Наталья вернулась в пустую квартиру на набережной Тухачевского. Сняв черный платок, она вошла в комнату, где еще утром стоял гроб деда.
Похороны прошли спокойно. Пришли друзья деда из областного Совета ветеранов войны, завода транспортного машиностроения и соседи. Всего собралось человек двадцать.
При погребении больших речей не произносили. Сказали, что дед прожил славную трудовую жизнь и пусть земля ему будет пухом.
Похоронили деда, как он и просил, на Северном кладбище. По его же просьбе на могиле поставили простой деревянный крест. Ветераны предлагали сделать памятник со звездочкой, но Наталья, помня наказ деда, настояла на кресте не православного, а католического типа.
Поминки провели в столовой завода, где дед проработал инженером-конструктором не менее двадцати лет. После поминального ужина Наталья простилась со всеми и одна пошла домой.
Личная жизнь ее как-то не складывалась. Отец и мать погибли в автомобильной катастрофе, когда ей было двенадцать лет, и дед заменил родителей. Ему тогда исполнилось ровно восемьдесят лет, но он был крепкий старик, не болел и смог обеспечить воспитание и обучение своей любимой внучки. Кроме пенсии старик подрабатывал чтением лекций по сопротивлению материалов и теоретической механике в университете, делал технические переводы документов на немецком языке. Во время войн и учебы он научился говорить по-немецки, а в последующие годы ходил на курсы немецкого языка и постоянно занимался в кружке при лютеранской кирхе.
Дед мастерски рассказывал сказки. Особенно сказки братьев Гримм: Бременские музыканты, Заяц и Ёж, Королёк, Дружба кошки и мышки, Волк и семеро козлят, Горшочек каши, Бабушка метелица, Мальчик-с-пальчик, Белоснежка и семь гномов, Соломинка, уголь и боб, Храбрый портной, Три брата, Король Дроздобород, Семеро храбрецов. Он весь преображался, показывал, как движется тот или иной герой сказки и заразительно смеялся над проделками храброго портняжки. Когда знаешь язык другой страны, то вполне естественно и проявление интереса и любви к культуре этого народа.
Самой любимой сказкой Натальи была сказка Король Дроздобород:
«Когда старый король, отец прекрасной королевны, увидел, что дочка его вовсе и не думает выбирать себе жениха, а только зря потешается над людьми, явившимися по его приглашению, он сильно разгневался и поклялся своей головой и короной, что выдаст ее замуж за первого попавшегося нищего, который постучится у ворот.
Прошло два дня. И вот под окнами дворца задребезжали струны, и какой-то бродячий музыкант затянул свою песенку. Пение стоило музыки, да и песня была из тех, что поются не ради веселья, а только для того, чтобы разжалобить слушателей и выпросить у них несколько грошей или кусок хлеба.
Но король прислушался и послал за музыкантом своих слуг.
– Впустите-ка его. Пусть войдет сюда! - сказал он.
Грязный, оборванный нищий робко вошел во дворец и пропел перед королем и королевной все, что знал и помнил. А потом низко поклонился и попросил милостиво наградить его не столько за умение, сколько за старание.
Король сказал:
– Какова работа, такова и плата. Мне так понравилось твое пение, братец, что я решил выдать за тебя замуж родную дочь.
Услышав эти слова, королевна в ужасе упала перед отцом на колени, но король даже не поглядел на нее.
– Ничего не поделаешь! - сказал он. - Я поклялся своей головой и короной, что отдам тебя за первого попавшегося нищего, и я сдержу свою клятву!»
Денег им на двоих хватало. Наталья окончила школу и по совету деда поступила в политехнический институт на отделение автоматики и программирования. Это, по мнению деда, была самая перспективная профессия и специальность.
После окончания института Наталья вышла замуж за однокурсника и переехала жить к родителям мужа. Но семейная жизнь сразу не заладилась. Родители мужа были против того, что невестка работала на заводе, и требовали, чтобы она перешла в торговлю. Как раз в эпоху перестройки квалифицированные инженеры стали никому не нужны и Наталья с мужем начала мотаться за границу в шоп-туры, привозя из Турции и Китая кожаный ширпотреб и хлопчатобумажные изделия, потребность в которых явственно ощущалась в России. Появились лишние деньги. Муж стал ходить по ресторанам в компании таких же "челноков", как и он. Увещевания Натальи о том, что надо откладывать деньги на квартиру, чтобы жить отдельно, ни к чему хорошему не привели. Тебе что, мои родители не нравятся? - кричал в пьяном запале муж. - Ты вообще бесприданница, - и начал распускать руки. Родители никогда пальцем не трогали Наталью. Правда, покойный отец иногда, шутя, имитировал, что дает ей подзатыльник, но на этом все наказания и заканчивались.
Дед был строгий, и одного его взгляда было достаточно, чтобы понять неправильность поведения. Мама, как и сейчас Наталья, была сиротой. Дочь свою любила и жалела.
С мужем Наталья развелась. Детей у них не было и оба они не сожалели о том, что расстались. Вероятно, и любви между ними горячей не было. После развода с мужем единственным родным человеком оставался дед.
Сидя на диване, Наталья подумала о том, что осталась одна, но жизнь продолжается. Она встала, навела порядок в гостиной и комнате деда. В комнате деда всегда был полный порядок. Пошла на кухню, поставила на плиту чайник и села в задумчивости за стол.
Дед не дожил нескольких дней до своего столетия. Бабушку она плохо помнила. Отца и мать знала мало. Зато деда она знала, как свои пять пальцев. Это точно. Круглый сирота. Образование церковно-приходское на общественные деньги, когда он нанимался по деревням работать пастухом. Молодым был призван в армию на первую мировую войну, но ушел с фронта, как и тысячи других солдат, не желавших воевать за интересы царя. Воевал в Красной Армии. Больших высот не достиг. Был ранен и уволен со службы. Самостоятельно вместе с бабушкой подготовились и сдали экзамены за среднюю школу. Оба поступили в высшие учебные заведения и успешно их окончили. После гражданской войны дед работал на заводах, выпускавших оружие для обороны. В Великую Отечественную войну он работником оборонного завода попал в окружение, воевал в партизанах, которые переправили его на Большую землю. С армией дошел до Кенигсберга. После войны поехал в Сибирь и устроился на завод транспортного машиностроения. И все.
Дед никогда не рассказывал о том, кто были его родители. Он сирота. Я сирота. Мама моя сирота. Дед, помнится, тоже говорил, что и бабушка была сиротой. Не семья, а просто сиротский дом какой-то. Но ведь должны же быть какие-то документы, рассказывающие о том, кто мы и откуда появились на этот свет.
Наталья выключила чайник и пошла в комнату деда. Все свои документы он держал в правом верхнем ящике старого комода и не любил, когда кто-то хотел открыть его личный ящик.
Ящик не был закрыт на ключ. Выдвинув ящик, Наталья увидела старую деревянную коробку из под гаванских сигар, отполированную до блеска прикосновениями рук. В коробке лежали старая красноармейская книжка деда, удостоверение личности офицера запаса, наградные документы. Наталья подержала в руках медали "За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.", "За взятие Кенигсберга", юбилейные медали в честь дня Победы и создания Вооруженных Сил СССР, два ордена Отечественной войны первой степени, знак "Отличник машиностроения СССР". Дед никогда не рассказывал, как он воевал, никогда не ходил на встречи ветеранов войны и не надевал свои награды.
Под коробкой лежал большой конверт, на котором ровным дедовским почерком было написано: "Моей любимой внучке Наталье. Вскрыть только после моей смерти".
Наталья с пакетом в руках прошла в большую комнату, где она спала и занималась, смотрела с дедом по вечерам телевизионные передачи или читала вместе с ним книги. Села за свой письменный стол, включила настольную лампу и открыла конверт.
В конверте лежала обыкновенная общая тетрадь в клеточку, девяносто шесть листов, обложки коленкоровые коричневого цвета, фабрика «Светоч» ЛПО «Бумага», цена 44 копейки. Тетрадь была полностью исписана почерком деда, а в некоторых местах аккуратно, с педантизмом деда, были вклеены фотографии и картинки из журналов.
Под обложкой лежали две сложенные бумаги. На первой было написано:
Характеристика
на заместителя Главного конструктора
завода транспортного машиностроения
Луконина Ивана Петровича
Луконин Иван Петрович работает на заводе транспортного машиностроения с марта 1947 года по настоящее время на инженерных должностях конструкторского бюро. Имеет высшее техническое образование, окончил Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана. Работал на инженерно-конструкторских должностях в оружейной, авиационной и танкостроительной отраслях. Активный участник гражданской и Великой Отечественной войны, участвовал в партизанском движении, награжден орденами и медалями СССР.
За время работы показал себя грамотным и инициативным специалистом, работающим над повышением своего идейного и профессионального уровня. Заочно окончил институт марксизма-ленинизма, по совместительству преподает технические дисциплины в политехническом институте, занимается переводами технической литературы с немецкого языка, которым овладел во время учебы в Высшем техническом училище, во время войны и в процессе активной самостоятельной работы с технической литературой. Награжден знаком «Отличник машиностроения СССР».
Делу КПСС и Советского правительства предан. Идеологически выдержан. Морально устойчив. Беспартийный, но с удовольствием посещает партийные собрания, на которых выступает с принципиальной критикой и вносит деловые предложения по интенсификации конструкторского труда. И.П. Луконин рассматривается райкомом КПСС как лучший представитель беспартийной интеллигенции, отвечающий требованиям примера для подражания. Участвует в профсоюзном движении, избран членом профсоюзного комитета завода.
С коллегами по работе поддерживает ровные дружеские отношения. Не конфликтен. Честен. Скромен в поведении. Пользуется огромным авторитетом среди специалистов профильных предприятий СССР.
Хороший семьянин. Стойко перенес смерть жены и гибель в автокатастрофе сына и невестки. Воспитывает дочь сына. Отличается исключительным вниманием и любовью к своим близким.
Администрация завода, партийный комитет и профсоюзный комитет завода транспортного машиностроения ходатайствуют о назначении Луконину Ивану Петровичу персональной пенсии союзного значения.
Директор завода
Председатель парткома
Председатель завкома
Подписи и печати должностных лиц.
Рядом лежала записка, написанная почерком бабушки на листочке из школьной тетради:
«Мой нежный и любимый Ванечка! Тебя не пускают ко мне по моей просьбе. Не хочу, чтобы в твоей памяти я запечатлелась худой и немощной, как смерть. Мы всегда с тобой будем такими, как в день нашей свадьбы. Береги Наташеньку. Твоя Катя.»
Записка бабушки сразу всколыхнула воспоминания о том, как им всем было тяжело, когда погибли ее родители. Как долго болела бабушка, как переживал потерю родственников дед, перенеся всю свою нежность на внучку.
Все, что накопилось за последние дни, вдруг со страшной силой вырвалось из Натальи. Бросившись на кровать, она в голос, по-бабьи, завыла, размазывая горькие слезы по лицу. Почти никогда не плакавшая женщина, воспитанная в спартанском духе, она через какое-то время почувствовала облегчение. Точно так же ощущает себя и природа, когда долго ходившие по небу черные тучи разражаются бурной и живительной грозой.
Полежав в кровати и упокоившись, Наталья снова взяла в руки тетрадь.
Прочитав первые строки, Наталья почувствовала, как тревожно забилось ее сердце. Ладони рук внезапно стали влажными. Встав и походив по комнате, Наталья вышла на кухню, налила чай в большую синюю чашку и медленно стала пить его, раздумывая над тем, стоит ли читать дальше то, что было написано ее дедом. В том, что ее дед никогда не был сумасшедшим, Наталья не сомневалась никогда. Но то, что она прочитала в первых строчках, говорило о совершенно другом.
"Здравствуй, моя любимая внучка Наташенька. Если ты читаешь эти строки, то я уже нахожусь на Северном кладбище. Над моей могилой стоит деревянный католический крест, не оскорбляющий мое вероисповедание. А ты читаешь мои записи и думаешь о том, что дед твой не в себе, но очень хорошо это скрывал от всех.
Дед твой всегда был в себе, но скрывал то, что ты можешь узнать только сейчас. Ты - баронесса Натали фон Гогенгхейм. И мое настоящее имя не Иван Петрович Луконин, а майор и барон Йохим-Альберт фон Гогенхейм. Твой дед и ты, мы оба, принадлежим к старинному прусскому роду Гогенхеймов. Твой отец тоже Гогенхейм, но он погиб, так и не узнав об этом.
Наш род известен еще с XIII века, когда к власти в Германии пришел король Рудольф I из династии Габсбургов. В периоды Реформации и Контрреформации в конце XVI века и Тридцатилетней войны в начале XVII века наши предки принадлежали к католической лиге. Во время междоусобной войны 1618 - 1648 годов мои предки потеряли все состояние и были вынуждены жить из милости владетельных князей, добывая средства на жизнь своим трудом, но поддерживая свое высокое дворянское достоинство.
С приходом к власти в Пруссии короля Фридриха Великого мои предки продвинулись на военной службе, участвуя в походах за объединение Германии и возвращение германских земель, находящихся под протекторатом Франции.
На нашу Родину, Пруссию, выпало много испытаний. Здесь и реформы по ограничению власти владетельных баронов, которые проводили господа Штейн, Гарденберг, Шарнхорст, Гумбольдт, отмена крепостного права, свобода ремесел, городское самоуправление, равенство перед законом, всеобщая воинская обязанность.
С приходом к власти премьер-министра Отто фон Бисмарка Пруссия еще более укрепила свои позиции, отторгнув у Дании Шлезвиг-Гольштейн. Во время франко-прусской войны мы вернули себе Эльзас и Лотарингию. Северо-германский союз стал основой новой Германии, с которым вскоре объединились южно-германские государства, образовав Германскую империю. Король Пруссии Вильгельм I был провозглашен германским императором. В 1890 году другой император Вильгельм II отправил Бисмарка в отставку, а через пять лет родился я, чтобы участвовать во всех войнах, в которых участвовала Германия.
Мой отец, твой прадед, полковник Альберт фон Гогенхейм, был уже в солидном возрасте, когда родились я и мой младший брат. Наш старший брат геройски погиб во время франко-прусской войны, и мы с братом были утешением для моих стареющих родителей.
Наше родовое имение находилось на северо-востоке Пруссии, между Мемелем и Прейсиш-Эйлау, практически на самой границе с Россией. Традиционно все фон Гогенхеймы служили в армии и в военизированных формированиях, в том числе и в пограничной страже.
Граница того времени ничем не напоминала современные границы Советского Союза и стран социалистического лагеря. Люди в приграничной полосе свободно передвигались через границу, производили обмен продовольственными товарами, покупали необходимые хозяйственные мелочи, ходили в гости друг к другу. Проверкам подвергались лишь те иностранцы, кто переезжал через границу и ехал по каким-то целям вглубь Германии или из Германии в Россию и вез большое количество товаров. Пограничные начальники часто посещали друг друга в неофициальном порядке.
Я подолгу гостил у моего дяди, младшего брата отца, майора Фридриха фон Гогенхейма, начальника пограничного поста. Вместе с моим двоюродным братом Вилли мы с дядей ездили в гости к начальнику русского пограничного поста ротмистру фон Залевски. В то время очень много Прибалтийских немцев служили в российской армии и считали себя русскими по рождению. Мой дядя сносно владел русским языком и поощрял, чтобы мы с Вилли тоже учились этому языку.
Мы играли с детьми господина Залевски и детьми других офицеров. В процессе игры с помощью наших родителей мы легко овладевали языками, и русским, и немецким.
Мне и Вилли очень нравилась Эвелина Залевски. Мы по-рыцарски ухаживали, вызывая улыбки взрослых. Однажды во время игры Эвелина сказала, что она позволит поцеловать себя в щечку тому, кто победит в рыцарском турнире за честь носить ее платочек и защищать всегда и везде. Желая показать себя достойными рыцарями, мы с Вилли устроили боксерский поединок, во время которого он достаточно сильно ударил меня в глаз, а я разбил ему нос до крови. Остановившись друг против друга, мы думали о том, а стоит ли эта курносая девчонка того, чтобы два представителя старого дворянского рода как простолюдины колотили друг друга кулаками. Взявшись за руки мы пошли к реке умываться, не обращая никакого внимания на Эвелину. Когда мы немного привели себя в порядок, она сама подошла к нам и поцеловала каждого в щеку. На расспросы взрослых, что же случилось, мы молчали, получив наказание от своих отцов. Тайну нашего поединка мы сохранили на всю жизнь.
Уже в четырнадцать лет я помогал дяде Фридриху общаться с русскими, проезжающими через его пост. Дядя Фридрих говорил моему отцу, что у меня прекрасная память, способность к иностранным языкам и будут хорошие перспективы для продвижения на службе. Моему отцу это было очень приятно слышать, но вслух он говорил, что я недостаточно организован и у меня отсутствуют необходимые качества, чтобы стать настоящим прусским офицером.
Привитие этих качеств заключалось в ежедневном раннем подъеме, утреннем туалете, гимнастических занятиях по системе господина Мюллера, пробежках по дорожкам усадьбы, обтирании холодной водой, легком завтраке и обязательном физическом труде по наведению порядка в усадьбе. У нас были слуги, но я в полную силу помогал нашему садовнику выкапывать и пересаживать кусты, подрезать деревья, убирать снег на дорожках. По настоянию отца я одевался довольно легко, чтобы согревать себя физическими движениями. Отцовские занятия со мной позволили мне стать закаленным молодым человеком, хорошо окончившим среднюю школу.
Мой отец был убежденным сторонником Отто фон Бисмарка и много рассказывал мне о нем. При Бисмарке отношения между Россией и Германией оставались такими, какими они должны были быть всегда - мир и сотрудничество. Отец всегда повторял, что Бисмарк был сторонником учета взаимных интересов России и Германии. Противником канцлера Бисмарка был начальник германского генерального штаба генерал фон Вальдерзее. Он и его сторонники убеждали всех в том, что российско-французское сближение опасно для Германии и требовали нападения на Россию, пока Россия не напала на Германию. Рассказывая об этом, отец всегда поднимал палец вверх и патетически повторял слова Бисмарка: "Пока я министр, я не разрешу "профилактической" войны с Россией".
Отец рассказывал, что российский царизм является врагом всех народов и угнетателем демократии. Россия мешает Германии установить свое господствующее положение в Европе, а также на Ближнем Востоке и в арабском мире.
Славянство, - говорил он, - является неполноценным по сравнению с высокоразвитым западным миром. Идеи панславизма, проповедуемые влиятельными российскими государственными деятелями, несут опасность западной цивилизации. Поэтому Германии выпала историческая миссия остановить панславизм в своем движении на Запад.
Это я воспринимал как аксиомы, не требующие никаких разъяснений.
У меня никогда не возникало сомнений в том, кем я буду после окончания школы. Только офицером. В 1914 году мой отец надел свой парадный мундир, и я вместе с ним поехал в город Прейсиш-Эйлау, где находилось юнкерское пехотное училище. Прейсиш-Эйлау был боевым городом. Еще в 1807 году русско-прусские войска под командованием русского генерала Леонтия Беннигсена сражались с войсками Наполеона Бонапарта.
Начальник училища приказал устроить для меня экзамен по всем предметам, и я был принят в число юнкеров до начала учебного курса.
В этом же году началась война, и потребность в офицерах увеличилась. В училище я узнал, что самым главным должностным лицом в немецкой армии является фельдфебель. Отец родной и мать родная на все время учебы в училище. Моя уверенность в моей хорошей военной подготовке развеялась в прах и пыль, когда я появился на плацу с винтовкой и снаряжением, весившим столько, сколько я поднимать не мог. Мы маршировали по плацу днем и ночью, в зной и в стужу. Зимы в восточной Пруссии примерно такие же, как и в России. Плац имел свой подогрев и был сухим круглый год. Асфальт был так прибит сапогами юнкеров, что, наверное, превратился в алмаз, и его не смогли бы разрезать никакие инструменты.
После последней войны Прейсиш-Эйлау переименовали в Багратионовск. Мое училище, которое после 1933 года находилось в ведении рейхсфюрера СС Гиммлера, передали в ведение советского рейхсфюрера Берии и там стали учиться будущие офицеры-пограничники. Систему отопления плаца сломали. Русские кадеты по утрам лопатами чистили снег и скользили на льду во время строевых занятий.
Физическая подготовка выматывала нас. Переползания и перебежки пачкали и рвали нашу форму, но мы должны были содержать ее в порядке и на следующие занятия приходить опрятно одетыми. Офицеры-преподаватели имели солидный военный стаж. Работа преподавателем была почетным назначением, открывающим путь по командной или штабной линии. Преподавание вели отличившиеся в боях офицеры, награжденные орденом Железного креста, а наш преподаватель тактики капитан Весков был награжден орденом "Пур ле мерит", у которого концы темно-синего мальтийского креста соединяли четыре золотых орла. Такой крест был редкостью даже у генералов. Кавалерам этого ордена выстраивали почетный караул по их прибытию в любую воинскую часть. Фронтовики больше занимались с нами тактикой, не отрицая влияния строевой подготовки на командирские качества будущего офицера.
Через три года в апреле 1917 года мы были выпущены лейтенантами в действующую армию. Германия вела войну на два фронта. После неудачной для нас битвы на Марне война на Западном фронте перешла в позиционную фазу, сопровождающуюся артиллерийскими обстрелами с обеих сторон и вылазками разведчиков.
На Восточном фронте много шума наделало наступление армии Брусилова в 1916 году. В результате наступления русскими была захвачена территория более чем в 25000 квадратных километров, взято в плен свыше четырехсот тысяч солдат и почти десять тысяч офицеров. Об этом наступлении нам говорили осторожно, но строевые офицеры расценивали это как постоянное возрастание военной мощи России.
В феврале 1917 года в России произошла революция, русский царь отрекся от престола, а его армия ждала, что будет подписан мир, и все пойдут домой. Это было на руку Германии, которая смогла бы сосредоточить все свои военные усилия на войсках Антанты и победоносно завершить войну.
Когда я получил предписание явиться во Второй отдел германского Генштаба, между мной и моими товарищами, получившими назначение в действующую армию, пролегла полоса отчуждения. Меня и так называли бароном сыновья интеллигенции и зажиточных лавочников, а назначение в Берлин еще раз подтвердило, что я "белая кость". Мой отец тоже был удивлен моим назначением, но сказал, что командование лучше знает, где использовать того или иного офицера.
В новенькой лейтенантской форме я приехал в Берлин и явился в огромное здание Генерального штаба. Фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерала Эриха фон Людендорфа, командовавших нашими Вооруженными Силами, я видел только на фотографиях и в кинохронике, которую показывали в кинотеатрах Прейсиш-Эйлау. Здесь я увидел их выходящими из здания Генерального штаба и садившихся в огромную машину, сверкающую на солнце черным лаком.
Дежурный офицер прочитал мое предписание и куда-то позвонил. Прибывший капитан отвел меня во Второй отдел. Сразу же по прибытию я был представлен начальнику отдела полковнику Вальтеру Николаи.
Зайдя в кабинет, я по-строевому отрапортовал о прибытии. Полковник подошел ко мне и долго всматривался в мое лицо. Спросил, как здоровье моего отца и моего дяди, каким делом, полезным для Германии, я хотел бы заняться.
Я не знал, какое полезное дело для Германии я мог сделать, но я умел командовать людьми и ответил, что готов немедленно отправиться на фронт и принять в командование взвод, чтобы отстаивать интересы Германии.
– А если тебя там убьют? - спросил полковник.
– Я готов погибнуть за императора и Германию, - отрапортовал я.
– И вам, господин лейтенант, не будет жаль того, что вы так мало сделали для Германии? - снова спросил меня полковник Николаи.
– Да, но моя смерть не останется незамеченной для противника, - снова отрапортовал я.
– Не кричите вы так, - спокойно сказал Николаи, - а что вы скажете на то, если мы вам предложим работу, которая нанесет огромнейший урон противнику, и вы будете живы, но никто не будет знать о том, что именно вы проделали эту работу?
– Я готов выполнить любой приказ на благо Германии, - снова отрапортовал я.
– А как вы себе представите, если мы сейчас отдадим приказ по армии, что вы смертью героя погибли на фронте, и ваши родные будут считать вас мертвым? - снова спросил Николаи.
Этот вопрос поставил меня в тупик.
– Если вы готовы пожертвовать собой во имя Германии, то почему вы не можете пожертвовать своими родными во имя великого дела? - снова задал вопрос Николаи.
– Я готов сделать все, но своими родными я не буду жертвовать, - твердо ответил я.
– Очень хорошо, - сказал Николаи, - мы знаем о вас и о ваших родных все и хотим предложить вам работу, во имя которой вы на какое-то время исчезнете из Германии. Ваши родные будут знать, что вы находитесь в заграничной командировке, а мы будем помогать им материально. В работе вам потребуется знание русского языка. Я вижу, что вы согласны способствовать победе Германии, но вам еще придется много учиться, чтобы вы смогли выполнить возложенную на вас высокую миссию.
Какое-то недоброе предчувствие было у меня на душе, но я сказал, что готов выполнить любое задание на благо Великой Германии. Мне показалось, что полковник Николаи не зря упомянул моего дядю Фридриха. Вероятно, что своим назначением я обязан именно ему и его рекомендациям.
Пришедший со мной капитан проводил меня к выходу из здания Генштаба и рассказал, куда я должен явиться. Ваши вещи будут доставлены туда позднее, - сказал мне капитан.
Придерживая левой рукой длинную саблю, я шел по Унтер-дер-Линден, вдыхая аромат расцветающих лип, четко козыряя всем офицерам, встречавшимся мне по пути.
По указанному мне адресу я прибыл в небольшую гостиницу. Постучал в номер тридцать два. Дверь мне открыл пожилой господин с черными закрученными усами и пригласил войти в номер. Господин представился мне как майор Мюллер. Раскрыв шкаф, майор сообщил, что здесь находится одежда, сшитая по моим меркам, и предложил переодеться в нее.
– Ваш мундир будет дожидаться здесь, - сказал он без улыбки, - и перестаньте тянуться по струнке, на какое-то время забудьте, что вы офицер.
После того как я переоделся, майор Мюллер обратился ко мне на чистейшем русском языке и сказал, что отныне мы будем разговаривать только по-русски. С сожалением поглядев на свою форму с лейтенантскими погонами, висевшую в шкафу, мы вышли из номера и сели в небольшой "Мерседес", который доставил нас в пригород Берлина, на одну из вилл, то там, то здесь видневшихся в лесопосадках.
На вилле нас ждал пожилой человек, лет шестидесяти, внешне напоминающий учителя или врача. По-русски он говорил как настоящий русский. По-немецки - как настоящий шваб. Мне он представился как Густав. С вами мы будем видеться очень часто, - сказал Густав, - а господин Мюллер присоединится к нам позже.
Густав предложил говорить только по-русски, попросил рассказать о себе; сказал, что наиболее лестные характеристики на меня дал мой дядя Фридрих, уже подполковник, который работал в каком-то военном ведомстве, и, как мне кажется, в том же, в котором начал работать и я.
В процессе разговора Густав сообщил, что командование планирует поручить мне весьма серьезное задание, очень высокой секретности и большой сложности, о котором я могу узнать, только дав подписку о сохранении в тайне всего того, что мне станет известно. И протянул лист бумаги. На бумаге типографским способом было отпечатано, что я, лейтенант барон Йохим-Альберт фон Гогенхейм, являясь сотрудником Второго отдела Генерального штаба рейхсвера, обязуюсь выполнять все даваемые мне задания и сохранять в строжайшей тайне все сведения, которые станут мне известными по роду моей службы. Я прочитал и расписался.
Удовлетворенно прочитав подписанный мною документ, Густав рассказал о том, чем мне предстоит заниматься во Втором отделе:
– Ваша задача, молодой человек, будет заключаться в выполнении специальных заданий на территории нашего главного противника - России. Я не буду делать секрета из того, что мы изучаем вас с того времени, когда вы гостили у своего дяди и общались с жителями русского приграничного городка, легко усваивая русский язык. Ваш дядя, подполковник фон Гогенхэйм, наш давний сотрудник, рекомендовал вас на эту работу, точно оценив ваши деловые качества. Учеба в военном училище позволила вам войти в состав офицерского корпуса Великой Германии и встать в один ряд с прославленными германскими рыцарями.
Вы пока мало представляете то, о чем я вам говорю. Данный вам в училище курс войсковой разведки путем наблюдения на поле боя, захвата военнопленных для дачи показаний - это самое элементарное в нашей работе. Знать противника изнутри, уметь влиять на ситуацию в нужном нам направлении - вот высшая музыка разведки.
В течение сравнительно короткого времени мы будем заниматься изучением обстановки, в которой вам придется работать. Вы должны вжиться в тот образ, который придется принять на длительное время. Периодически мы будем "вытаскивать" вас в Германию для свиданий с вашими родственниками, получения инструкций, обучения новым методам работы, отдыха. Помните, что Германия будет гордиться вами, называя вас рыцарем плаща и кинжала, хотя прибегать к кинжалу не придется. Если все же придется воспользоваться оружием, то ваша карьера разведчика будет считаться законченной. А сейчас мы перейдем к занятию, которое является, пожалуй, самым опасным в вашей будущей работе.
С этими словами Густав встал и пригласил пройти в соседнюю комнату, в которой кто-то уже звякал посудой, и откуда доносились аппетитные запахи.
В комнате стоял круглый стол, сервированный на двух человек. Каждая тарелочка стояла на подтарельнике, рядками были выложены разнокалиберные вилки и ножи. Перед тарелками стояли хрустальные рюмки и фужеры с узорами и без узоров. На столе в закусочных тарелочках лежали соленые огурцы, порезанные кружочками, соленые грибы, маринованные томаты, нарезанная копченая колбаса, отварная телятина, отварные языки, жареная до красной корочки рыба, копченая осетрина, в вазочках в виде раковин - красная и черная икра, переложенные кусочками сливочного масла. В хрустальном графине разноцветными искрами в электрическом цвете переливалась водка, в другом - янтарно-рубиновым цветом отсвечивал коньяк. Такое в Германии могло только присниться, но не быть увиденным, если ты не являешься владельцем состояния в несколько миллионов марок.
Я остановился, пораженный увиденным изобилием, и обильная слюна плотно забила рот. Я не мог ничего сказать и только вопросительно смотрел на Густава.
– Не удивляйся, мой мальчик, это обычный набор блюд для человека среднего достатка в России. Это не черный хлеб с тонким слоем маргарина и жидкого яблочного повидла, которые являются обычными в большинстве германских семей и даже в военном училище, которое ты только что окончил. Так живет практически вся Россия. Несколько похуже живут бедные слои населения, но это очень богатая страна, которая не хочет сотрудничать с Германией, несмотря на то, что свергнутого в России императора связывали родственные узы с кайзером Великой Германии. При таком изобилии в России, русские обыкновенные свиньи, в чем ты сможешь убедиться сам, сидя с ними за столом. Ты должен усвоить их привычки и быть своим как в образованной среде, так и среди простого народа. А сейчас, мой мальчик, садись за стол и делай все в точности, как я.
Густав сел за стол, ловко постелил белоснежную салфетку себе на колени, положил в тарелку несколько кусочков колбасы, соленых огурцов и грибов, которые назывались "маслята" и которые очень трудно поддеть на вилку. Из графинчика налил себе и мне по рюмке водки. Приподняв рюмку, посмотрел мне в глаза и залпом выпил, понюхал кусочек черного хлеба, степенно закусил колечком огурца, кусочком колбасы и грибочком. Я попробовал сделать также, но у меня сразу обожгло рот, и я бросился запивать водку водой. Затем я взял два кусочка колбасы и с помощью вилки и ножа начал их степенно кушать.
Густав, самодовольно улыбаясь, сказал:
– Обрати на себя внимание, мой мальчик, ты сразу показал, что ты живешь в стране с европейской культурой и не можешь пить водку, как ее принято пить в нормальном русском обществе. Даже в низах водку пьют не для того, чтобы опьянеть быстро, а пьют по какому-либо поводу. Потому что выпивка без повода - это уже болезнь, пьянство. Прежде чем выпить рюмку водки, нужно выдохнуть воздух, затем выпить одним глотком. После этого нужно понюхать ржаной хлеб, который отбивает запах и дает почувствовать вкус водки. Водка имеет вкус горечи, приятный только для ценителей этого напитка. Поэтому, кто в России пьет много, про того говорят, что он пьет "горькую". Закусить лучше чем-нибудь соленым, например огурцом или грибами и чем-нибудь мясным или рыбным, колбасой, жареной или отварной рыбой, картофелем. А ковырять вилочкой и ножиком кусочек колбаски, это все равно, что сразу перейти на немецкий язык и сказать, кто ты такой.
И мы с Густавом повторили. Вторая рюмка была намного приятнее первой, создав некоторое чувство эйфории во всем теле и в моем настроении. Я был настроен благодушно. Густав казался мне таким милым в обращении и приятным товарищем, что я был бесконечно рад, что попал именно во Второй отдел, и мне придется работать вместе с такими замечательными людьми. Потом было подано кушанье из теста и мяса, которое называлось пельмени и которые я уже пробовал в детстве. Под них водка шла еще приятнее. В тарелку с пельменями я по примеру Густава добавил перца, масла, каждый пельмень я опускал в тарелочку с разведенным уксусом. Потом мы пили за кайзера, за полковника Вальтера Николаи, за моих родителей, за успехи в моей службе и еще Бог знает за что.
Чем закончилось застолье, я не знаю, но утром я проснулся со страшной головной болью и сухостью во рту. Все тело болело, а сердце стучало так, что стук отдавался в голове. Рядом со мной сидел Густав и улыбался. Я выпил из стакана что-то светло-зеленое, отдававшее укропом и какими-то специями, и мне стало лучше.
– Вот мы и провели первое занятие, из которого мы сделаем вывод о том, что ты не умеешь пить спиртное и не можешь контролировать себя в пьяном виде. Первое, что мы сделали, это опохмелили тебя. Ты выпил огуречный рассол, который снимает интоксикацию организма от продуктов переработки алкоголя. При сильной интоксикации можно выпить немного водки и хорошо закусить. В отдельных случаях можно выпить стакан воды с добавлением аммиака, который в аптеке продается как нашатырный спирт. Затем надо принять холодный и горячий душ или растереть тело мокрым жестким полотенцем, чтобы усилить кровообращение в организме, энергично подвигаться, выпить крепкого чая с лимоном или лимонной кислотой, поесть горячего супа, лучше всего для этих целей подходит русский борщ из квашеной капусты. Для того, чтобы не пьянеть, необходимо хорошо закусывать, а, если есть возможность, то съесть что-нибудь жирное перед употреблением спиртного. Желательно не смешивать спиртные напитки, а если приходится это делать, то следовать русской поговорке: "Вино на пиво - это диво. Пиво на вино - дерьмо". Всегда нужно соблюдать шкалу градусов. Градусы должны идти по возрастающей, но не по убывающей. После пива можно пить вино, после вина - водку или коньяк. Но ни в коем случае не наоборот. Иначе будет очень трудно контролировать свое поведение рядом с другими людьми.
Неделя прошла как во сне. С утра опохмел, душеспасительные беседы с Густавом, разбиравшим по косточкам мое поведение, вечером пьянка. Правда изысканность первого стола сменилась скромностью закусок военного времени и обилием русской водки, из которой более лучшей мне казались смирновская и анисовая, имевшая специфический вкус и запах, и от них по утрам не болела голова.
К концу недели, следуя наставлениям Густава, я не так сильно хмелел и более связно поддерживал разговор, обходя ответы на вопросы, почему я пошел работать во Второй отдел.
В воскресенье мне был предоставлен выходной, без застолий и пьяных бесед. Густав был доволен тем, как я вел себя за столом, и что у меня нет тяги к употреблению водки и коньяка.
На следующий день Густав прочитал мне довольно подробную лекцию об истории и деятельности немецкой разведки и контрразведки нашего главного противника - России. Я конспективно, по памяти, попытаюсь изложить тебе то, что мне удалось запомнить, а память моя, несмотря на мой возраст, провалами не страдает, а, если и страдает, то в тех местах, которые относятся к конкретным людям, чтобы, не дай Бог, не повредить жизни их самих и их родных и близких.
Создание немецкой разведки относится к XIX веку. В середине этого века весь европейский континент походил на растревоженный улей. Карл Маркс опубликовал "Коммунистический манифест". Во Франции революционеры свергли “гражданского короля” Луи Филиппа. В германских княжествах не утихали споры об объединении. Пруссия готовилась к войне с Австрией и могла возглавить процесс создания единого немецкого государства и образования, таким образом, самой мощной в Европе военной державы. Для ведения войны у Пруссии имелись сильная армия и отличные разведслужбы.
Пруссия с созданием своего первого постоянного Генерального штаба получила возможность учредить и постоянную разведывательную службу. Непрерывный характер работы планировщиков Генштаба обозначил необходимость в налаживании военной разведки современного типа, которая поставляла бы не только данные о вражеской армии и обстановке на поле боя, но также обо всей стране противника: сети ее железных дорог, оборонной промышленности, военных планах и разработке новых видов оружия.
Детальное знание сети железных дорог, например, позволяло на ранней стадии обнаруживать начало мобилизации и оценивать ее сроки. Информацию об оборонной промышленности несложно было представить в виде данных по количеству и качеству вооружений, которые могут быть задействованы противником на полях войны.
Помимо централизованного органа управления вооруженными силами Пруссия учредила и постоянную гражданскую службу внешней разведки. Ее основателем был Вильгельм Штибер, начинавший свою карьеру агентом-провокатором, действовавшим против революционных радикалов и социалистов (выполняя одно из заданий, он отправился в Лондон, чтобы следить за Карлом Марксом), а впоследствии ставший руководителем самой крупной агентурной сети в Европе. Пока Штибер занимался организацией работы своего Центрального разведывательного бюро и готовил акции шпионажа против Австрии, начальник прусского Генерального штаба граф Гельмут фон Мольтке в рамках подготовки к войне учредил в 1866 году временное военное разведывательное бюро, которое должно было добывать сведения об австрийских военных планах.
Штибер также основал в прусской армии службу контрразведки - полевую жандармерию.
Активно используя данные военной и политической разведки (последние поставляли шпионы Штибера), Мольтке за семь недель сокрушил австрийцев. Этот успех сделал из него убежденного сторонника идеи создания постоянной разведывательной службы.
Следующей мишенью для Штибера стала Франция, на территории которой он привлек к сотрудничеству тысячи агентов, включая проституток. Использование секса для шантажа и получения нужной информации стало распространенной практикой Штибера.
Прусский премьер Отто фон Бисмарк вовлек Францию в войну в 1870 году при помощи интриг и провокаций: с одной стороны, он убедил немцев в том, что Франция угрожает прусскому суверенитету и независимости, с другой - убедил французов в том, что король Вильгельм Прусский оскорбил французского посла. Бисмарк полагал, что германские княжества примут участие в войне с Францией на стороне Пруссии, и в итоге это приведет к созданию единой Германии с самой мощной в Европе армией. Во франко-прусской войне Мольтке вновь показал себя гениальным стратегом, но он не добился бы таких успехов без сведений разведки, которые ему поставлял Штибер. К сожалению, генералы традиционно склонны считать, что это они и только они выигрывают войны, поэтому в хрониках побед Мольтке нет упоминаний ни о Штибере, ни о его людях.
– Поэтому и о нас, мой мальчик, - подчеркивал Густав, - никогда не вспоминают в случае успеха, но сваливают на нас всю вину за неудачи.
Российская контрразведка начинается с 1903 года. Поскольку иностранные шпионы в то время в большей степени "донимали" российское военное ведомство, то именно оно и выступило с инициативой создания специального органа контрразведки.
Канцелярия Военно-ученого комитета Главного штаба Военного министерства подготовила проект, министр генерал-адъютант А. Н. Куропаткин доложил о нем Николаю II 20 января 1903 года. Предлагалось учредить особый орган, ведавший розыском иностранных шпионов и изменников, назвав его "разведочное отделение". Деятельность этого органа должна была заключаться в установлении негласного надзора за обыкновенными путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктами лиц, состоящих на государственной службе и занимающихся преступной деятельностью, и связующими звеньями между ними - иногда целый ряд агентов, посредников в передаче сведений.
Должность начальника разведочного отделения с целью обеспечения конспирации официально именовалась "состоящий в распоряжении начальника Главного Штаба". Первым начальником отделения стал ротмистр Владимир Николаевич Лавров, переведенный на службу в военное ведомство с должности начальника Тифлисского охранного отделения - профессиональный "сыскарь", хваткий и умевший вести тайный розыск.
Мы знали, что в 1903 году русские следили за австро-венгерским военным агентом князем Готфридом Гогенлоэ-Шиллингсфюрстом, германским военным агентом бароном фон Лютвицем, японским военным агентом подполковником Мотоиро Акаши. А за десять работы они арестовали и передали в суд дела на 154 человек, заподозренных в шпионаже.
Россия сумела заблаговременно приступить к созданию системы органов контрразведки. В этом отношении Германия отстала от России на три-четыре года, создав систему собственной контрразведки только в ходе войны, к тому же скопировав её с российской контрразведки.
России удалось установить центр немецкой разведки под прикрытием фирмы "Кунст и Альберс", которая имела свои конторы в Петрограде, Москве, Одессе, Ревеле, Варшаве и отделения во Владивостоке, Благовещенске, Николаевске-на-Амуре, Николаевске-Уссурийском, на Сахалине. Была прикрыта деятельность фирмы "Зингер", сотрудники которой, распространявшие швейные машины, получали от немецких разведорганов летом 1914 года задание сообщать за вознаграждение сведения, касающиеся российских вооруженных сил.
В самом Петрограде контрразведка контролировала подрывную деятельность почти двадцати немецких добровольных обществ. Было выявлено четырнадцать японских обществ, использовавшихся в разведывательных целях, каждое из которых имело в различных городах от одного до восьми отделений. ГУГШ располагало также данными, что неприятельские разведки стремились создать позиции в Императорском Российском автомобильном обществе и в Императорском яхт-клубе, членами которых состояли многие члены правящего дома и лица, занимавшие особо важное служебное или общественное положение.
Контрразведка заранее готовила удар по германской и австрийской разведкам в случае войны. С объявлением мобилизации были произведены аресты явных агентов противника, а подозреваемые лица высланы во внутренние районы. Совместно с военной администрацией и Департаментом полиции только в Томскую, Енисейскую и Иркутскую губернии было выслано свыше четырех тысяч человек. С началом войны были интернированы сотрудники посольств и консульств, ликвидированы представительства фирм государств, находившихся в состоянии войны с Россией.
Конечно, на слух это запомнить очень трудно, но мне пришлось читать справки по этим вопросам, впрягая в работу зрительную и механическую память.
Так что, Наташенька, я горжусь тем, что моя память не подводит меня. Свои записки я сверял с опубликованными данными архивов и, как видишь, мне не пришлось что-то исправлять в моих записках.
Прочитанная мне лекция показывала, что мне придется встретиться с достаточно серьезным противником, от которого не приходилось ждать снисхождения.
Незаметно летели недели, заполненные изучением России, экономической и политической ситуации в ней, фотографии, криптографии, автотехники, русских газет, уставов русской армии, правил ношения и ношением русской солдатской формы, наматыванием каких-то обмоток вместо голенищ сапог (такие я видел на военнослужащих австро-венгерской армии), курением отвратительного табака-махорки без помощи трубки, папиросных гильз, а при помощи газетной бумаги. От сворачивания огромных кульков, которые Густав называл "козьими ножками", я перешел к сворачиванию почти нормальных сигарет, заклеивая бумагу слюной. Указательный и большой палец левой руки, ногти на них пожелтели от никотина. На зубах появился серый оттенок, так как моя зубная щетка куда-то таинственным образом исчезла.
Приходящие преподаватели учили меня готовить растворы симпатических чернил на основе фенолфталеина и писать ими на бумаге. Затем на этой же бумаге поверх я писал обычные письма. Далее следовало приготовить щелочной раствор из подручных предметов, например мыльный раствор или раствор пепла из печки, и проявить ранее написанные тексты, чтобы определить, какие мною были сделаны ошибки.
Фенолфталеин был очень удобным изобретением. Он выпускался в таблетках и использовался в качестве слабительного средства под названием пурген. Кто бы мог подумать, что человек, страдающий запорами, является шпионом.
Очень интересной, но хлопотливой оказалась фотография. Обращению с фотоаппаратом я научился быстро. Обучение производилось на немецком фотоаппарате "Сонет" фирмы "Контесса Неттели" выпуска 1910 года, который являлся наиболее надежным и компактным в то время. Для фотографирования использовались пластинки размером 4,5х6,0 см. Вставить в фотоаппарат пластинку, взвести затвор, установить диафрагму, выдержку, навести фотоаппарат на объект и нажать на кнопку сможет даже и обезьяна. Самое главное, это уметь, чтобы из темной фотопластинки получилась фотография на бумаге. С этим пришлось повозиться в темноте при свете красного фонаря. В заключение курса фотографии я тренировался с английским фотоаппаратом "Тика", который внешне представляет собой большие позолоченные карманные часы. Там, где находится ручка подзаводки часов, встроен объектив с постоянным фокусным расстоянием, закрываемый крышкой на цепочке, чтобы не потерять. В фотоаппарат вставлялась пленка шириной 16 миллиметров. На боковой стенке "часов" находились рычаг взведения затвора и спусковая кнопка. Фотографировать надо так же, как стрелять из пистолета, не прицеливаясь. Это была самая современнейшая техника того времени.
Криптограф учил меня составлению шифров, начиная с простейших и заканчивая цифровыми, где цифры указывали положение той или иной буквы в ключевой книге. Книга может быть любой и, не зная, какая это книга, шифр расшифровать практически невозможно. Но и книги должны быть совершенно одинаковы, одного издательства и одного издания, иначе читающий может прочитать совсем не то, что ему хотели написать. Немецкая разведка тогда только-только начинала вводить шифровальные блокноты и меня просто ознакомили с тем фактом, что они есть, и показали принципы их использования
Учили меня и управлению автомобилями. Тренировался я на американском автомобиле "Форд-Т" выпуска 1912 года. Самая массовая автомашина того времени. Как я узнал недавно, всего было изготовлено свыше 15 миллионов таких машин. Естественно, такие автомашины были и в России. Ездила машина очень быстро со скоростью до 65 километров в час. Изучал и русский автомобиль "Руссо-Балт" выпуска 1912 года, выпускавшийся Русско-Балтийским вагонным заводом в городе Риге. Машины практически однотипные. На "Форде-Т" переключение передач осуществляется педалью, а на "Руссо-Балте" при помощи рычага. Навыки вождения, полученные в спецшколе, сохранились у меня на всю жизнь. Так же, как и навыки в фотографии. Техника постоянно совершенствовалась, а принципы фотографии оставались такими же.
Густав учил меня рытью окопов маленькой русской лопаткой, изготовленной из хорошей стали на тульском оружейном заводе, что удостоверялось клеймом завода и двуглавым российским орлом. Этой лопаткой можно было не только рыть землю, но и при необходимости рубить дрова для костра, резать хлеб и мясо и использовать как оружие для рукопашного боя.
Я собирал и разбирал винтовку образца 1891 года системы капитана Мосина, которая была лучше винтовки системы Маузера, хотя и грубее сделана. Один словом, я учился как простой солдат русской армии, который должен знать устройство винтовки, уметь стрелять из нее, уметь укладывать вещи в вещевой мешок, носить шинель, фуражку, знать всех членов императорской фамилии, и знать, кто есть такой русский солдат - защитник царя и отечества от врагов внешних и внутренних.
Густав часто беседовал со мной по содержанию прочитанных мною газет, разъяснял суть тех или иных событий, происходящих в России. Специальные сотрудники собирали письма русских солдат, вели записи их разговоров между собой, тщательно анализируя все полученные сведения и делая точные выводы о настроениях русской армии и возможностях воздействия на ее моральный дух.
По чтению солдатских писем из плена или найденных в захваченных русских окопах, показаниям военнопленных мы составляли картину условий жизни солдат до армии в городе и в селе.
Вместе с Густавом я долго учил легенду простого русского паренька, призванного в армию из Пензенской губернии. Реальный прототип раненным был взят в плен. Повреждение легких в результате контузии вызвало скоротечную чахотку, от которой солдат скончался. Парень сирота, не имеет никаких родственников. Значит, трудно проверить его личность. Малограмотный - четыре класса церковно-приходской школы. Где и в каких метриках записан, неизвестно. С детства побирался по деревням, нанимался в подпаски. В армию пошел добровольно. Призван в Энском уезде, где ему по указанию воинского начальника выдали метрику. Возраст определили примерно во время врачебного осмотра. В армию был определен ездовым в пехотный полк, в котором находился в течение месяца, после чего был взят в плен в контуженном состоянии. Лучшей легенды для легализации в простой армейской среде придумать было невозможно. Все подтверждалось документально и показаниями солдат, служивших с ним в одном полку. В основном его характеризовали как "придурочного" добровольца 1917 года.
Еще несколько дней ушло на то, чтобы научиться запрягать лошадь в повозку так, как это делают русские, и разобраться в элементах упряжи. Это тоже наука. Спроси кто, для чего полагается тот или иной ремень или веревка, и кончится все провалом и контрразведкой.
Наконец настал тот момент, когда мне выдали документы этого солдата, и я в составе команды военнопленных был отправлен в концентрационный лагерь.
Концентрационный лагерь находился в районе города Коблерга. В нем содержалось значительное количество русских военнопленных солдат и офицеров. Солдаты использовались в качестве подсобных рабочих на строительстве и полевых работах. Офицеры были размещены отдельно от солдат и, как правило, не работали в командах.
Густав должен был проверить мою подготовленность выступать в роли русского человека, способности обжиться среди них, понять, что такое неизведанное скрывается в русской душе. Насколько она отличается от той, что описал русский писатель Ф. Достоевский в романе "Преступление и наказание".
Следуя легенде, как молодой солдатик, ничего и никого не знающий, я устроился у стены барака и стал сидеть на осеннем солнышке, которое пригревало только с подветренной стороны. Густав оторвал хлястик от моей шинели, а обмотки я так и не научился правильно заматывать, и они волочились за мной как две змеи, пытающиеся укусить нескладного хозяина. Прибывшие вместе со мной солдаты стали подходить к уже находившимся в лагере, выкликать одноземельцев, или, как говорят русские, земляков. В разговоре знакомились, рассказывали о себе. Закуривали, что у кого есть. Кто-то находил знакомых, обнимались, похлопывали друг друга по спине, проявляя радость.
Примерно через час ко мне подошел пожилой солдат с Георгиевским крестом, присел рядом, стал свертывать самокрутку. Свернул, закурил и спросил, откуда я буду. Вопроса я не понял. Что буду, чего буду? На всякий случай я сказал, что не знаю. Собеседник удивленно поднял на меня глаза и спросил, как это я не знаю, где я родился. Вот тебе и буду. Я сказал, что действительно не знаю, где я родился и кто мои родители. Один простой вопрос, а чуть было не поставил меня в сильное затруднение. Сказал, что я сирота, ходил туда, куда ветер подует. Это, по-моему, понравилось моему собеседнику, и он улыбнулся. Ну, а сюда как попал, - не унимался мой новый знакомец. Обстрел был, - сказал я, - рвануло рядом, очнулся, а меня куда-то тащат немцы. Сколько я лежал не знаю, но внутри до сих пор еще болит. Ладно, - сказал пожилой, - пойдем, будешь устраиваться на жительство.
Так я познакомился с тезкой Иваном Кирьяновичем. Он ввел меня в солдатский круг, показывал, где и что находится. Был он человек общительный, от него я узнал все про его семью, где он воевал, за что получил Георгия, отношение его к немцам, как к военным, так и к мирным жителям вообще.
Недоразвитые, по мнению Густава, русские были, как мне показалось тогда, да я и сейчас в этом уверен, людьми с великолепным будущим, которые несут в себе внутренний мир, способный быть примером для объединенных наций.
Мне приходилось сталкиваться с разными людьми разных национальностей. Среди них есть и хорошие, и плохие, и просто никакие люди. Русских можно характеризовать только двумя категориями - очень хороший или очень плохой. Если очень хороший - то это очень хороший человек, способный на все, чтобы спасти все человечество. Если плохой, то на нем хорошего места разглядеть нельзя. А как напьются, то и плохой, и хороший вместе сидят, песни поют, плачут о чем-то разжалобившем их, а протрезвеют, стыдятся своего поведения и оттого еще непримиримее делаются. Одно только и объединяет их, что вера в Бога.
Священники у них своеобразные, а военные тем более. За военные отличия кресты на орденских лентах носят. Говорят, что один священник во время боя оглоблей немало немецких солдат в окопы повалил, пока его не связали. Переводчик, беседовавший со священником, в своем рапорте написал, что пленный допускает речи, в которых он говорит о своих близких отношения с самим Богом, Божьей Матерью, а также с близкими родственниками своих командиров и командного состава батальона, который его пленил.
О русских идиоматических выражениях, то есть о мате, можно писать диссертации, книги, и все равно найдутся такие слова, которые потребуют специальных разъяснений для несведущих людей, но будут легко понятны людьми высших и низших слоев населения России. Одно небольшое слово может иметь от пяти до десяти значений в разных интонациях и ситуациях, в которых оно произносится. Перевести мат невозможно, но иностранцами он заучивается удивительно легко. Через неделю пребывания в лагере я матерился так, что вызывал удивление даже Кирьяновича, который говорил, что иногда люди между собой и без мата общаются. Это замечание несколько поубавило мой пыл в применении различных слов и оборотов, но зато я приобрел бесценный опыт применения русских разговорных выражений.
Находясь среди настоящих русских солдат, я внимательно прислушивался к тому, о чем они разговаривают между собой, собравшись в кружок в курилке или неподалеку от туалета.
Мягкие и жесткие в обращении, сентиментальные и жестокие, нашедшие свое «я» на жестокой войне, русские и сейчас продолжают меня удивлять своей мягкотелостью и твердохарактерностью, уживающимися в одном человеке и в целой стране.
В беседах с солдатами я отполировал, или отлакировал, свою легенду, построенную на документах умершего солдатика. Действительно, бывают ситуации, когда в силу каких-то обстоятельств человек остается сиротой, растет сам по себе, скитается везде, где-то подрабатывает, где-то чему-то учится, но всегда приходит момент, когда он должен остановиться, иначе его упекут в тюрьму за бродяжничество.
Тюрьма для этого человека и является тем поворотным пунктом, который заносит человека в учетные книги, причислив его к имуществу, которое постоянно надо проверять и учитывать, в каком оно состоянии и на какой полке находится, то есть, где живет и где работает, есть ли от него какая прибыль, женился ли, нарожал ли детишек. И детишек надо учесть, пока не расползлись в разные стороны, чтобы потом их не искать и не собирать до кучи по тюрьмам.
Моим поворотным пунктом в легенде, стал добровольный призыв на службу русского паренька по имени Иван. Здесь он получил первые свои документы, стал учтенным государевым имуществом. А то, что умер, война есть война, родственников у него нет и жалеть о нем некому.
В целом я задачу свою выполнил. Мой русский язык никаких подозрений ни у кого не вызывал. Некоторые русские так по-русски говорят, что у любого иностранца сразу возникнут подозрения в том, что это не русский. Однако этот русский в сто раз русее того, кто безукоризненно говорит на русском языке с соблюдением всех правил русской грамматики. А правил в русской грамматике столько же, сколько законов в Российской империи. Правильно говорят только очень грамотные люди и иностранцы. Поэтому надо обязательно допускать ошибки в речи, чтобы никто не заподозрил в грамотности и нерусском происхождении.
Один факт поразил меня более, чем те небылицы, которые рассказываются о русских в исследованиях психологов и ученых.
Двое военнопленных потихоньку вылезли за проволоку, вечером украли в лавке ящик шнапса, продали хозяину, у которого работали на полевых работах, на полученные деньги купили в другой лавке две бутылки шнапса и напились. Для меня это было совершенно непонятно, но другие военнопленные говорили о наказанных как о ловкачах, доставших деньги на выпивку, находясь в плену. Зачем было продавать шнапс по дешевке, чтобы купить меньшее количество шнапса? Прожив долгое время в России, я уже не удивлялся случаям, когда за бутылку водки угоняли цистерну спирта.
В беседах с Кирьяновичем я неоднократно вспоминал о том, как хорошо мне жилось, когда я по найму с крестьянами пас их коров на лугах, спал на траве, собирал разные травы, питался горбушкой хлеба и парным молоком от любой коровы. В лагере, - жаловался я, - меня стесняют стены казармы, проволока, натянутая вокруг, невозможность пойти куда хочешь. Убегу я, дяденька Иван, - неоднократно говорил я. И в один из поздних вечеров я спрятался в самом дальнем углу лагеря, где меня поджидал Густав. Через прорезь в проволочном заборе я ушел к поджидавшей меня машине.
Утром охрана нашла место пролаза в заборе, произвела построение и проверку наличия военнопленных, объявила о моем побеге, предупредив, что, если меня поймают, то расстреляют на месте. Так я под соответствующим предлогом был изъят из лагеря.
Находясь в лагере, я сильно скучал по удобствам, предоставленным мне на вилле, на которой я провел почти пять месяцев, изучая материалы, регулярно доставляемые нам молчаливым майором Мюллером.
Сняв непривычную для меня, но уже обогретую своим телом русскую военную форму, я с наслаждением окунулся в теплую воду ванной, смывая все, что могло прилипнуть ко мне от моих временных знакомых. Прилипло, вероятно, очень много, так как я смачно выматерился, ударившись коленкой о край ванны.
Густав одобрительно посмотрел на меня и сказал, что я начинаю приобретать черты настоящего русского, по-русски инстинктивно реагируя на все внешние раздражители.
В период моей подготовки на вилле в России произошла еще одна революция. На этот раз пролетарская. К власти пришел Совет народных комиссаров во главе с Ульяновым-Лениным. Германское правительство одобрительно отнеслось к революции, так она объявила об установлении мира без аннексий и контрибуций. Это еще не означало прекращения войны между Россией и Германией, но позволяло сосредотачивать свои силы на Западном фронте.
Об Ульянове-Ленине мне более или менее подробно рассказал Густав.
Германский Генеральный штаб и его Второй отдел за время войны немало потратил усилий и средств на русскую революцию. Посредством пропаганды в русской армии развивалось тяготение к миру в непосредственной и резкой форме.
Генерал Людендорф поставил задачу разведывательным органам внимательно следить за процессом разложения России, содействовать ему и идти навстречу ее попыткам найти почву для заключения мира.
Генерал был убежден в том, что революция понизит боеспособность русской армии. И его предположения нашли блестящее тому подтверждение. На всем огромном протяжении фронта постепенно установились оживленные отношения между неприятельскими и нашими окопами. Мы же продолжали укреплять в русской армии жажду мира.
С момента февральской революции в России наш Генеральный штаб систематически проводил политику братания на русском фронте. Были разработаны соответствующие инструкции для командного состава. В русские окопы посылались надежные люди, знающие русский язык.
Пропаганда шла по определенному направлению - говорилось о бесцельности войны. Пораженческая литература изготавливалась в типографиях и сотнями тысяч распространялась в русских окопах. В воззваниях четко и ясно указывалось, что война выгодна лишь Временному правительству и генералам. А для того, чтобы ликвидировать войну, нужно ликвидировать правительство, генералов и офицеров. Одним словом, мир на фронте и война в тылу.
Эту же идею - превращения войны мировой в войну революционную, то есть гражданскую, горячо поддерживал и всюду пропагандировал лидер российских социал-демократов Ульянов-Ленин.
Невзирая на военные действия, немецкий Генеральный штаб обеспечил проезд Ульянова-Ленина с группой единомышленников через Германию в Россию.
Ленин оправдал все наши ожидания. 3 апреля 1917 года он прибыл в Россию, а уже 4 апреля выступил с тезисами, названными "апрельскими", суть которых сводилась к следующему: республика, появившаяся в результате февральской революции, - не наша республика, война - не наша война. Цель социал-демократов-большевиков - свергнуть империалистическое правительство и, начав классовую борьбу, превратить мировую войну в мировую революцию и добиться диктатуры пролетариата. Конфисковать земли частных владельцев, провозгласить национализацию всех земель в стране и т.п.
Кое-что, в вопросах мировой революции, настораживало германский Генеральный штаб, но мы надеялись, что к началу "мировой революции" Германия сможет одержать победу на Западном фронте и сосредоточит свои усилия на предотвращении мировой революции в Европе.
В связи с моим предстоящим заданием меня довольно усиленно просвещали о перипетиях политической игры правительств многих стран, чтобы я мог логически оценивать те или иные события, происходящие в стране пребывания и увязывать их с общеполитическими, делая определенные выводы в интересах Германии и ее союзников.
Политическая ситуация в России определялась полярным разбросом мнений по насущным вопросам государственного строительства в послемонархический период, и наличием множества политических партий, идущих порознь и разными дорогами примерно к одной и той же цели, но цели то ли крестьянской, то ли рабочей, то ли солдатской, то ли женской, то ли еще какой.
Мне строго-настрого было запрещено примыкать к той или иной политической партии или группе, хотя и предупреждали, что быть в гуще политики и быть беспартийным - дело очень нелегкое. Можно оказаться между жерновами партий, пришедших к власти, и быть размолотым как зернышко в мельнице пролетарской революции. Будь малограмотным, - сказал мне Густав, - пусть тебя глупого учат уму-разуму, а за это время падишах может умереть или его осел, как говорил один восточный мудрец, а может быть, к этому времени немецкий порядок может воцариться на всей территории России.
Изменение обстановки в России задержало мою отправку для выполнения задания. Командование правильно рассчитало, что мы имеем дело с другим государством. Оно может выйти из войны, а может и продолжать войну, вести революционные войны с другими государствами, распространить революционные идеи на монархии и буржуазные республики, развязать гражданскую войну внутри страны, что вполне вероятно при радикализме взглядов социал-демократов. Социал-демократы называют себя коммунистами, прямыми последователями немецкого еврея Карла Маркса, женатого на аристократке Женни фон Вестфален. Во всяком случае, Германия должна иметь беспристрастного информатора, находящегося в гуще российского народа, чтобы подробно освещать его отношение к изменениям в своей стране, что является наиболее точным показателем внешнеполитического и экономического курса нового государства в Европе и Азии.
Для решения этой задачи нужен человек, который не занимал бы высокие государственные должности, постоянно опасаясь стать жертвой бюрократических и политических интриг; не был военным деятелем, но был близким к армейским проблемам; грамотным специалистом, по своим личным и деловым качествам не способный к большому продвижению, что снизит риск разоблачения во время специальных проверок при занятии высокой должности; аполитичным, но поддерживающим курс новой власти, в то же время не запятнавший себя участием в политических мероприятиях в случае смены власти; женатым, но не обремененным большой семьей и бесчисленным количеством родственников, могущих являться источниками серьезной информации о личности своего нового сородича. Нужна была серая мышка, которая смогла бы пролезть в любой амбар и вдоволь полакомиться то ли свежим зерном, то ли только что купленным швейцарским сыром.
Легенда солдата-сироты была признана самой подходящей. Сразу встает вопрос: как он появляется в России? Из плена? Или плен не должен фигурировать в легенде? Нахождение в плену не считается чем-то позорным в русской армии. Для тех, кто был в плену и бежал, выдается знак отличия, в зависимости от того, в каком был плену - в германском или в австрийском. В германском - на знаке ленточка ордена Св. Георгия, в австрийском - ленточка ордена Св. Владимира. Оба - высшие ордена Российской империи. Значит, быть в плену и бежать - это проявление геройства, отмечаемое командованием. А как отнесется к этому новая власть?
Российская контрразведка проверяла всех, кто находился в плену на предмет изучения достойности поведения и возможных контактов с разведывательными органами Германии или Австро-Венгрии.
В новой России будут и новые органы контрразведки. Кроме врагов внешних будут и враги внутренние - офицеры, интеллигенция, буржуазия, зажиточные крестьяне, которые не поддерживают новую власть и будут выступать против нее. Для борьбы с ними нужны карательные органы, а карательные органы в период революции не будут скрупулезно разбираться с каждым подозрительным элементом: к стенке, и нет подозрительного человека. Нет человека - нет и проблемы с ним. Это необходимо будет использовать, когда возникнет необходимость локализовать нежелательные элементы в самой России.
Таким образом, легенда нахождения в плену отпадает. А дезертирство из царской армии будет элементом скорее положительным, чем позорным для строителей нового общества.
Появление в России проблем не должно вызвать. Лучше всего приехать под видом иностранца в ту часть России, которая не была задета войной. Например, Владивосток - дальневосточные морские ворота России. Через Японию в Россию приехал швейцарский инженер (в Швейцарии государственными языками являются немецкий и французский). Инженер сел на поезд, идущий в Москву, и потерялся по дороге. Заблаговременно на одной из станций ему будет приготовлена солдатская форма, в которую он переоденется и с привезенными тайно документами начнет продвигаться на юг России - в Ростовскую область. Свои вещи и документы предполагается уничтожить. Как бы ни был надежен тайник, но время его использования от одного дня до одного месяца. Рано или поздно он будет обнаружен. Будут вскрыты и признаки нелегального проникновения в Россию определенного человека, которого будут искать во всех населенных пунктах.
Связь предполагается поддерживать по почте и при помощи личных встреч со связниками, которые будут иметь пароль и опознавательный знак. Способы, конечно, не вполне надежные, так как связник может быть задержан при переходе границы, а почта может перлюстрироваться в черном кабинете. Но пока нет других способов поддержания связи.
От использования устаревших палочек из апельсинового дерева и хинного раствора для тайнописи руководство Второго отдела отказалось сразу. Для приготовления тайнописных чернил было рекомендовано использовать раствор фенолфталеина, а в качестве пишущего элемента использовать обыкновенную ручку со стальным пером, кончик которого тщательно шлифуется и обматывается небольшим количеством ваты, чтобы не оставлять царапин на бумаге. В качестве почтового ящика мне был назван адрес в старинном городе Омске, который я выучил на память.
Мое руководство не знало, сколько времени мне придется добираться до назначенного места, доберусь ли я, и когда состоится первый сеанс нашей связи.
Мне предстояло окунуться в целом во враждебный, но уже в какой-то степени знакомый мне мир, устроиться в нем, занять определенное обстановкой место в структуре общества и начать работать.
Мне казалось, что я прыгаю в бездну вслед за брошенным в колодец камнем. И не известно, когда камень достигнет дна, и на каком расстоянии от меня это дно находится. Может быть, в этом колодце нет дна, и я вылечу на поверхность земли где-нибудь в Латинской Америке и приземлюсь мягким местом на большой колючий кактус.
Меня провожал сам начальник Второго отдела Германского Генштаба полковник Вальтер Николаи. Gott mit uns, mein Knabe (С нами Бог, мой мальчик), - сказал он, и в конце ноября 1917 года я поехал в свою первую заграничную командировку длиной в целую вечность, во всю жизнь.
Дорога до Йокогамы заняла почти два месяца. Из Германии я, как швейцарский гражданин, выехал в Австрию, из Австрии в Югославию, из Югославии в Италию, из Италии в Испанию, из Испании в Португалию. В Лиссабоне я сел на корабль до Кейптауна. Из Кейптауна на корабле добрался до Мельбурна. Из Мельбурна до Йокогамы. Из Йокогамы на американском пароходе добрался до Владивостока.
По пути следования эксцессов не возникало. Соблюдая меры предосторожности, я не заходил в германские посольства и консульства. Везде старался держаться в тени, ехал вторым классом, нигде не показывал себя сильно значимой и богатой персоной, хотя у меня были денежные средства. Привлекать внимание к себе, значит изначально провалить все дело.
Я понимал, что у меня нет практического опыта подобной работы, направлен в Россию на выживание и, если со мной что-то случится, то потеря будет не так значительна для Второго отдела, как для моих родителей. А мои родители это тоже песчинка в сравнении с целой Германией.
Поневоле, в интересах самосохранения, мне не по годам приходилось быть серьезным. Когда это не нужно, дамы стаями начинают липнуть к молодому и симпатичному (а я никогда не был уродом) человеку, солидные мужчины удостаивали меня своим знакомством в надежде иметь виды для создания пары своим дочерям, священники пытались наставить на путь истинный, коммивояжеры охотно давали советы, как лучше поместить деньги. Было такое ощущение, что меня все знают, что я весь обмазан медом и все хотят меня облизать.
Действительно, чтобы завязать знакомство, не надо навязываться. Нужно установить некоторую дистанцию, чтобы у людей был соблазн ее преодолеть. Спиртное в дороге я практически не пил. Пьяный, все равно что ребенок, его и слабый может обидеть. Не пытался я применить силу в сложных ситуациях, хотя многомесячные тренировки в борьбе "джиу-джитсу" сделали меня вполне боеспособным человеком, могущим обездвижить отдельные органы тела человека или убить, если это потребуется, коротким ударом по болевым точкам.
Я был серенькой мышкой, над которой посмеивались женщины и скептически ухмылялись мужчины и сверстники. Меня это мало волновало. Достоинство человека не в том, чтобы ударом кулака заставить уважать себя, - говорил Густав, - а в том, что он способен выполнить поставленную задачу за счет ума и полученных навыков.
Таможенные проверки в портах назначения меня не особенно пугали. У меня с собой не было ничего, что могло быть запрещено к перевозке через пересекаемые мною границы. Из вещей был только маленький чемоданчик. В нем находились пижама, носки, носовые платочки, бритвенные принадлежности, настолько простые, что вряд ли кто-нибудь позарился бы на них, перочинный ножик. Даже несессер я не стал брать, потому что несессер являлся принадлежностью состоятельного человека и обязательно включал в себя принадлежности с различными украшениями. Питался в ресторане корабля, выбирая блюда в зависимости от их стоимости, а не того, что я хотел бы покушать. Всю жизнь мне вспоминались те экзотические блюда, которые я хотел попробовать, но не попробовал тогда, и не имел возможности в последующем попробовать.
Пароход американской компании медленно втягивался в залив Петра Великого. Владивосток, небольшой по западным меркам городок, разбросан на сопках. Как и все портовые города, он был скопищем людей различных национальностей, специальностей, окрасок и мастей. В первую очередь, это был крупный военно-морской порт и военно-морская база, где военные моряки занимали доминирующее положение. Во вторых, это практически конечная точка Великого транссибирского железнодорожного пути, по которому во Владивосток стекались со всей Европы и России сливки общества, как в прямом, так и переносном смысле этого слова. Очень чувствовалась близость Владивостока к Японии и Китаю. Как японцы, китайцы и корейцы сами различают, кто из них есть кто, для меня оставалось непостижимым всю жизнь.
Красные китайские, а, может быть, японские фонари призывно приглашали окунуться в нерусскую жизнь в России, где тебе предоставят уголок в тесной комнатке, дадут пиалу с лапшой или рисом, приправленными разваренными каракатицами, трепангами, хрящевато хрустящими грибами или другими природными продуктами, которые не каждый европеец на трезвую голову будет есть. Дадут в рот трубочку с опиумом, подсунут девочку или женщину, обчистят карманы и хорошо, если выбросят раздетого в сточную канаву, а не в залив с перерезанным горлом.
Одно из красивых зданий во Владивостоке - железнодорожный вокзал. Железнодорожное ведомство во все времена в России было государством в государстве. Вокзалы на всех крупных станциях были построены по одному проекту в начале века и работают до сих пор. Центральный вход с башенкой, слева помещения для благородных пассажиров, справа для пассажиров других сословий.
То, что встретило меня в вокзале, никак не совпадало с теми описаниями, которые хранились в делах нашего Генштаба. В помещениях вокзала сутолока. Невозможно определить, к кому можно обратиться с вопросом. Билетные кассы осаждали толпы людей в разномастной одежде. Тут были крестьяне, рабочие, господа в котелках и бобровых шапках, солдаты с котомками за плечами и винтовками, офицеры со споротыми с шинелей погонами. Все лезли к окошечку, все совали какие-то бумажки.
Я был одет в дорожную одежду: фуражка в клетку с клапанами, застегнутыми на две пуговки наверху, светло-серый пиджак, типа военного френча с накладными карманами, рубашка кремового цвета с коричневым галстуком, светло-серые брюки и коричневые кожаные туфли, драповое демисезонное пальто светлого цвета в темную "ёлочку" (или черного цвета в белую "ёлочку"). В руках у меня был изящный чемоданчик из фибры с металлическими уголками, которые в любом количестве продавались во всех магазинах европейских стран. В этой одежде я выглядел белой вороной среди пестрой толпы. Доставать и показывать валюту, по-моему, было нельзя. Керенские деньги, "керенки" по имени премьер министра Временного правительства А. Керенского и царские деньги, кажется, хождения уже не имели. Надо было как-то осваиваться в новой обстановке.
В стороне от толпы, бесновавшейся в добывании "литеры" (это слово я услышал в выкриках людей), стоял мужчина приятной наружности, одетый в скромный синий костюм, в темной фетровой шляпе, в руке у него была полированная трость, напоминающая суковатую палку. Я подошел к нему, представился путешественником, несколько лет не бывшим в России, и попросил рассказать, что здесь происходит.
Мужчина внимательно оглядел меня и сказал с сарказмом:
– А надо ли было вам, молодой человек, вообще приезжать сюда?".
По этим словам можно было догадаться, что перемены, происходящие в России, не вызывали у него особого энтузиазма, а, может быть, вызывали просто отвращение или ненависть:
– Что здесь происходит? Революция, батенька. Свобода, равенство и братство. Ах, батюшки светы, как радовались наши доморощенные либералы и слюнтяи разного рода, когда по случаю приезда премьера Франции наш оркестр играл "Марсельезу" - "Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног". Вот он, посмотрите, у касс мечется прах цивилизованного общества в котелках и при споротых погонах, который отряхивают со своих ног солдаты и крестьяне, в один час ставшие хозяевами всего мира и наших жизней. Я попробовал призвать всех к порядку, встать в очередь, уступить место дамам. Так такое поднялось, что, спасибо господам большевикам и им сочувствующим, что живым остался. Вместе с тем, отсутствие городовых, еще не означает полного упадка стройной организации. Господа большевики, у которых главным является потомственный дворянин господин Ульянов-Ленин, стоят за сохранение четкого порядка. Следовательно, есть орган или должностное лицо, которое ведает организацией перевозок по железной дороге и выдает литеры на проезд. Если вас не затруднит составить мне компанию для солидности, то мы, вполне вероятно, сегодня же сможем отправиться в Москву.
Без сомнения этот человек отличался от простых обывателей своей уверенностью и способностью приспосабливаться к любой обстановке. Еще недавно он, оплеванный толпой, беспомощно стоял перед солдатами-тыловиками, а сейчас как сенатор или камергер двора Его Императорского величества сановито шагал по широкому коридору в сторону служебных помещений. Встречные люди почтительно уступали ему дорогу, останавливаясь и глядя ему в след, мучительно пытаясь припомнить, где они могли его видеть.
На массивной двери с надписью "Начальникъ станции" была прикреплена бумажка с написанными химическим карандашом печатными буквами "Комендантъ". Власть сменилась. Без стука открыв дверь, мой новый знакомец вошел в кабинет, в котором за массивным столом сидел тщедушный мужчина в косоворотке и сером пиджаке, перепоясанном ремнем с кобурой нагана. Около мужчины стояли человек двадцать, все кричали что-то одно и совали в нос коменданту какие-то бумажки с печатями. И здесь нам тоже ничего не достанется, - подумал я, но то, что произошло, потом изумило не только меня, но и ошарашило всех, кто находился в кабинете.
Громко стукнув палкой об пол, мой спутник зычно крикнул:
– Смирно!!! Именем революции! Я председатель революционного трибунала восставшего народа Забайкальского края. Неподчинение будет караться высшей мерой защиты революционного народа! Всем немедленно освободить помещение!
Вмиг в кабинете стало тихо, а затем и пусто. Комендант стоял навытяжку с побелевшим лицом и преданно глядел на "высокое должностное лицо", развалившееся на стуле и говорившее с ним лениво-снисходительным тоном:
– Видите, милейший, что такое великая сила революционного искусства. Меня сам Ленин знает. По его заданию, я еду в Москву поднимать на мировую революцию пролетариат Западной Европы, ждущий призыва к восстанию. Вам я это могу сказать, но повторяю, разглашение этой величайшей тайны партии большевиков-революционеров не останется безнаказанным. Вы выдадите нам литеру в Москву и никому не говорите, кто мы такие.
Боже мой, какую ахинею из революционных фраз он нес. Прямо артист. Но пренаглейший человек. Комендант просто остолбенел. Другого русского выражения я найти не могу. Хотя, нет, есть такое выражение, но правила приличия допускают его использование только в особых случаях. По выражению его лица было видно, что он то верит, то не верит сказанному. Но, тем не менее, он выписал нам бумажку "Мандать", в котором говорилось, что артист революционных театров Хлопонин Аркадий Михайлович и его помощник Луконин Иван Петрович едут в Москву по распоряжению органов и все органы обязаны оказывать нам содействие и помощь. Подпись и печать ревкома станции "Владивостокъ".
Аркадий Михайлович действительно был артист. Профессиональный. Выезжал на гастроли во Владивостокский театр, но после революции театр стал никому не нужен, и он отправился обратно в Москву, где у него были родственники и широкий круг знакомых.
Господин Хлопонин, видя мое недоумение, удивление, а также чувство настороженности в отношениях с человеком, с которым можно попасть в самую неприятную историю, сказал просто и непринужденно:
– Видите ли, мой молодой друг, иногда действительно можно попасть в неприятную ситуацию, которую, если это возможно, можно превратить в шутку. Я постарался превратить мой трагический монолог в шутку, но комендант ее не понял, и, чтобы побыстрее сбагрить нас, на всякий случай дал мандат. А это уже документ, дающий какие-то полномочия. А нас ведь могли и арестовать, как самозванцев. И посадить во Владивостокскую тюрьму. Но я видел растерянное лицо коменданта перед нахрапистыми просителями и понял, что этого человека можно и нужно ошарашить, и вытребовать для себя все, что нам необходимо, прежде чем он придет в себя и поймет свою ошибку.
С хамом нужно вести себя по-хамски. Хамство - не врожденное качество, а как бы артистическая маска, которой человек пытается прикрыть свою неуверенность в себе. Постепенно хамство превращается в черту характера, но неуверенность остается. При встрече двух хамов всегда побеждает тот, у кого хамства окажется больше, но оба все время готовы капитулировать перед более высшим хамством.
Флегматика нужно брать быстрым натиском, быстро думать он не умеет и ему нельзя давать время на раздумья. Он сделает для вас все, чтобы быстрее отвязаться.
С людьми холерического склада надо вести себя как откровенному флегматику, растягивая слова, обдумывая каждое слово. Привыкший делать все быстро, он быстро выйдет из себя, сразу ухватит суть дела и быстро сделает то, о чем вы и не мечтали, лишь бы вы поскорее убрались от него подальше.
К меланхолику надо подходить с родственными меланхолическими чувствами. Если ваша история жалобная, берущая за душу, то вы можете рассчитывать на все, что находится в возможностях вашего визави.
Труднее с сангвиниками, но и на них можно найти управу, если хорошенько присмотреться. Мотайте себе это на ус юноша.
Странно, но на эти практические темы у нас не было бесед с всезнающим Густавом.
С господином Хлопониным мы, наконец, сели в поезд, идущий в Москву. Сказать сели, это значит, ничего не сказать о нашей посадке.
В нашем с тобой городе, Наталья, есть такая хитрожопая привычка у людей, ждущих транспорта - выходить на проезжую часть дороги впереди пришедших ранее, препятствуя движению автобуса или троллейбуса, и толпой ломиться в дверь, хотя по одному и в очередь посадка происходила бы быстрее, спокойнее, и больше людей вошло бы в автобус.
В марте 1918 года во Владивостоке была именно такая же ситуация с посадкой в поезд. Правда, люди были с мешками и баулами, с винтовками, кое у кого были и пулеметы. Посадка напоминала штурм крепости. В вагоне третьего класса мешки и узлы цеплялись за разные металлически части, люди застревали, сзади давили, перескакивали через людей, застрявших в проходе, прыгали на свободные лавки, расставляя руки в знак того, что эти места заняты. Где-то уже начиналась потасовка за места.
Наконец вагон тряхнуло, дернуло, и поезд медленно потащился по рельсам, попыхивая черным дымом сусуманского угля.
Вагон не был похож на любой пассажирский вагон любого класса в любой европейской стране и даже в странах Латинской Америки.
С левой стороны вагон был поделен на отсеки. В каждом отсеке было по две поперечные полки для сиденья, по две подвесные полки для лежания, по две верхние полки для вещей. С правой стороны вдоль вагона в пределах отсеков были устроены полки для сиденья, лежания и для багажа. В начале вагона была маленькая комнатка для проводника, рядом с ней печка с бачком для кипячения воды. С другой стороны вагона была маленькая комнатка-туалет. Вагон освещался двумя жестяными фонарями, которые висели над входом и выходом из вагона. Свечки в фонарях еле светились. Обстановка убогая.
Постепенно свалка в вагоне рассосалась. Вещи были растолканы по углам, люди разместились на верхних и нижних полках, причем на верхних полках лежали и по два человека. Не будешь же все время стоять на ногах или лежать в проходе.
Примерно часа через два мы подъехали к станции Угольной, где производилась дозаправка углем и водой локомотива и второй штурм вагонов людьми, желающими уехать на Запад. Мы, еще недавно чуть не дравшиеся за места в вагоне, дружно объединились для защиты своих мест, не давая пройти к нам ни через тамбур, ни через дверь. В вагон мы впустили только выходившего проводника и немецкого солдата, говорившего на ломаном русском языке и возвращавшегося из русского плена с мандатом Владивостокского ревкома, как представителя братского пролетариата Германии.
Затем каждый пассажир достал свои съестные припасы, как будто он специально садился в поезд только для того, чтобы с аппетитом покушать. По всему вагону поплыли запахи вареного и жареного мяса, соленой рыбы, сала с чесноком, репчатого лука, ядреной самогонки и китайской рисовой водки. В воздухе поплыли синевато-сизые клубы дыма от папирос и самокруток. Почему в России практически не было сигарет, я не знаю до сих пор. Производство папирос приводило к неоправданно большому расходованию плотной бумаги хорошего качества, которая попросту выбрасывалась на ветер. Сами русские про папиросы говорили так: метр курим, два - бросаем.
Прежде незнакомые люди знакомились друг с другом, угощали голодных, объединяли свои запасы в артель. Немецкого солдата пытались угощать со всех отсеков, объясняя, что немцы по русскому примеру должны сбросить своего Вильгельма и совершить пролетарскую революцию. Война закончится, и немец с русским будут братьями по коммунизму. Другие говорили, чтобы немцы не слушали своих большаков и дали волю крепкому хозяину, который и всю страну накормит, и с заграницей торговать будет. Немец согласно кивал на все предложения и через час напился так, что у него сил не было не то что головой кивать, но и двигаться. Придвинутый к стенке отсека, он мирно похрапывал за спинами гостеприимных попутчиков.
Действительно, странный народ эти русские. Озлобленные отсутствием возможности уехать, они были готовы на все. Устроившись в поезде, дружно защищали общие места. Покушав и выпив, становились добродушными и гостеприимными. Наутро им было стыдно за проявленную, с их точки зрения, душевную слабость, что выражалось в натянутости отношений с вчерашними собутыльниками. А, может быть, было жалко "на халяву" съеденных продуктов и выпитой водки.
Интересное это слово "халява". По-украински это сапог. "Халява" - значит прикинуться сапогом, как это делается непонятно, или съедать чужое и бесплатное, не чувствуя угрызений совести. К обеду все просыпаются окончательно, подходит время обеда, все достают уменьшившееся количество пищи и все начинается снова с поцелуями, объятиями и драками.
Поезд останавливался почти на каждой станции. Непривычные названия врезались в память: Раздольная, Уссурийск, Озерная падь, Сибирцево, Спасск-Дальний, Шмаковка, Губерово, Вяземская, Верино, Хабаровск. На станциях покупали, выменивали или просто отбирали продовольствие, выносимое местными жителями. Здесь же шла бойкая торговля самым разнообразным добром, которое вряд ли крестьяне или рабочие могли купить себе честным путем: продавались различные типы часов, и золотые, и серебряные, и хромированные; картины и портретные миниатюры; меховые изделия, шапки, воротники, шубы овчинные и бобровые. Я показал Аркадию Михайловичу купюру в десять долларов, якобы оставшуюся у меня от заграничного путешествия, и он мигом обменял ее на кучу всевозможных припасов, не забыв и о крепком напитке, от которого драло горло и не хватало воздуха для дыхания.
Перед Хабаровском я вышел в тамбур, чтобы немного подышать свежим воздухом и дождаться своей очереди в туалет. Немного позже, в тамбур вошел немецкий солдат, готовившийся выйти в Хабаровске. Попросив у меня прикурить сигарету, солдат произнес пароль, данный мне Густавом, выслушал отзыв и по-немецки сообщил, что для меня приготовлена военная форма и документы в районе станции Ново-Николаевская, ее местонахождение указано на переданной мне схеме. Докурив сигарету, солдат, не прощаясь со мной, пошел к выходу и больше я его никогда не видел.
Значит, Густав не спит, обеспечив мне сопровождение от Владивостока до Хабаровска. Не исключено, что меня сопровождали от самого Берлина, и будут сопровождать и дальше. Сопровождающие могут ко мне и не подходить, но интересно было бы узнать, кто это может быть. А вдруг Аркадий Михайлович и есть мой сопровождающий? Ерунда. Я сам был инициатором знакомства с ним.
До станции Ново-Николаевской мы ехали десять дней. До чего же бескрайняя Россия. Город Ново-Николаевск находится ближе к географическому центру государства. От Хабаровска мы почти двое суток ехали до Читы. Что обозначает название этого города, никто точно не знает. Говорят, на месте города были две небольшие деревеньки. Ямщик, который вез царского чиновника в одну из деревень, спросил: "Ваше благородие, деревенька-то чи та, чи эта (то есть - та или эта)?" Чиновник подумал-подумал и говорит: "Пусть будет чи та". Так с его легкой руки и город начали называть Чита. От Читы почти сутки ехали вдоль Байкала до Иркутска. Названия станций все какие-то нерусские: Могзон, Хилок, Горхон, Толбага, Челутай, Утулик, Култук. На станциях местные жители продавали омуля - такую жирную селедку, очень вкусную, очень сытную и очень дешевую. Затем мы проехали Красноярск и стали подъезжать к станции Ново-Николаевской, находившейся километрах в шестистах восточнее от старого русского города Омска.
За время поездки я приобрел, вернее, выменял за некоторые из моих вещей (пальто, чемоданчик, бритвенные принадлежности, ночную пижаму) драный полушубок, дававший мне тепло в мартовские морозы в Сибири. Вообще-то, моя экипировка мало подходила к нахождению в Сибири зимой. Кожаные штиблеты я обменял на валенки-самокаты - мягкие, серые, правда, сильно ношенные; щегольской картуз - на солдатскую папаху на рыбьем меху. Интересное слово - "рыбий мех". Оказывается, некоторые дикие племена на Дальнем Востоке и Севере России шьют себе обувь и отдельные предметы одежды из кожи рыбы. По аналогии с кожей барана или овцы, из которой шьется меховая одежда и обувь - кожа рыбы стала называться "рыбьим мехом", то есть не греющим. Брюки и пиджак поменял на кальсоны и нательную рубашку из бязи, солдатскую гимнастерку и бриджи, стираные и ношеные. Когда я оделся во все это, не новое, но вполне пригодное для носки, Аркадий Михайлович рассмеялся и сказал, что сейчас я вполне годен для того, чтобы "кто был никем, тот станет всем".
– Дерзайте, молодой человек, - сказал Аркадий Михайлович, - еще придет то время, когда я буду говорить своим потомкам, что ехал в одном поезде с народным комиссаром по иностранным делам Советской России товарищем-господином Лукониным Иваном Петровичем. А кстати, как вас зовут по-настоящему, господин Луконин?
Неужели Аркадий Михайлович и есть мой сопровождающий? - подумал я. Не может быть. Вероятно, я делал что-то не так, что-то не так говорил, что раскрыло меня перед моим попутчиком.
– Не волнуйтесь, батенька, - сказал Аркадий Михайлович, - я ваши документы не проверял, поверил вам на слово. Вполне вероятно, что долгое нахождение за границей могло оказать влияние на поведение и привычки человека, но ваше постоянно напряженное тело, как бы готовое к немедленному броску или скачку, выдает в вас профессионального военного. Офицером сейчас быть небезопасно, если вы не находитесь на службе у новой власти. Да и потом, когда офицеры подготовят себе новую смену командиров, они будут еще в большей опасности, чем сейчас. Советую вам, сейчас и потом старайтесь думать, как простой человек. Ведите себя так, как будто вы не привыкли подчиняться никому на свете, кроме городового, который будет утихомиривать вас, если вы начнете бить зеркала в магазине у Елисеева или приставать к благородным дамам, пытаясь поцеловать их в пунцовые губки в присутствии их мужей и поклонников. Я смотрю, вы начали здорово осваиваться в среде менял и барышников. Это поможет в дальнейшей жизни. Чистоплюи, которые боятся запачкать себя общением с темными элементами, так и будут сидеть впроголодь или стоять вымаливать подаяние у тех, кого они еще вчера не считали за людей. Просьба у меня к вам, Иван Петрович, не отходите далеко от поезда, иначе можно отстать от него. На всякий случай, вот мой адрес в Москве. Спрячьте его и не потеряйте. Не всегда найдется человек, которому можно дать адрес, не опасаясь, что он придет и ограбит тебя.
Собственно говоря, Аркадий Михайлович дал оценку первого моего экзамена по нахождению в России среди русских людей. В минус мне была поставлена военная выправка. Ну, это дело поправимое. Самое главное, я похож на русских. Густав мне тоже говорил об этом. По этому поводу он рассказал анекдот про африканскую разведку, которая забросила своего агента в Германию. Долго его готовили. Проверяла комиссия специалистов. Постановили, что он стопроцентный немец с нижнесаксонским акцентом. Приказали только убрать излишний аристократизм в общении. Забросили его ночью на воздушном шаре. Утром он входит в небольшой немецкий городок и спрашивает у первого встретившегося ему человека, где находится ближайшая бирхалле (пивная). Прохожий показал и спрашивает, - простите, вы африканский шпион? Разведчик очень удивился и спросил, - а как вы об этом догадались? Просто в нашем городке негры по утрам в пивную не ходят, - ответил немец.
В Ново-Николаевске я сразу бросился на привокзальный рынок, пообещав Аркадию Михайловичу что-либо достать для нашего стола. Перед этим я отдал ему на сохранение сто долларов и двести немецких рейхсмарок. Немцам не свойственна такая расточительность даже с друзьями, но я, наверное, действительно начал превращаться в русского. Свои вещи я оставил в вагоне.
В поезд я и не думал возвращаться, так как должен был найти тайник с предназначенными для меня вещами и документами.
Выйдя с привокзальной площади, заполненной телегами крестьян и пролетками извозчиков, я сориентировался по сторонам горизонта, зная, что парадная часть вокзала должна смотреть на север. Ориентировку я проверил по православному кресту на ближайшей церкви. Косая перекладина креста своим возвышенным концом всегда указывает на север. Запахнув полушубок, я зашагал к выходу из поселка при станции. Мой вид был более затрапезным, чем у встречавшихся мне людей, но не вызывал у них никакого интереса: мало ли бродяг шатается по России в такое время.
Тайник находился в двух километрах от окраины поселка, на опушке небольшого леска. Я сразу нашел сломанную березу, на стволе которой топором был вырублен знак в виде трех римских цифр "десять" (XXX). Как выкопать тайник без подручных предметов, я не знал. Никто, вероятно, не предполагал, что я приеду зимой. С помощью палки я расчистил место около березы и стал ковырять мерзлую землю, где-то помогая себе руками и маленьким перочинным ножиком. Разжечь костер сверху, чтобы отогреть землю, нельзя - можно повредить то, что спрятано в земле.
После трех часов изнурительной работы, весь мокрый, я добрался до свертка, завернутого в прорезиненную ткань. Кое-как разрезал обертку и достал шинель с погонами, ремень, гимнастерку, брюки, фуражку, сапоги, серые вязаные рукавицы, вещмешок с небольшим запасом продуктов и сверток с документами на имя рядового 27 пехотного полка Луконина Ивана Петровича, ездового тылового отделения, призыва декабря 1916 года.
Форма от мороза и от долгого лежания в земле стояла колом, и надеть ее было невозможно. Как бы я ни хотел соблюдать осторожность, но пришлось пойти вглубь леса и разжечь костер. Чтобы не создавать дыма, я наломал веток посуше, разложил маленький костер, складывая ветки крест накрест. Ветки быстро прогорали, и я разложил костерчик побольше, просушивая форму. Просушенную форму я надел на себя и занялся разбором содержимого вещмешка.
В вещмешке я нашел вместительный мешочек ржаных сухарей, большой кусок сала, пакетик с сахаром, чаем, банку мясных консервов российского производства, две бутылки водки с залитыми сургучом горлышками, две пачки моршанской махорки. Были газета "Омский вестник" за 26 августа 1917 года: "В кинотеатре "Одеон" демонстрировалась тяжелая драма в 4-х частях по повести А. Куприна "Яма" и газета "Солдатская мысль" за 3 июня 1917 года: "Эсеровский "Омский союз солдат-крестьян" в связи с широко распространившимися в конце мая 1917 года слухами о приезде в Омск Ленина, принял резолюцию, в которой записал, что, поскольку "пропаганда Ленина вносит разлад в революционную среду и тем разъединяет силы демократии", то присутствие его в Омске нежелательно, о чем сообщить Ленину телеграфом". Значит, посланец находится в городе Омске и закладка тайника произведена позже августа 1917 года, когда я еще собирался выезжать в Россию.
Сухари нисколько не покрылись плесенью, вероятно в связи с тем, что находились на морозе. Увидев это по тем временам богатство, я раздумал сразу идти на станцию и сел к костру подкрепиться. Нанизав на веточку кусок сала, я поджарил его на огне, открыл бутылку водки, выпил из горла несколько больших глотков, занюхал сухарем и закусил поджаренным салом. Более вкусной пищи я не пробовал никогда в жизни. Повторив эту операцию еще раз, я почувствовал, как по моему телу разливается тепло, шинель, полушубок и костер приятно согревали тело, унося вдаль воспоминания о трудном пути из Берлина до центра России почти через весь земной шар. Закурив самокрутку из крепкой махорки, я вообще почувствовал себя американским миллиардером Ротшильдом с ароматной гаванской сигарой в конце изысканного ужина.
Глядя на сизый дымок самокрутки, я незаметно для себя уснул.
Во сне мне приснился Густав. Расхаживая по комнате, он с расстановкой говорил мне:
– Мой мальчик, тебе доверена очень важная миссия, не похожая на задания твоих предшественников. Твоя задача вжиться в Россию. Стать русским, но не забывать, что твоя Родина - Великая Германия.
Эту войну Германия проиграет. Слишком много государств объединились против нее. Австро-Венгерская империя на грани распада и выхода из войны. В Германии идет антивоенное и, прямо сказать, революционное движение, принесенное фронтовиками с восточного, русского фронта. Неспокойно в германском военно-морском флоте. Но ты должен быть уверен, что Германия быстро восстановит свои силы и выиграет следующую войну. Лозунг немецкого народа "Drang nach Osten" не потеряет своей актуальности никогда.
Для этого мы должны знать, что делается в политике, в военной отрасли, в промышленности России. Другие твои соратники будут работать в высоких сферах, проникать в интересующие нас учреждения и организации, служить в армии, работать в промышленности и в сельском хозяйстве, добывать достоверную информацию, до которой тебе нельзя добираться, чтобы не быть раскрытым и уничтоженным. Ты должен видеть и чувствовать моральный дух русской нации, который много значит для решения стратегических задач Германии.
Ты не должен состоять в партийных организациях, служить в армии и учиться в военно-учебных заведениях. Ты не должен стремиться занимать высокие должности, не должен быть всегда на хорошем счету. Ты не должен совершать преступления, чтобы не быть приговоренным к лишению свободы. Ты не должен вносить рационализаторские предложения, но своим советом маленького человека ты можешь поколебать уверенность в принятии правильного решения особенно в вопросе танковой техники, авиации, артиллерии и стрелкового оружия. Поверь мне, старому волку германской разведки, новая война будет войной техники. Неуклюжие английские танки превратятся в небольшие бронированные скоростные машины, недоступные стрелковому оружию и способные разбивать любую оборону. Бороться с ними можно только артиллерией, специально предназначенной для уничтожения бронированной техники. Самолеты есть почти во всех странах мира. Скоро это будут современные боевые машины, способные нести бомбовые заряды большой мощности, что уже показали русские на своем самолете "Илья Муромец". Уничтожать их можно самолетами-истребителями и специальной артиллерией, могущей стрелять прямо в небо. Пулеметы хорошо зарекомендовали себя в нынешней войне, но найдутся изобретатели, и в России они уже есть, которые сделают маленькие пулеметы и вооружат ими каждого солдата.
Мы будем знать группировку войск нашего вероятного противника, но узнать моральный дух изнутри нельзя ни по каким книгам, ни с помощью людей, мыслящих нашими категориями.
Мы будем тебе помогать, нацеливая на стратегические направления, которые нам нужно осветить, чтобы принять окончательные решения. Родина тебя не забудет, мой мальчик.
Я проснулся оттого, что свалился с прогнившего пенька, рядом с которым развел костер. Костер погас и даже не дымился. Было уже темно. Ярко светили звезды на небе. От холода я окоченел, руки не сгибались, губы еле шевелились. Потихоньку двигая руками и ногами, я вытянулся во всю длину тела, кое-как встал и начал потихоньку делать физические упражнения по системе господина Мюллера, постепенно восстанавливая кровообращение. Затем я снова набрал веток и развел костер.
Немного обогревшись, я с ужасом подумал, что приснившийся мне инструктаж Густава, являющийся тезисным изложением основных положений всего того, что мне говорили, мог быть последним в моей жизни. Если бы я не свалился с пенька, то я бы не проснулся, и потом, через несколько дней, а может быть и месяцев в лесу нашли бы труп, сидящий на пне в позе "Мыслителя" Родена. Это все водка. Зимой с нею надо быть очень осторожным. Она дает временное снятие усталости и притупляет чувство опасности, заставляя расходовать много сил, нужных для сохранения организма.
Меня учили правилам ночевки в лесу в зимний период. Но я пренебрег этим наставлениям и чуть не сорвал важное задание. Я должен был развести костер побольше, вытянув его на длину тела. Хорошо прогреть костром почву. Сверху положить развесистые лапы хвойных деревьев. Лечь на них и укрыться шинелью. И всю ночь я бы спокойно спал, согреваемый теплом снизу.
Как говорят русские, береженого Бог бережет. Сам о себе не позаботишься, никто о тебе заботиться не будет. Надо сделать зарубку в своей памяти.
Молодость относится к смерти как-то несерьезно, как к чему-то временному, проходящему с течением времени. Как правило, все подвиги совершаются молодыми людьми, уверенными в свою удачу и неуязвимость в любой ситуации. Когда за плечами нет большого жизненного опыта, прожитой жизни, то и терять-то особо нечего. Пожилой человек идет на подвиг с ясным сознанием того, что ничего, кроме этого, уже нельзя сделать. Кто-то должен пожертвовать собой во имя спасения других. Вызывается на подвиг не самый храбрый, а самый подготовленный, понимающий, что с его гибелью генофонд нации не погибнет. Останется больше здоровых производителей, а не старых, теряющих силы волков, которые, в первую очередь, должны заботиться о потомстве своей стаи.
Такие мысли приходят с годами. Мне часто приходилось слушать пожилых людей, пожалуй, уже даже слишком старых, которые говорили и спрашивали, почему Господь Бог не заберет их к себе, сколько еще времени они будут коптить небо. И поверь мне, Наташенька, ни один из них, даже живущий в невыносимо тяжелых условиях, не видел в смерти того избавления, о котором он только что просил. Каждый надеялся еще пожить, надеясь, что завтра или послезавтра наступят лучшие времена, придут близкие люди, согреют его теплом заботы, и жизнь будет казаться лучше, чем она есть.
Густав всегда говорил мне, что бороться нужно до последней возможности. Всегда найдется какая-то случайность или закономерность, которая позволит выйти из самого трудного обстоятельства. В качестве примера он рассказал мне быль, случившуюся с одним бездомным человеком, который хотел покончить жизнь самоубийством. Уже находясь в петле, он увидел лежащую на земле бутылку. Вылез из петли, подошел к ней и поднял. В бутылке находилось немного вина. Он его выпил и увидел, что в том месте, где лежала бутылка, лежит недоеденный пирожок с капустой. Пирожком он закусил выпитое вино. Увидел рядом окурок, поднял его, закурил и подумал: "Бог мой, кажется, что жизнь моя начала налаживаться, а я чуть было не повесился".
Наконец, среди деревьев забрезжил рассвет. Я подкрепился имевшимся у меня продовольствием, сжег свои транзитные документы, разгреб пепел и выкинул металлические скрепки, соединявшие страницы швейцарского паспорта, забросал костер снегом. Все, что соединяло меня с нормальным миром, дымом ушло в небо. Сейчас я в России и я русский.
Выйдя на дорогу, я бодрым шагом пошел к Ново-Николаевску.
Ближе к центру России более явственно проглядывали черты новой власти и революции.
На подходе к городу меня остановил революционный патруль - один штатский и два солдата с оружием:
– Привет, земляк, куда путь держим?
– Куда-куда, куда глаза глядят, - ответил я, - Россия большая, а приткнуться человеку некуда. Здесь так же, как и в других местах. Думаю ближе к теплу податься, там, поди ж ты, и хлеба поболее родятся.
Посмотрели мои документы и собрались идти дальше. И тут меня, наверное, черт за язык дернул.
– А вы кто такие, - спросил я.
– А ты не знаешь, - ответили мне вопросительно. - Мы местный отдел по борьбе с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и мародерством. У тебя оружие есть? - и они полезли обыскивать меня.
Оружия у меня не было, но в мешке оставалось водка, одна целая бутылка и остатки в другой. Кусок сала, сухари. Находка обрадовала патруль. Давай, присаживайся с нами, - и они пригласили меня поесть мои же продукты. Бутылку быстро открыли, и она пошла по кругу.
– Закуска хороша, - отметили мои новые "друзья", которые могли бы меня и арестовать. Видим, что ты парень не жадный и не являешься врагом революции, - втолковывал мне пожилой рабочий, сворачивая самокрутку из найденной у меня махорки. - У нас создан специальный отдел для борьбы с контрреволюцией. Скоро выйдет специальное постановление Ново-Николаевского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов по этому вопросу. А мы уже начали свою работу. Мы имеем право всех уголовных преступников, саботажников, спекулянтов, скупщиков и перепродавцов оружия, застигнутых на месте преступления, беспощадно расстреливать без суда и следствия. Ты, паря, нас не боись, ты такой же солдат, как и эти вот. Они свою лямку оттянули, а сейчас сражаются за дело революции. Германия вроде бы с нами мир подписала, а войска ее снова на нас начали наступать. Сам-то куда идешь?
Мне такое знакомство было не с руки. Сам виноват. Чего полез с расспросами. Задан вопрос, дай очень краткий ответ. И лучше не совсем по интересуемой спрашивающего теме. А потом иди дальше. Начни вот сейчас выяснять, что я здесь делаю и кого знаю. А объяснить-то разумно я и не смогу. От поезда отстал, с вещами и довоенной водкой. А, может быть, у тебя еще что-нибудь поискать? Доллары есть, и монетки золотые в пояс зашиты. Либо шпион, либо крупный спекулянт. Пропал ты, Иван Петрович, давай как-нибудь выкручивайся из этой ситуации.
– Сирота я, - сказал я пожилому рабочему, который был у них за главного, - еду к знакомым в город Николаев. Сказали будто здесь он, а здесь город Ново-Николаевск. Туда-сюда, а поезд-то уже ушел. Помогите, люди добрые, на поезд сесть.
Ничего себе объяснение, лучше не придумать. Любой контрразведчик сразу бы начал подробно спрашивать, откуда я приехал и так далее. А я ведь ничего про Россию и про обстановку в ней не знаю. Очень много изменений в ней произошло, пока я до нее добирался.
Просьба о помощи имела больше значения, чем мое возможное объяснение, откуда и куда я иду. В большом городе легче затеряться, а здесь каждый человек и каждый дом на виду. Наверняка, они все друг друга в лицо знают. Вчетвером, объединенные совместной выпивкой, мы пошли на вокзал. В отсутствие поездов вокзалы замирают. Шум и гам утихает. Люди расползаются по углам, выглядывая оттуда в надежде получить известие о новом поезде. Старший патруля ушел к начальнику вокзала. Скоро он вернулся и сообщил о готовящемся выходе автодрезины в Омск.
Минут через десять мы пошли в сторону вагонного депо. Местными умельцами из старых запчастей была собрана тележка на маленьких колесиках, если их сравнивать с обычными колесами вагонов. На тележке был установлен бензиновый мотор, с помощью цепной передачи приводивший в движение тележку. На тележке была сколочена фанерная будка с окном и дверью. В будке вдоль стенок стояли две лавки. Поездка была проверочной. Дойдет автодрезина до Омска или нет. Всего ехали два человека - моторист и механик депо, автор проекта. Я с удовольствием согласился поехать с ними. Как никак, а автодрезиной управляет экипаж, вольный принимать те решения, которые покажутся ему целесообразными.
Я не специалист по моторам, но по внешнему виду было видно, что мотор слабосильный. В дополнение к мотору в передней части платформочки стояло приспособление для ручного движителя, которое я видел еще в детстве на пограничной железнодорожной станции, где служил мой дядя.
Мои провожатые, то ли из чувства раскаяния за слабость к моим продуктам, то ли из чувства сострадания, дали мне на дорогу два сухаря и отсыпали моей махорки. Спасибо вам, люди добрые, за доброту вашу и сочувствие. Душевный все-таки народ, эти русские люди.
Мотор на автодрезине завелся, пострелял, выбрасывая сизые клубы дыма из выхлопной трубы и начал урчать ровно, удовлетворенный чем-то своим, моторным. Мы с механиком сели на скамейки, моторист подергал какие-то рычаги, и автодрезина медленно поехала, вернее, поползла по рельсам. До выезда за пределы городка нас раза два-три основательно тряхнуло на стрелках, чуть не свалив со скамеек.
По расчетам механика, мы должны были проехать сто двадцать километров до места следующей заправки. Однако бензин закончился километров через восемьдесят от Ново-Николаевска, часа через три после выезда. Остальные сорок километров мы двигались на ручной тяге, сменяя друг друга через каждые четверть часа работы. Скорость движения на ручной тяге не превышала пятнадцати километров в час. Три часа работы вытянули из нас много энергии и развили зверский аппетит.
На станции Чулымская, куда мы прибыли, нас никто не ждал. Телеграмма, переданная по телеграфу азбукой Морзе, не была принята на этой станции, так как предполагалось, что эта телеграмма не для таких маленьких станций. На станции нам пришлось задержаться еще и потому, что в бачок с бензином кто-то налил воды, чтобы восполнить отлитое количество бензина ("гасу", как говорят в этих местах) для заправки керосиновых ламп. Механик догадался взболтать бензин и налить в ковшик для пробы. На дне ковшика ясно были видны переливающиеся прозрачные пузыри ржавого оттенка. Единственное, что мы придумали, это выставить бачок на улицу, чтобы ночной холод выморозил всю воду.
Ночь мы провели у начальника станции, в простом деревянном доме, ничем не отличающемся от домов других жителей пристанционного поселка. Обстановка в доме самая простая: стол, деревянные стулья, сработанные местным плотником по привезенному образцу, который изрядно был стар и стоял в стороне от других стульев. Кажется, сядь на него, и из него пойдет пыль, как от шубы, долгое время висевшей в чулане. Деревянный комод работы того же мастера, деревянная горка для посуды, висящая на стене и прикрытая цветной ситцевой занавеской. Привилегированное положение хозяина подчеркивали красная фуражка, стеклянный абажур на керосиновой лампе в виде причудливого цветка и рамка с фотографиями под стеклом на стене. Видно, что стекло регулярно протиралось, но не так тщательно - в углах были видны следы раздумий летних мух.
На ужин нам налили простых щей в глиняные миски. К столу подали алюминиевые ложки, хотя по всему было видно, что хозяева привыкли пользоваться деревянными ложками. Хлеб выпекался хозяйкой дома в виде больших серых караваев, издававших приятный ржаной запах. После щей нам налили по стакану жирного молока, которое было необычайно вкусным с ржаным хлебом.
Покушав, мы устроились ближе к порогу комнаты покурить. Передвинули к дверям стулья, приоткрыли дверь, чтобы выходил дым, и мужчины завели бесконечный разговор о том, кто где был и кто что видел.
Интересовался больше начальник станции, которому интересно было узнать, что происходит на узловых станциях.
Из этого разговора я узнал, что революция происходила только в Петрограде и в Москве. На места были переданы телеграммы о том, что Временное правительство низвергнуто и вся власть перешла к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Власть - это не кошелек с деньгами, кто нашел потерянный кошелек, тот и хозяин положения. Недели две после революции все шло своим чередом. Власть находилась на своих местах, ее распоряжения никто не выполнял, и она особо не требовала их исполнения. Новой власти еще не было. Все граждане были предоставлены сами себе. Каждый делал все то, что хотел, но с оглядкой, а вдруг власть проснется, схватит за грудки и притянет к ответу.
То, что раньше запрещалось, стало делом обычным. Везде стали ставить брагу, гнать самогон и торговать им. Государственная винная монополия рушилась прямо на глазах. Раньше тоже гнали самогон, но, в основном, для собственного потребления. До революции водку четвертями продавали (бутылка, емкостью 2,5 литра), сейчас самогон четвертями продают. Раньше хоть самогон качественным был, ничем "казенке" не уступал. А сейчас гонят его, Бог знает из чего. Люди травятся, а пьют. Из деревень к железной дороге потянулись крестьяне с продовольствием. Обменивают его на вещи, которые раньше не были доступны для обыкновенного крестьянского двора. Стали поезда грабить. Некоторые ловкачи подходят к железке, при проходе поезда забрасывают на вагон "кошку" (кованый якорь с острыми лапами) и срывают с поезда вещи пассажиров или их самих.
Много развелось грабителей всяких мастей. Революция вместе с политическими заключенными выпустила и уголовников. Стоило ли революцию делать, чтобы преступникам свободу дать.
Деревенские жители на продукты выменивают и оружие, чтобы защищать свои хозяйства. Попробуй сейчас деревню тронуть. Много крестьян набрались фронтового опыта, и оружия с собой много привезли. Один крестьянин все допытывался у проезжающих солдат, где можно купить снаряды к трехдюймовой горной пушке. Не горшки же он собрался из снарядных гильз делать.
Интеллигенция, капиталисты и офицеры собираются по квартирам и обсуждают, как они дальше жить будут. Уж они-то из всего, наверняка, превратятся ни во что. А как без них жить, никто не знает. Их учили тому, как управлять заводами и фабриками, издавать законы, организовывать их исполнение. Простые люди этого делать не умеют. Однако и они понимают, что раз грамотный, ученый то есть, то потенциальный противник власти рабочих Советов.
Из Петрограда на места были направлены уполномоченные с мандатами Совета народных комиссаров, подписанными лично Лениным, для установления новой власти. Приходили они в Советы, подбирали людей, в основном вооруженных. Затем приходили в городское управление и объявляли об установлении новой власти рабочих и крестьян. Совет, ободренный присутствием полномочного комиссара, издавал распоряжения о назначении новых начальников. Вот они ходят с портфелями, важных людей из себя изображают. Плохо то, что вооруженными людьми командуют те, кто на руку нечист был в дореволюционное время.
Что касается реквизиций для новой власти, то тут нужны люди, которые не постесняются чужое отобрать. Нормальные-то люди делать это стесняются. Ведь реквизиция это все равно что грабеж, как ни крути.
Чиновники на работу не ходят. На железной дороге почти все выходят на работу, потому что понимают, отдай в руки неучам железную дорогу, сразу начнутся крушения поездов и железная дорога остановится. Раньше порядки были строгие, как в армии, а сейчас поезда ходят нерегулярно, а на одноколейке самое главное, чтобы поезда навстречу друг другу на перегоне не попались.
Одни умники решили по своей инициативе паровоз перегнать на соседний полустанок без разрешения начальства узловой станции. Врезались в эшелон с лесом. Два паровоза испортили, движение на трое суток перекрыли. Один машинист погиб. Пока паровозы под откос сбросили, ремонтировать негде, да и нечем, да пути восстанавливали, движение на дороге было перекрыто. Свобода опасная штука. Чувствуется, что народ русский еще наплачется с этой свободой.
Такая ситуация, вероятно, создалась по всей России. Старая власть не действует, а новая власть не знает, что делать в первую очередь. Законов новых нет, а старые законы могут применять и так и эдак, в зависимости от пристрастий новых начальников. При таком положении дел можно проявить себя активным проводником новых идей и взлететь по служебной лестнице. А можно и голову себе сломать в борьбе с теми, кто любыми путями дорогу себе прокладывает. Обвинят в саботаже или враждебных намерениях и по законам беззаконья пристрелят где-нибудь в тупике. Надо быть предельно осторожным не только простому человеку, но и тому, кто имеет особое задание вписаться в новую обстановку.
Спать легли ближе к полуночи. Начальник станции предлагал дождаться следующего поезда и прицепиться тележкой к последнему вагону. И бензин сохраните, и доедете быстрее, - сказал нам начальник станции.
Утром получилось примерно так, как нам и предсказывал начальник станции. Бензин замерз в бачке вместе с водой. По теории, он замерзать не должен, если температура окружающего воздуха не слишком низкая. Но, вероятно, воды в бензине было много. Вода смерзлась, а оставшаяся жидкость была какая-то водянисто-маслянистая и совсем не была похожа на бензин даже низкого качества.
В середине дня нас прицепили к товарному составу с углем, идущим в сторону Екатеринбурга. Боже мой, я молился всем известным мне Богам, чтобы он оставил меня в живых, я давал обещания больше не надеяться на русское "авось" в любых делах, обещал больше не пускаться на авантюры, которыми, как правило, оборачивались самые благие намерения.
Наша автодрезина, прицепленная к составу, больше всего напоминала консервную банку, которую иногда прицепляют к свадебному кортежу. Так же, как и консервную банку, дрезину мотало из стороны в сторону. Мы особенно отчетливо ощущали стыки рельсов, а на стрелках дрезина стремилась соскочить с рельсов и бежать рядом с вагонами, а, если это возможно, то и обогнать их.
В будочке было холодно, ветер дул в щели, задувая к нам угольную пыль, вылетающую из паровозной трубы и из вагонов. Согревание по методу "два притопа, три прихлопа" грозили нам серьезными простудными заболеваниями. Путем постоянного взбалтывания бачка с замерзшим бензином, мотористу удалось залить в бензобак мотора определенное количество суррогата бензина и с неимоверными усилиями завести мотор. Работающий мотор в какой-то степени согрел нашу будочку, но к остановке поезда на следующей узловой станции мы были до такой степени грязными и закопченными, что я в течение последующих нескольких лет постоянно ощущал запах угольной пыли и выхлопных газов от мотора.
Следующая станция была Барабинск. На станции стоял поезд, готовый отправиться в западном направлении. Я был до того грязен, что меня сторонились бродячие собаки, не то, что люди. Кое-как оттерев лицо и руки снегом, выколотив то, что раньше называлось полушубком, шинелью и шапкой, я с большими трудностями влез в поезд и поехал на запад, точно не зная, куда я попаду.
О приключениях в дороге можно писать целую книгу. Даже название вырисовывалось, созвучное с произведением русского историографа Карамзина: "Записки русского, а, может, и не русского, путешественника, едущего через всю Россию на поездах, доставшихся в наследство от царского режима".
В дороге у меня, если сказать мягко и цивилизованно, украли обрывки полушубка и все деньги, находившиеся у меня на поясе. Осталась одна справка о том, кто я такой. Спасибо ворам и за это. Крепко я спал в относительном тепле вагона после пятичасовой тряски в автодрезине. Темная ночь - она милее матери родной ворам и разбойникам. Если и видел это кто-то, то помалкивал, чтобы не искать себе приключений. Одним словом, я по-настоящему стал пролетарием, которому нечего терять, кроме своих цепей и лохмотьев вместо одежды.
В автодрезине я простудился, а угольная пыль добавила мне бронхит. Хорошо, что не подхватил "испанку", которая свирепствовала в Европе и в России. Почти вся дорога прошла в полубессознательном состоянии, сострадании попутчиков, которые поддерживали меня морально и материально с помощью кипятка и нехитрой еды, которой со мною делились.
Скажу тебе откровенно, когда у меня совсем ничего не осталось от той страны, которая послала меня сюда, я начал чувствовать себя так же, как и окружающие меня люди. Даже мыслить стал категориями людей, озабоченных тем, где достать пропитание и найти источник постоянного дохода, позволяющего как-то существовать в этом мире.
На подъезде к Москве я уже совсем оправился от простуды, бегал за кипятком для пассажиров, мне доверяли производить обмен кое-каких вещей на пропитание. Узнав, что я круглый сирота (интересное русское слово "круглый". Все знают понятие круглый, но обозначает оно "полный", не в смысле толстый, а в смысле том, что у человека нет ничего, ни родственников, ни ума, никакого хозяйства), меня наперебой стали приглашать ехать с ними. У одних есть работа, у других есть красавица на выданье, третьи предлагали учиться в их городе. Редко в какой стране пригласят к себе постороннего человека, мало известного, нравящегося лишь приятным обхождением и старанием отблагодарить за предоставленную пищу и уход в дороге. Я вежливо благодарил их за участие, записывал адреса корявыми печатными буквами, подтверждая отсутствие у меня приличного образования. Никогда не отказывайся от полезных контактов. Может прийти время, когда эти связи еще могут пригодиться.
Адрес господина Хлопонина я помнил на память. Вот два брата-акробата - Хлопонин и Луконин. Случай свел в дороге. Придется воспользоваться его помощью для легализации в одном из главных городов России и определения дальнейших направлений своей деятельности. Через него "в темную" я попробую установить связь с германским посольством, так как в дороге слышал о заключении Брест-Литовского мирного договора между Россией и Германией и о возобновлении между ними дипломатических отношений.
Был февраль 1918 года. Больше трех месяцев я был в пути по всему миру. Одна треть пути пришлась на Россию. Представь, какая это огромная страна. Огромная и вдоль, и поперек.
Я не буду останавливаться на описании Москвы 1918 года. Ты это видела в кинохронике, в кинофильмах, можешь почитать и газеты в библиотеке. Я хочу, чтобы ты поняла, кем я был, что делал и кто я такой на самом деле.
В Москве новая жизнь била ключом, постоянно сталкиваясь с проявлениями прежнего уклада жизни, существовавшего столетия. На первый план выходили рабочие и работницы, солдаты и матросы, революционная интеллигенция, принявшая революцию сознательно или в целях приспособления к новым условиям. Остальные слои населения именовались пережитками прошлого. Быть в числе пережитков, значит сознательно обречь себя на отмирание.
Господина Хлопонина я нашел в доходном доме на Сретенке, где он занимал трехкомнатную квартиру на последнем этаже вместе с женой, дочерью и домработницей Катей, милой застенчивой девушкой лет двадцати двух - двадцати трех. Моей ровесницей.
Мое появление там было, как мне кажется, давно ожидаемым. Мой попутчик ласково встретил меня, познакомил с женой и дочкой и попросил Катю приготовить для меня ванную, свежее белье и халат.
Несмотря на приглашение пройти в комнату, я предложил зайти в кухню и сразу же попросил закурить. Это очень большое удовольствие - закурить хорошую папиросу после разносортной махорки. Папиросы фирмы "Дукат" и впрямь были хороши. Я рассказал Аркадию Михайловичу о том, что в Ново-Николаевске отстал от поезда, так как отошел далеко от станции с человеком, с которым договорился о приобретении продуктов. Рассказал о приключениях, которые произошли со мной в пути, вызвав искренний смех Аркадия Михайловича. За разговором незаметно прошло время, необходимое для приготовления ванны.
Ванная комната была уютной, отделанной мраморными плитками. Плитками было обложена и чугунная ванна. Тепло от титана, в котором грелась вода, приятно согревало все тело. Я посмотрел в зеркало, висевшее над умывальником, и чуть не отшатнулся от него. На меня смотрела плохо выбритая физиономия усталого человека с всклоченными волосами на голове. Темные круги под глазами и обострившиеся скулы делали меня старше своих лет. Я совершенно не был похож на розовощекого молодого человека, высадившегося с парохода на Владивостокской пристани.
Мне казалось, что я попал в другой мир, в другую Россию, европейскую, цивилизованную. А все, что было до этого - страшный кошмар, приснившийся мне в горячечном бреду во время затяжной болезни. Лежа в горячей воде, я видел, как грязь отваливается от меня кусками. Долго я не мог удалить черные полоски из-под ногтей, отмыть потемневшие от грязи руки. Выйдя из ванной, я удивился цвету воды, которая осталась после моего мытья. Во время пути мне ни разу не пришлось помыться полностью. Я еще удивляюсь, как я вообще не завшивел. Это было бы более опасно. Вши - разносчики тифа, а эта болезнь опаснее простуды и инфлюэнцы. Тщательно выбрившись, надев свежее белье и запахнув на себе бархатный халат с атласными отворотами, я вышел из ванной.
Моему внешнему виду удивилась жена Аркадия Михайловича и служанка Катя. Хозяйка дома призналась, что вначале она приняла меня за одного из бродяг, с которыми любит знакомиться Аркадий Михайлович в поисках театрального образа. В столовой уже был накрыт стол, выглядевший вполне достойно из-за перебоев в снабжении второй столицы России. На ужин Бог послал вареный картофель, копченую колбасу, холодное мясо, селедку, заправленную колечками лука, немного соленых грибов, черный хлеб и хрустальный графинчик с прозрачным содержимым. Все это было разложено на красивых тарелочках, а перед каждым прибором лежала накрахмаленная салфетка. Это было великолепно.
Во время ужина мы с хозяином дома вспоминали наше знакомство во Владивостоке, поход к коменданту вокзала, дорожные приключения и весело смеялись.
После ужина мы с ним удалились в его маленький кабинет и попросили подать туда чай. Попивая чай из фарфоровой чашки и покуривая сигарету, Аркадий Михайлович сказал:
– Вы, Иван Петрович, очень интересный человек. Типаж, как говорят у нас в театре. Всю дорогу я разглядывал вас и никак не мог определить, кто вы. Чего-то немного недостает вам, чтобы выглядеть нормальным русским человеком. По-русски говорите, как русский, а читаете, как иностранец, проговаривая прочитанное. Производите впечатление человека образованного, а не знаете элементарных вещей о нашей жизни. Есть у Антона Чехова персонаж такой по фамилии Беликов, он его назвал "человеком в футляре". Он от всех в футляр прятался, а вы только-только начинаете вылезать из своего футляра. Простите, ради Бога, за любопытство, но из кармана вашей солдатской гимнастерки выпала справка, что вы являетесь солдатом 27 пехотного Лукониным Иваном Петровичем. Невдомек мне и то, что в дороге вы с легкостью избавлялись от своих заграничных вещей, надевая кем-то уже ношеную одежду. И, вместе с тем, у меня к вам есть определенное чувство доверия и участия. Не расскажете ли вы мне, кто же вы на самом деле?
В одном фильме, внученька, я уже видел этот эпизод, когда белогвардейский капитан, адъютант запойного пьяницы, командующего армией генерала Ковалевского, задумчиво отвечал своему юному другу на аналогичный вопрос: "Видишь ли, Юра…". Примерно так же, немного помолчав, несколько раз затянувшись папиросой, и я сказал задумчиво:
– Видите ли, Аркадий Михайлович, я Луконин Иван Петрович, солдат 27 пехотного полка, патриот России, в апреле 1917 года я дезертировал из армии и с того времени скитаюсь по России. Податься мне некуда, я сирота, ни родственников, ни знакомых у меня нет. Всю жизнь я пас скот у крестьян в Пензенской губернии, кочуя из одной деревни в другую. Первый документ я получил, когда пошел добровольцем в армию, надеясь, что там меня научат грамоте и какой-нибудь специальности. Во Владивостоке я оказался совершенно случайно и встретился с вами на железнодорожном вокзале. Вас привлек мой типаж, а в дороге мы еще и подружились. Я думаю, что и вы российский патриот, и правильно поймете мой рассказ. За границей я никогда не был и думаю, что этот факт из нашей с вами истории будет исключен навсегда. Я очень плохо разбираюсь во всей этой обстановке и надеюсь на вашу помощь, чтобы избежать всех этих недостатков, которые делают меня несколько странным в глазах нормальных людей. Единственное, что я понял за время нашего знакомства, так это то, что нам в это трудное время надо держаться вместе, стараясь приспособиться к новой жизни. Со своей стороны я буду делать все, чтобы вы и ваша семья всегда находились в безопасности, а ваше знакомство с простым крестьянским неграмотным пареньком будет способствовать вашему сближению с простым народом, который, похоже, надолго и всерьез берется за дело управления государством. Есть у меня такое чувство, что если мы с вами расстанемся, то это будет губительно для меня и для вас.
Практически я в какой-то степени раскрылся перед гостеприимным хозяином, не указав свой государственный флаг, и предложил ему сотрудничать на благо России. Новой России, в которую мы вместе собираемся влиться и участвовать в строительстве новой жизни. В такой же степени я указал собеседнику и на то, что излишняя откровенность с другими людьми в отношении моей персоны, может повредить лично ему, правда, не известно, с какой стороны. На профессиональном жаргоне это называется вербовкой. Вербовкой практически «в лоб». Куда уж более откровенно можно это выразить? А завершающая ее стадия, то ли оформление подписки, то ли вручение денежного поощрения, то ли достижения джентльменского соглашения, будет зависеть от ответа собеседника.
Аркадий Михайлович посидел некоторое время молча, затем взял пустые чайные чашки и унес на кухню. Минут через пять он вернулся с чаем, сел в кресло и сказал:
– То, что вы мне сказали, Иван Петрович, звучит несколько загадочно и, я бы сказал, несколько зловеще, хотя я не отметил никакой враждебности по отношению ко мне. Есть у нас, русских, такая плохая черта, постоянно копаться в себе и в других людях, выискивая причины преступления и наказания, падения и взлета, как это делал господин Достоевский. Мне неизвестно, из какой страны вы прибыли к нам. Американские доллары и немецкие рейхсмарки не являются показателем вашей государственной принадлежности. С вашим предложением я согласен, но с одним условием - во вред России я делать ничего не буду. Хотя сейчас очень трудно понять, что делается во благо, а что во вред нашей матушке-России. Кстати, я попросил Катю привести в порядок вашу солдатскую форму, думаю, что она вам будет требоваться ежедневно. И потом, если я буду обращаться к вам на вы, то это будет очень бросаться в глаза. Поэтому, не взыщите, мой молодой друг, но мне придется к вам обращаться на ты, а вам перестраиваться не надо, по-прежнему называйте меня по имени-отчеству и на вы.
Что и требовалось доказать. Я молча пожал руку Аркадия Михайловича в знак одобрения его слов и попросил приютить меня на некоторое время в качестве знакомого служанки Кати. Это создаст заполняемость квартиры, - сказал я, - и позволит избежать домогательств новых органов домового самоуправления.
Подтверждая мою легенду, мне определили место для ночлега в чуланчике, а Кате хозяин сказал, что обязан мне помощью во время поездки из Владивостока в Москву.
Для Кати я повторил свою легенду, сказав, что долгое время скрывался в безлюдных местах, боясь ответственности за дезертирство. Узнал, что произошла революция, и вернулся к людям, чтобы начать новую нормальную жизнь.
Для Кати я был малограмотный солдат, который хотел знать, что происходит в стране. По моей просьбе, Аркадий Михайлович стал ежедневно покупать газеты, просвещая меня о политических новостях, а Катя читала мне вслух отдельные заметки, одновременно обучая меня грамоте.
Аркадий Михайлович купил старые учебники по программе реального училища, и я вместе с Катей начал заниматься. Иногда к нам приходили знакомые Аркадия Михайловича, занимавшиеся преподавательской деятельностью, и по его просьбе, разъяснявшие нам отдельные темы по физике и математике. С Катей мы посещали курсы по изучению школьной программы. С нами занимались настоящие учителя, готовившие великовозрастных учеников, вернувшихся из армии или не имевших возможности продолжать учебу, к экзаменам экстерном по программе гимназического курса.
Из газет и из речей на митингах, которые проводились в большом количестве по самым разным поводам, я узнавал о событиях, происходивших в России после октябрьской революции.
26 октября 1917 года II Всероссийский съезд Советов принял Декреты о мире и о земле. Россия предложила народам и правительствам воющих стран начать переговоры о справедливом, демократическом мире и выразило готовность со своей стороны без малейшей оттяжки, тотчас же заключить перемирие. В Декрете о земле объявлялось об отмене помещичьей собственности на землю: вся земля обращается во всенародное достояние, переходит в безвозмездное пользование всех трудящихся и распределяется между лицами, работающими на земле.
Есть от чего закружиться головам крестьян и тех, кто четыре года воюет в окопах. Никто, кроме большевиков не мог предложить столь радикального решения самых основных проблем, главной из которых являлся вопрос о земле.
Как это солдат в плену мне говорил: "Когда знаешь, куда да за что, - не давай времени на роздых. Как кто поперек - сшибай". Ни одна партия так не подходила к решению этих вопросов. И народ русский, кто поперек ему - сшибет, кто бы ему на пути не попался.
К марту 1918 года власть Советов, или, как ее уже начали называть, Советская власть распространилась по всей территории Российской империи. Сопротивления почти не было. Единственная антибольшевистская партия конституционных демократов, или кадетов, была объявлена враждебной народу. 5 января 1918 года большевики закрыли Учредительное собрание, которое должно было определить дальнейшую судьбу России, и стали единовластными руководителями страны.
Мне думается, большевики сразу допустили ошибку, когда опубликовали "Декларацию прав народов России". Второй пункт - о праве народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства всколыхнул самые темные силы, дремавшие в тени царского орла и выжидавшие момент вырваться из неволи и перекусать всех, правых и неправых, виноватых и невиноватых, лишь бы побольше, чтобы все боялись.
В национальных районах образовались Центральная Рада на Украине, Белорусская Рада в Белоруссии, курултаи в Крыму и Башкирии, Национальные Советы в Эстонии, Латвии, Литве, Грузии, Армении, Азербайджане, "Алаш-орда" в Казахстане, "Шуро-и-Исламия" в Туркестане, "Союз объединенных горцев Кавказа" и другие. Все эти организации были направлены против русских, которых жители национальных окраин считали виновниками своих бед.
Впрочем, национальный вопрос не является моим заданием. Этим пусть занимаются работники аналитических служб, обобщая данные и делая прогнозы по темам, используемым для принятия важных политических решений.
Мне надо получить образование и упрочить свое положение в России. Но сделать это сразу не удалось.
Перед моим прибытием в Москву, Совнарком, в связи с затягиванием подписания мирного соглашения и начавшимся наступлением германских войск, издал постановление, которое называлось "Социалистическое отечество в опасности". Народ не знал, что Лев Троцкий, возглавлявший советскую делегацию на мирных переговорах с Германией, выдвинул непонятный никому тезис "ни мира, ни войны". Немецкое командование, находившееся в неопределенной ситуации, отдало приказ о начале наступления, чтобы все-таки выяснить, что хотело советское правительство, мира или войны.
Наступление сразу стало развиваться очень успешно. Разложенная и деморализованная большевиками старая армия бросала позиции и разбегалась в разные стороны. В постановлении советское правительство приказывало уничтожать железнодорожные сооружения, а вагоны и паровозы угонять вглубь России; уничтожать все продовольственные запасы; организовывать по мобилизации батальоны из буржуазного класса для рытья окопов, сопротивляющихся этому - расстреливать; закрывать печатные издания, препятствующие делу обороны; немецких агитаторов и шпионов - расстреливать на месте. Последний пункт для меня был очень неприятен.
Для советской власти наступило очень серьезное время. Речь шла о самом существовании революции, так как в надежде на немецкую помощь могли воспрянуть все контрреволюционные силы, которые смели бы всех большевиков и им сочувствующих.
По этим вопросам развернулась дискуссия во всех большевистских газетах. Особенно внимательно читались статьи Ленина о позиции ЦК РСДРП (большевиков) в вопросе о сепаратном и аннексионистском мире. "Тяжелый, но необходимый урок" Ленина предупреждал от "шапкозакидательства", призывал подписать "самый тяжелый, угнетательский, зверский, позорный мир", чтобы учиться воевать самым серьезным образом. Речь шла о создании регулярной армии. Одновременно было принято и решение об эвакуации Правительства России в Москву.
Так я случайно, или неслучайно, оказался в столице новой России.
Однажды на улице меня остановил вооруженный патруль, проверил мои документы, записал адрес, где я проживаю, и приказал явиться в военный комиссариат на Кузнецком мосту.
В комиссариате без слов взяли мою справку, внесли данные в журнал, спросили, занимал ли я какие-нибудь командные должности, образование, приказали завтра утром явиться на сборный пункт на Красной площади для торжественной отправки моей воинской части к месту службы. Начальник военного комиссариата и партийный руководитель пожали мне руку и сказали, что Россия гордится такими солдатами как я, которые не стали служить царю, по первому зову откликнулись на призыв партии большевиков и советского правительства. Приятно это слышать, но ведь еще и придется ехать воевать против своих товарищей по училищу. А, может быть, - думал я, - плюнуть на все, и уйти к своим. Ладно, посмотрим.
Аркадий Михайлович сдержанно отнесся к моему сообщению, сказав, что отказываться нельзя, все данные записаны, а дезертиров большевики расстреливают без разговоров.
Больше всего меня удивило то, что Катя, услышав о моем призыве в армию, зарыдала и убежала к себе. У нас с ней были хорошие дружеские отношения. Мы вместе учились на курсах. Она мне рассказывала о Москве и показывала ее. Я ей помогал по хозяйству, колол дрова, ходил вместе с ней за покупками. Как положено воспитанному человеку, я иногда дарил ей цветы, не огромными букетами, как актрисам, а одним цветком, выбирая у цветочниц тот, который более соответствовал настроению или состоянию погоды. Бедная девушка, если бы она знала, кого она пожалела, о ком плакала, ее слезы бы мгновенно высохли, а чувства поменялись бы на противоположные.
На следующее утро я прибыл в военный комиссариат. Нас собралось там человек тридцать. Старшим над нами поставили усатого солдата, лет сорока. Он повел нас на Красную площадь, где уже собирались войска. Войска - это слишком громко. Было всего два стрелковых полка. Старший группы подошел к командиру и вручил предписание. Нам объявили, что мы являемся вторым взводом, и отвели в расположение роты, которая располагалась почти напротив деревянной трибуны. Так как мы были без оружия, то наш взвод поставили в самые последние ряды. В основном эти два полка были сформированы из солдат бывшей царской армии. Кого-то мобилизовали, кто пришел сам. Все были спокойно сосредоточены, суеты не было. У каждого за спиной вещмешок. К нам подошли командир роты и командир батальона. Командир батальона, видно, из бывших офицеров. Подтянутый, форма подогнана хорошо, шашка не болтается, лишних движений не делает. Командир роты из унтер-офицеров. Тоже, видно, служака. Должность офицерская, но еще не знает, как к ней подступиться. Привычнее для него с нами в строю стоять, ощущая тяжесть винтовки на плече.
Наконец подали команду "смирно". Все вытянулись, на площади стало тихо. На трибуну поднялись командиры полков и группа штатских. В рядах зашелестело: "Ленин". Спросил, какой из них. Оказался небольшой, в кепке. Сняв фуражку, он заговорил слова, которые я уже где-то слышал. Точно, как я читал в постановлении Совнаркома "Социалистическое отечество в опасности", так и он почти слово в слово повторил его. После его слов: "Социалистическое отечество в опасности! Да здравствует социалистическое отечество! Да здравствует международная социалистическая революция!" все закричали "Ура", "Да здравствует товарищ Ленин!". Потом снова команда "Смирно", "Напра-во", и мы под звуки оркестра мимо трибуны пошли на Петербургский вокзал.
На вокзале нас вооружили. Каждому выдали винтовку, подсумок для обойм, двадцать патронов, саперную лопатку. Погрузили в вагоны. Посадка прошла быстро. Имущество роты было заранее погружено в вагоны. Личный состав посадку произвел быстро. Старшие вагонов доложили о наличии людей. Прозвенел колокол и наш состав двинулся в неизвестность. На платформе я увидел Катю. Она бежала по платформе, что-то кричала, но из-за оркестра я ничего не слышал и только приветливо помахал ей рукой.
До Пскова мы ехали сутки. За это время все успели перезнакомиться. Кто-то нашел своих земляков. Кто-то вместе воевали в окопах. У меня знакомых не было, но навыки общения, приобретенные во время поездок по России, сослужили мне хорошую службу. Самое главное, не жадничай. Что-то есть - поделись. Если с тобой поделились, ешь скромно, и обязательно поблагодари того, кто с тобой поделился. Если русский народ не обижать, то это золотой народ. Кашу хлебали из одного котла, который принесли на одной из остановок. Когда ешь из одной чашки с другими, то правила поведения более жесткие, чем, если бы каждый ел из своей тарелки. Первое - не ча?сти, а не то получишь ложкой по лбу от старшего. Второе - не лезь не в свою очередь. Третье - не выбирай лучших кусков, они должны остаться на дне. Ну, а соблюдение гигиены, это уже само собой.
Кстати, полевые кухни - это чисто русское изобретение, подхваченное всеми армиями мира и присвоенное себе, как и автомат Калашникова в настоящее время. Русским есть, чем гордиться, и я горжусь этим вместе с ними, потому что я такой же, как и они, и еду вместе с ними навстречу опасностям.
Мы все думаем, что полевые кухни существовали во все времена, а они были запатентованы только в 1907 году. Министерство торговли России выдало этот патент автору изобретения подполковнику Турчановичу Антону Федоровичу. Свою идею совмещения кухни, пекарни и самовара в "одном флаконе" он вынашивал еще с русско-турецкой войны 1877-1878 годов. Везде его поднимали на смех. Но в 1903 году он сделал первый образец "кухни-пекарни-кипятильни". В русско-японскую войну эти кухни получили настолько высокую оценку, что сразу были приняты на вооружение армии. В другой стране изобретатель озолотил бы себя, но в России изобретатели всегда оставались нищими. Спасибо подполковнику Турчановичу за эти кухни. Это нам рассказал полковой интендант, бывший офицер, который приходил проверить, как у нас обстоят дела с довольствием.
По прибытии на место мы выгрузились из вагонов на какой-то станции и маршем двинулись в ту сторону, откуда доносился гул взрывов.
Часа через три пути мы вышли к какой-то деревне, наполовину разрушенной, без жителей, на окраине которой виднелась линия окопов. От окопов к нам бежал офицер, без погон, в грязной шинели. Скорее занимайте окопы, - кричал он, - артподготовка закончилась, скоро немцы пойдут в атаку.
Наш командир батальона, наскоро поговорив с офицером, собрал ротных и поставил им задачу. Ротные дали команду взводным. Каждому взводу был определен участок, который они должны были занять.
Я не пишу мемуары. Солдатских мемуаров не бывает. Кому интересно знать, как солдат живет в окопе, как стреляет, что ест, куда ходит оправляться, где спит, где умывается? Такие грязные вещи не видны из окон кабинетов в высоких штабах и не интересны простому обывателю, какое бы положение в обществе он не занимал. У солдата нет возможностей привести текст директивы главнокомандующего, описать обстановку на совещании по принятию решения и того, как дивизия одна пошла налево, а другая - направо. У мемуаристов за номерами дивизий и полков не видно солдат, без которых эти дивизии всего лишь пустой звук.
Мы быстро заняли окопы, в которых находилось несколько десятков солдат, что оставались от полка старой армии, разбежавшейся, кто куда. Пока было время, каждый стал оборудовать то место в окопе, которое ему было определено. Лопатками подкапывали дно траншеи, набрасывали земляной бруствер, устраивали место для винтовки. В это время интенданты привезли ящики с боеприпасами и ручными гранатами.
Примерно минут через тридцать мы увидели цепи немецких солдат в темно-серых шинелях и металлических шлемах. Они шли во весь рост, не пригибаясь, держа винтовки наперевес. Они не стреляли, не стреляли и мы. Когда до нас оставалось метров сто, они дали залп и с криком "ура" побежали. И тут наша траншея дала залп. Второй залп. На правом фланге затрещал пулемет. Немецкая цепь залегла. На траншею посыпались пули низким тоном тявкающего пулемета "Шварцелозе". Затем все стихло. Немцы не стреляли, не стреляли и мы.
Затем снова началась артподготовка. Тяжелые снаряды, давно пристрелявшихся к траншеям пушек, начали разворачивать наши окопы. Наш командир выскочил на бруствер с наганом в руках и крикнул: "В атаку, за мной" и побежал к немецкой цепи. Нас как будто кто-то подбросил из траншеи, и мы с криком "ура" побежали за ним. Немцы были ошеломлены. Не будучи окопанными, они попытались отстреливаться, но потом встали и побежали к своим окопам. А немецкие снаряды продолжали утюжить наши окопы.
Сил для атаки немецких окопов не было. Артиллерийской поддержки тоже. Командир приказал нам окапываться на том рубеже, на котором до этого располагались немцы. Окапывание летом еще понятно, но зимой это сделать в несколько раз труднее. Сначала снег выскребается до самой земли. Затем начинается долбежка мерзлой земли. Зима в том году на западе выдалась не такая суровая. Снежный покров был довольно высоким, и поэтому слой мерзлой земли был не сильно большим. Часам к девяти вечера у нас уже были отдельные окопы, в которых можно было сидеть. Мы по одному ходили к деревне и собирали палки и щепки, чтобы в окопе можно было развести костерчик для обогрева. Скоро нам был доставлен ужин в виде перловой каши с заправкой прогоркловатым подсолнечным маслом и кипяток с сухарями.
На следующий день одиночные окопы были закончены и мы начали прорывать ходы сообщения к соседям, чтобы ходить в гости и общаться. Работа выматывала силы, но она и согревала нас, не совсем сытых и злых на немцев, которые не захотели подписывать мир и вытащили нас снова в окопы.
Неделю мы сидели в окопах, изредка постреливая по противнику. Для меня странно говорить "противник", но любой немецкий солдат мог проткнуть меня своим ножевым штыком, а любой русский солдат мог застрелить, если бы услышал немецкую речь от меня.
4 марта в немецких окопах поднялся белый флаг и на бруствер вышли два человека, один с белым флажком, другой с трубой. Громко трубя, они пошли к нашим окопам. Через некоторое время к нам прибыли обер-лейтенант и унтер-офицер, которые передали пакет командиру нашего полка. Обер-лейтенант немного говорил по-русски и сообщил нам, что между Россией и Германией заключен мир.
Случилось так, что командир полка, прибыв в расположение нашего взвода, взял к себе сопровождающих из нашей роты, командира роты, и по его представлению, меня, как одетого более опрятно и выглядевшего более интеллигентно по сравнению с другими солдатами, как он сказал мне потом. С замиранием сердца я шел к немецким окопам. Отказаться я не мог, так как начисто бы потерял авторитет среди товарищей по окопу.
В немецких окопах нас встретил знакомый уже обер-лейтенант и провел в блиндаж командира полка. В блиндаже сразу запахло знакомым запахом, а привычные для меня вещи чуть было не вызвали у меня слезы сентиментальности. Большее удивление у меня вызвал бывший майор, а ныне оберстлейтенант (подполковник) Мюллер, который по-русски пригласил прибывших к столу, где сидело командование немецкого полка. Я попросил разрешения у командира своего полка выйти, чтобы не мешать переговорам, но командир сказал: "Садись, сейчас не старое время, ты тоже должен знать, о чем мы будем переговариваться с немцами". Я сел в уголке. Подполковник Мюллер выступал в роли переводчика. Его нахождение в полку не вызвало у меня удивления. В то время, все работники штабов должны определенное время провести на строевой работе в командных должностях. Речь шла о прекращении огня и о способах передачи сообщений между частями армий, не находящихся в состоянии войны. Практически речь шла об установлении линии границы между двумя государствами.
Подписав протокол совещания, мы направились в расположение своего полка. Проходя мимо Мюллера, я увидел, как он одновременно прикрыл оба глаза, давая понять, что узнал меня и что у меня все в порядке.
Позже мы узнали, что 3 марта в Брест-Литовске все-таки был подписан мирный договор между Россией, Германией, Австро-Венгрией, Болгарией, Турцией. От России отторгались Украина, Польша, Прибалтика, часть Белоруссии и Закавказья, а советское правительство обязывалось еще выплатить шесть миллиардов марок контрибуции, провести полную демобилизацию армии и флота. Это означало полное поражение России в войне. Россия была вынуждена признать право на самоопределение Финляндии, которая практически была и снова стала независимым государством, не настроенным враждебно к России.
6 марта во время заготовки дров в деревне бревно упало на неразорвавшийся немецкий снаряд, и он взорвался, убил трех человек и ранил еще троих человек, в том числе и меня.
Рана у меня была не тяжелая, два осколка в спине и осколок в левой руке, повредивший кость. Нас, раненных, отправили в город Псков, где располагался полевой госпиталь. Осколки вынули быстро, на руку наложили шину. Нас одели в больничные халаты коричневого цвета и положили в палату, где все было белым. Врач сказал, что я родился в рубашке. 0сколки были рикошетными, то есть отлетевшими от какого-то препятствия. Если бы не было препятствия, то с тобой и возиться не пришлось бы, просто так бы закопали, - мрачно пошутил врач.
О своем ранении я написал Аркадию Михайловичу, и через две недели ко мне примчалась Катя с продуктами, учебниками и приветами от всех наших знакомых. Появление Кати меня очень обрадовало и испугало. Привязанность к девушке перерастала во что-то очень большое, в чувство, которое раньше меня не трогало. Но я человек другой страны и в какое-то время я должен буду уйти к себе, где она будет чужой и несчастной, несмотря на мои чувства ко мне. Одновременно с рассуждениями расчета делового человека, я безрассудно бросался в пропасть необъятного чувства, которое называется на всех языках любовью.
Рана моя заживала быстро, чему способствовала Катерина, окружившая меня вниманием и заботой. Она выполняла обязанности сиделки и во всем помогала медицинскому персоналу поставить меня на ноги. На ноги - это так, буквально. Я был ходячим больным с перебинтованной спиной и деревянной рукой на перевязи. Через месяц раны зарубцевались, однако два пальца на левой руке не действовали и нарушилась подвижность руки. Задело нервные окончания, - констатировал врач, - может быть с течением времени это пройдет, а, может быть, вы к этому привыкнете, и не будете замечать, но со службой в армии у вас закончено.
Нет худа без добра, говорят русские. Я немного повоевал, и у меня в документах запись, что я являюсь красноармейцем одной из первых советских воинских частей, получил ранение и инвалидность, защищая советскую власть. Лучшего способа для легализации и не придумаешь. Можно сказать, что я стоял у истоков Красной Армии и участвовал в ее первых боях.
Выписавшись из госпиталя и получив продовольственный паек, мы с Катей вернулись в Москву. В военном комиссариате мне оформили документы о том, что я уволен по ранению из РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии) и прикрепили на продовольственный паек к ближайшему к Аркадию Михайловичу продовольственному пункту.
Вечером мы все сели за один стол, и я объявил, что мы с Катей собираемся пожениться и снять квартиру неподалеку от них. Мое заявление вызвало бурю протеста в семье Хлопониных. Его супруга категорически заявила, что с сегодняшнего Катя у них не работает, а находится на таком же положении члена семьи, как и все остальные, а хозяйство они будут вести вместе, что более экономно при нынешних экономических трудностях. Аркадий Михайлович также был категорически против нашего переезда и предложил немедленно начать переносить вещи из кабинета к себе в спальню. Меня очень тронуло такое проявление чувств, в общем-то, чужих мне людей и я предложил отпраздновать мое возвращение, наше воссоединение в коммуну (очень модное тогда слово), и наше с Катей намерение создать семью.
Все хорошо, когда все хорошо. Аркадий Михайлович трудится в театре, получает небольшую зарплату и небольшой продовольственный паек от комиссариата по делам культуры. Я получаю маленький продовольственный паек как инвалид. Женская половина и маленький ребенок находятся на нашем иждивении. Не густо. Надо искать работу и учиться на курсах за среднюю школу.
Для Кати мы нашли место сиделки-санитарки в военном госпитале, а я устроился в гараж санитарного управления Московского военного округа. Случилось так, что я помог исправить автомашину какого-то командира, которая сломалась недалеко от вечерних курсов, где мы с Катей занимались. Командир строго отчитывал водителя в кожаной куртке, а тот только руками разводил и говорил: "Не знаю, товарищ командир, трофейные машины они все не такие как наши". Так как я был в красноармейской форме, командир обратился ко мне, не могу ли помочь устранить неисправность машины. Я ответил, что я не водитель, но машины раньше видел и, если он не возражает, то я взгляну на двигатель. Опыта ремонта автомобилей у меня не было вообще, но устройство "Руссо-Балта" я в общих чертах знал, и водить эту машину умел.
Заглянув в двигатель, я подергал находившиеся там провода, зная, что автомобиль не заводится, когда нет искры. А искры нет, когда нет электрического контакта. Так и оказалось. Провод от катушки зажигания отделился очень легко, как будто ожидал, когда к нему прикоснется заботливая рука. Воткнув провод в катушку зажигания, я проверил и крепление проводов, подходивших к свечам зажигания. Затем я посмотрел наличие бензина в стеклянном отстойнике и попробовал подкачать бензонасосом. Бензонасос качал плохо, но бензин подкачивал. Проделав все эти манипуляции, я сел в машину, нажал на стартер, и машина к моему удивлению завелась. Пожалте ехать, - сказал я командиру и открыл дверку. Командир сел рядом со мной и приказал водителю сесть на заднее сиденье. Вперед, - последовал приказ, и я поехал. Сначала неуверенно, а потом навык возвратился ко мне и я поехал сравнительно быстро по нешироким московским улочкам. Подъехали к санитарному управлению, рядом с которым находился госпиталь, в котором работала Катя. Я вышел из машины, поблагодарил за то, что подвезли, и пошел в госпиталь. Командир остановил меня и спросил, где я служу. Услышав мой ответ, предложил работу водителя в сануправлении. Я стал отнекиваться, что не учился специально водить автомобиль, на фронте знакомый водитель только показывал. Ничего, - сказал командир, - подучитесь, а водители нам очень нужны, и рана ваша не помешает работе в тылу. На том и договорились.
Катя была рада тому, что я и нашел себе достойную работу. По прибытию в гараж я попросился в ученики водителя, чем заслужил некоторое уважение более старших коллег. Я производил уборку в гараже, помогал мыть машины и внимательно приглядывался к процессу ремонта агрегатов. Слесари поручали мне разбирать отдельные агрегаты, такие как карбюратор, бензонасос, генератор постоянного тока и другие. Я внимательно следил за сборкой, слушая о том, где и какие могут быть неисправности в них. Опытные водители давали мне уроки вождения, учили правилам дорожного движения в Москве. Правил, как таковых, не было. Были приказы московского градоначальника, пытавшегося совместить движение механического и гужевого транспорта. Но механические средства движения отвоевали себе жизненное пространство и стали господствующим средством передвижения, которому все уступали дорогу.
Месяца через два я уже был своим в гараже и готовился сдавать экзамен на знание автомобиля и умение вождения. С экзаменами я справился успешно, сказалась предыдущая подготовка, мое старание и способности. После экзамена я получил удостоверение водителя и был назначен водителем к заместителю начальника сануправления. Раненая рука несколько мешала работать, но в процессе постоянных поворотов руля вправо и влево она начала чувствовать нормально, но безымянный палец и мизинец по-прежнему были неподвижными. Работа была несложная, утром подъехать к дому начальника, отвезти его на работу, ждать вызова. По вызову отвозил его или сотрудников управления в различные организации Москвы и ждал их. Времени было достаточно для того, чтобы штудировать учебники и готовиться к экзамену за среднюю школу. Мое стремление к учебе отмечали и не препятствовали ему.
В процессе работы я неплохо изучил Москву. Я и сейчас свободно ориентируюсь в ней, когда приезжаю по каким-либо делам.
У водителя сануправления был неплохой по тем временам продовольственный паек, выдавались и деньги в качестве зарплаты. Кое-что удавалось прикупить в различных организациях снабжения во время поездок. Иногда выдавалось свободное время, и я возил Катю и Аркадия Михайловича с супругой по делам нашего домашнего хозяйства.
Вообще, жизнь была нормальная для условий 1918 года. Везде была гражданская война, разруха, но в Москве она ощущалась не особенно остро. По ночам, иногда, были слышны выстрелы. В июле было восстание левых эсеров, начавшееся с убийства германского Посла графа Мирбаха. Вместе с заместителем начальника сануправления я ездил в госпитали для организации приемки раненых. Раненых было немного. После подавления восстания его руководители были арестованы. В
© Олег Васильевич Северюхин, 2018
ISBN 978-5-4474-1503-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Северюхин Олег Васильевич
Глава 1
Наталья вернулась в пустую квартиру на набережной Тухачевского. Сняв чёрный платок, она вошла в комнату, где ещё утром стоял гроб деда.
Похороны прошли спокойно. Пришли друзья деда из областного Совета ветеранов войны, неработающего завода транспортного машиностроения и соседи. Всего собралось человек двадцать.
При погребении больших речей не произносили. Сказали, что дед прожил славную трудовую жизнь и пусть земля ему будет пухом.
Похоронили деда, как он и просил, на Северном кладбище. По его же просьбе на могиле поставили простой деревянный крест. Ветераны предлагали сделать памятник со звёздочкой, но Наталья, помня наказ деда, настояла на кресте не православного, а католического типа.
Дед как-то говорил, что не нужно его хоронить. Тело кремировать, пепел зарядить в пушку и выстрелить в небо. Пусть он будет везде и нигде. Тогда ещё Наталья сказала, что этого не будет, а на его могиле будет крест, как у бабушки. И дед согласился, только просил не ставить православный крест.
Поминки провели в столовой завода, где дед проработал инженером-конструктором не менее двадцати лет. После поминального ужина Наталья простилась со всеми и одна пошла домой.
Личная жизнь её как-то не складывалась. Отец и мать погибли в автомобильной катастрофе, когда ей было двенадцать лет, и дед заменил родителей. Ему тогда исполнилось ровно восемьдесят лет, но он был крепкий старик, не болел и смог обеспечить воспитание и обучение своей любимой внучки.
Кроме пенсии старик подрабатывал чтением лекций по сопротивлению материалов и теоретической механике в университете, делал технические переводы документов на немецком языке. Во время войны и учёбы он научился говорить по-немецки, а в последующие годы ходил на курсы немецкого языка и постоянно занимался в кружке при лютеранской кирхе.
Денег им на двоих хватало. Наталья окончила школу и по совету деда поступила в политехнический институт на отделение автоматики и программирования. Это, по мнению деда, была самая перспективная профессия и специальность.
После окончания института Наталья вышла замуж за однокурсника и переехала жить к родителям мужа. Но семейная жизнь сразу не заладилась. Родители мужа были против того, чтобы невестка работала на заводе, и требовали, чтобы она перешла в торговлю. Как раз в эпоху перестройки квалифицированные инженеры стали никому не нужны, и Наталья с мужем начала мотаться за границу в шоп-туры, привозя из Турции и Китая кожаный ширпотреб и хлопчатобумажные изделия, потребность в которых явственно ощущалась в России. Появились лишние деньги. Муж стал ходить по ресторанам в компании таких же «челноков», как и он. Увещевания Натальи о том, что надо откладывать деньги на квартиру, чтобы жить отдельно, ни к чему хорошему не привели.
– Тебе что, мои родители не нравятся? – кричал в пьяном запале муж. – Ты вообще бесприданница, – и начал распускать руки.
Родители никогда пальцем не трогали Наталью. Правда, покойный отец иногда, шутя, имитировал, что даёт ей подзатыльник, но на этом все наказания и заканчивались.
Дед был строгий, и одного его взгляда было достаточно, чтобы понять неправильность поведения. Мама, как и сейчас Наталья, была сиротой. Дочь свою любила и жалела.
С мужем Наталья развелась. Детей у них не было и оба они не жалели о том, что расстались. Вероятно, и любви между ними горячей не было.
Как это у Лермонтова?
После развода с мужем единственным родным человеком оставался дед.
Сидя на диване, Наталья подумала о том, что осталась одна, но жизнь продолжается. Она встала, навела порядок в гостиной и комнате деда. В комнате деда всегда был полный порядок. Пошла на кухню, поставила на плиту чайник и села в задумчивости за стол.
Дед не дожил нескольких дней до своего столетия. Бабушку она плохо помнила. Отца и мать знала мало. Зато деда она знала, как свои пять пальцев. Это точно.
Круглый сирота. Образование церковно-приходское на общественные деньги, когда он нанимался по деревням работать пастухом. Молодым был призван в армию на первую мировую войну, но ушёл с фронта, как и тысячи других солдат, не желавших воевать за интересы царя.
Воевал в Красной Армии. Больших высот не достиг. Был ранен и уволен со службы. Самостоятельно вместе с бабушкой подготовились и сдали экзамены за среднюю школу. Оба поступили в высшие учебные заведения и успешно их окончили.
После гражданской войны дед работал на заводах, выпускавших оружие для обороны. В Великую Отечественную войну был работником оборонного завода, попал в окружение, воевал в партизанах, которые переправили его на Большую землю. С армией дошёл до Кёнигсберга. После войны поехал в Сибирь и устроился на завод транспортного машиностроения. И всё.
Дед никогда не рассказывал о том, кто были его родители. Он сирота. Я сирота. Мама моя сирота. Дед, помнится, тоже говорил, что и бабушка была сиротой. Не семья, а просто сиротский дом какой-то. Но ведь должны же быть какие-то документы, рассказывающие о том, кто мы и откуда появились на этот свет.
Наталья выключила чайник и пошла в комнату деда. Все свои документы он держал в правом верхнем ящике старого комода и не любил, когда кто-то хотел открыть его личный ящик.
Ящик не был закрыт на ключ. Выдвинув ящик, Наталья увидела старую деревянную коробку из-под гаванских сигар, отполированную до блеска прикосновениями рук.
В коробке лежали старая красноармейская книжка деда, удостоверение личности офицера запаса, награды и наградные документы. Наталья подержала в руках медали «За победу над Германией», «За взятие Кёнигсберга», два ордена Отечественной войны первой степени с золотом, знак «Отличник машиностроения СССР». Дед никогда не рассказывал, как он воевал, никогда не ходил на встречи ветеранов войны и не надевал свои награды.
Под коробкой лежал большой конверт, на котором ровным дедовским почерком было написано: «Моей любимой внучке Наталье. Вскрыть только после моей смерти».
Наталья с пакетом в руках прошла в большую комнату, где она спала и занималась, смотрела с дедом по вечерам телевизионные передачи или читала вместе с ним книги. Села за свой письменный стол, включила настольную лампу и открыла конверт.
В конверте лежала обыкновенная общая тетрадь в клеточку, девяносто шесть листов, обложки коленкоровые коричневого цвета, фабрика «Светоч» ЛПО «Бумага», цена 44 копейки. Тетрадь была полностью исписана почерком деда, а в некоторых местах аккуратно, с педантизмом, были вклеены фотографии и картинки из журналов.
Под обложкой лежали две сложенные бумаги. На первой было написано:
Характеристика на заместителя Главного конструктора завода транспортного машиностроения Луконина Ивана Петровича и расписано, какой дед у нас хороший. Подписи и печати должностных лиц.
Рядом лежала записка, написанная почерком бабушки на листочке из школьной тетради:
«Мой нежный и любимый Ванечка! Тебя не пускают ко мне по моей просьбе. Не хочу, чтобы в твоей памяти я запечатлелась худой и немощной, как смерть. Мы всегда с тобой будем такими, как в день нашей свадьбы. Береги Наташеньку. Твоя Катя».
Записка бабушки сразу всколыхнула воспоминания о том, как им всем было тяжело, когда погибли её родители. Как долго болела бабушка, как переживал потерю родственников дед, перенеся всю свою нежность на внучку.
Всё, что накопилось за последние дни, вдруг со страшной силой вырвалось из Натальи. Бросившись на кровать, она в голос, по-бабьи, завыла, размазывая горькие слезы по лицу. Почти никогда не плакавшая женщина, воспитанная в спартанском духе, она через какое-то время почувствовала облегчение. Точно так же ощущает себя и природа, когда долго ходившие по небу чёрные тучи разражаются бурной и живительной грозой.
Полежав в кровати и уcпокоившись, Наталья снова взяла в руки тетрадь.
Прочитав первые строки, Наталья почувствовала, как тревожно забилось её сердце. Ладони рук внезапно стали влажными.
Встав и походив по комнате, Наталья вышла на кухню, налила чай в большую синюю чашку и медленно стала пить его, раздумывая над тем, стоит ли читать дальше то, что было написано её дедом. В том, что её дед никогда не был сумасшедшим, Наталья не сомневалась никогда. Но то, что она прочитала в первых строчках, говорило о другом.
Глава 2
«Здравствуй, моя любимая внучка Наташенька. Если ты читаешь эти строки, то я уже нахожусь на Северном кладбище. Над моей могилой стоит деревянный католический крест, не оскорбляющий моё вероисповедание. А ты читаешь мои записи и думаешь о том, что дед твой не в себе, но очень хорошо это скрывал от всех.
Дед твой всегда был в себе, но скрывал то, что ты можешь узнать только сейчас. Ты – баронесса Натали фон Гогенхейм. И моё настоящее имя не Иван Петрович Луконин, а майор и барон Йохим-Альберт фон Гогенхейм. Твой дед и ты, мы оба, принадлежим к старинному прусскому роду Гогенхеймов. Твой отец тоже Гогенхейм, но он погиб, так и не узнав об этом.
Наш род известен ещё с восемнадцатого века, когда к власти в Германии пришёл король Рудольф Первый из династии Габсбургов.
Мой отец, твой прадед, полковник Альберт фон Гогенхейм, был уже в солидном возрасте, когда родились я и мой младший брат. Наш старший брат геройски погиб во время франко-прусской войны, и мы с братом были утешением для моих стареющих родителей.
Прадед
Наше родовое имение находится на северо-востоке Пруссии, между Мемелем и Прейсиш-Эйлау, практически на самой границе с Россией. Традиционно все фон Гогенхеймы служили в армии и в военизированных формированиях, в том числе и в пограничной страже.
Граница того времени ничем не напоминала современные границы Советского Союза и стран социалистического лагеря. Люди в приграничной полосе свободно передвигались через границу, производили обмен продовольственными товарами, покупали необходимые хозяйственные мелочи, ходили в гости друг к другу. Проверкам подвергались лишь те иностранцы, кто переезжал через границу и ехал по каким-то целям вглубь Германии или из Германии в Россию и вёз большое количество товаров. Пограничные начальники часто посещали друг друга в неофициальном порядке.
Я подолгу гостил у моего дяди, младшего брата отца, майора Фридриха фон Гогенхейма, начальника пограничного поста. Вместе с моим двоюродным братом Вилли мы с дядей ездили в гости к начальнику русского пограничного поста ротмистру фон Залевски. В то время очень много прибалтийских немцев служили в российской армии и считали себя русскими по рождению. Мой дядя сносно владел русским языком и поощрял, чтобы мы с Вилли тоже учились этому языку.
Мы играли с детьми господина Залевски и детьми других офицеров. В процессе игры с помощью наших родителей мы легко овладевали языками, и русским, и немецким.
Мне и Вилли очень нравилась Эвелина Залевски. Мы по-рыцарски ухаживали за нею, вызывая улыбки взрослых. Однажды во время игры Эвелина сказала, что она позволит поцеловать себя в щёчку тому, кто победит в рыцарском турнире за честь носить её платочек и защищать её всегда и везде.
Желая показать себя достойными рыцарями, мы с Вилли устроили боксёрский поединок, во время которого он достаточно сильно ударил меня в глаз, а я разбил ему нос до крови. Остановившись друг против друга, мы думали о том, а стоит ли эта курносая девчонка того, чтобы два представителя старого дворянского рода как простолюдины колотили друг друга кулаками.
Взявшись за руки, мы пошли к реке умываться, не обращая никакого внимания на Эвелину. Когда мы немного привели себя в порядок, она сама подошла к нам и поцеловала каждого в щёку. На расспросы взрослых, что же случилось, мы молчали, получив наказание от своих отцов. Тайну нашего поединка мы сохранили на всю жизнь.
Уже в четырнадцать лет я помогал дяде Фридриху общаться с русскими, проезжающими через его пост. Дядя Фридрих говорил моему отцу, что у меня прекрасная память, способность к иностранным языкам и будут хорошие перспективы для продвижения на службе. Моему отцу это было очень приятно слышать, но вслух он говорил, что я недостаточно организован и у меня отсутствуют необходимые качества, чтобы стать настоящим прусским офицером.
Привитие этих качеств заключалось в ежедневном раннем подъёме, утреннем туалете, гимнастических занятиях по системе господина Мюллера, пробежках по дорожкам усадьбы, обтирании холодной водой, лёгком завтраке и обязательном физическом труде по наведению порядка в усадьбе.
У нас были слуги, но я в полную силу помогал нашему садовнику выкапывать и пересаживать кусты, подрезать деревья, убирать снег на дорожках.
По настоянию отца я одевался довольно легко, чтобы согревать себя физическими движениями. Отцовские занятия со мной позволили мне стать закалённым молодым человеком, хорошо окончившим среднюю школу.
Мой отец был убеждённым сторонником Отто фон Бисмарка и много рассказывал о нём. При Бисмарке отношения между Россией и Германией оставались такими, какими они должны были быть всегда – мир и сотрудничество.
Отец всегда повторял, что Бисмарк был сторонником учёта взаимных интересов России и Германии. Противником канцлера Бисмарка был начальник германского генерального штаба генерал фон Вальдерзее. Он и его сторонники убеждали всех в том, что российско-французское сближение опасно для Германии и требовали нападения на Россию, пока Россия не напала на Германию. Рассказывая об этом, отец всегда поднимал палец вверх и патетически повторял слова Бисмарка:
– Пока я министр, я не разрешу «профилактической» войны с Россией.
Отец рассказывал, что российский царизм является врагом всех народов и угнетателем демократии. Россия мешает Германии установить своё господствующее положение в Европе, а также на Ближнем Востоке и в арабском мире.
– Славянство, – говорил он, – является неполноценным по сравнению с высокоразвитым западным миром. Идеи панславизма, проповедуемые влиятельными российскими государственными деятелями, несут опасность западной цивилизации. Поэтому Германии выпала историческая миссия остановить панславизм в своём движении на Запад.
Это я воспринимал как аксиомы, не требующие никаких разъяснений.
У меня никогда не возникало сомнений в том, кем я буду после окончания школы. Только офицером.
В 1914 году мой отец надел свой парадный мундир с орденами, и я вместе с ним поехал в город Прейсиш-Эйлау, где находилось юнкерское пехотное училище. Прейсиш-Эйлау был боевым городом. Ещё в 1807 году русско-прусские войска под командованием русского генерала Леонтия Беннигсена сражались там с войсками Наполеона Бонапарта.
Начальник училища приказал устроить для меня экзамен по всем предметам, и я был принят в число юнкеров ещё до начала учебного курса.
В этом же году началась война, и потребность в офицерах увеличилась. В училище я узнал, что самым главным должностным лицом в немецкой армии является фельдфебель. Отец родной и мать родная на всё время учёбы в училище.
Моя уверенность в моей хорошей военной подготовке развеялась в прах и пыль, когда я появился на плацу с винтовкой и снаряжением, весившим столько, сколько я поднимать не мог.
Мы маршировали по плацу днём и ночью, в зной и в стужу. Зимы в восточной Пруссии примерно такие же, как и в России. Плац имел свой подогрев и был сухим круглый год. Асфальт был так прибит сапогами юнкеров, что, наверное, превратился в алмаз, и его не смогли бы разрезать никакие инструменты.
После последней войны Прейсиш-Эйлау переименовали в Багратионовск. Моё училище, которое после 1933 года находилось в ведении рейхсфюрера СС Гиммлера, передали в ведение советского рейхсфюрера Берии и там стали учиться будущие офицеры-пограничники. Систему отопления плаца сломали. Зато русские кадеты по утрам лопатами чистили снег и скользили на льду во время строевых занятий.
Физическая подготовка выматывала нас. Переползания и перебежки пачкали и рвали нашу форму, но мы должны были содержать её в порядке и на следующие занятия приходить опрятно одетыми.
Офицеры-преподаватели имели солидный военный стаж. Работа преподавателем была почётным назначением, открывающим путь по командной или штабной линии. Преподавание вели отличившиеся в боях офицеры, награждённые орденом Железного креста, а наш преподаватель тактики капитан Весков был награждён орденом «Пур ле мерит», у которого концы тёмно-синего мальтийского креста соединяли четыре золотых орла.
Такой крест был редкостью даже у генералов. Кавалерам этого ордена выстраивали почётный караул по их прибытию в любую воинскую часть. Фронтовики больше занимались с нами тактикой, не отрицая влияния строевой подготовки на командирские качества будущего офицера.
В училище я стал мужчиной, но не с женщиной, которую я люблю, а в борделе, куда мы ходили с кадетами, дожидаясь своей очереди на посещение дамы. Большого удовольствия мне это не доставило и даже снизило планку уважения к женщине.
Через три года в апреле 1917 года мы были выпущены лейтенантами в действующую армию. Германия вела войну на два фронта. После неудачной для нас битвы на Марне война на Западном фронте перешла в позиционную фазу, сопровождающуюся артиллерийскими обстрелами с обеих сторон и вылазками разведчиков.
На Восточном фронте много шума наделало наступление армии Брусилова в 1916 году. В результате наступления русскими была захвачена территория более чем в 25000 квадратных километров, взято в плен свыше четырёхсот тысяч солдат и почти десять тысяч офицеров австро-венгерской армии.
Об этом наступлении нам говорили осторожно, но строевые офицеры расценивали это как постоянное возрастание военной мощи России.
В феврале 1917 года в России произошла революция, русский царь отрёкся от престола, а его армия ждала, что будет подписан мир, и все пойдут домой. Это было на руку Германии, которая смогла бы сосредоточить все свои военные усилия на войсках Антанты и победоносно завершить войну.
Когда я получил предписание явиться во Второй отдел германского Генштаба, между мной и моими товарищами, получившими назначение в действующую армию, пролегла полоса отчуждения.
Меня и так называли бароном сыновья интеллигенции и зажиточных лавочников, а назначение в Берлин ещё раз подтвердило, что я «белая кость». Мой отец тоже был удивлён моим назначением, но сказал, что командование лучше знает, где использовать того или иного офицера.
Глава 3
В новенькой лейтенантской форме я приехал в Берлин и явился в огромное здание Генерального штаба. Фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерала Эриха фон Людендорфа, командовавших нашими Вооружёнными Силами, я видел только на фотографиях и в кинохронике, которую показывали в кинотеатрах Прейсиш-Эйлау. Здесь я увидел их выходящими из здания Генерального штаба и садившихся в огромную машину, сверкающую на солнце чёрным лаком.
Кадет выпускного курса
Дежурный офицер прочитал моё предписание и куда-то позвонил. Прибывший капитан отвёл меня во Второй отдел. Сразу же по прибытию я был представлен начальнику отдела полковнику Вальтеру Николаи.
Зайдя в кабинет, я по-строевому отрапортовал о прибытии. Полковник подошёл ко мне и долго всматривался в моё лицо. Спросил, как здоровье моего отца и моего дяди, каким делом, полезным для Германии, я хотел бы заняться.
Я не знал, какое полезное дело для Германии я мог сделать, но я умел командовать людьми и ответил, что готов немедленно отправиться на фронт и принять в командование взвод, чтобы отстаивать интересы Германии.
– А если тебя там убьют? – спросил полковник.
– Я готов погибнуть за императора и Великую Германию, – отрапортовал я.
– И вам, господин лейтенант, не будет жаль того, что вы так мало сделали для Германии? – снова спросил меня полковник Николаи.
– Да, но моя смерть не останется незамеченной для противника, – снова отрапортовал я.
– Не кричите вы так, – спокойно сказал Николаи, – а что вы скажете на то, если мы вам предложим работу, которая нанесёт огромнейший урон противнику, и вы будете живы, но никто не будет знать о том, что именно вы проделали эту работу?
– Я готов выполнить любой приказ на благо Германии, – снова отчеканил я.
– А как вы себе представите, если мы сейчас отдадим приказ по армии, что вы смертью героя погибли на фронте, и ваши родные будут считать вас мёртвым? – снова спросил Николаи.
Этот вопрос поставил меня в тупик.
– Если вы готовы пожертвовать собой во имя Германии, то почему вы не можете пожертвовать своими родными во имя великого дела? – снова задал вопрос Николаи.
– Я готов пожертвовать собой, но своими родными я не буду жертвовать, – твёрдо ответил я.
– Очень хорошо, – сказал Николаи, – мы знаем о вас и о ваших родных всё и хотим предложить вам работу, во имя которой вы на какое-то время исчезнете из Германии. Ваши родные будут знать, что вы находитесь в заграничной командировке, а мы будем помогать им материально. В работе вам потребуется знание русского языка. Я вижу, что вы согласны способствовать победе Германии, но вам ещё придётся много учиться, чтобы вы смогли выполнить возложенную на вас высокую миссию.
Какое-то недоброе предчувствие было у меня на душе, но я сказал, что готов выполнить любое задание на благо Германии. Мне показалось, что полковник Николаи не зря упомянул моего дядю Фридриха. Вероятно, что своим назначением я обязан именно ему и его рекомендациям.
Пришедший со мной капитан проводил меня к выходу из здания Генштаба и рассказал, куда я должен явиться.
– Ваши вещи будут доставлены туда позднее, – сказал мне капитан.
Придерживая левой рукой длинную саблю, я шёл по Унтер-ден-Линден, вдыхая аромат расцветающих лип, чётко козыряя всем офицерам, встречавшимся мне по пути.
По указанному мне адресу я прибыл в небольшую гостиницу. Постучал в номер тридцать два. Дверь мне открыл пожилой господин с черными закрученными усами и пригласил войти в номер. Господин представился мне как майор Мюллер. Раскрыв шкаф, майор сообщил, что здесь находится одежда, сшитая по моим меркам, и предложил переодеться в неё.
– Ваш мундир будет дожидаться здесь, – сказал он без улыбки, – и перестаньте тянуться по струнке, на какое-то время забудьте, что вы офицер.
После того как я переоделся, майор Мюллер обратился ко мне на чистейшем русском языке и сказал, что отныне мы будем разговаривать только по-русски.
С сожалением поглядев на свою форму с лейтенантскими погонами, висевшую в шкафу, мы вышли из номера и сели в небольшой «Мерседес», который доставил нас в пригород Берлина, на одну из вилл, то там, то здесь видневшихся в лесопосадках.
На вилле нас ждал пожилой человек, лет шестидесяти, внешне напоминающий учителя или врача. По-русски он говорил, как настоящий русский. По-немецки – как настоящий шваб. Мне он представился как Густав.
– С вами мы будем видеться очень часто, – сказал Густав, – а господин Мюллер присоединится к нам позже.
Густав предложил говорить только по-русски, попросил рассказать о себе; сказал, что наиболее лестные характеристики на меня дал мой дядя Фридрих, уже подполковник, который работал в каком-то военном ведомстве, и, как мне кажется, в том же, в котором начал работать и я.
В процессе разговора Густав сообщил, что командование планирует поручить мне весьма серьёзное задание, очень высокой секретности и большой сложности, о котором я могу узнать, только дав подписку о сохранении в тайне всего того, что мне станет известно. И протянул мне лист бумаги.
На бумаге типографским способом было отпечатано, что я, лейтенант барон Йохим-Альберт фон Гогенхейм, являясь сотрудником Второго отдела Генерального штаба рейхсвера, обязуюсь выполнять все даваемые мне задания и сохранять в строжайшей тайне все сведения, которые станут мне известными по роду моей службы. Я прочитал и расписался.
Удовлетворённо прочитав подписанный мною документ, Густав рассказал о том, чем мне предстоит заниматься во Втором отделе:
– Ваша задача, молодой человек, будет заключаться в выполнении специальных заданий на территории нашего главного противника – России. Я не буду делать секрета из того, что мы изучаем вас с того времени, когда вы гостили у своего дяди и общались с жителями русского приграничного городка, легко усваивая русский язык. Ваш дядя, подполковник фон Гогенхейм, наш давний сотрудник, рекомендовал вас на эту работу, точно оценив ваши деловые качества. Учёба в военном училище позволила вам войти в состав офицерского корпуса Великой Германии и встать в один ряд с прославленными германскими рыцарями.
Вы пока мало представляете то, о чём я вам говорю. Данный вам в училище курс войсковой разведки путём наблюдения на поле боя, захвата военнопленных для дачи показаний – это самое элементарное в нашей работе. Знать противника изнутри, уметь влиять на ситуацию в нужном нам направлении – вот высшая музыка разведки.
В течение сравнительно короткого времени мы будем заниматься изучением обстановки, в которой вам придётся работать. Вы должны вжиться в тот образ, который будете носить длительное время. Периодически мы будем «вытаскивать» вас в Германию для свиданий с вашими родственниками, получения инструкций, обучения новым методам работы, отдыха.
Помните, что Германия будет гордиться вами, называя вас рыцарем плаща и кинжала, хотя прибегать к кинжалу не придётся. Если всё же придётся воспользоваться оружием, то ваша карьера разведчика будет считаться законченной. А сейчас мы перейдём к занятию, которое является, пожалуй, самым опасным в вашей будущей работе.
С этими словами Густав встал и пригласил пройти в соседнюю комнату, в которой кто-то уже звякал посудой, и откуда доносились аппетитные запахи.
Учебная сервировка
В комнате стоял круглый стол, сервированный на двух человек. Каждая тарелочка стояла на подтарельнике, рядками были выложены разнокалиберные вилки и ножи. Перед тарелками стояли хрустальные рюмки и фужеры с узорами и без узоров. На столе в закусочных тарелочках лежали солёные огурцы, порезанные кружочками, солёные грибы, маринованные томаты, нарезанная копчёная колбаса, отварная телятина, отварные языки, жареная до золотистой корочки рыба, копчёная осетрина, в вазочках в виде раковин – красная и чёрная икра, переложенные кусочками сливочного масла. В хрустальном графине разноцветными искрами в электрическом цвете переливалась водка, в другом – янтарно-рубиновым цветом отсвечивал коньяк. Такое в Германии могло только присниться, но не быть увиденным, если ты не являешься владельцем состояния в несколько миллионов марок.
Я остановился, поражённый увиденным изобилием, и обильная слюна плотно забила рот. Я не мог ничего сказать и только вопросительно смотрел на Густава.
– Не удивляйся, мой мальчик, – сказал он, – это обычный набор блюд для человека среднего достатка в России. Это не чёрный хлеб с тонким слоем маргарина и жидкого яблочного повидла, которые являются обычными в большинстве германских семей и даже в военном училище, которое ты только что окончил. Так живёт практически вся Россия. Несколько похуже живут бедные слои населения, но это очень богатая страна, которая не хочет сотрудничать с Германией, несмотря на то, что свергнутого в России императора связывали родственные узы с кайзером Великой Германии.
При таком изобилии в России, русские – обыкновенные свиньи, в чём ты сможешь убедиться сам, сидя с ними за одним столом. Ты должен усвоить их привычки и быть своим, как в образованной среде, так и среди простого народа. А сейчас, мой мальчик, садись за стол и делай всё в точности, как я.
Густав сел за стол, ловко постелил белоснежную салфетку себе на колени, положил в тарелку несколько кусочков колбасы, солёных огурцов и грибов, которые назывались «маслята» и которые очень трудно поддеть на вилку. Из графинчика налил себе и мне по рюмке водки. Приподняв рюмку, посмотрел мне в глаза и залпом выпил, понюхал кусочек чёрного хлеба, степенно закусил колечком огурца, кусочком колбасы и грибочком. Я попробовал сделать также, но у меня сразу обожгло рот, и я бросился запивать водку водой. Затем я взял два кусочка колбасы и с помощью вилки и ножа начал их степенно кушать.
Густав, самодовольно улыбаясь, сказал:
– Обрати на себя внимание, мой мальчик, ты сразу показал, что ты живёшь в стране с европейской культурой и не можешь пить водку, как её принято пить в нормальном русском обществе. Даже в низах водку пьют не для того, чтобы опьянеть быстро, а пьют по какому-либо поводу. Потому что выпивка без повода – это уже болезнь, пьянство.
Прежде чем выпить рюмку водки, нужно выдохнуть воздух, затем выпить одним глотком. После этого нужно понюхать ржаной хлеб, который отбивает запах и даёт почувствовать вкус водки. Водка имеет вкус горечи, приятный только для ценителей этого напитка. Поэтому, кто в России пьёт много, про того говорят, что он пьёт «горькую». Закусить лучше чем-нибудь солёным, например, огурцом или грибами и чем-нибудь мясным или рыбным, колбасой, жареной или отварной рыбой, картофелем. А ковырять вилочкой и ножиком кусочек колбаски, это всё равно, что сразу перейти на немецкий язык и сказать, кто ты такой.
И мы с Густавом повторили. Вторая рюмка была намного приятнее первой, создав некоторое чувство эйфории во всём теле и в моём настроении.
Я был настроен благодушно. Густав казался мне таким милым в обращении и приятным товарищем. Я был бесконечно рад, что попал именно во Второй отдел, и мне придётся работать вместе с такими замечательными людьми.
Потом было подано кушанье из теста и мяса, которое называлось пельмени, и которые я уже пробовал в детстве. Под них водка шла ещё приятнее. В тарелку с пельменями я по примеру Густава добавил перца, масла, каждый пельмень я опускал в тарелочку с разведённым уксусом. Потом мы пили за кайзера, за полковника Вальтера Николаи, за моих родителей, за успехи в моей службе и ещё Бог знает за что.
Чем закончилось застолье, я не знаю, но утром я проснулся со страшной головной болью и сухостью во рту. Всё тело болело, а сердце стучало так, что стук отдавался в голове. Рядом со мной сидел Густав и улыбался. Я выпил из стакана что-то светло-зелёное, отдававшее укропом и какими-то специями, и мне стало лучше.
– Вот мы и провели первое занятие, – сказал мой старший товарищ, – из которого мы сделаем вывод о том, что ты не умеешь пить спиртное и не можешь контролировать себя в пьяном виде.
Первое, что мы сделали, это опохмелили тебя. Ты выпил огуречный рассол, который снимает интоксикацию организма от продуктов переработки алкоголя. При сильной интоксикации можно выпить немного водки и хорошо закусить. В отдельных случаях можно выпить стакан воды с добавлением аммиака, который в аптеке продаётся как нашатырный спирт. Затем надо принять последовательно холодный и горячий душ или растереть тело мокрым жёстким полотенцем, чтобы усилить кровообращение в организме, энергично подвигаться, выпить крепкого чая с лимоном или лимонной кислотой, поесть горячего супа, лучше всего для этих целей подходит русский борщ из квашеной капусты.
Для того, чтобы не пьянеть, необходимо хорошо закусывать, а, если есть возможность, то скушать что-нибудь жирное перед употреблением спиртного. Желательно не смешивать спиртные напитки, а если приходится это делать, то следовать русской поговорке: «Вино на пиво – это диво. Пиво на вино – дерьмо».
Всегда нужно соблюдать шкалу градусов. Градусы должны идти по возрастающей, но не по убывающей. После пива можно пить вино, после вина – водку или коньяк. Но ни в коем случае не наоборот. Иначе будет очень трудно контролировать своё поведение рядом с другими людьми. И не мешай лозу с зерном.
Заметив мой недоумённый взгляд, Густав разъяснил:
– Настоящая водка делается из зерна, а коньяк из виноградного спирта. Виноград ещё называют лозой. Вот от водочно-коньячного коктейля получается очень сильное похмелье, нарушающее работу сердца.
Неделя прошла как во сне. С утра опохмел, душеспасительные беседы с Густавом, разбиравшим по косточкам моё поведение, вечером пьянка. Правда изысканность первого стола сменилась скромностью закусок военного времени и обилием русской водки, из которой лучшими мне казались смирновская и анисовая, имевшая специфический вкус и запах, и от них по утрам не болела голова.
К концу недели, следуя наставлениям Густава, я не так сильно хмелел и более связно поддерживал разговор, обходя ответы на вопросы, почему я пошёл работать во Второй отдел.
В воскресенье мне был предоставлен выходной, без застолий и пьяных бесед. Густав был доволен тем, как я вёл себя за столом, и что у меня нет тяги к употреблению водки и коньяка.
Вообще, эта винно-водочная подготовка больше походила на издевательство, но без неё в России просто не выжить.
Глава 4
На следующий день Густав прочитал мне довольно подробную лекцию об истории и деятельности немецкой разведки и о контрразведке нашего главного противника – России.
Прочитанная лекция показывала, что мне придётся встретиться с достаточно серьёзным противником, от которого не приходилось ждать снисхождения.
Одновременно с теорией Густав организовал мне неплохую практику в деле изучения человеческих отношений, которых мы были лишены в военном училище, да и в самой жизни нашей был пробел в этом воспитании.
Ко мне была прикреплена фрау Ильзе, которая занималась изучением со мной этикета различных классов, начиная с высшего света и заканчивая рабоче-крестьянским сословием современной России.
Фрау Ильзе была из семьи немецких колонистов в Поволжье, но была вынуждена уехать из России, чтобы не быть арестованной военной контрразведкой.
Кроме теоретических занятий по традициям и обычаям поведения семей в России эта дама дала мне практические знания по отношениям между мужчинами и женщинами в интимной обстановке, так же по уровням достатка и сословного положения.
О, фрау Ильзе была великой актрисой, изображая в постели простую крестьянку или пресыщенную дворянку из петербургского света, или проститутку из Гамбургского борделя.
Почему я так пишу подробно о ней? Потому что она была моей первой настоящей женщиной, и я влюбился в неё серьёзно, и на всю жизнь, как это бывает у молодых людей, только вступающих во взрослую жизнь.
Фрау Ильзе исчезла так же внезапно, как и появилась, но воспоминания о ней не стёрлись из памяти и до сегодняшнего дня.
Глава 5
Незаметно летели недели, заполненные изучением России, экономической и политической ситуации в ней. Затем уроки фотографии, криптографии, автотехники. Изучение русских газет, уставов русской армии, правил ношения русской солдатской формы. Тренировки в наматывании каких-то обмоток вместо голенищ сапог (такие я видел на солдатах австро-венгерской армии), курение отвратительного табака – махорки без помощи трубки, папиросных гильз, а при помощи газетной бумаги.
От сворачивания огромных кульков, которые Густав называл «козьими ножками», я перешёл к сворачиванию почти нормальных сигарет, заклеивая бумагу слюной. Указательный и большой палец левой руки и ногти на них пожелтели от никотина. На зубах появился серый оттенок, так как моя зубная щётка и порошок для чистки зубов куда-то таинственным образом исчезли.
Приходящие преподаватели учили меня готовить растворы симпатических чернил на основе фенолфталеина и писать ими на бумаге. Затем на этой же бумаге поверх я писал обычные письма. Далее следовало приготовить щелочной раствор из подручных предметов, например, мыльный раствор или раствор пепла из печки, и проявить ранее написанные тексты, чтобы определить, какие мною были сделаны ошибки.
Фенолфталеин был очень удобным изобретением. Он выпускался в таблетках и использовался в качестве слабительного средства под названием пурген. Кто бы мог подумать, что человек, страдающий запорами, мог являться шпионом?
Палочки апельсинового дерева
Шпионской принадлежностью всегда были палочки из апельсинового дерева, при помощи которых на бумагу наносилась тайнопись. Но после многих провалов из-за этих палочек, какой-то умный человек вдруг воскликнул: а почему мы не можем писать симпатическими чернилами при помощи простой ручки? Почему не можем? Можем и апельсиновые палочки канули в лету вместе с их изобретателем.
Очень интересной, но хлопотливой оказалась фотография. Обращению с фотоаппаратом я научился быстро. Обучение производилось на немецком фотоаппарате «Сонет» фирмы «Контесса Неттели» выпуска 1910 года, который являлся наиболее надёжным и компактным в то время. Для фотографирования использовались пластинки размером четыре с половиной на шесть сантиметров. Вставить в фотоаппарат пластинку, взвести затвор, установить диафрагму, выдержку, навести фотоаппарат на объект и нажать на кнопку сможет даже и обезьяна.
Самое главное, это уметь, чтобы из темной фотопластинки получилась фотография на бумаге. С этим пришлось повозиться в темноте при свете красного фонаря.
В заключение курса фотографии я тренировался с английским фотоаппаратом «Тика», который внешне представляет собой большие позолоченные карманные часы. Там, где находится ручка подзаводки часов, встроен объектив с постоянным фокусным расстоянием, закрываемый крышкой на цепочке, чтобы не потерять. В фотоаппарат вставлялась плёнка шириной 16 миллиметров. На боковой стенке «часов» находились рычаг взведения затвора и спусковая кнопка. Фотографировать надо так же, как стрелять из пистолета, не прицеливаясь. Это была самая современнейшая техника того времени.
Техника техникой, но должна быть и смекалка для того, чтобы сфотографировать военный объект, и чтобы никто не заподозрил в тебе иностранного разведчика.
Как всегда, один русский специалист придумал делать одиночные фотографии без фотоаппарата, но его осмеяли и способ этот из одной из пивных перекочевал в арсеналы немецкой разведки.
Всё очень просто. По размеру спичечного коробка вырезается фотопластинка и в темноте вкладывается в пустой и плотно закрытый коробок. Хорошо подходит спичечный коробок. Подойдя к интересующему объекту, наш человек протыкает иголкой коробок и направляет малюсенькое отверстие на объект съёмки. Чем дольше и неподвижнее держишь в руке коробок с плёнкой, тем качественнее получается снимок.
Мне казалось, что это какой-то фокус, но преподаватель объяснил, что коробок – это камер-обскура, а микроотверстие – это объектив высокого разрешения. Не зря господин Левенгук просверлил маленькое отверстие в медной пластинке, капнул на него каплю воды и получил тысячекратное увеличение, сумев рассмотреть микробы в живых организмах.
Фотоаппарат-часы
Криптограф учил меня составлению шифров, начиная с простейших и заканчивая цифровыми, где цифры указывали положение той или иной буквы в ключевой книге. Книга может быть любой и, не зная, какая это книга, шифр расшифровать практически невозможно. Но и книги должны быть совершенно одинаковы, одного издательства и одного издания, иначе читающий может прочитать совсем не то, что ему хотели написать. Немецкая разведка тогда только-только начинала вводить шифровальные блокноты и меня просто ознакомили с тем фактом, что они есть, и показали принципы их использования
Учили меня и управлению автомобилями. Тренировался я на американском автомобиле «Форд-Т» выпуска 1912 года. Самая массовая автомашина того времени. Как я узнал недавно, всего было изготовлено свыше 15 миллионов таких машин. Естественно, такие автомашины были и в России. Ездила машина очень быстро со скоростью до 65 километров в час. Изучал и русский автомобиль «Руссо-Балт» выпуска 1912 года, выпускавшийся Русско-Балтийским вагонным заводом в городе Риге. Машины практически однотипные. На «Форде-Т» переключение передач осуществляется педалью, а на «Руссо-Балте» при помощи рычага. Навыки вождения, полученные в спецшколе, сохранились у меня на всю жизнь. Так же, как и навыки в фотографии. Техника постоянно совершенствовалась, а принципы фотографии оставались такими же.
Густав учил меня рытью окопов маленькой русской лопаткой, изготовленной из хорошей стали на тульском оружейном заводе, что удостоверялось клеймом завода и двуглавым российским орлом. Этой лопаткой можно было не только рыть землю, но и при необходимости рубить дрова для костра, резать хлеб и мясо и использовать как оружие для рукопашного боя.
Я собирал и разбирал винтовку образца 1891 года системы капитана Мосина, которая была не хуже винтовки системы Маузера, хотя и грубее сделана.
Я всё чаще прихожу к выводу, что если бы русским добавить капельку основательности в их бурлящие гены, то они с полным основанием могли называть себя арийцами и быть примером для всего мира. И такое возможно при большей открытости России для всего мира и впитывания в себя того лучшего, что есть в нём. И русским же не стоит забывать о том, что стоит только им сказать о своей богоизбранности, как на них можно ставить крест – они дошли до своего максимума и покатились вниз.
Одним словом, я учился как простой солдат русской армии, который должен знать устройство винтовки, уметь стрелять из неё, уметь укладывать вещи в вещевой мешок, носить шинель, фуражку, знать всех членов императорской фамилии, и знать, кто есть такой русский солдат – защитник царя и отечества от врагов внешних и внутренних.
Густав часто беседовал со мной по содержанию прочитанных газет, разъяснял суть тех или иных событий, происходящих в России. Специальные сотрудники собирали письма русских солдат, вели записи их разговоров между собой, тщательно анализируя все полученные сведения и делая точные выводы о настроениях русской армии и возможностях воздействия на её моральный дух.
По чтению солдатских писем из плена или найденных в захваченных русских окопах, показаниям военнопленных мы составляли картину условий жизни солдат до армии в городе и в селе.
Вместе с Густавом я учил легенду простого русского паренька, призванного в армию из Пензенской губернии. Реальный прототип раненным был взят в плен. Повреждение лёгких в результате контузии вызвало скоротечную чахотку, от которой солдат скончался.
Парень сирота, не имеет никаких родственников. Значит, трудно проверить его личность. Малограмотный – четыре класса церковно-приходской школы. Где и в каких метриках записан, не известно. С детства побирался по деревням, нанимался в подпаски.
В армию пошёл добровольно. Призван в Энском уезде, где ему по указанию воинского начальника выдали метрику. Возраст определили примерно во время врачебного осмотра. В армию был определён ездовым в пехотный полк, в котором находился в течение месяца, после чего был взят в плен в контуженном состоянии.
Лучшей легенды для легализации в простой армейской среде придумать было невозможно. Всё подтверждалось документально и показаниями солдат, служивших с ним в одном полку. В основном его характеризовали как «придурочного» добровольца 1917 года. И что характерно, его знали только единицы сослуживцев, которые были рядом. Как можно проявить себя за месяц, чтобы приобрести известность? Да почти никак, особенно простому ездовому. Поэтому, любой опрошенный сослуживец даст невразумительный ответ, типа, видел мельком этого парня, а вот говорить с ним не говорил.
Ещё несколько дней ушло на то, чтобы научиться запрягать лошадь в повозку так, как это делают русские, и разобраться в элементах упряжи. Это тоже наука. Спроси кто, для чего полагается тот или иной ремень или верёвка, и кончится всё провалом и контрразведкой.
Наконец настал тот момент, когда мне выдали документы этого солдата, и я в составе команды военнопленных был отправлен в концентрационный лагерь.
Глава 6
Концентрационный лагерь находился в районе города Коблерг. В нём содержалось значительное количество русских пленных солдат и офицеров. Солдаты использовались в качестве подсобных рабочих на строительстве и полевых работах. Офицеры были размещены отдельно от солдат и, как правило, не работали в командах.
Густав должен был проверить мою подготовленность выступать в роли русского человека, способность обжиться среди них, понять, что такое неизведанное скрывается в русской душе. Насколько она отличается от той, что описал русский писатель Ф. Достоевский в романе «Преступление и наказание».
Следуя легенде, как молодой солдатик, ничего и никого не знающий, я устроился у стены барака и стал сидеть на осеннем солнышке, которое пригревало только с подветренной стороны. Густав оторвал хлястик от моей шинели, а обмотки я так и не научился правильно заматывать, и они волочились за мной как две змеи, пытающиеся укусить нескладного хозяина.
Прибывшие вместе со мной солдаты стали подходить к уже находившимся в лагере, выкликать одноземельцев, или, как говорят русские, земляков. В разговоре знакомились, рассказывали о себе. Закуривали, что у кого есть. Кто-то находил знакомых, обнимались, похлопывали друг друга по спине, проявляя радость.
Русские военнопленные
Примерно через час ко мне подошёл пожилой солдат с Георгиевским крестом, присел рядом, стал свёртывать самокрутку. Свернул, закурил и спросил, откуда я буду. Вопроса я не понял. Что буду, чего буду? На всякий случай я сказал, что не знаю. Собеседник удивлённо поднял на меня глаза и спросил, как это я не знаю, где я родился. Вот тебе и буду. Я сказал, что действительно не знаю, где я родился, и кто мои родители.
Один простой вопрос, а чуть было не поставил меня в сильное затруднение. Сказал, что я сирота, ходил туда, куда ветер подует. Это, по-моему, понравилось моему собеседнику, и он улыбнулся.
– Ну, а сюда как попал? – не унимался мой новый знакомец.
– Обстрел был, – сказал я, – рвануло рядом, очнулся, а меня куда-то тащат немцы. Сколько я лежал не знаю, но внутри до сих пор ещё болит.
– Ладно, – сказал пожилой, – пойдём, будешь устраиваться на жительство.
Так я познакомился с тёзкой Иваном Кирьяновичем. Он ввёл меня в солдатский круг, показывал, где и что находится. Был он человек общительный, от него я узнал всё про его семью, где он воевал, за что получил Георгия, отношение его к немцам, как к военным, так и к мирным жителям вообще.
Недоразвитые, по мнению Густава, русские были, как мне показалось тогда, да я и сейчас в этом уверен, людьми с великолепным будущим, которые несут в себе внутренний мир, способный быть примером для объединённых наций.
Мне приходилось сталкиваться с разными людьми разных национальностей. Среди них есть и хорошие, и плохие, и просто никакие люди. Русских можно характеризовать только двумя категориями – очень хороший или очень плохой.
Если очень хороший – то это очень хороший человек, способный на всё, чтобы спасти всё человечество. Если плохой, то на нём хорошего места разглядеть нельзя. А как напьются, то плохой и хороший сидят вместе, поют песни и плачут о чём-то разжалобившем их, а как протрезвеют, то стыдятся своего поведения и оттого ещё непримиримее делаются. Одно только и объединяет их, что вера в Бога.
Священники у них своеобразные, а военные тем более. За военные отличия кресты на орденских лентах носят. Говорят, что один священник во время боя оглоблей немало немецких солдат в окопы повалил, пока его не связали.
Переводчик, беседовавший со священником, в своём рапорте написал, что пленный допускает речи, в которых он говорит о своих близких отношения с самим Богом, Божьей Матерью, а также с близкими родственниками своих командиров и командного состава батальона, который его пленил.
О русских идиоматических выражениях, то есть о мате, можно писать диссертации, книги, и всё равно найдутся такие слова, которые потребуют специальных разъяснений для несведущих людей, но будут легко понятны людьми высших и низших слоёв населения России.
Одно небольшое слово может иметь от пяти до десяти значений в разных интонациях и ситуациях, в которых оно произносится. Перевести мат невозможно, но иностранцами он заучивается удивительно легко.
Через неделю пребывания в лагере я матерился так, что вызывал удивление даже у Кирьяновича, который говорил, что иногда люди между собой и без мата общаются. Это замечание несколько поубавило мой пыл в применении различных слов и оборотов, но зато я приобрёл бесценный опыт применения русских разговорных выражений.
Находясь среди настоящих русских солдат, я внимательно прислушивался к тому, о чём они разговаривают между собой, собравшись в кружок в курилке или неподалёку от туалета.
Мягкие и жёсткие в обращении, сентиментальные и жестокие, нашедшие своё «я» на жестокой войне, русские и сейчас продолжают удивлять меня своей мягкотелостью и твёрдым характером, уживающимися в одном человеке и в целой стране.
В беседах с солдатами я отполировал, или отлакировал, свою легенду, построенную на документах умершего солдатика. Действительно, бывают ситуации, когда в силу каких-то обстоятельств человек остаётся сиротой, растёт сам по себе, скитается везде, где-то подрабатывает, где-то чему-то учится, но всегда приходит момент, когда он должен остановиться, иначе его упекут в тюрьму за бродяжничество.
Тюрьма для этого человека и является тем поворотным пунктом, который заносит человека в учётные книги. Его как бы причислили к имуществу, которое постоянно надо проверять и учитывать, в каком оно состоянии и на какой полке находится, то есть, где живёт и где работает, есть ли от него какая прибыль, женился ли, нарожал ли детишек. И детишек надо учесть, пока не расползлись в разные стороны, чтобы потом их не искать и не собирать до кучи по тюрьмам.
Моим поворотным пунктом в легенде, стал добровольный призыв на службу русского паренька по имени Иван. Здесь он получил первые свои документы, стал учтённым государевым имуществом. А то, что умер, так война есть война, родственников у него нет и жалеть о нем некому.
В целом я задачу свою выполнил. Мой русский язык никаких подозрений ни у кого не вызывал. Некоторые русские так по-русски говорят, что у любого иностранца сразу возникнут подозрения в том, что это не русский. Однако этот русский в сто раз русее того, кто безукоризненно говорит на русском языке с соблюдением всех правил русской грамматики. А правил в русской грамматике столько же, сколько законов в Российской империи. Правильно говорят только очень грамотные люди и иностранцы. Поэтому надо обязательно допускать ошибки в речи, чтобы никто не заподозрил в грамотности и нерусском происхождении.
Один факт поразил меня больше, чем те небылицы, которые рассказываются о русских в исследованиях психологов и учёных.
Двое военнопленных потихоньку вылезли за проволоку, вечером украли в лавке ящик шнапса и продали его хозяину, у которого работали на полевых работах, на полученные деньги купили в другой лавке две бутылки шнапса и напились. Для меня это было совершенно непонятно, но другие военнопленные говорили о наказанных как о ловкачах, доставших деньги на выпивку, находясь в плену. Зачем было продавать шнапс по дешёвке, чтобы купить меньшее количество шнапса? Прожив долгое время в России, я уже не удивлялся случаям, когда за бутылку водки угоняли цистерну спирта.
Я часто просто стоял среди солдат и слушал, что они говорят, понимая, что я ещё очень плохо понимаю речь простого народа, частенько обращаясь в Кирьяновичу, чтобы он мне разъяснил то, о чём они говорят, так как по причине своего пастушества вся жизнь проходила мимо меня. И мой старший товарищ толково разъяснял мне всё, будучи даже горд тем, что он выступает в роли учителя и просветителя тёмного народа.
В беседах с Кирьяновичем я неоднократно вспоминал о том, как хорошо мне жилось, когда я по найму с крестьянами пас их коров на лугах, спал на траве, собирал разные травы, питался горбушкой хлеба и парным молоком от любой коровы.
– В лагере, – жаловался я, – меня стесняют стены казармы, проволока, натянутая вокруг, невозможность пойти куда хочешь. Убегу я, дяденька Иван, – неоднократно говорил я.
И в один из поздних вечеров я спрятался в самом дальнем углу лагеря, где меня поджидал Густав. Через прорезь в проволочном заборе я ушёл к поджидавшей меня машине.
Утром охрана нашла место пролаза в заборе, произвела построение и проверку наличия военнопленных, объявила о моём побеге, предупредив, что, если меня поймают, то расстреляют на месте. Так я под соответствующим предлогом был изъят из лагеря.
Глава 7
Находясь в лагере, я сильно скучал по удобствам, предоставленным мне на вилле, на которой я провёл почти пять месяцев, изучая материалы, регулярно доставляемые нам молчаливым майором Мюллером.
Сняв непривычную для меня, но уже обогретую своим телом русскую военную форму, я с наслаждением окунулся в тёплую воду ванной, смывая всё, что могло прилипнуть ко мне от моих временных знакомых. Прилипло, вероятно, очень много, так как я смачно выматерился, ударившись коленкой о край ванны.
Густав одобрительно посмотрел на меня и сказал, что я начинаю приобретать черты настоящего русского, инстинктивно реагируя на все внешние раздражители.
В период моей подготовки на вилле в России произошла ещё одна революция. На этот раз пролетарская. К власти пришли комиссары во главе с Лениным.
Германское правительство одобрительно отнеслось к революции, так как она объявила об установлении мира без аннексий и контрибуций. Это ещё не означало прекращения войны между Россией и Германией, но позволяло сосредотачивать свои силы на Западном фронте.
В связи с предстоящим заданием меня усиленно просвещали о перипетиях политической игры правительств многих стран, чтобы я мог логически оценивать те или иные события, происходящие в стране пребывания и увязывать их с общеполитическими, делая определённые выводы в интересах Германии и её союзников.
Мне строго-настрого запретили примыкать к той или иной политической партии или группе, хотя и предупреждали, что быть в гуще политики и быть беспартийным – дело очень нелёгкое. Можно оказаться между жерновами партий, пришедших к власти, и быть размолотым как зёрнышко в мельнице пролетарской революции.
– Будь малограмотным, – сказал мне Густав, – пусть тебя глупого учат уму-разуму, а за это время падишах может умереть или его осёл, как говорил один восточный мудрец, а может быть, к этому времени немецкий порядок может воцариться на всей территории России.
Глава 8
Изменение обстановки в России задержало мою отправку для выполнения задания. Командование правильно рассчитало, что мы имеем дело с другим государством. Оно может выйти из войны, а, может, и продолжать войну, вести революционные войны с другими государствами, распространять революционные идеи на монархии и буржуазные республики, развязать гражданскую войну внутри страны, что вполне вероятно при радикализме взглядов социал-демократов.
Социал-демократы называют себя коммунистами, прямыми последователями немецкого еврея Карла Маркса, женатого на аристократке Женни фон Вестфален. Во всяком случае, Германия должна иметь беспристрастного информатора, находящегося в гуще российского народа, чтобы подробно освещать его отношение к изменениям в своей стране, что является наиболее точным показателем внешнеполитического и экономического курса нового государства в Европе и Азии.
Для решения этой задачи нужен человек, который не занимал бы высокие государственные должности, постоянно опасаясь стать жертвой бюрократических и политических интриг; не был военным деятелем, но был близким к армейским проблемам; грамотным специалистом, но по своим личным и деловым качествам не способным к большому продвижению, что снизит риск разоблачения во время специальных проверок при занятии высокой должности; аполитичным, но поддерживающим курс новой власти, в то же время не запятнавший себя участием в политических мероприятиях в случае смены власти; женатым, но не обременённым большой семьёй и бесчисленным количеством родственников, могущих являться источниками серьёзной информации о личности своего нового сородича. Нужна была серая мышка, которая смогла бы пролезть в любой амбар и вдоволь полакомиться то ли свежим зерном, то ли только что купленным швейцарским сыром.
Легенда солдата-сироты была признана самой подходящей. Сразу встаёт вопрос: как он появляется в России? Из плена? Или плен не должен фигурировать в легенде? Нахождение в плену не считается чем-то позорным в русской армии. Для тех, кто был в плену и бежал, выдаётся знак отличия, в зависимости от того, в каком был плену, в германском или австрийском. В германском – на знаке ленточка ордена Св. Георгия, в австрийском – ленточка ордена Св. Владимира. Оба – высшие ордена Российской империи. Значит, быть в плену и бежать – это проявление геройства, отмечаемое командованием. А как отнесётся к этому новая власть?
Российская контрразведка проверяла всех, кто находился в плену на предмет изучения достойности поведения и возможных контактов с разведывательными органами Германии или Австро-Венгрии.
В новой России будут и новые органы контрразведки. Кроме врагов внешних будут и враги внутренние – офицеры, интеллигенция, буржуазия, зажиточные крестьяне, которые не поддерживают новую власть и будут выступать против неё. Для борьбы с ними нужны карательные органы, а карательные органы в период революции не будут скрупулёзно разбираться с каждым подозрительным элементом: к стенке, и нет подозрительного человека. Нет человека – нет и проблемы с ним. Это необходимо будет использовать, когда возникнет необходимость локализовать нежелательные элементы в самой России.
Таким образом, легенда нахождения в плену отпадает. А дезертирство из царской армии будет элементом скорее положительным, чем позорным для строителей нового общества.
Появление в России проблем не должно вызвать. Лучше всего приехать под видом иностранца в ту часть России, которая не была задета войной. Например, Владивосток – дальневосточные морские ворота России. Через Японию в Россию приехал швейцарский инженер.
Инженер сел на поезд, идущий в Москву, и потерялся по дороге. Заблаговременно на одной из станций ему будет приготовлена солдатская форма, в которую он переоденется и с привезёнными тайно документами начнёт продвигаться на юг России – в Ростовскую область. Свои вещи и документы предполагается уничтожить. Как бы ни был надёжен тайник, но время его использования от одного дня до одного месяца. Рано или поздно он будет обнаружен. Будут вскрыты и признаки нелегального проникновения в Россию определённого человека, которого будут искать во всех населённых пунктах.
Связь предполагается поддерживать по почте и при помощи личных встреч со связниками, которые будут иметь пароль и опознавательный знак. Способы, конечно, не вполне надёжные, так как связник может быть задержан при переходе границы, а почта может перлюстрироваться в чёрном кабинете. Но пока нет других способов поддержания связи.
От использования устаревших палочек из апельсинового дерева и хинного раствора для тайнописи руководство Второго отдела отказалось сразу. Для приготовления тайнописных чернил было рекомендовано использовать раствор фенолфталеина, а в качестве пишущего элемента использовать обыкновенную ручку со стальным пером, кончик которого тщательно шлифуется и обматывается небольшим количеством ваты, чтобы не оставлять царапин на бумаге. Фенолфталеин свободно продаётся в аптеках в виде слабительного средства под названием пурген. В качестве почтового ящика мне был назван адрес в старинном городе Омске, который я выучил на память.
Моё руководство не знало, сколько времени мне придётся добираться до назначенного места, доберусь ли я, и когда состоится первый сеанс нашей связи.
Мне предстояло окунуться в целом во враждебный, но уже в какой-то степени знакомый мне мир, устроиться в нём, занять определённое обстановкой место в структуре общества и начать работать.
Мне казалось, что я прыгаю в бездну вслед за брошенным в колодец камнем. И неизвестно, когда камень достигнет дна, и на каком расстоянии от меня это дно находится. Может быть, в этом колодце нет дна, и я вылечу на поверхность земли где-нибудь в Латинской Америке и приземлюсь мягким местом на большой колючий кактус.
Меня провожал сам начальник Второго отдела Германского Генштаба полковник Вальтер Николаи.
– С нами Бог, мой мальчик, – сказал он, и в конце ноября 1917 года я поехал в свою первую заграничную командировку длиной в целую вечность, во всю жизнь.
Глава 9
Дорога до Йокогамы заняла почти два месяца. Из Германии я, как швейцарский гражданин, выехал в Австрию, из Австрии в Югославию, она тогда называлась Королевство сербов, хорватов и словенцев, из Югославии в Италию, из Италии в Испанию, из Испании в Португалию. В Лиссабоне я сел на корабль до Кейптауна. Из Кейптауна на корабле добрался до Мельбурна. Из Мельбурна до Йокогамы. Из Йокогамы на американском пароходе добрался до Владивостока.
По пути следования эксцессов не возникало. Соблюдая меры предосторожности, я не заходил в германские посольства и консульства. Везде старался держаться в тени, ехал вторым классом, нигде не показывал себя сильно значимой и богатой персоной, хотя у меня были денежные средства. Привлекать внимание к себе, значит изначально провалить всё дело.
Я понимал, что у меня нет практического опыта подобной работы. Я направлен в Россию на выживание и, если со мной что-то случится, то потеря будет не так значительна для Второго отдела, как для моих родителей. А мои родители – это тоже песчинка в сравнении с целой Германией.
Поневоле, в интересах самосохранения, мне не по годам приходилось быть серьёзным. Когда это не нужно, дамы стаями начинают липнуть к молодому и симпатичному человеку. Солидные мужчины удостаивали меня своим знакомством в надежде иметь виды для создания пары своим дочерям. Священники пытались наставлять на путь истинный. Коммивояжёры охотно давали советы, как лучше поместить деньги. Было такое ощущение, что меня все знают, я весь обмазан мёдом и все хотят меня облизать.
Действительно, чтобы завязать знакомство, не надо навязываться. Нужно установить некоторую дистанцию, чтобы у людей был соблазн её преодолеть.
Спиртное в дороге я практически не пил. Пьяный, всё равно, что ребёнок, его и слабый может обидеть.
Не пытался я применить силу в сложных ситуациях, хотя интенсивные тренировки в борьбе «джиу-джитсу» сделали меня вполне боеспособным человеком, могущим обездвижить отдельные органы тела человека или убить, если это потребуется, коротким ударом по болевым точкам.
Я был серенькой мышкой, над которой посмеивались женщины и скептически ухмылялись мужчины и сверстники. Меня это мало волновало.
– Достоинство человека не в том, чтобы ударом кулака заставить уважать себя, – говорил Густав, – а в том, что он способен выполнить поставленную задачу за счёт ума и полученных навыков.
Таможенные проверки в портах назначения меня не особенно пугали. У меня с собой не было ничего, что могло быть запрещено к перевозке через пересекаемые мною границы. Из вещей был только маленький чемоданчик. В нём находились пижама, носки, носовые платочки, бритвенные принадлежности, настолько простые, что вряд ли кто-нибудь позарился на них, перочинный ножик. Даже несессер я не стал брать, потому что несессер являлся аксессуаром состоятельного человека и обязательно включал в себя принадлежности с различными украшениями.
Питался я в ресторане корабля, выбирая блюда в зависимости от их стоимости, а не того, что я хотел бы покушать. Всю жизнь мне вспоминались те экзотические блюда, которые я хотел попробовать, но не попробовал тогда, и не имел возможности в последующем попробовать.
Пароход американской компании медленно втягивался в залив Петра Великого. Владивосток, небольшой по западным меркам городок, разбросан на сопках. Как и все портовые города, он был скопищем людей различных национальностей, специальностей, окрасок и мастей.
В первую очередь, это был крупный военно-морской порт и военно-морская база, где военные моряки занимали доминирующее положение.
Во-вторых, это практически конечная точка Великого транссибирского железнодорожного пути, по которому во Владивосток стекались со всей Европы и России сливки общества, как в прямом, так и переносном смысле этого слова.
Очень чувствовалась близость Владивостока к Японии и Китаю. Как японцы, китайцы и корейцы сами различают, кто из них есть кто, для меня осталось непостижимым на всю жизнь.
Красные китайские, а, может быть, японские фонари призывно приглашали окунуться в нерусскую жизнь в России, где тебе предоставят уголок в тесной комнатке, дадут пиалу с лапшой или рисом, приправленными разваренными каракатицами, трепангами, хрящевато хрустящими грибами или другими природными продуктами, которые не каждый европеец на трезвую голову будет есть. Дадут в рот трубочку с опиумом, подсунут девочку или женщину, обчистят карманы и хорошо, если выбросят раздетого в сточную канаву, а не в залив с перерезанным горлом.
Одно из красивых зданий во Владивостоке – железнодорожный вокзал. Железнодорожное ведомство во все времена в России было государством в государстве. Вокзалы на всех крупных станциях были построены по одному проекту в начале века и работают до сих пор. Центральный вход с башенкой, слева помещения для благородных пассажиров, справа для пассажиров других сословий.
То, что встретило меня на вокзале, никак не совпадало с теми описаниями, которые хранились в делах нашего Генштаба. В помещениях вокзала сутолока. Невозможно определить, к кому можно обратиться с вопросом. Билетные кассы осаждали толпы людей в разномастной одежде. Тут были крестьяне, рабочие, господа в котелках и бобровых шапках, солдаты с котомками за плечами и винтовками, офицеры со споротыми с шинелей погонами. Все лезли к окошечку, все совали какие-то бумажки.
Я был одет в дорожную одежду: фуражка в клетку с клапанами, застёгнутыми на две пуговки наверху, светло-серый пиджак, типа военного френча с накладными карманами, рубашка кремового цвета с коричневым галстуком, светло-серые брюки и коричневые кожаные туфли, драповое демисезонное пальто светлого цвета в тёмную «ёлочку» или чёрного цвета в белую «ёлочку».
В руках у меня был изящный чемоданчик из фибры с металлическими уголками, которые в любом количестве продавались во всех магазинах европейских стран. В этой одежде я выглядел белой вороной среди пёстрой толпы. Доставать и показывать валюту, по-моему, было нельзя. Керенские деньги, «керенки» по имени премьер министра Временного правительства А. Керенского и царские деньги, кажется, хождения уже не имели. Надо было как-то осваиваться в новой обстановке.
В стороне от толпы, бесновавшейся в добывании «литеры» – это слово я услышал в выкриках людей, стоял мужчина приятной наружности, одетый в скромный синий костюм, в тёмной фетровой шляпе, в руке у него была полированная трость, напоминающая суковатую палку.
Я подошёл к нему, представился путешественником, несколько лет не бывшим в России, и попросил рассказать, что здесь происходит.
Мужчина внимательно оглядел меня и сказал с сарказмом:
– А надо ли было вам, молодой человек, вообще приезжать сюда?
По этим словам можно было догадаться, что перемены, происходящие в России, не вызывали у него особого энтузиазма, а, может быть, вызывали просто отвращение или ненависть.
– Что здесь происходит? – переспросил мой собеседник. – Революция, батенька. Свобода, равенство и братство. Ах, батюшки светы, как радовались наши доморощенные либералы и слюнтяи разного рода, когда по случаю приезда премьера Франции наш оркестр играл «Марсельезу» – «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног». Вот он, посмотрите, у касс мечется прах цивилизованного общества в котелках и при споротых погонах, который отряхивают со своих ног солдаты и крестьяне, в один час ставшие хозяевами всего мира и наших жизней. Я попробовал призвать всех к порядку, встать в очередь, уступить место дамам. Так такое поднялось, что, спасибо господам большевикам и им сочувствующим, что живым остался. Вместе с тем, отсутствие городовых ещё не означает полного упадка стройной организации. Господа большевики, у которых главным является потомственный дворянин господин Ульянов-Ленин, стоят за сохранение чёткого порядка. Следовательно, есть орган или должностное лицо, которое ведает организацией перевозок по железной дороге и выдаёт литеры на проезд. Если вас не затруднит составить мне компанию для солидности, то мы, вполне вероятно, сегодня же сможем отправиться в Москву.
Без сомнения, этот человек отличался от простых обывателей своей уверенностью и способностью приспосабливаться к любой обстановке. Ещё недавно он, оплёванный толпой, беспомощно стоял перед солдатами-тыловиками, а сейчас как сенатор или камергер двора Его Императорского величества сановито шагал по широкому коридору в сторону служебных помещений. Встречные люди почтительно уступали ему дорогу, останавливаясь и глядя ему в след, мучительно пытаясь припомнить, где они могли его видеть.
На массивной двери с надписью: «НачальникЪ станции» была прикреплена бумажка с написанными химическим карандашом печатными буквами «КомендантЪ». Власть сменилась.
Без стука открыв дверь, мой новый знакомец вошёл в кабинет, в котором за массивным столом сидел тщедушный мужчина в косоворотке и сером пиджаке, перепоясанном ремнём с кобурой нагана. Около мужчины стояли человек двадцать, все кричали что-то одно и совали в нос коменданту какие-то бумажки с печатями.
– И здесь нам тоже ничего не достанется, – подумал я, но то, что произошло, потом изумило не только меня, но и ошарашило всех, кто находился в кабинете.
Громко стукнув палкой об пол, мой спутник зычно крикнул:
– Смирно!!! Именем революции! Я председатель ревтрибунала восставшего народа Забайкальского края. Неподчинение будет караться высшей мерой защиты революционного народа! Всем немедленно освободить помещение!
Вмиг в кабинете стало тихо, а затем и пусто. Комендант стоял навытяжку с побелевшим лицом и преданно глядел на «высокое должностное лицо», развалившееся на стуле и говорившее с ним лениво-снисходительным тоном:
– Видите, милейший, что такое великая сила революционного искусства. Меня сам Ленин знает. По его заданию я еду в Москву поднимать на мировую революцию пролетариат Западной Европы, ждущий призыва к восстанию. Вам я это могу сказать, но повторяю, разглашение этой величайшей тайны партии большевиков-революционеров не останется безнаказанным. Вы выдадите нам литеру в Москву и никому не говорите, кто мы такие.
Боже мой, какую ахинею из революционных фраз он нёс. Прямо артист. Но пренаглейший человек. Комендант просто остолбенел. Другого русского выражения я найти не могу. Хотя, нет, есть такое выражение, но правила приличия допускают его использование только в особых случаях. По выражению его лица было видно, что он то верит, то не верит сказанному. Но, тем не менее, он выписал нам бумажку «Мандатъ», в котором говорилось, что артист революционных театров Хлопонин Аркадий Михайлович и его помощник Луконин Иван Петрович едут в Москву по распоряжению компетентных органов и все органы местной власти обязаны оказывать нам содействие и помощь. Подпись и печать ревкома станции «Владивостокъ».
Аркадий Михайлович действительно был артист. Профессиональный. Выезжал на гастроли во Владивостокский театр, но после революции театр стал никому не нужен, и он отправился обратно в Москву, где у него была семья, родственники и широкий круг знакомых.
Господин Хлопонин, видя моё недоумение, удивление, а также чувство насторожённости в отношениях с человеком, с которым можно попасть в самую неприятную историю, сказал просто и непринуждённо:
– Видите ли, мой молодой друг, иногда действительно можно попасть в неприятную ситуацию, которую, если это возможно, можно превратить в шутку. Я постарался превратить мой трагический монолог в шутку, но комендант её не понял, и, чтобы быстрее сбагрить нас, на всякий случай выдал мандат. А это уже документ, дающий какие-то полномочия. А нас ведь могли и арестовать как самозванцев. И посадить во Владивостокскую тюрьму. Но я видел растерянное лицо коменданта перед нахрапистыми просителями и понял, что этого человека можно и нужно ошарашить, а затем вытребовать для себя всё, что нам необходимо, прежде чем он придёт в себя и поймёт свою ошибку.
С хамом нужно вести себя по-хамски. Хамство – не врождённое качество, а как бы артистическая маска, которой человек пытается прикрыть неуверенность в себе. Постепенно хамство превращается в черту характера, но неуверенность остаётся. При встрече двух хамов всегда побеждает тот, у кого хамства окажется больше, но оба всё время готовы капитулировать перед высшим хамством.
Флегматика нужно брать быстрым натиском, быстро думать он не умеет и ему нельзя давать время на раздумья. Он сделает для вас всё, чтобы быстрее отвязаться.
С людьми холерического склада надо вести себя как откровенному флегматику, растягивая слова, обдумывая каждое слово. Привыкший делать всё быстро, он быстро выйдет из себя, сразу ухватит суть дела и быстро сделает то, о чём вы и не мечтали, лишь бы вы поскорее убрались от него подальше.
К меланхолику надо подходить с родственными меланхолическими чувствами. Если ваша история жалобная, берущая за душу, то вы можете рассчитывать на всё, что находится в возможностях вашего визави.
Труднее с сангвиниками, но и на них можно найти управу, если хорошенько присмотреться. Мотайте себе это на ус юноша.
Странно, но на эти практические темы у нас не было бесед с всезнающим Густавом.
Вопросы психологии всегда считались какой-то заумной наукой, но знание элементарных основ и характерных черт личности человека могли бы помочь людям быстрее понять друг друга и избежать конфликтов, возникающих, как правило, на совершенно пустом месте. Век живи, век учись.
Глава 10
С господином Хлопониным мы, наконец, сели в поезд, идущий в Москву. Сказать сели, это значит, ничего не сказать о нашей посадке.
В нашем с тобой городе, Наталья, есть такая хитрожопая привычка у людей, ждущих транспорта – выходить на проезжую часть дороги впереди пришедших ранее, препятствуя движению автобуса или троллейбуса, и толпой ломиться в дверь, хотя по одному и в очередь посадка происходила бы быстрее, спокойнее, и больше людей вошло в автобус.
В марте 1918 года во Владивостоке была именно такая же ситуация с посадкой в поезд. Правда, люди были с мешками и баулами, с винтовками, кое у кого были и пулемёты. Посадка напоминала штурм крепости. В вагоне третьего класса мешки и узлы цеплялись за разные металлические части, люди застревали, сзади давили, перескакивали через людей, застрявших в проходе, прыгали на свободные лавки, расставляя руки в знак того, что эти места заняты. Где-то уже начиналась потасовка за места.
Пассажирский состав мирного времени
Наконец, вагон тряхнуло, дёрнуло, и поезд медленно потащился по рельсам, попыхивая чёрным дымом сусуманского угля.
Вагон был мало похож на пассажирский вагон в европейской стране, разве что такие есть в странах Латинской Америки.
С левой стороны вагон был поделён на отсеки. В каждом отсеке было по две поперечные полки для сиденья, по две подвесные полки для лежания, по две верхние полки для вещей. С правой стороны вдоль вагона в пределах отсеков были устроены полки для сиденья, лежания и для багажа. В начале вагона была маленькая комнатка для проводника, рядом с ней печка с бачком для кипячения воды. С другой стороны вагона была маленькая комнатка – туалет. Вагон освещался двумя жестяными фонарями, которые висели над входом и выходом из вагона. Свечки в фонарях еле светились. Обстановка убогая.
Постепенно свалка в вагоне рассосалась. Вещи были растолканы по углам, люди разместились на верхних и нижних полках, причём и на верхних полках лежали по два человека. Не будешь же всё время стоять на ногах или лежать в проходе.
Примерно часа через два мы подъехали к станции Угольной, где производилась дозаправка углём и водой локомотива. Там же был второй штурм вагонов людьми, желающими уехать на Запад. Мы, ещё недавно чуть не дравшиеся за места в вагоне, дружно объединились для защиты своих мест, не давая пройти к нам ни через тамбур, ни через дверь. В вагон мы впустили только выходившего проводника и возвращающегося из русского плена немецкого солдата, говорившего на ломаном русском языке и с мандатом Владивостокского ревкома, как представителя братского пролетариата Германии.
Затем каждый пассажир достал свои съестные припасы, как будто он специально садился в поезд только для того, чтобы с аппетитом покушать. По всему вагону поплыли запахи варёного и жареного мяса, солёной рыбы, сала с чесноком, репчатого лука, ядрёной самогонки и китайской рисовой водки. В воздухе поплыли синевато-сизые клубы дыма от папирос и самокруток.
Почему в России практически не было сигарет, я не знаю до сих пор. Производство папирос приводило к неоправданно большому расходованию плотной бумаги хорошего качества, которая попросту выбрасывалась на ветер. Сами русские про папиросы говорили так: метр курим, два – бросаем.
Прежде незнакомые люди знакомились друг с другом, угощали голодных, объединяли свои запасы в артель. Немецкого солдата пытались угощать со всех отсеков, объясняя, что немцы по русскому примеру должны сбросить своего Вильгельма и совершить пролетарскую революцию. Война закончится, и немцы с русскими будут братьями по коммунизму. Другие говорили, чтобы немцы не слушали своих большаков и дали волю крепкому хозяину, который и всю страну накормит, и с заграницей торговать будет. Немец согласно кивал на все предложения и через час напился так, что у него сил не было не то что головой кивать, но и двигаться. Придвинутый к стенке отсека, он мирно похрапывал за спинами гостеприимных попутчиков.
Действительно, странный народ эти русские. Озлобленные отсутствием возможности уехать, они были готовы на всё. Устроившись в поезде, дружно защищали общие места. Покушав и выпив, становились добродушными и гостеприимными. Наутро им было стыдно за проявленную, с их точки зрения, душевную слабость, что выражалось в натянутости отношений с вчерашними собутыльниками. А, может быть, было жалко «на халяву» съеденных соседями продуктов и выпитой водки.
Интересное это слово «халява». По-украински это сапог. «Халява» – значит прикинуться сапогом, как это делается непонятно, или съедать чужое и бесплатное, не чувствуя угрызений совести. К обеду все просыпаются окончательно, подходит время обеда, все достают уменьшившееся количество пищи и всё начинается снова с поцелуями, объятиями и драками.
Поезд останавливался почти на каждой станции. Непривычные названия врезались в память: Раздольная, Уссурийск, Озёрная падь, Сибирцево, Спасск-Дальний, Шмаковка, Губерово, Вяземская, Верино, Хабаровск.
На станциях покупали, выменивали или просто отбирали продовольствие, выносимое местными жителями. Здесь же шла бойкая торговля самым разнообразным добром, которое вряд ли крестьяне или рабочие могли купить себе честным путём: продавались различные типы часов, золотые, серебряные и хромированные; картины и портретные миниатюры; меховые изделия, шапки, воротники, шубы овчинные и бобровые.
Самым ходовым товаром в то время было оружие, в основном винтовки и пулемёты, за которые давали немалое количество по весу солёного сала, копчёностей и самогона, который во все времена был твёрдой российской валютой.
Я показал Аркадию Михайловичу купюру в десять долларов, якобы оставшуюся у меня от заграничного путешествия, и он мигом обменял её на кучу всевозможных припасов, не забыв и о крепком напитке, от которого драло горло и не хватало воздуха для дыхания.
Перед Хабаровском я вышел в тамбур, чтобы немного подышать свежим воздухом и дождаться своей очереди в туалет. Немного позже, в тамбур вошёл немецкий солдат, готовившийся выйти в Хабаровске. Попросив у меня прикурить сигарету, солдат произнёс пароль, данный мне Густавом, выслушал отзыв и по-немецки сообщил, что для меня приготовлена военная форма и документы в районе станции Ново-Николаевская, её местонахождение указано на переданной мне схеме. Докурив сигарету, солдат, не прощаясь со мной, пошёл к выходу и больше я его никогда не видел.
Значит, Густав не спит, обеспечив мне сопровождение от Владивостока до Хабаровска. Не исключено, что меня сопровождали от самого Берлина, и будут сопровождать и дальше. Сопровождающие могут ко мне и не подходить, но интересно было бы узнать, кто это может быть. А вдруг Аркадий Михайлович и есть мой сопровождающий? Ерунда. Я сам был инициатором знакомства с ним.
Глава 11
До станции Ново-Николаевской мы ехали десять дней. До чего же бескрайняя эта Россия. Город Ново-Николаевск находится ближе к географическому центру государства. От Хабаровска мы почти двое суток ехали до Читы.
От Читы почти сутки ехали вдоль Байкала до Иркутска. Названия станций всё какие-то нерусские: Могзон, Хилок, Горхон, Толбага, Челутай, Утулик, Култук.
На станциях местные жители продавали омуля – такую жирную селёдку, очень вкусную, сытную и дешёвую.
Затем мы проехали Красноярск и стали подъезжать к станции Ново-Николаевской, находившейся километрах в шестистах восточнее старого русского города Омска, бывшего центра Степного края.
За время поездки я приобрёл, вернее, выменял за некоторые из моих вещей (пальто, чемоданчик, бритвенные принадлежности, ночную пижаму) драный полушубок, дававший мне тепло в мартовские морозы в Сибири. Вообще-то, моя экипировка мало подходила к нахождению в Сибири зимой.
Кожаные штиблеты я обменял на валенки-самокаты – мягкие, серые, правда, сильно ношенные; щегольской картуз – на солдатскую папаху на рыбьем меху. Интересное слово – «рыбий мех». Оказывается, некоторые дикие племена на Дальнем Востоке и Севере России шьют себе обувь и отдельные предметы одежды из кожи рыбы. По аналогии с кожей барана или овцы, из которой шьётся меховая одежда и обувь – кожа рыбы стала называться «рыбьим мехом», то есть не греющим. Брюки и пиджак поменял на кальсоны и нательную рубашку из бязи, солдатскую гимнастёрку и бриджи, стиранные и ношеные. Когда я оделся во всё это, не новое, но вполне пригодное для носки, Аркадий Михайлович рассмеялся и сказал, что сейчас я вполне годен для того, чтобы «кто был никем, тот станет всем».
– Дерзайте, молодой человек, – сказал Аркадий Михайлович, – ещё придёт то время, когда я буду говорить своим потомкам, что ехал в одном поезде с народным комиссаром по иностранным делам Советской России товарищем-господином Лукониным Иваном Петровичем. А кстати, как вас зовут по-настоящему, господин Луконин?
– Неужели Аркадий Михайлович и есть мой сопровождающий? – подумал я. – Не может быть. Вероятно, я делал что-то не так, что-то не так говорил, что раскрыло меня перед моим попутчиком.
– Не волнуйтесь, батенька, – сказал Аркадий Михайлович, – я ваши документы не проверял, поверил вам на слово. Вполне вероятно, что долгое нахождение за границей могло оказать влияние на поведение и привычки человека, но ваше постоянно напряжённое тело, как бы готовое к немедленному броску или скачку, выдаёт в вас профессионального военного. Офицером сейчас быть небезопасно, если вы не находитесь на службе у новой власти. Да и потом, когда офицеры подготовят себе новую смену командиров, они будут ещё в большей опасности, чем сейчас. Советую вам, сейчас и потом старайтесь думать, как простой человек. Ведите себя так, как будто вы не привыкли подчиняться никому на свете, кроме городового, который будет утихомиривать вас, если вы начнёте бить зеркала в магазине у Елисеева или приставать к благородным дамам, пытаясь поцеловать их в пунцовые губки в присутствии их мужей и поклонников. Я смотрю, вы начали здорово осваиваться в среде менял и барышников. Это поможет в дальнейшей жизни. Чистоплюи, которые боятся запачкать себя общением с тёмными элементами, так и будут сидеть впроголодь или стоять вымаливать подаяние у тех, кого они ещё вчера не считали за людей. Просьба у меня к вам, Иван Петрович, не отходите далеко от поезда, иначе можно отстать от него. На всякий случай, вот мой адрес в Москве. Спрячьте его и не потеряйте. Не всегда найдётся человек, которому можно дать адрес, не опасаясь, что он придёт и ограбит тебя.
Собственно говоря, Аркадий Михайлович дал оценку первого моего экзамена по нахождению в России среди русских людей. В минус мне была поставлена военная выправка. Ну, это дело поправимое. Самое главное, я похож на русских. Густав мне тоже говорил об этом.
Глава 12
В Ново-Николаевске я сразу бросился на привокзальный рынок, пообещав Аркадию Михайловичу что-либо достать для нашего стола. Перед этим я отдал ему на сохранение сто долларов и двести немецких рейхсмарок. Немцам не свойственна такая расточительность даже с друзьями, но я, наверное, действительно начал превращаться в русского. Свои вещи я оставил в вагоне.
В поезд я и не думал возвращаться, так как должен был найти тайник с предназначенными для меня вещами и документами.
Выйдя с привокзальной площади, заполненной телегами крестьян и пролётками извозчиков, я сориентировался по сторонам горизонта, зная, что парадная часть вокзала должна смотреть на север. Ориентировку я проверил по православному кресту на ближайшей церкви. Косая перекладина креста своим возвышенным концом всегда указывает на север. Запахнув полушубок, я зашагал к выходу из посёлка при станции. Мой вид был более затрапезным, чем у встречавшихся мне людей, но не вызывал у них никакого интереса: мало ли бродяг шатается по России в такое время.
Тайник находился в двух километрах от окраины посёлка, на опушке небольшого леска. Я сразу нашёл сломанную берёзу, на стволе которой топором был вырублен знак в виде крестов, то есть трёх римских цифр «десять».
Как выкопать тайник без подручных предметов, я не знал. Никто, вероятно, не предполагал, что я приеду зимой. С помощью палки я расчистил место около берёзы и стал ковырять мёрзлую землю, где-то помогая себе руками и маленьким перочинным ножиком. Разжечь костёр сверху, чтобы отогреть землю, нельзя – можно повредить то, что спрятано в земле.
После трёх часов изнурительной работы, весь мокрый, я добрался до свёртка, завёрнутого в прорезиненную ткань. Кое-как разрезал обёртку и достал шинель с погонами, ремень, гимнастёрку, брюки, фуражку, сапоги, серые вязаные рукавицы, вещмешок с небольшим запасом продуктов и свёрток с документами на имя рядового 27 пехотного полка Луконина Ивана Петровича, ездового тылового отделения, призыва декабря 1916 года.
Форма от мороза и от долгого лежания в земле стояла колом, и надеть её было невозможно. Как бы я ни хотел соблюдать осторожность, но пришлось пойти вглубь леса и разжечь костёр. Чтобы не создавать дыма, я наломал веток посуше, разложил маленький костёр, складывая ветки крест-накрест. Ветки быстро прогорали, и я разложил костёрчик побольше, просушивая форму. Высушенную форму я надел на себя и занялся разбором содержимого вещмешка.
В вещмешке я нашёл вместительный мешочек ржаных сухарей, большой кусок сала, пакетик с сахаром, чаем, банку мясных консервов российского производства, две бутылки водки с залитыми сургучом горлышками, две пачки моршанской махорки. Были газета «Омский вестник» за 26 августа 1917 года: «В кинотеатре «Одеон» демонстрировалась тяжёлая драма в 4-х частях по повести А. Куприна «Яма» и газета «Солдатская мысль» за 3 июня 1917 года: «Эсеровский «Омский союз солдат-крестьян» в связи с широко распространившимися в конце мая 1917 года слухами о приезде в Омск Ленина, принял резолюцию, в которой записал, что, поскольку «пропаганда Ленина вносит разлад в революционную среду и тем разъединяет силы демократии», то присутствие его в Омске нежелательно, о чем сообщить Ленину телеграфом». Значит, посланец находится в городе Омске, и закладка тайника произведена позже августа 1917 года, когда я ещё собирался выезжать в Россию.
Сухари нисколько не покрылись плесенью, вероятно в связи с тем, что находились на морозе. Увидев это по тем временам богатство, я раздумал сразу идти на станцию и сел к костру подкрепиться. Нанизав на веточку куски сала, я поджарил их на огне, открыл бутылку водки, выпил из горла несколько больших глотков, занюхал сухарём и закусил поджаренным салом. Более вкусной пищи я не пробовал никогда в жизни.
Повторив эту операцию ещё раз, я почувствовал, как по моему телу разливается тепло, шинель, полушубок и костёр приятно согревали тело, унося вдаль воспоминания о трудном пути из Берлина до центра России почти через весь земной шар. Закурив самокрутку из крепкой махорки, я вообще почувствовал себя американским миллиардером Ротшильдом с ароматной гаванской сигарой в конце изысканного ужина.