызаюсь на него с этим его акцентом, позволяя опустить себя на постель. – Я звоню в полицию.
– Не советую.
Парень направляется к двери, но не пытается взяться за ручку или открыть замок. Он просто шагает дальше и исчезает, проходя прямо сквозь дерево.
Глава 15
Бешеная колибри
В школьном автобусе я сажусь на темно-синее сиденье из кожзаменителя, Джексон опускается рядом. Одноклассники возбужденно гудят, разбиваясь по парам. Пятничная школьная экскурсия – что может быть лучше! Мистеру Уордуэллу не сразу удается вставить слово.
Когда класс с горем пополам размещается, автобус, покачиваясь, пускается в путь. Я ощупываю маленький пластырь на правой стороне лба.
– Болит? – спрашивает Джексон.
– Не особо. – Я вытаскиваю клубничный блеск и мажу им губы. – Больше унизительно, чем болезненно.
– Все говорят, что Лиззи наложила заклятье и ты в прямом смысле этого слова пролетела через весь коридор, врезаясь в шкафчики. В общем, Салем сходит с ума, что нам и так известно. – Он протягивает карамельку, но я отказываюсь.
Согласна, звучит безумно, и неделю назад я бы сама посмеялась. Но нельзя отрицать, что каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Лиззи, происходят странные вещи.
– На самом деле я просто эпично грохнулась.
– Да, не буду лгать, то еще невезение.
– Со мной всегда так.
– Слушай, серьезно, я и раньше видел, как Наследники ополчались против кого-нибудь. Не волнуйся, они скоро потеряют интерес. Наследники просто кайфуют, когда люди верят, будто они умеют колдовать. Ты стала идеальной целью для демонстрации.
– Возможно. Меня просто выбивает из колеи ерунда, творящаяся в доме, – говорю не подумав. Я только начинаю осваиваться в нашей дружбе и не готова рассказывать ему о камне или о том, что случилось сегодня ночью. Я сама еще ничего не понимаю. Это звучит безумно.
– Какая ерунда? – Улыбка Джексона исчезает.
– Послушайте все, – раздается голос мистера Уордуэлла из передней части автобуса. – Мы собираемся в Галлоуз-Хилл. Прежде чем мы выйдем, хочу, чтобы все поняли: вы должны оставаться в пределах обозначенной области. Иначе всю экскурсию вы проведете в этом автобусе.
Он выводит нас на парковку.
– Так что за ерунда творится у тебя в доме? – повторяет Джексон, когда мы идем по круглому, поросшему травой полю, окруженному небольшими холмами и кустарниками.
Я кидаю взгляд на Лиззи и Джона, идущих впереди группы.
– Потом расскажу.
– Как всем вам известно, – начинает мистер Уордуэлл, – когда в 1692 году жителей Салема обвинили в колдовстве, их приговорили к повешению. Колдовство было серьезным преступлением, караемым смертной казнью, и люди верили, что, убив человека, который умеет колдовать, они не позволят дьяволу обрести приют в их городах.
Суд назначил даты массовых повешений, а шерифу Корвину было поручено выбрать место для казни. Оно должно было располагаться за чертой города. Верите или нет, но в то время этот парк пролегал за территорией Салема. В назначенный день осужденным ведьмам связывали руки за спиной, сажали в повозки и везли на холм слева от меня. Поднимемся?
Мы идем следом за ним по пыльной тропинке на холм, заросший высокими деревьями. Подъем становится круче, дыхание мое учащается. Справа среди ветвей стоит темноволосый парень и наблюдает за нами. Я резко останавливаюсь, едва не теряя равновесие. С губ неосознанно слетает удивленный вскрик, я не успеваю сдержаться.
– Они просто пытаются тебя запугать. Не обращай внимания, – говорит Джексон, топча землю.
Я опускаю взгляд под ноги и успеваю заметить последний кусочек рисунка виселицы, нацарапанный на земле. «Мэзер» – виднеется над ним, пока Джексон не уничтожает ботинком и эту надпись. Очевидно, он думает, что это были Лиззи и Джон. Может быть, и так.
Я снова заглядываю в гущу деревьев, но темноволосого парня там уже нет. Он действительно был здесь или я настолько на взводе, что разум играет злые шутки?
– Не отставайте! – вопит мистер Уордуэлл.
Спустя еще минуту карабканья по практически вертикальному склону мы оказываемся на вершине холма. Как сюда могла заехать повозка, особенно с людьми?
– На этом самом месте и были повешены приговоренные ведьмы и колдуны, – говорит мистер Уордуэлл, окидывая взглядом группу. – Бриджит Бишоп, Сара Гуд, Сэмюэль Уордуэлл и многие, многие другие.
Я наклоняюсь ближе к Джексону и шепчу:
– Подожди-ка, мистер Уордуэлл тоже из ведьминского рода? – Неудивительно, что я ему не нравлюсь.
Джексон качает головой:
– Думаю, это просто совпадение. По поводу его фамилии год назад был какой-то скандал, но я уже ничего не помню.
Мистер Уордуэлл многозначительно смотрит на нас с Джексоном, мы делаем вид, что даже не пытались разговаривать.
– Не позвольте названию этого парка обмануть вас. В конце 1600-х годов еще не использовали виселицы[2]. Веревки просто закидывали на ветки высоких деревьев. Осужденные с петлей на шее стояли в повозке, которая уезжала из-под их ног.
Отвратительно.
– У вас есть время немного осмотреться. Никуда не уходите с холма. Встретимся здесь же через десять минут.
Джексон берет меня за руку. Его ладонь теплая и такая твердая по сравнению с моей. По всему телу разливается жар, а щеки пылают. Мы сворачиваем на узкую тропинку и отходим налево, в заросли деревьев.