Поход на Волжскую Булгарию закончился нашим поражением. Мы сняли осаду с города булгар и двинулись назад. Нашим ратям предстоял пятидневный путь до великой реки Итиль по опустошенным землям врага.
Лошади падали от усталости, воины еле шли, утомленные неудачной осадой и яростными боями. Осеннее солнце освещало наши поредевшие полки.
На второй день нас догнало булгарское войско.
В заволжской степи не надо искать поле для сражения: мы стояли на открытом месте и видели перед собой исполненные отваги ряды булгарских ратников. Нас разделяло совсем небольшое пространство, поросшее ковылем с редкими вкраплениями блеклых осенних цветков. Нас было несколько сотен, булгар — несколько тысяч. Это поле должно было стать полем нашей славы и нашей гибели.
В стане врага били в барабаны. Устрашающая ритмичная дробь далеко разносилась по округе.
Зеленое знамя пророка развевалось за рядами вражеских воинов — над шатром булгарского эмира Абдаллаха.
Пока не началась битва, стояла тишина. Мы глядели в близкие ряды булгарских воинов и сжимали в руках оружие. Если суждено принять смерть, мы сделаем это достойно.
«Мы все погибнем здесь», — думал я, оглядывая стоящих на холме рядом со мной соратников: боярина Блуда, воеводу Свенельда, эрзянского и муромского князей. Все были суровы и сосредоточенны. Чем закончится неравный бой, мы все хорошо понимали. Пощады не будет никому: ни боярину, ни дружиннику, ни даже мне — князю киевскому.
«Неужели сейчас все закончится?» — спрашивал я себя.
«Видимо, да, выхода нет. Мы в западне. Но если так, то зачем я здесь? Неужели неведомая тайная сила забросила меня сюда, в десятый век, сделала князем Киева только для того, чтобы я бесславно погиб в этой степи?
Для чего тогда было все? Человек из двадцать первого века забрасывается сюда только лишь для того, чтобы оказаться зарезанным волжскими булгарами в случайном сражении? Как глупо! Ведь я ничего еще не сделал!»
Из вражеских рядов выехал воин на низкорослой лошадке. На голове его был плоский металлический шлем с маленьким острым шишаком сверху, на теле кольчуга, а в руке — короткое копье. За время войны я уже видел, как ловко булгары протыкают этими копьями насквозь наших ратников…
Не доехав до наших рядом шагов двадцать, булгарин закричал свое сообщение:
— Великий эмир — покоритель неверных, да хранит его Аллах, предлагает сразиться богатырям!
Булгарин кричал долго, но мы сразу хорошо поняли его условия.
Эмир жалел своих людей, он хотел избежать кровопролитного сражения. Долго мы уже воевали, слишком много было жертв с обеих сторон. Война закончится, а кто будет сеять хлеб и собирать урожай? Кто будет удить рыбу, охотиться в степи и платить подати эмиру? Людей нужно беречь…
Их богатырь против нашего богатыря. Бой не на жизнь, а на смерть. Без правил, без кодекса воинской чести. Никакой воинской чести тут нет и быть не может — ей нет места в этих краях и в этом веке.
Условия просты: если наш богатырь победит, то нам позволят спокойно уйти. Мы пройдем через степь, переправимся через Итиль-Волгу и скоро вернемся на Русь. Если победит булгарский богатырь — будет битва, последняя для нас. И наша кровь удобрит здешнюю землю. Красивый, сочный ковыль вырастет тут в следующем году!
— Если будет сражение, мы не вернемся домой, — говорит Свенельд. Его седеющая борода развевается по ветру, лицо сурово. Он не боится смерти, он просто готов к тому, что будет. По верованиям русов, погибшие в бою воины потом всю вечность будут наслаждаться пивом и объятиями ласковых девушек и нежных юношей.
— В этом поединке — наше спасение, — говорит боярин Блуд, и губы его дрожат. В отличие от Свенельда в нем больше фантазии, он боится смерти.
— Или гибель.
Муромский и эрзянский князья молчат. Муромский Овтай накануне легко ранен в бедро и сражаться не может, хоть ему и обидно. Эрзянский Тюштя — уже немолод.
А вот и богатырь из булгарского стана. Он выезжает вперед на своем скакуне, и на широком скуластом лице его играет самодовольная улыбка. Он сильнее всех в войске. Он — самый умелый и мужественный воин. Его послал сам эмир, да хранит его всемогущий Аллах. Он победит любого!
Видно, он знатного происхождения: на голове стальной шлем, сверкающий на солнце, кольчуга из мелких колечек — самая прочная. В одной руке — железная булава на длинной ручке, усеянная острыми шипами. Во второй — меч из дамасской стали, отливающий синевой.
Из вражеских рядов с восторгом кричат его имя — Мухаммед. Богатырь Мухаммед — лучший воин эмира Абдаллаха — повелителя Булгарии, вождя правоверных. Сейчас он убьет своего противника, а потом для всех начнется главный восторг — победоносное сражение, в котором можно зарезать пришельцев — нас.
А кто же пойдет от нас? Кто станет нашей единственной надеждой?
— Мухаммед! Мухаммед! — кричат со своей стороны булгары, и барабаны ритмично ухают в унисон воплям.
— Я пойду, — говорит Свенельд, потряхивая мечом в руке. Его глаза сверкают.
— Ты старый, — возражает Блуд. — Раньше ты мог победить любого богатыря, но это время прошло.
Глаза Свенельда потухают, в них царит растерянность. Блуд прав, с его словами не поспоришь.
Справа и слева от нас — ряды наших воинов. Они готовы сражаться и умереть. Но никто не хочет этого. Люди волнуются, переговариваются, смотрят на нас — своих вожаков. Вот выкрикивают имя Неждана из Переяславля — славного воина. Вот кричат про Драгомира — рослого красавца, из моих ближних дружинников. Слов нет, оба — прекрасные воины…
Мухаммед проезжает вдоль наших рядов, волнуя коня — тот приседает и словно вытанцовывает что-то. Кажется, вместе с булгарским богатырем даже его лошадь смеется над нашей растерянностью.
Крики с той стороны усиливаются. Это становится нестерпимым — над нами издеваются! Враги думают, что мы испугались и у нас нет достойного противника для их Мухаммеда.
А у нас и правда, кажется, нет. Нет бесспорного кандидата в спасители.
Но вот что-то произошло, и ропот наших воинов вдруг смолк. Ряды расступились, и вперед вышел человек в белой рубахе, вышитой по вороту, в грубых кожаных штанах, с обритой головой, как у всех русов. Только длинный чуб небрежно заброшен за правое ухо.
Это сын черниговского князя Аскольд. Сам князь болеет и в поход с нами не пошел — прислал сына во главе дружины.
Аскольд по прозвищу Кровавая Секира. Он долговяз и идет, словно у него заплетаются ноги. Длинное вытянутое лицо его всегда бледно, как сама смерть, которую он несет в своих жилистых длинных руках.
Никто никогда не видел, как смеется Аскольд Кровавая Секира. Он всегда спокоен и как бы немного заторможен. Да он, похоже, и вправду немного не в себе…
Увидев, что рус вышел из рядов без коня, булгарин слез со своей лошади. Он уверен в своих силах: если противник пеший, то и ему нетрудно спешиться.
У нас вообще было мало скаковых лошадей. Славяне и русы привыкли сражаться пешими.
Аскольд вышел на бой в одной белой рубахе, раздуваемой ветром. Воинам-русам доспехи не нужны, даже кожаные. Если биться только в рубахах, да еще обязательно из белого полотна, то даже лучше — сразу видна будет кровь от ран и порезов. А что может привести в ярость сильнее, чем вид крови, даже собственной?
Вид крови, да еще отвар из дурманных грибов, который воины варили перед битвами в своих котелках, — вот лучший способ одержать победу над врагом!
Противники сходятся для поединка. Кричат напутствия булгарину с той стороны, а с нашей — Аскольду.
Мухаммед приближается и бьет первым — булава описывает полукруг и летит к голове руса. Если ударит, голова попросту расколется, как орех. Но Аскольд увернулся, присев. В свою очередь, он наносит удар, широко размахнувшись своей смертоносной секирой. Он орудует ею одной рукой — так удары получаются более непредсказуемыми.
В ловкости и бесстрашии один не уступал другому. Мухаммед налетал со всех сторон. Он прыгал вокруг своего противника и нападал одновременно как бы со всех сторон. Левой рукой он пытался достать руса булавой, а правой в то же время рубил мечом.
У Аскольда было преимущество — длинные руки. Он манипулировал секирой так легко, словно она была совсем легкой, и если не мог увернуться от удара, то парировал его оружием. Сталь ударялась о сталь, летели искры.
Несмотря на прохладную погоду, противники быстро вспотели. Лицо булгарина стало распаренным, багровым, а у Аскольда рубаха прилипла к телу. Они вытаптывали ковыль под ногами и наносили друг другу удар за ударом, каждый из которых мог бы стать смертельным.
Но вот наступила усталость и вместе с ней — ошибки, просчеты, пропущенные удары. Близилась развязка.
Аскольд обрушил свою секиру с такой силой, что сумел выбить из рук Мухаммеда булаву. Страшное оружие отлетело в траву и покатилось. Увидев это, булгарские воины завопили от гнева…
Но в следующий миг разъяренный Мухаммед рванулся вперед, и его меч полоснул по правой руке нашего богатыря. Рукав сразу окрасился багровым. Аскольд отступил на шаг и выронил секиру из раненой руки.
На сей раз взревела от отчаяния наша дружина. Казалось, что все — конец близок. Но рус метнулся вперед, как бы припав к земле — прямо под ноги булгарину. Он сделал это так стремительно, что противник пошатнулся и потерял равновесие. Не успев нанести удар мечом по оставшейся незащищенной спине Аскольда, Мухаммед упал на одно колено. Этого времени Аскольду хватило на то, чтобы поднять левой рукой упавшую секиру и отскочить. Совершенный им маневр был чрезвычайно опасным и даже противоречащим животному чувству самосохранения: оставшийся без оружия человек, естественно, стремится отступить от врага, если не бежать прочь. Однако Аскольд преодолел в себе этот страх и поступил ровно наоборот: ринулся безоружным прямо под ноги вооруженному врагу.
От гнева Мухаммед взвыл в голос — победа была уже так близка! Он снова пошел на врага, рубя мечом и пытаясь достать до белой рубахи Аскольда. От усталости и гнева он не рассчитал своих сил. Устремившись всем телом вперед, булгарский боец дотянулся-таки до своего врага, и сверкающее на солнце лезвие меча с громким хрустом вошло под ключицу Аскольду.
Я сам и стоявшие вокруг меня люди дружно ахнули, и крик боли вырвался из наших рядов. Как будто это в наши тела вошел смертоносный металл…
Но в тот же самый миг длинная рука Аскольда взметнулась вверх, и ужасная секира обрушилась на голову Мухаммеда. Шлем отлетел в сторону, и мы увидели разрубленную голову бойца. Еще несколько мгновений булгарин стоял на месте, широко расставив ноги. Из раскроенного черепа хлестала темная кровь, заливая нарядные доспехи и стекая на землю. Спустя секунду-другую ослабевшая рука выпустила рукоятку меча, и мертвое уже тело упало в пожелтевший ковыль.
Бешеный крик раздался из рядов булгарских воинов, и наши бойцы невольно крепче сжали в руках свое оружие, плотнее сдвинувшись друг к другу. Аскольд высоко поднял свою окровавленную секиру и издал победный крик. Меч все еще торчал из его груди пониже ключицы, но он не обращал на это внимания, будто не чувствовал боли. Да так, наверное, и было — безумное выражение его лица и бессмысленный взгляд остекленевших глаз свидетельствовали о том, что человек в пылу боя перешел за границу сознания.
Аскольд повернулся к нам и сделал несколько шагов. Потом обернулся и посмотрел на убитого врага. Затем снова пошел на нас. Навстречу ему из рядов выскочили несколько воинов, но, встретившись с ним взглядами, отскочили.
Аскольд Кровавая Секира шел на нас, держа левой рукой на отлете свое страшное оружие. Мы все поняли, что он не различал более, кто свой, а кто чужой. Опьяненный своей и чужой кровью, он готов был сокрушить все на своем пути. Он шел, чтобы сеять смерть…
Висящая плетью рука, с которой стекала кровь, и меч, торчащий из груди, производили впечатление ужаса. Лицо его, как всегда мертвенно-бледное, было лицом всеобщей гибели.
Аскольд сделал в нашу сторону еще несколько шагов, а когда ему оставалось метров десять, он споткнулся и упал набок. Меч выскочил из тела, и на траву хлынула кровь. Вот теперь ему уже можно было оказать помощь…
Булгарская рать ушла, и мы смогли продолжить наш путь.
В этой роще березовой,Вдалеке от страданий и бед,Где колеблется розовыйНемигающий утренний свет…Н. Заболоцкий
— Нам назначили встречу в священной роще, — прокричал мне в ухо боярин Блуд, стараясь голосом перекрыть вой ледяного ветра. — Там, за холмом, у самой реки.
— Это может быть ловушкой? — спросил я, уже привыкший к переменчивости друзей и врагов в этом далеком мире. — Нас могут там убить?
Ветер крепчал с каждой минутой. Казалось, что вот-вот он перейдет в настоящую бурю. Мы стояли на открытом месте у крутого берега неширокой реки, и налетающий ветер свистел в наших ушах.
Блуд повернул ко мне измученное отечное лицо с черными кругами вокруг глаз, и я вспомнил, что он тяжело болен. Наверное, в этом злополучном походе ему приходится труднее всех.
— Не думаю, — сказал он. — Нет смысла нас убивать. Но как бы то ни было, ехать нам туда придется все равно. Встреча назначена на рассвете. Я приду за тобой, князь.
Оба мы были закутаны в длинные шерстяные плащи, которые стали тяжелыми от сырости и при ходьбе путались между ног. Как ни старались слуги высушить плащ над пламенем костра при каждой стоянке, он промокал от дождя насквозь уже через десять минут. А дожди поливали уже третий день, становясь все холоднее и злее.
Когда я заполз в свой княжеский шатер, заботливо расставленный воинами, то почувствовал сырость и резкий запах мокрой шерсти. Ткань шатра тоже не просыхала, и сделать с этим было ничего нельзя.
Зато расстеленная на земле медвежья шкура обещала тепло этой ночью. Шкуру в пути везли свернутой и притороченной к седлу, так что она оставалась сухой. Может быть, после нескольких ненастных дней подряд моя княжеская шкура оказалась единственным сухим предметом, оставшимся в распоряжении нашего войска.
Мой слуга по имени Немига сидел в углу шатра и трясся от холода. Он натаскал из костра несколько раскаленных камней и, свалив их в кучку, пытался согреться возле них. Увидев меня, Немига попытался встать, но я кивнул ему, чтобы не беспокоился — в низком шатре, сотрясаемом порывами ледяного ветра было не до церемоний.
Хорошо, что шкура большая, в нее можно завернуться целиком, так что наружу торчала только голова. Надо бы выспаться: утром придет боярин Блуд, и мы поедем на встречу, которая еще бог знает чем закончится.
За стенами шатра с обеих сторон слышался треск костров и глухие звуки, характерные для засыпающего военного лагеря: редкое ржание лошадей, гомон приглушенных человеческих голосов, лязг складываемого на ночь оружия. Надо надеяться, что воевода Свенельд позаботился и в эту ночь выставить вокруг лагеря надежную охрану…
Я лег и закрыл глаза. Подходил к концу четвертый месяц нашего военного похода, оказавшегося крайне неудачным. Теперь оставалось только надеяться на то, что мы как-нибудь сумеем до настоящих холодов выбраться из этого северного края и вернуться в Киев. Из тысячи воинов, вышедших со мной, сейчас в лагере оставалось едва шестьсот человек — чуть больше половины. Что-то будет и с ними на обратном пути?
Я никогда не хотел стать военным. Даже в детстве, когда многие мальчишки мечтают о сражениях и оружии, меня это совершенно не увлекало. Мой папа, правда, носил военную форму, но он был врачом, так что это не особенно считается.
И я стал врачом, хоть и не военным, а гражданским. И все потому что мне куда интереснее было лечить людей, чем калечить их или убивать.
И уж тем более мне никогда не хотелось стать военачальником — об этом можно даже не говорить.
И что же? Пришлось стать, ничего с этим поделать было невозможно.
Не успел я свыкнуться со своим новым и совершенно неожиданным перевоплощением в князя киевского, как ближний боярин Блуд и воевода Свенельд приступили ко мне с разговорами о предстоящей войне. Делать это им было удобно: первое время я избегал проводить время в княжеском тереме среди дружинников и челяди. Слишком уж не уверен я был в себе, слишком многого не знал. Казалось, что любой дружинник и любой слуга может разоблачить во мне самозванца, подставное лицо.
О том, кто я такой на самом деле, знали только три человека: Блуд, Свенельд и Добрыня Новгородский. Эти три человека и сделали меня князем киевским взамен убитого ими же настоящего Владимира. А я что же? Я был как кукла, которой манипулировали эти три человека. Манипулировали в своих целях. Пусть даже эти цели были благими, в чем не было особенных сомнений. Что представлял собой подлинный князь Владимир, было слишком хорошо понятно — это чудовище успело натворить немало за время своей короткой жизни.
Став по воле Блуда, Свенельда и Добрыни киевским князем, я не испытывал угрызений совести. Во-первых, от меня все равно ничего не зависело: отказавшись участвовать в авантюре, я был бы попросту умерщвлен. А во-вторых, ясно было мне самому, что я действительно кукла, но манипулируют мной вовсе не здешние «начальники», а та сила, которая забросила меня сюда — в Древнюю Русь, в Киев, да еще при таких трагических обстоятельствах.
Конечно, троице местных «олигархов»-заговорщиков казалось, что действуют они сами, но и они были всего лишь куклами, ничуть не более самостоятельными, чем я — человек, заброшенный сюда из чужого мира.
Однако к роли киевского князя нужно было привыкать, и это был постепенный, не очень легкий процесс. Пусть я как две капли воды похож на убитого Владимира, и даже зовут меня так же, однако масса мелочей могла вызвать подозрение окружающих в том, что князь-то — подменный.
Например, я не умел ездить на коне. Для врача с московской «Скорой помощи» это нормально и естественно. За всю свою жизнь я ни разу даже близко к лошади не подходил — негде было, не случилось. Но для Владимира Киевского неумение скакать на коне оказалось бы разоблачением с первой минуты. Кроме того, я не знал особенностей княжеского обихода, а они ведь были очень сложными. Так уж сложилась европейская история, что чем более развито общество, чем больше в нем культуры и цивилизации, тем свободнее ведут себя люди, тем меньше вся их жизнь подлежит мелочной ежеминутной регламентации.
Оказавшись на Руси X века, я был потрясен обилием обязательных условностей. Незнание их сразу выдавало чужака, иноплеменника. И каждую из этих условностей мне предстояло изучить, чтобы не попадать все время впросак.
Кому и в каких случаях улыбаться?
Кому кланяться в ответ, а на кого не следует обращать внимания.
Пропускать ли в дверях женщину впереди себя?
Можно ли целоваться? Если да, то как? Нужно ли целоваться с мужчинами? С какими? Что это может означать?
Ну и, конечно же, все, что связано с отправлением языческого культа. О том, что человеческих жертв больше не будет никогда, я заявил сразу, в первые же дни своего княжения. Даже не стал советоваться с Блудом и Свенельдом. Впрочем, они, услышав мои слова о человеческих жертвоприношениях, сразу утвердительно закивали. Вообще я заметил, что с этим не было проблем: человеческие жертвы тут были не приняты: их явно принес с собой с севера окаянный князь Владимир.
А уж в лице Добрыни Новгородского я сразу получил мощного союзника — при одном лишь упоминании о кровавом перуновом культе могучий воин трясся от ненависти. Он вспоминал своего сына Всеслава, умершего на алтаре под ножом жреца…
Первые месяцы я старался как можно чаще уезжать из княжеского терема и гостил в домах то у Блуда, то у Свенельда. Они-то были авторами всей затеи с подменным князем, так что отлично понимали — теперь нужно помочь мне адаптироваться в этом мире и на новом месте.
Свенельд учил меня ездить на лошади, владеть холодным оружием и даже пытался рассказывать о здешней военной тактике. Двор был огорожен высоким частоколом, так что с улицы не видно было, как князь Владимир еле держится на смирной лошаденке, как он смешно подпрыгивает у нее на спине — того и гляди свалится. Немало бы потешались зрители, увидев, как одним легким ударом Добрыня выбивает из непривычных рук князя тяжелый меч…
Блуд же занимался со мной вопросами этикета и вообще местной морали. Из этих уроков я вынес много интересного.
Кланяться князю должны все, но по-разному. Бояре склоняют головы, дружинники, купцы и вообще горожане — в пояс. А землепашцы, лодочники, рыбаки и все прочие — до земли. Князь же в ответ кланяется только боярам и дружинникам, а на поклоны остальных вообще не обращает внимания — он выше этого.
Среди всех других обычаев и церемоний было самое главное: больше всего времени князь должен проводить со своими ближними дружинниками. Даже не с боярами-советниками, а именно с дружиной. Потому что от дружины зависела жизнь князя. Весь первый этаж княжеского терема принадлежал ближним дружинникам. Здесь князь ел с ними, пил с ними, разговаривал и развлекался. Можно было временами подняться на второй этаж, но отлучки не могли быть длительными: князь должен был почти все время быть на виду у дружины — это было условием ее преданности и верной службы. А если ближние дружинники обидятся на князя за что-нибудь — то плохо его дело. Ломаного гроша никто не даст за его жизнь, и княжеский терем под красной нарядной крышей станет для него смертной ловушкой.
В пристройках вокруг княжеского дома, с дверями, выходившими во внутренний двор, обитали и женщины, считавшиеся наложницами князя. Слово «гарем» тут было не в ходу, но дело ведь не в словах. Князь сам выбирал себе наложниц, но обязан был делиться ими с ближней дружиной. Дележка женщин была еще одним символом боевого братства, скреплявшего князя непосредственно с каждым дружинником. Сегодня с этой рабыней-наложницей спал князь, а завтра — самый простой воин. А затем — снова наоборот.
Наложницами были в основном пленницы, захваченные в походах, но можно было и купить девушку за деньги, если особенно понравилась и родители готовы продать. Здешняя религия Перуна, Чернобога и других обожествленных сил природы не имела никакой сексуальной морали, не создавала норм поведения: делай, что пожелаешь и на что способен, только приноси вовремя жертвы богам, чтобы не сердить их…
Скажу прямо: сделавшись князем киевским, мне пришлось пересмотреть свои взгляды на нравственность. Даже не пересмотреть, а, как говорится, положить свои убеждения к себе в карман. Глубоко и надолго. Нормы морали двадцать первого века тут не работали и даже были бы опасны для их носителя.
У князя имелся гарем, и князь должен был каждую ночь на правах первого среди равных выбирать себе женщину для утех. Три десятка молодых женщин вечером выходили на середину двора, где горел костер, и ждали, кто возьмет их. Естественно, все глаза были устремлены на князя: кого выберет он. Каждая из женщин-наложниц мечтала о том, чтобы хоть на эту ночь ее выбрал сам князь. Потому что если князь останется доволен ее ласками, то что-нибудь может подарить — шелковый платок, или баночку с благовонной мазью, или серебряное колечко. Да и ночь в любом случае пройдет для этой наложницы спокойнее: она будет ублажать одного лишь князя. Это — удача для наложницы, потому что оставшихся после княжеского выбора разберут на ночь дружинники. А их ведь больше ста на двадцать девять женщин…
Было ли мне приятно такое? Часто ли я вожделел? Пожалуй, нет и совсем даже нет.
Во-первых, я попросту не привык так относиться к женщинам. Во-вторых, я часто вспоминал Любаву-Сероглазку, и мне казалось, что я люблю ее. А когда любишь кого-то одного, остальные тебе безразличны. Тем более что мне неприятно было смотреть на наложниц, считавшихся моими.
Образ жизни этих несчастных влиял на их характер. С утра — работа в огороде, расположенном за княжеским домом. Прополка, полив тяжелыми деревянными ведрами длинных овощных грядок. Затем работа по дому, и ее много. Стирка для князя и дружины — все вручную, естественно. Приготовление еды, рубка дров для очага. Вот и вечер пришел. А вечером начинается ночь, когда нужно ублажать разгоряченных пивом и томящихся от безделья мужчин.
Утром все начинается сначала. И так день за днем и год за годом. А когда от такой жизни красота увядала, женщину просто выгоняли со двора. Вот и все, никаких обязательств.
Конечно, такой образ жизни развивал в наложницах далеко не лучшие качества. Вечером они стояли у костра, ожидая моего решения. Кругом возбужденно галдели дружинники, вместе со мной осматривая женщин и давая советы.
— Возьми вот ее, князь, — говорил один, тыча пальцем в стройную половчанку с тонкой талией и чуть раскосыми глазами. — Помнишь, мы захватили ее с караваном за дальними озерами! Ты тогда первым лишил ее девичества!
— Возьми эту! — противоречил другой, выступая вперед и указывая на рослую белокурую красавицу с тяжелыми золотистыми волосами. — Ты взял ее в Полоцке и гнал на привязи за своим конем, чтобы она стала покладистой! Теперь она стала совсем послушной!
Женщины топтались на месте, ожидая моего решения. В их лицах я читал успевшую уже укорениться распущенность. Они уже привыкли каждую ночь ублажать мужчин, служить им, угождать своим телом. Безвыходность положения заставила их смириться с той жизнью, которую им пришлось вести. Наложницы глядели на меня, и на их губах играли усмешки, ухмылки, улыбки — зазывные, чарующие, откровенно похотливые…
Но я был вынужден каждую ночь выбирать себе женщину, уводить ее к себе на второй этаж и там овладевать ею. А если бы я несколько ночей подряд избегал этого, сразу поползли бы слухи о том, что князь утратил мужскую силу. А без мужской силы он уже совсем не князь, а близкий кандидат в покойники. Никому такой князь не нужен.
Свои длительные отлучки из терема я по совету хитроумного Блуда объяснял тем, что идут важные переговоры с послами из других стран. И проходят эти переговоры в доме у ближнего боярина.
Отговорка эта вызывала у дружинников энтузиазм — они отлично знали, что переговоры с заморскими послами всегда предшествуют большой войне. А большая война — это удача для воинов. Это богатая добыча: золото, драгоценности, пленники и пленницы. Это сожженные города, потоки крови и бешеный разгул, который никто не имеет права остановить. Ради войны живет воин, к ней он готовится, ее с нетерпением ждет. Как же не радоваться переговорам князя с послами?
Именно о войне речь и зашла довольно быстро. В какой-то мере мы с Блудом не лгали дружинникам: послов было довольно много, и приезжали они со всех концов света. Но главными в то время оказались те, кто приехал просить защиты с восточных рубежей Руси.
Блуд занимался со мной и политической географией, так что от него мне довелось узнать, что на северо-востоке Русь обрывается Муромским княжеством, которое граничит с сильным и опасным соседом — государством булгар.
— Муромский князь прислал послов, — объяснил мне Блуд. — Тебе нужно принять их. Они привезли дары, но это не так уж важно. Они просят помощи в войне с булгарами.
— А мы должны ее оказать? — неуверенно спросил я. Все-таки мне недоставало поначалу знания особенностей здешней политики.
— Ну как же иначе, — терпеливо объяснял Блуд. — Дары — не важно, но муромская земля платит подати Киеву. Небольшие, но каждую зиму. Каждую зиму приходит обоз из муромской земли, а в нем — подати киевскому князю. Места там лесные, богатые пушным зверем. А за выделанные шкуры ценных зверей в Византии и в Венеции платят большие деньги. Но и это — не самое главное.
— А что еще главнее? — Я старался быть хорошим учеником и слушал слова Блуда внимательно. Пусть даже не всегда понимал его, но принимал к сведению сказанное…
— Главнее то, — ответил боярин, — что Муромское княжество признает свою зависимость от нас, и оно — наш союзник. За это муромский князь твердо рассчитывает на то, что мы будем приходить с военной силой по первому зову, чтобы защищать его. А если мы этого делать не будем, — Блуд усмехнулся, — то мурома станет нашим врагом. Начнут они с того, что разграбят и сожгут Рязань, а потом станут пробираться все ближе сюда, к Киеву. А за муромой двинется эрзя. Отказать в помощи — значит нажить себе опасных врагов. Оказать же ее вовремя — значит еще сильнее привязать к себе мурому и заодно иметь другом инязора Тюштю.
Кто был этот Тюштя, мне предстояло узнать позднее.
Идти в военный поход на Булгарское царство все же пришлось — Блуд, Свенельд и Добрыня попросту заставили меня объявить дружине и народу киевскому, что в самом начале лета рать двинется на Булгарию.
— Как только смерды засеют землю, мы можем идти в поход, — пояснил Блуд.
— И обернуться надо до осени, чтобы успеть к уборке урожая. Иначе народ будет сильно недоволен, так и до голода недалеко.
— Можем двинуться и после уборки урожая, — попытался возразить я. — Пусть люди соберут урожай, а потом уж и пойдем воевать.
Но тут же пришлось устыдиться своего непонимания обстановки. Блуд переглянулся со Свенельдом, и оба засмеялись. Лица у них стали такие, словно они беседовали с ребенком.
— Да, — заметил боярин, покачав головой. — Видно, ты и вправду не врешь и действительно прилетел к нам из другого мира. После сбора урожая наступит зима. Как ты собираешься воевать зимой? Реки замерзнут, плыть по льду мы еще не научились. Наверное, это в твое время люди плавают по льду, да?
Ага, мне многому придется научиться здесь! В этом мире еще нет дорог, и реки являются единственными средствами коммуникации.
— Но мы можем двигаться по льду, — неуверенно сказал я, уже сам чувствуя, что снова ошибаюсь.
— Пешком? — уточнил окончательно развеселившийся Свенельд. — Там мы будем идти слишком долго. И тащить при этом все на себе — запасы, оружие, продовольствие. Нет уж, так на войну не ходят.
— Но на лошадях, — заикнулся было я в последний раз, и тогда уже оба моих собеседника захохотали.
— А чем ты будешь кормить коней, князь? — покатывались они. — Откуда ты возьмешь корм зимой под снегом?
Словом, мне осталось лишь довериться моим «советникам».
Зато именно я выступил перед дружиной, собранной во дворе княжеского терема. Сам я взобрался на высокое крыльцо с тесовой красной крышей и оттуда строго осмотрел собравшихся. Дружинников было больше сотни, и все они ждали княжеского слова.
За прошедшие месяцы моего «княжения» я успел познакомиться со всей дружиной. Иначе и быть не могло: все время, которое я проводил в княжеском тереме, приходилось быть на виду и возглавлять главное здешнее таинство — общую трапезу.
Ели один раз в день, и это обильное пиршество было не просто обедом-ужином, утолением голода, но имело ритуальный характер. Князь пировал со своими друзьями — дружинниками. Это был сакральный акт. Со стороны князя — знак того, что он считает дружинников своей семьей, а с их стороны — знак верности князю. Знак того, что они не бросят его в битве и не зарежут ночью…
Сейчас все смотрели на меня, и я, покосившись в сторону Блуда и Свенельда, крикнул, что муромский князь Овтай просит помощи от злобных и коварных булгар, которые разоряют его земли. И что нам следует готовиться к походу, чтобы заслужить славу в боях и разорить булгарскую землю.
Для всех присутствующих этого было достаточно.
— Любо! Любо! — закричали дружинники, откровенно радуясь скорой возможности сразиться с врагом. Видно было, что воины заскучали в последнее время. Они только и ждали моих слов о предстоящем походе.
Вообще, находясь в мирной городской обстановке, дружинники сильно маялись от безделья. Единственным развлечением для них была игра, напоминающая наши «городки», когда можно было соревноваться в меткости рук и глазомере. Письменности еще не имелось, так что почитать газеты было невозможно, а до изобретения телевизора оставалась почти ровно тысяча лет.
Зато сборы в поход сразу всколыхнули воинов, они заметно оживились. Хлопот стало много: нужно было приводить в порядок старое оружие, обзаводиться новым, проверять и чинить снаряжение, одежду. В предвкушении грядущих битв в Киеве поднялось настроение.
Кроме дружинников в поход выступало и ополчение. Оно формировалось по подворному принципу — один воин с трех дворов. А отбирать будущих воинов предстояло Свенельду, который с полудня теперь каждый день сидел во дворе своего терема и осматривал рекрутов. Иногда к нему присоединялся и я, чтобы получше узнать тех, с кем предстояло идти в поход.
Кроме сотни княжеских дружинников — профессиональных воинов, в рать включались и все остальные жители Киева и окрестных деревень, а также ополченцы из черниговской земли и других близлежащих краев. Каждый приходил со своим оружием: немногие с мечами, но в большинстве с топорами на длинных рукоятках и с короткими копьями, которыми очень ловко орудовали в ближнем бою.
В ратники шли охотно. Понятно, что всем наплевать было на муромского князя Овтая и на его проблемы с булгарами. Но известно было, что Булгарское царство богато золотом, серебром, что там зажиточные города, в которых есть чем поживиться. Так что воеводе Свенельду оставалось лишь отбирать лучших из тех, кто готов был пойти в поход.
В отличие от моих прежних представлений князь не просто имел право водить войско на войну, а обязан был делать это едва ли не ежегодно. Успешные военные походы за богатой добычей — это было основным условием княжеского правления. Если ты сидишь дома и не ходишь в походы — значит, ты слаб, ленив, не заботишься о своем народе и тебя нужно сменить.
Киевская рать во главе с князем Владимиром, то есть со мной, выступила в поход в начале лета. Календаря тут не имелось, и точно следить за датами я не мог, но, судя по окончанию сева, был июнь. Двадцать пять стругов несли нас сначала по Днепру, а затем и по другим рекам, названия которых я не запомнил. Знал только, что идем мы воевать с Булгарским царством и что проводники — опытные воины, знают дорогу.
Распоряжаться мне приходилось мало: всем руководили боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня Новгородский, которому после гибели сына не хотелось возвращаться домой, а хотелось сражаться — все равно с кем.
Со стороны моя пассивность выглядела нормально: князь сидит на головном струге и прозорливо всматривается в даль, а его верные помощники руководят конкретными делами похода. Только нам четверым было известно, что князь Владимир — подменный, что он очень плохо ориентируется в жизни здешнего мира и что те, кто называет себя его помощниками, руководят в действительности всем происходящим. До поры до времени меня это устраивало.
Мы плыли по реке, а я мучительно пытался вспомнить школьные уроки истории и географии, чтобы осмыслить события. Вспоминалось плохо и обрывочно, или же мой школьный курс истории страдал серьезными изъянами и грешил против истины. Или был просто крайне неполным.
Царство Волжская Булгария находилось на Волге, в районе нынешнего Татарстана. Это я помнил со школы хорошо. Помнил также, что затем булгары куда-то пропали: скорее всего, ушли на юг, на Балканы, на берег Черного моря, где покорили местных славян и основали новое царство — Болгарское.
— Ну, очень может быть, — размышлял я, сидя на корме струга и вглядываясь в водяной след, остающийся позади. — Может быть, потом булгары и уйдут куда-то. Но сейчас мы идем на них войной, и они весьма прочно сидят на своем месте.
Военный план у нас был такой. Мы плывем по рекам до известного места, где наша рать встречается с союзными ратями, и дальше уже двигаемся вместе — на Булгарию. Союзников было двое: князь муромского народа — инязор Овтай и князь эрзянский — инязор Тюштя. А дальше наши совместные рати двинутся на булгар.
* * *
Из-за крутого поворота реки показался холм, а на нем — громадное городище. Скопление сложенных из некрашеных бревен изб, окруженное высоким частоколом. Крыши домов здесь были двухскатные и точно так же, как в Киеве, не имели печных труб. Огонь разводился внутри дома в каменном очаге, и дым столбами выходил наружу через отверстие в крыше. Только крыши здесь были не тесовые и соломенные, как на Руси, а крытые сверху дерном.
Городище было большим и казалось довольно неприступным. Со стороны реки частокол вплотную подходил к обрывистому берегу, а с трех остальных сторон имел невысокие бревенчатые башни.
Я уже знал, что это — становище Эрзямас, столица княжества Эрзянь Мастор. Здесь и была назначена встреча с нашими союзниками.
Пристани здесь не было, и наши струги долго причаливали к топкому берегу, сбрасывали мостки на землю. За это время из городища нас успели хорошо рассмотреть: за частоколом виднелось множество голов, а изнутри раздавались резкие протяжные звуки. Уже потом я узнал, что это были позывные тревоги, издаваемые изогнутыми медными трубами. Здешние трубачи умели извлекать из этих труб самые разные звуки.
— Как-то встретят нас? — пробормотал Блуд, всматриваясь в городище.
— Конечно, у нас есть договор, но ведь он мог измениться. Мало ли что…
— Ну, если что… — усмехнулся Свенельд, покосившись на сидевшего рядом Текшоня — муромского посла, который сопровождал нас в походе как гарант соблюдения условий договора. — Если что, мы успеем зарезать Текшоня. Как ты, боярин, готов к скорой смерти?
Текшонь — молодой человек очень красивой наружности, с изогнутыми соболиными бровями и ласковым пухлогубым лицом, больше похожим на девическое, только улыбнулся в ответ, показав белоснежные зубы.
— Великий князь Овтай никогда не нарушает своего слова, — сказал Текшонь. — К тому же я уже говорил, что муромская земля очень надеется на помощь от Киева. Мы исправно платим дань и считаем великого князя Владимира, — он метнул в мою сторону угодливый взгляд, — считаем его нашим другом.
Внезапно Текшонь вскочил на ноги и закричал, указывая в сторону городища:
— Вот он! Вот он идет встречать вас, я же говорил! Это великий князь Овтай идет вам навстречу.
Действительно, ворота распахнулись, и теперь в нашу сторону двигалась небольшая процессия, которую возглавлял человек необычайно крупного телосложения — настоящий богатырь.
Резкие звуки, доносившиеся из-за стен Эрзямаса, перестали быть хаотичными и приняли форму некоей мелодии. Теперь эти трубы ревели в унисон — короткими рыками, переходящими в пронзительные завывания. Успев уже более или менее привыкнуть к музыке этого мира, я догадался, что на сей раз играют нечто, что кажется здесь торжественным, приличествующим случаю.
Мы сошли на берег. Овтай приблизился ко мне, стоявшему посредине между Блудом и Свенельдом, и низко поклонился, коснувшись пальцами земли. Роста муромский князь был действительно огромного — явно за два метра, и очень широк в плечах. Настоящий медведь, о чем, кстати, и говорило его имя. Наверное, он и родился очень крупным, за что родители сразу назвали его Овтаем…
Одет он был в длинную рубаху белого цвета, украшенную красной вышивкой по вороту, и в широкие штаны из зеленой крашеной ткани. В руке Овтай держал резной деревянный посох, которым легко поигрывал при ходьбе. Впоследствии я заметил, что с посохом муромский князь никогда не расставался — это был знак его княжеского достоинства. На вид Овтай был едва ли не моложе меня — чуть за двадцать. Светлая борода его была очень густой и слегка курчавилась, а оставшаяся не покрытой растительностью часть лица была нежно-розового цвета, как у молочного поросенка.
Овтай благодарил меня за то, что я пришел защитить его от булгар, и говорил о том, что будет и впредь верным вассалом киевского князя. Обычные дипломатические заверения, не изменившиеся, по сути дела, за тысячелетия…
— А где инязор Тюштя? — вдруг строго спросил стоявший слева от меня Свенельд. — Здоров ли он? Почему не вышел с тобой вместе встречать нас?
Овтай улыбнулся чуть смущенно и, потупив взор, ответил:
— Но ведь инязор Тюштя не вассал киевского князя, как я. Он — великий князь эрзянский и сказал, что в своей столице не ходит навстречу гостям. Инязор Тюштя ожидает дорогих киевских гостей в своем доме.
Стало ясно, что дипломатический церемониал и протокол появился не в девятнадцатом веке, а существовал даже тысячу лет назад среди глухих и непроходимых эрзянских лесов.
Дворец инязора Тюшти представлял собой одноэтажную длинную избу из некрашеных бревен, в центре которой стояла сложенная из камней печь. Каменная же труба уходила в потолок, отчего в помещении почти не было дыма. До этого мне приходилось видеть печи только дважды: в тереме у боярина Блуда и в тереме киевского князя, то есть в моем. Даже у Свенельда в доме печи не было, а дым из очага уходил вверх через отверстие в крыше. Или не уходил — это уж в зависимости от погоды. Во всяком случае, к задымленным помещениям я уже успел основательно привыкнуть.
Откуда эрзянский инязор узнал о печах? Насколько я смог заметить, и в Эрзямасе печь была только в княжеском доме. В целом эта эпоха в Восточной Европе еще не доросла до идеи печи…
Тюштя оказался рябым сорокалетним мужчиной среднего роста с хитрыми близко посаженными глазами. По своей внешности он сильно проигрывал муромскому князю. Овтай был юным красавцем могучего телосложения, а Тюштя, стоявший передо мной, выглядел немолодым худосочным мужичонкой. Правда, одет он был роскошно: белая рубаха, шитая серебряной нитью, с обильной красной окантовкой, а сверху — небрежно наброшенная шкура черной рыси, застегнутая на плече золотой застежкой.
Тюштя встретил нас у порога своего дома и сразу же повел к столу. Длинный стол был сооружен неподалеку от печки и накрыт белой скатертью с красным и зеленым узором. Я заметил, что именно эти цвета были больше всего в ходу у эрзи и муромы.
Мы сели за стол вшестером. Во главе хозяин дома Тюштя. Рядом с ним я — великий князь киевский — равный союзник. А дальше уже подчиненные люди — муромский инязор Овтай, боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня — посадник Новгородский.
Посла Текшоня за стол не посадили, он стоял неподалеку, переминаясь с ноги на ногу. Предполагалось, что он может служить переводчиком, если возникнет языковое непонимание между славянами и эрзей-муромой, говорившими практически на одном и том же языке.
На столе в глиняных полотках лежало жареное мясо и круглые большие лепешки из пшена, похожие на маленькие солнца. Угощение привлекло мое внимание. Дело в том, что в Киеве еще не знали сковородок, и о лепешках не могло быть речи. Едой было то, что можно сварить в котле или изжарить на открытом огне. Здесь же явно имелись сковородки или что-то в этом роде. Впрочем, как я потом убедился, сковородки имелись лишь в доме инязора.
Девушки-хозяйки в нарядных, вышитых красно-зеленым узором рубахах до пят поставили перед каждым из сидевших за столом по кувшину с напитком. Стаканов или кружек тут не держали, так что пить можно было только через край кувшина, держа его обеими руками. Напиток был хмельной, но слабый — градусов пять, и очень пенистый. Скорее всего, буза из перебродивших злаков с добавленными туда ягодами, чтобы отбить неприятный вкус.
Здесь же за столом и был совместно составлен план предстоящей военной кампании. Наши войска должны были совместно двигаться до реки Итиль и, перейдя ее, углубиться на территорию Булгарского царства. А там уж богатств немерено, а воины булгары плохие, так что против наших объединенных сил точно не устоят…
Стоит ли говорить о том, как мы просчитались. Стоит ли вспоминать о том, что с самого начала все пошло совсем не так, как заранее предполагалось…
Целью похода была вражеская столица — укрепленный город Булгар, который находился от реки Итиль на расстоянии пяти дней пути. Мы переправились через Итиль на плотах, специально сделанных для этого случая, и уже на другом берегу реки подсчитали свои силы. Наших сил, приведенных из Киева и Чернигова, было тысяча человек. Еще тысячу выставила Эрзянь Мастор во главе с сумрачным Тюштей, постоянно уводящим желтоватые глаза в сторону. А муромский инязор Овтай, несмотря на свою личную могучую силу, привел лишь двести воинов.
Две тысячи двести человек — это сила. Тем более что, по предсказаниям бывалых людей, у булгар вряд ли найдется столько войск, чтобы численно превзойти наши объединенные силы.
Но если наши воины были почти профессионалами, да и вооружены совсем неплохо, то эрзянские и муромские союзники представляли собой крайне плохо организованные толпы земледельцев с топорами. К тому же они двигались на лошадях, а это создавало массу проблем с кормом.
Проводники вели наши войска степью, затем лесными дорогами, а затем снова по ровному пространству — и никакого сопротивления мы не встречали. Попадавшиеся на пути булгарские деревни оказывались безлюдны: при нашем приближении население убегало, уводя с собой скот. Грабить там было нечего, но деревни в обязательном порядке сжигались. Муромские и эрзянские воины сначала шли по домам в поисках людей. Часто они находили стариков, которые не могли убежать со своими, и тогда убивали их. А когда все, кого можно было убить, оказывались мертвы, деревня зажигалась со всех сторон. Огонь перекидывался с дома на дом, и черный дым клубами поднимался к небу.
Никто не пытался остановить убийства и поджоги — такое было в порядке вещей. Мне оставалось лишь смотреть на трупы и пожары и вспоминать, как я сам впервые пришел в этот древний мир — на пепелище сожженного Полоцка…
Око за око и зуб за зуб — это не в Библии придумано. Так бывало всегда, из начала времен. Муромцы и эрзя поступали точно так же, как год назад поступали на их землях вторгшиеся булгарские воины. Это была месть, беспощадная и деловитая.
Булгар оказался неприступной крепостью. Город, окруженный каменными стенами по четыре метра высотой, располагался на возвышенности между двумя речками. Чтобы приблизиться к нему, нужно было сначала форсировать речку, а затем взобраться на стену. А сверху булгары стреляли из луков. Меткости булгарских лучников оставалось лишь завидовать. Их небольшие круто изогнутые луки били стрелами с такой силой, что пробивали деревянные щиты наших воинов.
Киевские, эрзянские и муромские воины плыли через реку, а затем бросались на стену, пытаясь взобраться по ней. А наверху видны были раскосые лица шафранного цвета с иссиня-черными чубами, которые метко целились из луков, прищурив один глаз.
Несколько раз мы с Тюштей и юным богатырем Овтаем собирались на военный совет. Овтаю ничего не нужно было говорить: мы все видели, с какой отвагой он лезет на стены, с какой мощью крушит вокруг себя топором во время вражеских вылазок. Говорить же и предлагать что-либо Овтай был не мастер. На советы он приходил вместе с Текшонем — своим приближенным, которого присылал к нам послом в Киев. Проницательный Блуд как-то сказал мне, что вероятно, Текшонь не просто ближайший слуга Овтая, а нечто большее.
— Недаром этот Текшонь так красив, — усмехнулся Блуд. — Я еще в Киеве заметил, как на Текшоня поглядывает Свенельд. Смотри, князь, как бы наш воевода не сманил к себе муромского красавца. Овтай ведь обидится тогда на нас крепко — и прощай союз. Некрасиво получится: пришли на помощь муромскому князю, да и увели у него любовника. Хороша помощь будет!
Побуждаемый словами боярина, я присмотрелся и, к своему изумлению, и вправду заметил, что доблестный воевода Свенельд оказывает знаки внимания женоподобному муромскому послу. Он ласково глядел на Текшоня, иногда как бы невзначай брал его за руку, а юный красавчик опускал пушистые ресницы на свои нежно-розовые щеки.
— Убьет тебя Овтай, — как-то раздраженно заметил Блуд Свенельду, когда мы остались в шатре втроем. — Видно, что у них с Текшонем любовь, а тут ты лезешь. Нашел бы ты себе кого-нибудь из наших воинов. Воздержись хоть на время войны, пока мы в походе на чужой земле. Негоже сейчас ссориться с Овтаем.
То, что вызывало у меня отторжение, здесь всем казалось естественным. Воины подолгу находились в походах, часто месяцами не видели женщин. Брака тут вообще практически не существовало, как и понятия супружеской верности. Кого оставлял дома воин? Никого. Кто ждал его из похода? Наложницы. Полно, да ждут ли они кого-то вообще?
Кто был воину братом, другом и любовником? Другой воин, находящийся рядом. С ним делили отвагу в бою, бесстрашие, смерть, кровь, еду. И любовь на кожаной подстилке во время ночного привала — тоже.
Во время одного из княжеских советов Тюштя предложил сделать много плетеных корзин, наполнить их камнями с глиной и забросать этим реку.
— Хоть на время сделаем проход через реку, — пояснил он. — Тогда можно будет быстро подвести воинов с бревном и разбить стену.
Эрзянский инязор подробно показал, что нужно сделать. Он описал корзины и показал бревно, которым десять воинов, взявшись одновременно, могут раздолбить городскую стену и сделать пролом.
Овтай слушал молча, только моргал синими, как летнее небо над нами, глазами. Видно было, что ему легче раздробить голову десяти булгарским воинам, чем понять, о чем тут говорится.
Блуд смотрел на Тюштю с удивлением, будто не понимая. Зато Свенельд оказался очень заинтересован столь оригинальной идеей. Ему казалось, что, если мы сумеем быстро завалить реку и пройти к стенам, это поможет избежать лишних жертв. Плывущих воинов легко было убивать из луков с крепостной стены…
Свенельд сосредоточенно слушал Тюштю, а затем с досадой хлопнул себя по лбу.
— Нет, не получится, — сказал он. — Конечно, ты великий воин, инязор, раз придумал такую хитрость. Но это годилось бы для засыпки крепостного рва. А здесь река с быстрым течением. Все корзины наши смоет сразу же, сколько ни кидай. Не успеем запрудить реку.
Осада наша закончилась довольно плачевно — мы были вынуждены сняться с лагеря и уйти. По правде сказать, ничего удивительного в этом не было: никто из военачальников не ожидал увидеть каменную крепость с башнями. Даже стольный град Киев был окружен деревянным частоколом. А здесь — каменные укрепления, да еще грамотное расположение крепости в рельефе местности…
— Нет, — изрек по этому поводу Добрыня Новгородский. — Стены каменные, воины в кожаных сапогах… Этих нам не взять, не совладать. Если уж покорять кого, так надо искать тех, кто в лаптях.
Обратный путь оказался тяжелее того, каким мы пришли сюда. Как говорится, вход рубль, а выход — два. Воины устали, многие были ранены или больны — от осенней сырости появилась лихорадка. К тому же булгары теперь вели себя иначе, чем прежде, — они уже никуда не прятались, а, воодушевленные своим успехом, сами нападали на нас.
Воевать в лесу булгары не умели, поэтому лесные участки нашему войску удавалось пройти спокойно. Булгары нападали на ровных пустых местах, где могла развернуться их стремительная конница. Со всех сторон внезапно раздавался пронзительный свист, и под эти оглушительные звуки с четырех сторон степи вдруг появлялись темные пятна. Пятна приближались, и становилось видно, что это толпы всадников скачут, поднимая темную пыль копытами коней.
На этот случай тут существовала своя тактика. Наши, муромские и эрзянские воины становились в широкий круг, взяв в центр повозки, волокуши и коней. В центре же оставались мы с инязором Тюштей и боярином Блудом, а Свенельд, Добрыня и Овтай стояли в первых рядах обороняющихся воинов, показывая пример. Наше кольцо ощетинивалось копьями. Первый ряд воинов опускался на колено, выставив вперед копья и уперев их концы в землю. Второй ряд держал копья на весу, уставив острия в неприятеля. А из третьего ряда лучники стреляли в булгар, пытаясь попасть в лицо врагу, потому что кожаные доспехи врага почти не пробивались стрелами…
Булгарская конница с завываниями носилась по кругу, стараясь разорвать наше кольцо, пробиться внутрь. Естественно, много раз это почти удалось, и тогда я крепче сжимал рукоять длинного меча, хотя прекрасно понимал: моего боевого опыта хватит только на то, чтобы славно погибнуть от первого же удара булгарского воина.
Блуд даже не имел при себе оружия, так что ему и хвататься было не за что. По здешним понятиям пятидесятилетний Блуд был стариком, которому негоже браться за оружие…
Кто неизменно поражал меня в те минуты, так инязор Тюштя. Стоя рядом со мной в относительной безопасности, он высоко поднимал свой меч над головой и, крутя им, кричал по-эрзянски, подбадривая своих воинов. Видимо, слова инязора действительно вдохновляли эрзянское войско, потому что в ответ из рядов сражающихся слышались ответные крики.
— Это заклинания богам, — пояснил Тюштя как-то после очередной схватки, когда булгары отступили. — Мои воины знают, что я владею сильными словами. Этими словами я могу повелевать даже богинями. Я кричу, и богини слушаются меня. Это — главное, чем я могу помочь моим воинам в бою.
Сказав это, Тюштя так значительно посмотрел на меня, и его взгляд был таким пронзительным, что я невольно отвел глаза.
— Масторава — великая богиня, — на всякий случай пробормотал я.
Мне уже ясно было, что если в Древней Греции поклонялись Афине Палладе, а в Древнем Риме — Минерве, то на широких пространствах от Киева до верховьев Итиля на севере именно трехголовая мрачная Масторава царствовала над умами людей, вдохновляла на бой с врагом и на военные подвиги. Мастораве принадлежали алтари, ей принадлежали щедрые приношения, и даже кровь жертв — кур, коз, баранов, а иногда и людей…
Отношение эрзянских воинов к своему инязору было действительно почти мистическим. Невысокий и тщедушный Тюштя выглядел отнюдь не богатырем, как красавец Овтай, например. Не было в облике эрзянского князя ничего величественного, но он явно владел каким-то внутренним умением подчинять себе волю людей. Он умел так посмотреть и так сказать, что всем сразу становилась понятна значительность его слов, важность этого человека вообще.
— Меня считают колдуном, — как-то сообщил мне Тюштя.
— А ты колдун? — спросил я. Мне не верилось, что невзрачный эрзянский инязор действительно владеет колдовскими чарами. Хотя как же иначе объяснить его популярность у своего народа?
Тюштя тогда пожал плечами и ничего мне не ответил.
В самом конце обратного пути эрзянское войско покинуло нас. Никто не сказал ни слова: просто однажды ранним утром после тревожной ночевки мы проснулись от громких голосов и лязга оружия. Это инязор отдал команду своим воинам седлать коней.
Тюштя никак не согласовал это с нами. Просто решил, и все. Эрзянские воины деловито собрались в путь…
— Я спрошу у него, что случилось, — попробовал я метнуться к шатру Тюшти, но Блуд остановил меня.
— Не надо, — сказал он. — Киевский князь не должен выяснять отношения с князем эрзянским.
— Почему? — не понял я, но Блуд разъяснил.
— Эрзянь Мастор — крупное государство, — сказал он. — Это не мурома и даже не кривичи с древлянами. Тех мы всегда можем укротить и подчинить себе, если даже вздумают бунтовать или изменить. Но с эрзянами не так. Их очень много, они независимый народ, у них большое войско. Если Тюштя сейчас решил бросить нас и двигаться вперед, то не останавливай его. Может быть, со временем все изменится и вы снова станете союзниками и добрыми друзьями. А если ты теперь пойдешь ругаться с ним, может выйти ссора. А ссора — это надолго.
Я с восхищением посмотрел на Блуда. Вот кто родился прирожденным дипломатом! Выходит, успех человека зависит не только от него самого. И даже не только от обстоятельств. От времени и эпохи — тоже в не меньшей степени. Такой человек, как Блуд, с его способностями и мудростью, в XX веке стал бы министром иностранных дел какой-нибудь огромной страны и прославился бы на века. Но Блуд родился в Древней Руси, еще не знающей грамоту и не осознавшей себя страной. И такой могучий изворотливый ум зачастую попросту пропадает зря…
— Хотя почему пропадает? — тут же спросил я себя. — А разве весь проект со мной — подменным князем, проделал не именно Блуд? Он! Так что нет — совсем не напрасно живет в своем времени боярин Блуд. И, вероятно, совсем не напрасно появился в этом времени я сам. Вот только бы узнать, в чем тут механизм и в чем смысл…
Оставшись в одиночестве, без союзников, мы переплыли в обратном направлении Итиль и собрались разыскать наши оставленные неподалеку струги, чтобы отправиться в Киев из оказавшегося бесславным похода. В нашем лагере появился уже ставший старым знакомым Текшонь с посланием от Тюшти и Овтая.
Красавчик Текшонь на этот раз по случаю промозглой погоды и ледяного ветра был весь в мехах, он кутался в них, словно женщина. Встреча трех князей была назначена в Священной роще за холмом.
Ранним утром за мной явился Блуд. Выглядел он совсем плохо: отекшее лицо с набрякшими веками говорило о высоком давлении и о том, что сердце устало справляться с нагрузкой. По своему медицинскому опыту я прекрасно знал, что теперь следует ждать одного из двух: инсульта или инфаркта. Либо сначала не выдержит нагрузки и лопнет сосуд в голове, либо сердечная мышца даст сбой. И я не смогу никак помочь, как не могу и предотвратить неминуемое: ни лекарств, ни аппаратуры у меня не было. А когда я пытался определить уровень давления крови по пульсу и брал боярина за руку, Блуд неизменно смеялся и крутил головой в знак сомнения — он был уверен, что я пытаюсь воздействовать на него колдовскими чарами. А зачем иначе держать за руку?
Медленно, не подгоняя коней, мы съехали с холма к Священной роще. Неподалеку катила свои воды река Итиль-Волга, широкая, плавная, могучая. Будущая великая русская река. Над поверхностью реки и над рощей клубился утренний сырой туман. Мокрый снег и дождь закончились еще ночью, и теперь кругом царила тишина — слышалось лишь чавканье земли под копытами наших лошадей.
Березы в этой роще были похожи на гирлянды. К каждой толстой ветке была привязана сплетенная из гибких веток площадка размером приблизительно метр на полтора. На одном дереве таких площадок могло быть привязано две или три, иногда — четыре. На каждой лежал истлевший или еще разлагающийся труп.
Площадки были такого размера, что человеческое тело не помещалось на них целиком — руки и ноги свисали с боков. Эта Священная роща была эрзянским кладбищем — местом упокоения мертвых. Если, конечно, уместно говорить об упокоении и вообще о покое, имея в виду разложение и гниение мертвых тел на открытом воздухе.
Мы видели такие «кладбища» еще на пути сюда. Тогда Текшонь и объяснил мне, что это такое.
— Можно было бы класть тела просто на землю, — говорил Текшонь. — Нужно ведь, чтобы тела смешались с землей и сами стали землей. Но на земле звери, они растерзают тела и растащат по кускам, а это неправильно. Поэтому лучше всего подвешивать: звери не достанут, а дождь, солнце и ветер сделают свое дело.
Площадки подвешивались таким образом, что могли висеть несколько месяцев. Потом прутья истончались, гнили, и площадка падала на землю, но к этому времени на ней уже оставались только белые вымытые дождем кости скелета и череп.
— Звери не достанут с земли, — сказал тогда Свенельд, выслушав рассказ Текшоня.
— А птицы разве не клюют покойников? Еще как могут исклевать. Сначала глаза, а потом…
— Птицы священны, — возразил муромский посол. — Птицы клюют наши тела, и частички наших душ переходят к ним. Поэтому мы никогда не охотимся на птиц.
Прежде мне только издалека приходилось глядеть на эти своеобразные кладбища — священные рощи эрзянского народа. Теперь же мы с Блудом ехали среди деревьев и вокруг себя слышали поскрипывание веток, которыми были привязаны к веткам площадки с покойниками. Большая часть тел уже истлела и разложилась, но мне все равно казалось, что ноздри ловят трупный запах. Да так, наверное, и было на самом деле…
Тихонько заржала лошадь неподалеку. Овтай и Тюштя поджидали нас чуть в сторонке, возле самой реки. На головах обоих были меховые шапки, по которым стекала влага — с деревьев капало, да и сам воздух был напоен осенней сыростью.
— Мы позвали вас, чтобы попрощаться, — сказал сиплым голосом Тюштя. — Поход наш закончился неудачно, все чуть не погибли. Но я увел свое войско не потому, что предал вас — своих союзников. Просто нужно было спасать воинов, среди них было очень много больных.
— А ты, Овтай? — спросил я муромского князя. — Ты почему ушел от нас? Ведь ты вассал Киева. Почему же ты сбежал вместе с Тюштей? Или ты не дорожишь дружбой киевского князя?
Я впервые разговаривал таким тоном с тех пор, как оказался в роли князя. До этого как-то не решался. А теперь внутри меня словно бы все сложилось, и я действительно ощутил себя киевским владыкой. Задав свой грозный вопрос мрачным голосом, я увидел боковым зрением, как Блуд с уважением покосился в мою сторону. Видимо, он тоже ощутил произошедшую во мне перемену.
— Давайте останемся друзьями, — сказал вдруг Тюштя. — Это я предложил Овтаю следовать за мной. Он твой вассал, киевский князь, тут спору нет. Овтай останется твоим вассалом и впредь, но не сердись на него — Овтай был нужен мне в тот раз. Пусть это будет между мной и тобой, князь Владимир, хорошо?
Голос инязора звучал мирно, успокаивающе. Тюштя явно хотел закончить дело по-хорошему, не допустить ссоры.
Овтай молчал, как молчат испуганные дети, когда старшие разговаривают об их судьбе.
В тот момент я вспомнил слова Блуда о том, что худой мир лучше доброй ссоры и что не следует ссориться с Эрзянь Мастор. Видимо, муромский Овтай — человек совсем еще молодой, неопытный. То, что он находится под влиянием Тюшти, — естественно, ведь они князья родственных народов…
— Овтай — великий воин, — улыбнулся я. — Мы все видели, как он крушит врагов. Пусть Овтай идет с нами в следующий поход.
Весь этот разговор прошелестел едва слышно. С одной стороны, плескалась речная вода, с другой — поскрипывали площадки с трупами на деревьях Священной рощи. За дальним холмом, поросшим лесом, поднимались дымы — это с утра затапливали очаги в становище Эрзямас…
— Князь Владимир, — внезапно произнес Тюштя. — Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Давай отъедем в сторону.
Блуд тревожно взглянул на меня, но что мне оставалось делать? Отказаться? Но почему? И нужно ведь было узнать, чего хочет своенравный и уверенный в себе эрзянский инязор.
Мы отъехали в сторону и некоторое время молчали: я — выжидательно, а Тюштя — явно в растерянности.
— Не знаю, как спросить у тебя, — наконец произнес он. — Хоть и готовился к этому разговору… Скажи мне, князь, ты ведь бывал на далеком севере, на берегах холодного северного моря? Говорят, что ты пришел в Киев из северных земель, от викингов? Они ведь были в твоем войске, да?
— Были, — кивнул я. — Но всех викингов я отослал из Киева.
Лицо Тюшти стало напряженным, а взгляд тусклых глаз потемнел.
— Князь, — сиплым от волнения голосом сказал он. — Спрошу тебя прямо: ты бывал в Санкт-Петербурге? Этот город ведь стоит прямо на твоем пути из северных земель. Ты не мог его миновать.
Так вот оно что! Вот о чем хотел спросить меня и не решался инязор Тюштя!
Он смотрел на меня в упор, и я видел, как подрагивают от волнения его ресницы. Он ждал моего ответа. Свой вопрос он, конечно, обдумал заранее. Если перед ним человек, никогда не слышавший о Санкт-Петербурге, он просто отмахнется. Скажет — шел другой дорогой, не помню такого города.
И никаких подозрений.
— Я был в Санкт-Петербурге, — медленно, не сводя глаз с лица инязора, ответил я. — Но не в тот раз, когда шел на Киев, а гораздо раньше. Я ездил туда на экскурсию, когда учился в школе. И потом еще несколько раз, когда был студентом. А ты, инязор, давно из Петербурга?
Несколько секунд мы помолчали. Слишком уж внезапно случилось узнавание. Тюштя, вероятно, имел только смутные догадки насчет меня и не был до конца уверен. Потому и подбирался так сложно к своему вопросу…
Внезапно с реки подул сильный ветер — холодный и резкий, признак близкой зимы. Трупы заскрипели сильнее, раскачиваясь на ветру. Деревья в Священной роще раскачивались.
— Я никогда не бывал в Петербурге, — тихо сказал инязор. — Родился в Арзамасе, учился в Казани… В Петербург всю жизнь хотел съездить, но денег не было — семья большая, где тут скопить. Да я просто так вас спросил. Все думал, как подступиться, вот и решил, что если вы про Петербург меня поймете, то значит, я насчет вас прав.
Эрзянский инязор качнулся в седле и вдруг чуть заметно усмехнулся.
— Впрочем, я же не представился. Пашков Василий Иванович, инспектор сельских и церковных школ Арзамасского уезда.
— Румянцев Владимир Семенович, — поймав его вопросительный взгляд, пробормотал я. — Врач-терапевт…
— Владимир Семенович, — задумчиво повторил за мной Пашков-Тюштя, качая головой в громадной меховой шапке.
— Ну да, — хмыкнул я. — Имя-отчество как у Высоцкого. Высоцкий тоже был Владимиром Семеновичем.
Эту присказку я говорил с детства, меня так научили родители.
— Высоцкий? — переспросил инязор и пожал плечами. Потом недоуменное выражение на его лице сменилось озарением.
— Вы из какого года? Откуда вы?
Когда я ответил, Василий Иванович озадаченно крякнул:
— Однако… Две тысячи двенадцатый. Даже сказать-то страшно.
Мне стало смешно от этих слов.
— А жить в десятом веке вам не страшно? — засмеялся я, обводя рукой висящие трупы на деревьях. — А вот среди этого жить вам не страшно? Вы сами-то из какого года?
— Первого мая тысяча девятьсот четвертого года, — негромко доложил Василий Иванович и откашлялся. — Ехал в село Аршиново с проверкой. Лошадь вдруг зафыркала и стала. Я думал, что-то с подпругой. Вышел посмотреть, да тут слабость вдруг накатила… А когда очнулся, то был уже Тюштей — здешним инязором. Пришлось привыкать. Нда-с…
Василий Иванович Пашков родился в зажиточной и очень набожной мордовской семье неподалеку от Арзамаса. Когда мальчик закончил четырехклассную школу в деревне, отец послал его учиться дальше — в Казанскую инородческую семинарию. Было такое специальное учебное заведение для подготовки национальных кадров — учителей и священников. Потом обычная карьера сельского педагога, большая семья, домашние заботы. А в сорок три года Василий Иванович вдруг провалился во времени и оказался в десятом веке так же стремительно и неожиданно, как это произошло со мной.
— А как вы стали инязором, почтеннейший? — поинтересовался я. Неужели и здесь, в эрзянских лесах, произошла точно такая же история, как со мной в Киеве?
Но нет…
— Очень даже просто все было, — пояснил Василий Иванович. — Очнулся в лесу, пока огляделся, пока то да се… Потом уж двинулся куда глаза глядят, да так и вышел прямиком к Эрзямасу. Конечно, я не сразу понял, что попал на то же место, где всегда жил, только на тысячу лет раньше. Не сразу понял, что Эрзямас — это как раз то, что потом станет Арзамасом — моим родным городом. А там не успел я оглянуться — толпа навстречу валит, все кричат, радуются… Это меня народ встречал!
Оказывается, был у них здесь князь по имени Тюштя, — продолжал Василий Иванович. — Ну, судя по рассказам о нем, негодный был человечишка. Недоумок, одним словом. Он как раз бузы тутошней перепил и помер за полгода до моего появления. Его снесли сюда, в Священную рощу, все чин чином, он истлел, как положено. А через полгода вдруг я появляюсь собственной персоной, и все сразу признают во мне того самого Тюштю. Воскресшего, чудесно вернувшегося с того света. Вот и пришлось мне привыкать к роли вождя. Меня теперь все колдуном считают, раз я после смерти вернулся. Ну, и чудесами я, конечно, народ иногда балую — то самогону сварю и дам попробовать, то печку научу сложить. Тут до меня печек и не знали, а теперь понемногу стали присматриваться, как я у себя в доме соорудил. А пшенные оладьи? Это же старинное эрзянское блюдо, у нас в селе их все хозяйки готовили. А тут не умели еще делать, так я научил.
Василий Иванович пристально взглянул на меня.
— А ты тоже был на князя Владимира похож как две капли воды? — спросил он. — Как я на Тюштю?
Я согласно кивнул, и инязор поинтересовался:
— Тот тоже помер, да? И тебя князем признали взамен умершего?
Мне оставалось лишь молча кивнуть, не вдаваясь в подробности. Врать не хотелось, тем более чудом встреченному почти что современнику, и уж точно — товарищу по судьбе. Но ведь и не рассказывать же о том, как на моих глазах зарезали князя Владимира, каким бы он ни был? Не стоит об этом распространяться.
Послышалось чавканье лошадиных копыт по размокшей земле, и к нам подъехали Овтай с Блудом. Овтай был в овчинном одеянии мехом наружу, а Блуд до горла завернул свое тучное тело в шерстяной плащ темно-красного цвета, отчего сразу стал напоминать мне древнего римлянина-полководца.
Лица обоих были тревожны — мы слишком долго разговаривали наедине с эрзянским инязором.
Тюштя мрачно покосился в сторону помешавших нашему разговору, а я, поймав испытующий взгляд боярина, улыбнулся.
— Нам нужно еще кое-что обсудить с инязором, — сказал я. — Еще совсем немного осталось вам подождать. Мы не договорили о самом главном.
— На будущий год ты пойдешь войной на Корсунь, — заметил Василий Иванович, когда мы снова остались с ним наедине. — Возьми с собой Овтая. Парень рвется в бой, а кроме этого, все равно ни к чему не способен. Послал же бог муромскому народу такого глупого князя. Когда я учился в семинарии в Казани, мы очень интересовались, куда девался муромский народ, отчего он вымер и смешался с нами — эрзянами. Никто не знал ответа. Теперь-то я знаю причину, — усмехнулся Тюштя-Василий. — С такими князьями любой народ перестанет существовать.
— Овтай могуч, как дуб, и храбр, как лесной медведь, — повторил я слова, которые муромский инязор часто говорил сам о себе.
— Ну да, это правда, — согласился Тюштя. — Только глуп. Пусть лучше идет с тобой в поход на Корсунь — это всем будет полезнее.
— Откуда ты знаешь, что я пойду в поход именно на Корсунь? — спросил я. — И что такое эта Корсунь? Никогда не слышал. А тебе откуда известно?
В разговоре мы теперь свободно переходили с «вы» на «ты» и обратно, потому что не могли сами для себя решить: мы князья киевский и эрзянский или врач и школьный инспектор…
— Откуда мне известно? — усмехнулся в длинные сивые усы Василий Иванович. — А вы, юноша, в гимназии историю не проходили? Или в вашем две тысячи двенадцатом году уроки истории отменили? Или вы реальное заканчивали? Ну, там с историей похуже, но все-таки странно не знать про такое…
Удивительно было наблюдать, как заросшее полуседой бородой угреватое лицо инязора вдруг преобразилось, и в голосе Тюшти прорезались забытые, видимо, им самим педагогические нотки.
— Корсунь, сударь мой, — заметил он, — суть город на Черном море, известный нам под названием Херсонес. И этот греческий город взял штурмом князь киевский Владимир. А взяв его штурмом, был осиян Святым Духом и просвещен Им. Отчего в том же городе Корсуни принял святое крещение от руки греческого иерея. Вы что, юноша, и в Законе Божием этого не проходили?
— У нас в школах нет Закона Божьего, — пробормотал я, ошарашенный услышанным почти что предсказанием.
— Нет Закона Божьего? — удивленно переспросил Тюштя, а потом вздохнул: — Впрочем, чему же удивляться? Вот до чего довели Россию нигилисты… А ведь лучшие умы говорили, предупреждали. Злонравия достойные плоды!
— А вы тут зато трупы по деревьям развешиваете, — не к месту, но от смущения брякнул я. — Тоже вряд ли очень христианское дело.
— Я служу своему народу, — отрезал Тюштя. — Тому и такому народу, каков он есть сейчас. Стараюсь развивать его, чтобы приготовить его к лучшему будущему. Не могу же я в один миг объявить, что все языческие предрассудки отменяются и так далее. Тут даже моего колдовского авторитета не хватит.
Он вскинул голову, и тусклые глаза вдруг блеснули.
— А вам, юноша, — сказал он, — предстоит великое дело. Вы станете крестить Русь! И через Русь будут крещены все другие народы в этой части света. И мой эрзянский народ — тоже, хотя и со временем. Но начнете этот великий подвиг именно вы.
Тюштя помолчал, как бы спрашивая себя о чем-то, а затем озадаченно заметил:
— Странно, что для такого дела избран человек, который даже не проходил Закон Божий…
Вот именно в этом месте мы подошли к самому интересному. Все время с того самого момента, когда я внезапно оказался в Киевской Руси, меня не оставляла эта мучительная мысль: что произошло? Что это, какая неведомая сила забросила меня сюда? Для чего, с какой целью?
С кем я мог обсудить все эти вопросы? И вдруг такая чудесная встреча!
— Да, Василий Иванович, — волнуясь, начал я. — Вот вы сказали про то, что я избран… И вы, вероятно, тоже ведь избраны, не так ли? Ну вот, а что вы думаете о том, что с нами произошло? У вас есть какое-то объяснение?
Господин Пашков несколько мгновений тяжело молчал, подергивая поводья уставшего стоять на месте коня.
— Я здесь уже третий год, — наконец сказал он задумчиво. — Было у меня время подумать обо всем. Теперь мы можем с вами сравнить наши мысли и прийти к какому-то выводу. Так вот… Вы — русский?
Я кивнул, и Василий Иванович впервые за время нашего разговора улыбнулся.
— Ну вот, — заметил он. — А я мордвин. То есть мордвой нас русские называют, а на самом деле я эрзянин. Думаю, что в истории каждого народа есть такие поворотные пункты, которые особенно важны для дальнейшего развития. Для того, чтобы картина мира сложилась правильно.
— Что значит — правильно? — перебил я. — Правильной картиной мира вы называете ту, которую мы с вами знаем? Но, может быть, мы знаем далеко не самую правильную картину мира.
— Не перебивайте, — сурово оборвал меня собеседник. — Видно, в вашей гимназии в две тысячи двенадцатом году вас не учили также и правилам ведения беседы. Ведь не учили?
— Не учили, — вздохнул я.
— Так вот, если в поворотный момент истории на ключевом месте оказывается недостойный человек, его заменяют нами. Видимо, выбирается какой-то потомок этого человека, которого надо заменить. Такой потомок, который внешне похож как две капли воды. Очень может быть, что внешность людей повторяется буквально через десять или двадцать поколений. Особенно если это прямые потомки. Ведь может такое быть?
— Может, — кивнул я. — Но в чем смысл такой замены? Вы считаете себя наиболее подходящей кандидатурой в вожди эрзянского народа? А я что же — идеальный персонаж для управления Киевской Русью? Не смешите меня! У нас с вами нет для этого ни опыта, ни знаний, мы в чужом мире, как слепые котята…
Василий Иванович поднял руку, давая понять, что имеет возразить нечто важное. Наверное, так было принято в то время, откуда он прибыл…
— У нас есть главное, — сказал он. — У нас с вами есть знание о том, что именно и как должно произойти в истории. В этом смысле мы устремлены в будущее. Даже несмотря на то, что вы не знали о предстоящем походе на Корсунь и о том, что вам следует крестить Русь и стать Владимиром Святым. Пусть вы не знали об этом, но все равно, вы — сын христианской цивилизации, сын русского христианского народа, и это знание руководит вашими поступками.
Так же как я знаю твердо, что эрзянскому народу никогда не стать великим и никогда не решать свою судьбу. Но я знаю, что эрзя станут христианами, что эрзя будут жить и процветать в составе великой России. Уже поэтому я никогда не приму магометанства, чего бы очень хотела Булгария.
Мы ведь из-за этого и воюем все время. Булгары приняли ислам и хотят обратить в ислам и нас — эрзю, мурому. Стоило бы нам принять ислам, и вопрос с набегами булгар был бы решен — нас бы оставили в покое, как единоверцев. Кстати, я узнал, что мой предшественник, тот самый настоящий покойный инязор Тюштя, как раз очень даже склонялся к принятию ислама. А что ему? Его и винить за это нельзя. Почему бы и нет? Он ведь не был из будущего времени, как мы с вами, и не мог знать о том, что эрзянскому народу предназначена другая судьба — быть с христианской Россией, а не с растленным Востоком.
Длинная и горячая речь Василия Ивановича поразила меня: вот уж не ожидал такой убежденности от этого невзрачного на вид человечка. Ан нет, оказывается, он совсем не таков, как кажется. Может, и правда, его не случайно избрали…
— Растленный Восток, — повторил я последние слова инязора. — Слова-то какие… Это вас в семинарии научили так выражаться?
Господин Пашков посмотрел на меня, прищурившись.
— Знаете, — запальчиво сказал он. — Судя по отдельным вашим высказываниям, в ваше время победили нигилисты. Только они могут так уродливо сформировать сознание молодого еще человека. Ведь правда, что победили нигилисты?
— Нигилисты, — вздохнул я. — Что нигилисты! Спустя всего немного лет после вашего «отъезда» на нашей с вами родине победили такие люди, по сравнению с которыми так называемые нигилисты — это просто ученики воскресной школы. Но не будем об этом — сейчас не время. Скажите лучше, кто всем этим занимается. У вас есть какие-то мысли по этому поводу? Догадки? Кто нас с вами сюда забросил? Кому это надо, кто на это способен? Что это за силы, которые забросили нас сюда?
Мой собеседник помрачнел и отрицательно покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Не знаю. Не Бог ведь…
— Но ведь и не Дьявол? — уточнил я, криво усмехнувшись. Все это уже приходило мне в голову.
— Не знаю, — повторил Тюштя. — В одном лишь нет сомнения: когда-нибудь мы все это узнаем, нам это предстоит. Если уж мы стали чьими-то игрушками, то хозяин когда-нибудь появится.
Он обернулся и взглянул на наших спутников неподалеку.
— Нас заждались и нервничают, — промолвил Василий Иванович. — А нам с вами больше нечего сказать друг другу. Я остаюсь здесь и буду делать то, что должен. А вы отправляйтесь в свою столицу и делайте то, что назначено вам. Прощайте, Владимир Семенович.
Я совсем было уж собрался протянуть ему руку на прощание, но вовремя одернул себя: этот жест здесь был совершенно не принят, а за нами наблюдали, хоть и издалека…
Я тронул застоявшегося коня и успел отъехать несколько шагов, когда Тюштя окликнул меня сзади.
— Послушайте, — сказал он. — Только вот… Ответьте мне на один вопрос. Чем закончится война?
— Какая война? — не понял я сначала.
— Ну, вот эта, — смущенно пояснил Василий Иванович. — С Японией, какая же еще? Мой старший сын служит мичманом на флоте. За день до того, как отправиться сюда, мы с матерью получили от него письмо о том, что его корабль включен в эскадру адмирала Рожественского и она скоро отправится к театру военных действий. Вот я и волнуюсь и спрашиваю у вас: мы победим в этой войне? Вы же должны знать!
Я покачал головой.
— Россия проиграет эту войну, — негромко сказал я и, отвернувшись, ударил каблуками сапог по бокам лошади. Теперь хотелось уехать поскорее. Не рассказывать же инязору о том, что его сыну-мичману предстоит сражение при Цусиме, где погибнет весь русский флот. Тюште в его эрзянских лесах десятого века об этом незачем знать…
Весть о нашем возвращении достигла Киева раньше, чем наши струги показались перед городом. Видимо, рыбаки из окрестных сел успели заметить нас и предупредили людей в столице о том, что князь Владимир с дружиной вот-вот ступят на землю.
На пристани собралась громадная толпа встречающих. Тут были матери и жены воинов, а также все праздные люди, вышедшие поглазеть на вернувшуюся рать.
Оркестр был тут же, и при устрашающих звуках медных труб, железных трещоток и деревянных букцин мне снова захотелось зажать уши. И эта какофония здесь называлась музыкой!
«Хорошо бы научить местных музыкантов исполнять «Прощание славянки», — мелькнула у меня шальная мысль, но я тут же прогнал ее. Во-первых, я не смогу воспроизвести мелодию и научить ей, а во-вторых, для неподготовленного уха людей десятого века этот щемящий и трогательный марш наверняка будет звучать так же дико, как для меня «музыка» здешнего оркестра…
Пока причаливали и воины со стругов сбрасывали мостки на пристань, я огляделся. В каком-то смысле я уже успел привыкнуть к этому миру и к своему положению в нем. Теперь я, князь киевский, с удовлетворением глядел на столицу своего государства и на столпившихся для встречи подданных.
Вот в центре большая группа в доспехах, сверкающих на солнце, — это та часть дружины, которая осталась охранять Киев. Рядом еще одна группа в ярких нарядах — это мои наложницы из терема. Они принарядились и тоже выбежали на пристань. Каждая из женщин надеется, что именно ее я сегодня выберу и приглашу на второй этаж…
Что ж, посмотрим.
Встречал нас главный жрец Жеривол. Как ни старался я все последнее время уговорить себя, что глупо злиться на язычников за то, что они язычники, все же этот человек продолжал вызывать у меня глубокую неприязнь. Я не мог забыть, с каким явным наслаждением этот мускулистый и упитанный человек вонзал жертвенный нож в грудь мальчика Всеслава. Отнюдь не благоговение перед богами было написано в тот миг на его лице, а только лишь неприкрытое садистское сладострастие. Этот человек стал жрецом для того, чтобы убивать…
Стараясь перекричать пронзительные звуки музыки, Жеривол пояснил, что в Киеве нас уже устали ждать из похода и что народ сильно волновался.
Неужели вся рать вместе с князем погибла в Булгарии? Ведь мы собирались вернуться раньше, а теперь долгая задержка с каждым днем вызывала у народа все большее беспокойство.
Народ расступился, и по образовавшемуся проходу мы поднялись в город, направляясь к терему.
На площади стоял каменный алтарь с высокой деревянной статуей грозного Перуна, и здесь мы остановились. Толпа, следовавшая за нами с берега, растеклась по площади полукругом. Рядом со мной стояли Блуд, Добрыня Новгородский, Свенельд, а Жеривол все продолжал свою речь.
— Мы решили, что для вашего счастья нужно упросить богов помочь вам вернуться, — говорил он, и его карие глаза сверкали. — Поэтому было решено принести жертву Перуну Великолепному и Могущественному. В его силах было вернуть любимого князя домой.
Жеривол говорил все это, пристально глядя мне в глаза, и голос его звучал вкрадчиво и угодливо, но я не строил никаких иллюзий. Этот жилистый человек в расцвете лет любил власть и любил убийство больше всего на свете. Если придет нужный час, он вскроет грудную клетку своему князю с точно такой же легкостью, как делает это с другими всю свою жизнь.
— Теперь князь с дружиной вернулся домой, — продолжал Жеривол. — И мы должны поблагодарить Перуна за это. Ты ведь благодарен Перуну, князь?
Жеривол кричал все это громко, чтобы слышали все окружающие. Я оглянулся вокруг, выхватив из толпы несколько лиц.
Боярин Блуд стоял рядом с совершенно безучастным видом. Последние дни он чувствовал себя все хуже и хуже, так что нечего было удивляться его безразличию. Свенельд слушал жреца с удовлетворенной улыбкой — он явно соглашался с тем, что говорил Жеривол. Что касается Добрыни, то лицо его оставалось мрачным, как почти всегда. По крайней мере, я знал причину озлобления новгородского посадника — Добрыня никак не мог примириться с тем, что случилось с его малолетним сыном.
«А ведь Всеслава принес в жертву именно Жеривол, — подумал я осторожно, чувствуя, как мысленно хватаюсь за некую спасительную идею. — Интересно, знает ли Добрыня о том, кто убил его сына? Наверное, люди уже рассказали ему. Надо думать, Добрыня вряд ли питает к верховному Перунову жрецу теплые чувства. Вот и союзник у меня есть…»
Перед алтарем был сложен костер, который теперь запалили. Пламя слегка поиграло, разгораясь и схватывая дрова, а затем занялось — столб дыма поднялся к небу.
Не дожидаясь моего ответа, Жеривол стремительно скинул с себя парчовый наряд, и остался обнаженным по пояс. Его мускулистый торс и могучие мускулы были мне неприятны — в этой демонстрации грубой силы я видел неприкрытую агрессию и желание повелевать. Какое-то бесстыдство виделось мне в этой фигуре.
Он взмахнул рукой, и заиграла музыка. Взревели длинные трубы, загремели трещотки, заухал барабан. Протяжные звуки перемежались короткими, отрывистыми, и как ни вслушивайся, мелодию было не уловить. Да и не было никакой мелодии: музыка должны была устрашать и подавлять волю — в этом и состояло ее назначение.
Жеривол пружинистой походкой пошел по кругу у запылавшего костра. Он приплясывал — сначала медленно, а затем все быстрее. Из одежды на жреце были только широкие шаровары синего цвета, а на голове — высокий колпак с вшитой сверху золотой звездой. Ноги, обутые в сапожки из мягкой кожи, двигались все быстрее, затейливее. Жеривол пустился в пляску вокруг костра, под устремленными на него взглядами сотен столпившихся людей. Здесь были все: воины, вернувшиеся со мной из похода, женщины — наложницы из терема, бояре и киевские жители, пришедшие присутствовать на встрече князя.
Всем здесь, и мне в том числе, было ясно — готовится очередная человеческая жертва Перуну.
Когда в Киеве тревожились о том, почему так долго не возвращается рать, ушедшая в Булгар, жрецы с Жериволом во главе решили принести жертвы богам, и Перуну в первую очередь. Теперь же появился другой повод. Но в любом случае жертва должны была быть умерщвлена…
Жеривол плясал и пел, обращаясь к Перуну. Через некоторое время его тело покрылось капельками пота, которые блестели, освещаемые пламенем. Люди вокруг стояли молча, изредка негромко переговариваясь. Видно было, что они зачарованы готовящимся сакральным действом.
На площадку перед алтарем вытащили трех человек. Молодые жрецы, тоже обнаженные по пояс и бритые наголо, держали за руки двух молодых мужчин и одну женщину. Все трое были полураздеты, дрожали от ужаса и выглядели подавленными. А как будет чувствовать себя человек, которого через минуту-другую принесут в жертву богам?
Толпа задвигалась, зашевелилась. Все смотрели на тех, кого сейчас зарежут у них на глазах.
Один из мужчин выглядел совсем мальчиком, я это сразу разглядел. Детское лицо с припухлыми губами, отсутствие бороды и испуганные расширившиеся глаза. Где-то я видел этого юношу? Припомнить не смог и перевел взгляд на женщину. Боже, да это ведь несчастная Рогнеда! Мало ей уже досталось в жизни! Дочь великого полоцкого князя Рогвольда сначала попала в плен к чудовищу — моему «предшественнику» Владимиру. Настоящему Владимиру, которого сменил я, но превращаться в которого не собирался ни в коем случае. Затем она попала в дом к боярину Блуду, после чего я и потерял ее след. А теперь она снова в руках Жеривола. Он до нее все-таки добрался!
Бледная Рогнеда со спутанными длинными волосами еле стояла на ногах. Она была в платье из грубой холстины, не закрывавшем колен, босая, и лицо ее ничего не выражало, кроме покорности судьбе. Казалось, она безумна и не понимает происходящего…
А третьего человека я сразу узнал и был потрясен. Вот тебе раз — это был мой старый знакомый Канателень, который был когда-то влюблен в Любаву. Если в этом мире допустимо говорить о влюбленности, конечно. Еще бы мне его не узнать — ведь Канателень пытался всерьез быть моим соперником!
Но что делает здесь Канателень, как он вообще сюда попал? Ведь его вместе с другими воинами, помогшими Владимиру утвердиться в Киеве, выслали подальше — такова была благодарность коварного князя. Выслали их всех, а кстати, вместе с ними и Любаву, мою милую Сероглазку, о которой я с тех пор ничего не знаю…
Зловещая пляска Жеривола замедлилась. Широкий стальной нож тускло поблескивал в его руке…
— Мы что, позволим ему убить этих троих? — повернулся я к Блуду. — Мы будем смотреть, как Жеривол зарежет трех невинных людей?
— Только невинных и нужно приносить в жертву, — безучастно ответил Блуд. — Зачем Перуну или любому другому богу преступники? Бога можно почтить, только пролив на его алтарь невинную кровь…
Он говорил все это, еле шевеля губами, и глаза его были полуприкрыты. Видно было, что боярину совсем плохо и нет дела до того, что сейчас произойдет.
— Но среди жертв — Рогнеда, — заметил я. — Ты же взял ее к себе в дом, Блуд! Разве Жеривол мог в твое отсутствие и без твоего согласия забрать твою наложницу?
Но боярин только махнул рукой в ответ и снова прикрыл глаза тяжелыми веками. Последние дни пути окончательно сломили волю этого человека и убили в нем интерес к жизни. Сделать с этим я ничего не мог: высокое давление и сердечная недостаточность лечатся только сложными медицинскими препаратами, изготовить которые в здешних условиях я не мог…
Но главное Блуд мне все же сказал. Теперь решение зависело от меня самого.
Не дожидаясь, пока смолкнут трубные звуки и пока Жеривол окончательно завершит свою пляску, я вышел вперед. Положив руку на рукоять меча, висящего на кожаной плечевой перевязи, я вплотную приблизился к жрецу, который при виде меня замер на месте.
От Жеривола воняло потом, он был разгорячен пляской, а глаза его смотрели на меня с безумным выражением. Видимо, жрец уже предвкушал скорое пролитие человеческой крови и теперь был невменяем.
Музыка смолкла.
— Жертва не может совершиться, — громко сказал я, стараясь придать своему голосу твердость.
В толпе произошло шевеление. Жеривол, тяжело дыша, глядел на меня, и к нему медленно возвращалось сознание.
От моего поведения, от моей выдержки в ту минуту многое зависело. Верховный жрец — это человек, который говорит с богами. В каком-то смысле он стоит если не выше князя, то вровень с ним. Пусть не в государственных делах, но все же…
Князья приходят и уходят. Они умирают, погибают, их поглощает вечная тьма. А от воли богов, от их расположения зависит вся жизнь людей. Если боги разгневаются, они нашлют неурожай. Или моровую болезнь, от которой нет спасения. Или отнимут боевую удачу, и киевские рати будут терпеть поражение за поражением. Все это — в воле богов. А как их ублаготворить и что для этого нужно, знает только верховный жрец.
За кем пойдет народ? За князем, который всего лишь простой смертный? Или за жрецом — любимцем грозного Перуна?
— Ты приготовил плохие жертвы, Жеривол, — крикнул я. — Так мы не сможем добиться благосклонности Перуна! Разве нужны ему вот эти люди? Разве напьется Перун кровью этих людей?
Я понимал, что от моего напора сейчас зависит многое, и не только жизнь этих троих. Впервые я вступил в непосредственный конфликт в этом мире, и рядом со мной не было Блуда или других советчиков. Никто не мог мне помочь или помешать. Сейчас я впервые выступил самостоятельно, как настоящий князь.
Вот и проверим, каков ты на самом деле, Владимир Семенович! Посмотрим, что ты представляешь собой как личность, и не напрасно ли неведомое Нечто забросило тебя сюда!
— Твой князь с дружиной вернулся из похода! — кричал я. — Это был тяжелый и опасный поход, Жеривол! Вот мои воины, они стоят рядом. Взгляни на них и спроси у них, был ли поход трудным! Скольких смелых друзей мы потеряли в боях, скольким опасностям подвергались! Спроси их, Жеривол!
Не ожидавший такого напора жрец ошарашенно молчал. Он еще не успел прийти в себя, но сейчас придет, и очень скоро. Так что надо спешить!
— После всех битв мы вернулись домой, — продолжил я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости и немного безумия, которое, как я успел заметить, тоже ценится в правителях. — И мы хотим принести богам благодарственную жертву! Мы имеем на это право! Да? — воскликнул я, обращаясь на сей раз к толпе дружинников. — Мы имеем право благодарить Перуна?
— Да! — взревели воины, вспомнившие о тяготах похода и о погибших товарищах. — Да! Мы имеем право благодарить богов!
К воинам присоединились все остальные, включая их жен и матерей. Еще бы, разве не прав князь? Разве Перун не заслуживает самой большой благодарности от вернувшихся из похода?
Выждав, когда вой закончится, я снова заговорил, на сей раз уже куда весомее:
— И ты хочешь подсунуть богам вот этих людей в жертву? Этих жалких преступников? Так-то ты чтишь богов, Жеривол! Ты — верховный жрец и должен был приготовить к нашему возвращению нежных невинных дев и отроков, едва оторванных от материнской груди! Вот чьей крови жаждут наши боги! А что сделал ты? Вот, оказывается, как чтишь ты богов и самого Перуна-Громовержца!
С моей стороны это была чистейшая демагогия. Хоть я простой врач и не искушен в политической жизни, но из немногих прочитанных на эту тему книжек знал, как называется то, чем я сейчас занимался. Демагогия и извращение, вот как!
И у меня получилось! Политиканы всех времен и народов рукоплескали бы мне в ту минуту!
Мне удалось обвинить самого Жеривола в том, что он недостаточно чтит богов. И более того, он недостаточно чтит своего князя и киевских воинов! А как же! Раз пожалел невинных жертв, а подобрал где-то босяков и хотел предложить их кровь добрым богам!
А что может быть лучше для того, чтобы вызвать ярость толпы? Если людям даже наплевать на богов, то уж плохого неуважительного отношения к себе они точно не простят. Я же обвинил жреца в том, что он недостаточно уважает воинов и их семьи!
— Немедленно отведите этих преступников в мой амбар и заприте там хорошенько! — закричал я. — А ты, Жеривол, через три дня должен найти новые жертвы для наших богов! И смотри, ищи хорошенько, а то я еще подумаю, стоит ли тебе оставаться верховным жрецом. Вот тогда мы и прольем на алтарь Перуна кровь, достойную его!
Толпа зашумела, задвигалась и потекла в открытые настежь ворота княжеского терема. Сегодня предстоял большой пир, и следовало проявлять гостеприимство…
* * *
Вечером этого дня умер боярин Блуд. Он сидел рядом со мной в течение всего пира, который затянулся. Он слушал крики дружинников, рев медных труб «музыкального сопровождения» и держался довольно хорошо, хоть и из последних сил.
В середине пира он подозвал своего слугу и велел принести из его дома несколько кувшинов греческого вина. У боярина был большой запас, это я знал и раньше.
— Тебе не стоит пить, — шепнул я Блуду, но он лишь усмехнулся своим потемневшим от притока крови лицом.
— Вино еще никому не приносило вреда. Вино — это здоровье. Оно сделано из сладкого винограда и веселит сердце человека.
— Только не сердце гипертоника, — буркнул я, не в силах убедить Блуда. Десять веков не перескочишь: в некоторых вопросах до сознания здешних людей было не достучаться. Как можно объяснить что-либо про артериальное давление людям, которые не знают, что такое система кровообращения? До открытия доктора Гарвея оставалось много веков…
Один раз Блуд наклонился ко мне и негромко сказал:
— Скажи, князь, я давно хотел у тебя спросить… Ведь инязор Тюштя — не такой же человек, как мы все? Он то же, что и ты — верно?
Я на мгновение оторопел, но затем сразу пришел в себя, собрался с мыслями. Мне следовало понимать, что боярин Блуд может догадаться, о чем мы беседовали с эрзянским инязором так долго наедине. Блуд слишком умен и наблюдателен. Он словно бы родился со своими способностями для совсем другого времени. Или наоборот — как раз для этого?
Я кивнул, и боярин удовлетворенно хмыкнул.
— Так я и думал. Этот Тюштя — странный, вроде тебя. Вот я и подумал… Он из твоего времени?
— Не совсем из моего, — ответил я. — Мы с ним как раз говорили о том, почему и каким образом мы здесь оказались. Но он тоже не знает, как и я.
— Зато я знаю, — произнес Блуд значительно. — Незачем было спрашивать Тюштю. Не знаю, зачем послан в этот мир он, но ты послан для того, чтобы крестить нашу страну. Русь должна стать христианским государством, как Византия. Я давно уже тебе это говорил.
— Знаешь, Блуд, — повернулся я к боярину. — Ты будешь смеяться, но Тюштя сказал мне то же самое. Что я должен крестить Русь. Так что если у меня прежде были какие-то сомнения, то теперь они отпали. Похоже, ты самый умный человек на свете, Блуд.
— Я — самый хитрый человек, — засмеялся Блуд, причем лицо его в этот момент совсем потемнело. Белки глаз стали розовыми — произошел разрыв кровеносных сосудов.
— Мне что-то совсем нехорошо, — промолвил боярин, сокрушенно покачав головой. — Пожалуй, я пойду к себе домой и отдохну.
— Мудрая мысль, — подхватил я. — Немедленно домой и лежать! У тебя остался еще настой наперстянки? Выпей его побольше и как можно скорее. Наперстянка поможет тебе, а не греческое вино.
В этот момент слуги Блуда внесли во двор две глиняные амфоры с вином и, отбив горлышки, стали разливать.
Естественно, первому налили мне, затем Блуду, Добрыне и Свенельду, а потом уж слуги пошли обносить дружинников и других бояр.
— Нужно выпить за наших богов, — громко произнес Блуд, вставая со своего места рядом со мной. — Боги принесли нам удачу в походе! Нам не удалось на этот раз победить булгар, но зато мы вернулись домой и скоро будем готовы к новым походам и новым битвам!
Блуд стал пить из своего серебряного кубка, а сидевшие за длинными столами дружинники сопровождали это приветственными согласными криками. Гости шумели, музыка грохотала, забиваясь в уши, подобно ржавым гвоздям, а боярин Блуд — великий политик и великий человек пил свое последнее в жизни вино.
Он запрокинул голову, чтобы влить в себя последние капли из глубокого кубка, да так и повалился набок, потеряв равновесие.
Крики гостей усилились.
— Он пьян, — сказал Добрыня, поглядев на лежащего боярина.
— Устал после похода, вот и заболел, — высказал свое мнение Свенельд. — Нужно отнести боярина Блуда к нему домой и дать отоспаться. Он все же немолодой человек. Ну же, берите его и несите, да осторожнее, — крикнул он слугам.
Те подняли ослабевшее тело, и тут я сказал:
— Несите на второй этаж. Незачем таскать человека по всему городу.
Никто из пировавших не придал особого значения произошедшему. На пирах часто бывали случаи, когда кто-то упивался и терял сознание, валился на землю. Что ж удивительного в том, что такое случилось с пожилым боярином, да еще после утомительного похода, да после большого кубка вина?
Но я знал, что произошло. Сколько раз приходилось мне видеть такое во время работы на «Скорой»…
Выждав несколько минут, я встал из-за стола и отправился наверх. У Блуда случился инсульт, как я и предвидел, как, собственно, только и могло быть в его положении. Про настой из наперстянки я говорил ему только для очистки совести — этим было уже не помочь.
Мне хотелось попрощаться с Блудом, а позже это могло уже оказаться невозможным. Когда происходит геморрагический инсульт, человеку становится плохо, но он еще может говорить и даже кое-как двигаться. Но очень скоро кровь из лопнувшего сосуда заливает участки головного мозга, а после этого уже ни о каких разговорах речи быть не может — наступает паралич, и больной теряет способность говорить. При немедленном вливании препаратов типа церебролизина можно попытаться остановить процесс. Иногда это даже удается в какой-то степени, уж как повезет…
Но в данном случае не было ни лекарств, ни шприца, ни капельницы, так что последствия должны были наступить со всей фатальной неотвратимостью.
Я попросил Свенельда пойти со мной. Моего небольшого опыта в качестве князя киевского хватило на то, чтобы узнать: все следует делать при свидетелях. Если я сейчас буду с Блудом наедине, а потом он умрет, то найдутся люди, которые будут говорить, что это князь Владимир умертвил ближнего боярина для каких-то своих целей. Отравил, а потом задушил. А как говорила моя бабушка: на всякий роток не накинешь платок…
К счастью, когда мы с воеводой поднялись наверх, Блуд уже умер. К счастью, потому что в качестве альтернативы после инсульта боярину оставалось лишь долго и мучительно умирать в парализованном состоянии.
Блуд глядел остекленевшими глазами в потолок, и в них застывала остановившаяся кровь. Борода торчала кверху, потому что мертвец лежал с запрокинутой головой. Бывшее до того багровым лицо его побледнело — кровь отступила, отлила вниз.
Мы со Свенельдом помолчали. В углу помещения стояли несколько женщин — наложниц, которые перешептывались и не знали, как себя вести.
— Будем устраивать тризну, — уверенно сказал Свенельд. — Князь, распорядись, чтобы складывали большой костер. Самый большой, какой только смогут. Для Блуда мы должны запалить огненную гору.
Свенельд смотрел на меня повелительно. Его мощная фигура буквально нависала надо мной, а в голосе твердела сталь. Я посмотрел на воеводу, и мне вдруг пришло в голову, что после смерти Блуда только Свенельд и Добрыня Новгородский знают о том, кто я на самом деле такой. Можно сказать, что моя «легитимность» в этом мире и на княжеском престоле резко повысилась в один миг — на одну треть. Теперь только два человека знают о том, кто такой князь Владимир Киевский.
На огненное погребение я к тому времени насмотрелся уже достаточно: во время войны и похода умерших и погибших в бою хоронили именно так — сжигали на погребальных кострах. Если тело было одно, то сжигали одно, а после боя наваливали всех сразу, сколько есть, уж истинно по-братски…
Зрелище это было неприятным для меня. Мертвые тела от жара начинали шевелиться. Иные вскидывали руки или ноги — это огонь производил действие на группы мышц, и казалось, что жгут живых людей, что они корчатся от боли. Кроме того, запах горящей человеческой плоти — к этому надо было привыкнуть.
Но тут выхода не было: пусть Блуд и был тем человеком, который нацелил меня на принятие христианства и сам первый осознавал необходимость крещения Руси. Сам он умер, оставаясь язычником. Впрочем, за время нашего общения мне удалось достаточно хорошо узнать этого человека, и я уверен — для самого Блуда никаких религий вовсе не существовало. Сам он не верил ни во что, не такой он был человек. Как настоящий прирожденный политик, Блуд понимал важность религии для людей и знал, как манипулировать верой других.
Я вспомнил о политиках того мира, откуда пришел, и подумал о том, что с десятого века люди не изменились. Многие нуждаются в религии, многие верят в Бога или в богов — это их жизнь, это их надежда, их слава и гордость. Но руководящие всем этим люди — политики, государственные деятели — просто используют религию в своих собственных целях. Иногда они искренне уверены в том, что действуют не в личных целях, а на благо народа — и это тоже бывает правильным. Но факт есть факт, какие бы моральные оценки мы этому ни давали…
А язычник Блуд был великим человеком, далеко опередившим свое время, мыслями своими шагнувшим на века вперед. И, когда он умер, я внезапно почувствовал себя осиротевшим. Раньше у меня был друг, пусть неискренний, но умный и осторожный. А теперь я остался в этом мире совсем один.
Устроить погребение и тризну в тот же день не удалось — пир продолжался, и к ночи все присутствовавшие оказались изрядно пьяны. Дружинникам хотелось развлекаться, их ждали женщины и семьи, так что никому не было дела до мертвого Блуда.
Не удалось и на следующий день, потому что раздосадованный и затаивший обиду Жеривол заявил свои права на предстоящее погребение ближнего боярина. Спорить по этому поводу я уже не мог: не ссориться же с верховным жрецом по любому поводу! А для приготовления обряда погребения жреца потребовалось время.
Поэтому у меня появилась возможность разобраться с делами, которые я наметил для себя в день возвращения. Ведь в амбаре у меня были заперты трое людей, с двумя из которых нужно было что-то решать.
Я выставил из своих покоев на втором этаже женщин и слуг и велел привести княжну Рогнеду.
Да-да, я именно так и выразился, отдавая повеление: княжну Рогнеду. Поймав удивленные взгляды слуг, я нахмурился, и они не решились переспрашивать, хотя понять их было можно — после всего произошедшего с Рогнедой ее меньше всего можно было называть княжной…
Я сел на широкую лавку возле стены и, облокотившись спиной, стал ждать — мне предстоял долгий разговор.
Через несколько минут Немига привел дочь убитого Рогвольда.
Рогнеда шла, еле переступая босыми ногами, ее пошатывало, цвет лица был нездоровым. Еще бы — после всего, что с ней случилось! Длинные волосы на этот раз были заплетены в две толстые косы, лежащие по плечам. Она вошла, не поднимая глаз, и, сделав несколько шагов ко мне, остановилась. Немига сзади слегка подтолкнул ее в спину, и Рогнеда сделала еще пару шагов. Голова ее была опущена, длинные ресницы дрожали.
Приблизившись ко мне на расстояние приблизительно полутора метров, Рогнеда опустилась на пол, встав на локти и колени. Уткнув лицо в струганые доски, она легла на пол грудью, при этом высоко отставив кверху зад. Заведя обе руки за спину, она потянула свое платье. Задрав его на спину, Рогнеда оголила свой отставленный зад и застыла в таком положении. Косы лежали на полу — справа и слева…
Все это происходило в молчании и напоминало некую давно затверженную процедуру. Ошеломленный, я перевел взгляд на Немигу, но слуга, похоже, был удивлен не меньше моего. Жестом я велел ему выйти. Встал с лавки, обошел стоящую в позорной позе женщину. Когда я оказался сзади и она услышала, как позади нее скрипнули половицы, то поспешно расставила колени еще шире, и старательно вскинула голую попу кверху. Ягодицы были покрыты струпьями и шрамами — как старыми, засохшими, так и совсем еще свежими.
— Тебя пороли? — спросил я, продолжая стоять сзади.
Попа женщины вздрогнула, бедра напряглись.
— Да, мой господин, — послышался чуть слышный ответ. Рогнеда не смела оборачиваться. И отвечала на мои вопросы, по-прежнему уткнувшись лицом в пол перед собой и услужливо подставив раздвинутые оголенные бедра.
— Кто тебя порол?
— Жеривол, мой господин, — прошелестела бывшая полоцкая княжна. — Он забрал меня из дома боярина Блуда уже много дней назад.
— Он владел тобой?
— Да, мой господин. Жеривол брал меня каждую ночь и обязательно порол при этом. До того, как овладевал мной, а затем — после. Прости меня, мой господин, я ничего не могла сделать.
Рогнеда развернулась и подползла ко мне, уткнувшись теперь лицом в носки моих яловых сапог.
Она дрожала всем телом, как побитая собака, которая боится получить еще…
— Ты ведь сам отдал меня Блуду, — виновато бормотала она едва ли не в забытье от охватившего ее страха. — А Блуд отдал меня своим псарям и конюхам, и в его доме я должна была служить им. А потом за мной пришел Жеривол и объявил, что отныне я буду жить у него.
Я отошел на шаг назад, и Рогнеда сделала попытку ползти за мной.
— Оставайся на месте, — выдавил я из себя, а сам отошел к окну, чтобы не видеть удручающего зрелища. Нервно сцепив за спиной руки, я почувствовал, как они вспотели. Да что там руки — я весь покрылся потом от волнения.
«Да уж, — сказал я себе, пытаясь успокоиться. — Милые люди, что и говорить. Сначала над ней глумился Вольдемар-Владимир, затем Блуд не нашел ничего лучше, чем отдать ее на потеху псарям и конюхам. Спас ей жизнь, но не спас ее как человека. Видимо, после того, как Рогнеду сделал своей наложницей Вольдемар, она уже перестала считаться человеком. Так? Видимо, так. А потом еще этот Жеривол. Хорошие добрые люди, хорошее доброе время. Ну и в эпоху меня забросили!»
Страх Рогнеды был мне понятен. Ее так долго мучили и унижали, что сумели общими усилиями окончательно превратить в забитое испуганное животное. К тому же самым страшным ее мучителем был Вольдемар, а сейчас она ведь была как раз с ним. Эта несчастная, как и все прочие, считала меня тем самым чудовищем…
Надо сказать, что ничего подобного мне прежде видеть не доводилось. Конечно, положение женщины здесь было совсем не таким, как в моем мире двадцать первого века. У многих состоятельных людей тут было по нескольку жен и наложниц. Что говорить, у меня, князя, ведь тоже. Женщины зачастую переходили из рук в руки, и об их чувствах никто особо не задумывался. Женщина, будь то жена или наложница, считалась собственностью владевшего ею мужчины.
Но любое общество, даже не слишком развитое, соблюдает свои нравственные обычаи. Как бы мало прав женщина ни имела, она все же чья-то дочь и чья-то мать, сестра. Никакого целенаправленного издевательства над женщинами здесь не было. Пусть даже она рабыня, но и над рабами издеваться было не принято, считалось неблагородным и осуждалось.
Видимо, в случае с Рогнедой все сложилось исключительно неудачно для нее. И главным виновником в ее судьбе был мой предшественник Вольдемар.
А что мог я сделать сейчас? Конечно, у меня было чем гордиться: как-никак я все же спас Рогнеду от смерти на жертвеннике под ножом Жеривола. Ах, кстати, этот Жеривол — не пора ли уже с ним разобраться?
Впрочем, об этом потом. Что же делать с Рогнедой?
— Я беременна, — простонала женщина, не разгибая спины.
— Встань на ноги, — наконец-то догадался сказать я. — Больше ты не должна ползать по полу. Ни передо мной, ни перед кем-либо еще. Вспомни о том, что ты — княжеская дочь. Что бы с тобой ни случилось, этого у тебя никто отнять не может. Ведь правда?
Княжна поднялась и выпрямилась, опустив подол. Потом посмотрела на меня глазами, полными изумления. Это ли князь Владимир, который причинил ей столько горя и ужаса? Тот ли это человек? И что он теперь задумал?
Мысли метались в голове несчастной женщины, но лицо оставалось спокойным, и лишь яростный взгляд обжигал меня.
— От кого ты беременна?
— От Жеривола, — коротко бросила Рогнеда в ответ, будто выплюнула это имя.
Видимо, мой предшественник, а за ним Жеривол знали, что делали, унижая эту женщину — только так можно было сломать ее. Стоило ей разогнуть спину и выпрямиться, как преображение жалкой рабыни в опальную полоцкую княжну стало стремительным. Рогнеда буквально испепеляла меня глазами…
Мне нужно было принять какое-то решение насчет ее судьбы, но я понимал: это далеко не самое сложное решение из тех, что мне предстоит принять в ближайшее время.
Ничего объяснять Рогнеде я не стал, не счел нужным. Незачем ей знать, кто я такой на самом деле. Да она и не поверит, так что не стоит стараться. К тому же какая ей разница? Ее волнует собственная судьба.
— Ты станешь моей наложницей и останешься в этом доме, — сказал я твердо. — Трогать я тебя не собираюсь, не беспокойся. Просто здесь ты будешь в безопасности и сможешь спокойно выносить ребенка. А потом я подумаю, как быть. — Затем добавил: — Не говори никому, что ребенок от Жеривола. Женщины будут у тебя спрашивать. Они любопытны. Но ты скажи им, что ребенок будет от меня. В конце концов, должен же я нести какую-то ответственность, — пробормотал я в конце своей короткой речи.
Наверное, последних слов княжна не поняла, но первые слова ее снова потрясли: определенно у нее сегодня был день удивлений…
— Ребенок не может быть твоим, — вдруг сказала Рогнеда. — Ты же был в походе и только вчера вернулся. Женщины умеют понимать сроки.
Босая, многократно выпоротая и изнасилованная, в старом холщовом платье, полоцкая княжна стояла передо мной, и в каждом слове ее, в каждом взгляде, в каждом мимолетном движении головы ощущались надменность и презрение. Не только по отношению ко мне — ее внезапно переменившемуся мучителю и обидчику. Нет, тут было нечто прирожденное, княжеское, воспитанное в тереме полоцкого властителя Рогвольда.
Еще несколько фраз, еще полчаса нормального разговора, и она станет повелевать!
«Нет, — невольно подумал я. — Это определенно не мой тип. Издеваться над ней мне неинтересно, но и приближаться к ней я тоже не хочу. Мне нравятся совсем другие женщины. Эх, где же теперь моя Любава-Сероглазка?»
Я с тоской взглянул на преобразившуюся княжну и ответил равнодушно:
— Я разрешил тебе сказать, что ребенок от меня. Впрочем, можешь говорить все, что пожелаешь — это твое дело, а не мое. Теперь иди, спустись вниз и позови Немигу.
Слуга был потрясен, когда я объявил о том, что включаю Рогнеду в число своих наложниц. Он глядел на меня, разинув рот, и не мог ничего понять. Князь сошел с ума? В какое-то мгновение он, словно захлебнувшись, вдруг издал какие-то булькающие горловые звуки. Видимо, хотел напомнить мне о том, что Рогнеда уже жила девкой в доме у Блуда, а затем обслуживала Жеривола…
Впрочем, придворные во все века умели затыкать себе рты и не говорить сгоряча лишнего. Судьба тех, кто этого не умеет, печальна.
— Позаботься о том, чтобы другие женщины относились к ней хорошо и чтобы у княжны Рогнеды было все необходимое.
Немига кивнул, внимательно глядя на меня и силясь понять, чего на самом деле желает всесильный и грозный князь. Как опытный слуга, он знал, что не все говорится прямыми словами. Более того, слова повеления могут прямо противоречить тому, что на самом деле приказывает князь. И горе тому, кто этого не угадает…
— Она беременна, — добавил я и легкомысленно щелкнул пальцами. — Может быть, даже от меня… Пусть она выносит и родит ребенка. Скажи дружинникам, что князь не велел трогать Рогнеду. Пусть довольствуются всеми другими женщинами.
Немига понимающе осклабился и снова кивнул. На его лице отразилось удовлетворение: ему показалось, что он начал понимать происходящее. Бывают же разные причуды у князей…
Но мне пришлось снова и уже окончательно ошеломить слугу.
— И еще, — строго сказал я. — Проследи, чтобы Рогнеда никогда не входила сюда и вообще не показывалась мне на глаза. Пока не родит, я не желаю ее видеть.
От Канателеня мне довелось узнать о печальной судьбе войска, высланного Вольдемаром из Киева почти сразу после захвата столицы. Юный воин стоял передо мной, и весь его внешний вид свидетельствовал о том, что парню и его товарищам по походу пришлось несладко. Правая рука Канателеня висела плетью и не двигалась, а один глаз был выбит, так что на его месте зияла ярко-розовая дыра. Лицо его было отекшим, но это, скорее всего, из-за долгого сидения под замком в ожидании казни.
Изгнанные из Киева воины на стругах спустились вниз по рекам до самого моря. В пути они не терпели ни в чем нужды, потому что селений по берегам было много, а грабить и убивать мирных крестьян воинство научилось еще во время похода с Вольдемаром. Разбой и бесчинства продолжались до того самого часа, когда струги вышли в открытое море. Старшим объявил себя хорошо знакомый мне Вяргис. Когда Канателень сообщил об этом, я хмыкнул — властолюбие и суровый нрав старого воина были мне знакомы. Ему все-таки под конец жизни удалось стать военачальником.
Правда, командовать воинством Вяргису пришлось недолго. Он прежде участвовал в набегах скандинавов на городки по побережью Черного моря, так что объявил своим товарищам, что именно этим они теперь и займутся.
Можно представить себе, какой ужас и разграбление совершили бы отчаянные головорезы, если бы не силы природы. Налетела буря, поднялась большая волна, и предназначенные для плавания по рекам струги стали смертельно опасными. Их заливало водой, раскачивало, и никто не знал, что делать. Устрашающие деревянные идолы на носах кораблей не помогли — языческие боги оказались бессильны перед лицом разбушевавшейся стихии.
— Нас выбросило на берег возле самого города, — рассказывал Канателень, поеживаясь от тяжелых воспоминаний. — Не успели мы выскочить, как суда разбило волной о камни. Многие утонули, но худшее ждало нас впереди. Мы ничего не могли сделать против бури, князь.
Стоявший передо мной Канателень даже казался удивленным, что они с товарищами не сумели совладать с морем. Мне оставалось только вздохнуть и покачать головой. Плавание по морю — опасная штука: если в двадцать первом веке начиненный электроникой лайнер «Коста Конкордия» выбросило на скалы и разбило волной, то что уж говорить о жалких суденышках, сколоченных для плавания по Волхову…
Приморский город, обнесенный каменными стенами, назывался Корсунь — по-гречески Херсонес Таврический.
Людям этого мира можно отказать во многом, но только не в отсутствии храбрости. Они жестоки, безрассудны и кровожадны, однако в безрассудстве и жажде наживы крылась своеобразная сила.
Едва горстка спасшихся с разбитых стругов воинов собралась на каменистом берегу под стенами незнакомого греческого города, как Вяргис тотчас же объявил недрогнувшим голосом, что они возьмут этот город приступом и, вырезав всех жителей, разграбят его дочиста.
Воинов спаслось человек сто, они дрожали от холода и были мокры до нитки, но сжимали в руках оружие и не сомневались — им все удастся, они всех убьют и разбогатеют.
А почему бы нет? Спустя всего несколько столетий Кортес с кучкой измученных, больных и оборванных солдат сумел покорить громадные царства индейцев в Южной Америке. Несколько десятков людей с маломощными аркебузами и зазубренными саблями поставили на колени миллионные империи…
Но Вяргису не повезло так, как Кортесу. Городские ворота открылись, и на спасшихся из моря людей налетела на сытых лошадях лихая греческая конница. Византийцы были хорошими воинами, а город Херсонес, находящийся в Крыму и постоянно подвергавшийся набегам степняков, научился оборонять себя.
Кого не убили, взяли в плен и обратили в рабов. Наиболее крепких отправили гребцами на военные и торговые галеры, бороздившие все Черное и Средиземное море. Это было самым тяжелым из возможного. Гребца приковывали за ногу цепью к скамейке, и он оставался прикованным до самой своей смерти. Впрочем, смерть обычно не медлила: тяжелая работа, бич надсмотрщика, скудное питание и палящее южное солнце — разве этого мало для того, чтобы свести в могилу самого сильного и здорового человека. Правда, о могиле это я зря сказал — тела умерших рабов попросту выбрасывали в море.
Канателеню здорово повезло — в бою ему разрубили плечо. Рана потом зажила, но рука повисла навсегда, и это спасло жизнь. Кроме плеча, парню еще и выбили глаз, но отсутствие глаза его бы как раз не спасло: слепой гребец — это даже лучше, чем зрячий, — в любом случае не убежит…
По воскресным дням в Херсонесе устраивался базар. Селяне из окрестных деревень привозили свои продукты, мирные степняки пригоняли на продажу коней, овец, баранов. Горожане, утомленные утренним воскресным богослужением, ходили по базару и приценивались к товарам. А в центре рыночной площади, прямо перед кафедральным собором, располагались торговцы рабами.
Именно сюда и пригнали тех из захваченных пленников, которые не годились для продажи на императорский флот. Канателеня купил священник по имени Анастат — немолодой уже человек, которому требовалась помощь по хозяйству. А однорукого и одноглазого варвара-разбойника продавали задешево.
— Вот от него я и сбежал, — закончил Канателень свой рассказ. Он стоял передо мной, щурясь от солнечного света, бившего прямо через оконце ему в лицо, и переминаясь с ноги на ногу. Вид у парня был изможденный и нерадостный. Еще бы, едва оказался он в Киеве, как схватила стража и посадила под замок. А вчера вообще чуть было не принесли в жертву богам — было отчего Канателеню плохо выглядеть.
— Жрец сказал, что я бродяга и меня нужно принести в жертву Перуну, — с обидой пояснил Канателень. — А ведь жрец шел с нами вместе в походе сюда. Он помнит меня, я был хорошим воином в твоем войске, князь.
Он произнес это и с затаенной укоризной посмотрел на меня. Ведь в его глазах я был куда виновнее, чем Жеривол, — это князь Вольдемар предал своих бывших боевых товарищей и выгнал их из Киева. Это он, то есть в глазах Канателеня — я, превратил их в бродяг…
— Зачем ты бежал? — спросил я. — Почему ты бежал? Священник плохо с тобой обращался?
— Священник кормил меня хорошо, — ответил беглец. — Он даже не бил меня, и не пытался. Правда, я и не позволил бы ему этого. Я — воин, а не домашний раб. И работа не была особенно тяжелой: ходить за скотиной — это я умею.
Все дело оказалось в том, что Анастат хотел обратить своего нового раба в христианство, окрестить его. Старику казалось, видимо, что это его долг перед купленным язычником.
— Он рассказывал мне о христианском боге, — пояснил Канателень. — О том, что его распяли на кресте и что он теперь может дать вечную жизнь каждому человеку, если тот примет крещение.
— И что же ты?
— Нет, — отрицательно покачал головой Канателень, и на лице его отразилась угрюмая решительность. — Я не предатель своего народа. Принять веру чужого народа значит предать свой.
— А тебя разве не тронула эта история? — поинтересовался я. — Ну, та история, которую рассказал тебе священник. Ведь тот человек по имени Христос отдал свою жизнь за то, чтобы ты мог иметь вечную жизнь. Разве поступок этого человека-бога не заслуживает уважения и благодарности?
Канателень усмехнулся и окинул меня понимающим взглядом.
— Ты проверяешь меня, князь, — сказал он. — Всем известна твоя преданность нашим древним богам. Ты всегда любил жертвоприношения им, ты всегда чтил наши священные рощи. Ты хочешь проверить меня. Но нет, я не поддался на уговоры священника. Это вообще странная вера, князь. Христиане приносят жертвы богу, который оказался настолько слабым и жалким, что позволил себя убить. Какой же это бог?
Я слушал рассуждения Канателеня и думал о том, что сказал мне при прощании Тюштя и о чем говорил покойный Блуд — мне предстоит крестить Русь. Тяжеленько это будет! По здешним понятиям, по понятиям большинства людей принять христианство значит предать свою родину, старых богов, привычный уклад жизни, уклад мыслей. Это предательство своего народа, как твердо заявил стоящий передо мной простой воин. И так думают почти все!
— Ты убежал из-за этого? — уточнил я, и парень кивнул. Ну да, я правильно его понял с самого начала. Не все так просто.
— А зачем ты оказался в Киеве? Если ты идешь на свою родину, в северные леса, то незачем было делать такой крюк.
Канателень потупился. Мне пришло в голову, что он уже целый час стоит на ногах, а я даже не предложил ему сесть. Быстро же я освоился со своим положением князя! Вот так оно обычно и происходит. Был человек как человек, а стоило втянуться во власть — и на тебе, откуда-то барство взялось, неуважение к людям. Я усмехнулся своим демократическим мыслям и жестом предложил парню сесть на пол передо мной. Он отказался, испуганно помотав головой.
Ну да, он же помнит того князя Владимира, которого знал. При нем сидеть страшно, да и стоять, впрочем, тоже…
— Я искал человека, — пробормотал мой пленник. — Мне нужно найти одного человека. Я обещал…
— Какого человека?
— Помнишь, князь, к нашей дружине прибился бродячий человек — то ли волхв, то ли еще кто. Он называл себя лекарем, но никаких целебных трав не знал и отваров не делал. Правда, раны он лечил хорошо.
Боже мой, этот парень шел ко мне! Но зачем Канателень искал меня?
Я был потрясен, хоть постарался не подать виду. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы успокоиться. Следовало быть осторожным.
— Зачем тебе этот странный человек? — стараясь придать голосу небрежность, спросил я.
Канателень смутился еще больше и опустил глаза к полу.
— Меня попросила одна девушка, — сказал он. — Она попала в рабство вместе со мной. Теперь она в Херсонесе, а когда узнала, что я собираюсь бежать, то попросила меня найти в Киеве этого волхва-лекаря.
— Ты нашел его?
Парень сокрушенно качнул головой, и длинные пряди слипшихся волос упали ему на лицо.
Странно, что он не узнает меня? А что тут странного? С той минуты, когда Блуд вывел меня из своего терема в первый раз в качестве князя киевского, подмены не заметил ни один человек. Это естественно: кому может прийти в голову такое? То загадочное Нечто, что забросило меня в этот мир, уж позаботилось о том, чтобы наше сходство с подлинным Владимиром было полным…
— Я ходил и всюду спрашивал о нем, но никто не знал. А потом меня схватили и посадили под замок.
Канателень поднял на меня глаза и посмотрел искательно.
— Разве это справедливо, великий князь? Ведь я честно служил тебе…
— Может быть, я отпущу тебя, — сказал я. — Но сначала расскажи мне об этой девушке. Как ее зовут? Ты ее любишь? Почему она интересуется тем странным знахарем? И что она просила тебя передать ему?
Любава была продана на рынке вместе с Канателенем тому же самому священнику Анастату. Парня он купил для того, чтобы тот ухаживал за домашним скотом, а девушку для ведения хозяйства.
— А еще для чего? — спросил я, и сердце мое замерло. Ведь я знал, как красива и притягательна Любава. Может быть, старый сладострастник взял ее себе в любовницы и теперь моя Сероглазка ублажает какого-то престарелого Анастата?
— Нет, князь, — покачал головой Канателень. — Анастат пожилой человек, он вдовец и не нуждается в женских ласках. Он говорил мне, что это потому, что бог Христос ему запрещает, что спать с женщиной — это очень плохо. Я, конечно, ему не поверил. Что за ерунда? Просто старик уже слаб.
— А ты? Ты с ней спал? — нетерпеливо спросил я. — Ты-то ведь не старый человек. А?
Парень удивленно посмотрел на меня, и на какую-то долю секунды в его глазах мелькнуло подозрение. Действительно, странно. Какое дело великому киевскому князю до того, спал ли какой-то воин с какой-то девушкой?
«Нужно быть осторожнее, — одернул я сам себя. — Глупо было бы вызвать подозрения».
— Я не спал с ней, — пожал плечами мой пленник. — Она очень красивая, князь, очень. Я спал бы с ней охотно, но она не согласилась и сказала, что любит этого странного волхва-лекаря. Просила не трогать ее. И мне пришлось спать с ключницей, а она старая и костлявая, возрастом мне в матери годится. А уж до чего падкая до ночных утех — не передать тебе, князь. Видел бы ты ее, сразу бы понял, как тяжело мне было с этой старой каргой. Да что поделаешь…
Мне пришлось терпеливо выслушать про старую похотливую даму в доме священника. Уж если князь интересуется всякими глупостями, то нужно было сыграть роль до конца…
Заговорив о ключнице, Канателень увлекся и долго не мог остановиться — все жаловался. Видно, костлявая старуха сильно его достала.
— А что Любава просила передать тому лекарю? — наконец, не выдержав, спросил я. — Зачем ты его искал?
— Да ничего особенного, — ответил Канателень. — Любава просила просто сказать ему, где она находится. На всякий случай. Наверное, она надеется, что он разыщет ее, приедет в Херсонес и выкупит ее из рабства. — Он усмехнулся и печально добавил: — Но это вряд ли случится, даже если бы я нашел этого знахаря. Откуда у него деньги? Он же не купец и не боярин. Чтобы выкупить у греков рабыню, нужно быть богатым человеком. Я и сам бы ее выкупил, но не смогу никогда.
— Видно, ты любишь эту девушку, — заметил я, но Канателень проигнорировал мои слова. Судя по всему, он дорожил своим чувством и не хотел распространяться о нем даже с князем. В чем-то этот парень был болтлив, но, когда коснулось его чувства к Любаве, сразу примолк.
Да, уж мне ли было его не понять?
Что ж, теперь исполнилась моя мечта: я узнал, что случилось с Любавой и где она находится. Дело оставалось за малым — прийти и забрать ее. Легче сказать, чем сделать такое.
Из школьных уроков географии я довольно хорошо представлял себе, как далеко от Киева находится полуостров Крым. В десятом веке он не был ближе, чем в двадцать первом…
Но недаром ведь Тюштя — Василий Иванович говорил мне на прощание в Священной роще, что я должен непременно пойти походом на Корсунь? Он говорил о том, что, согласно истории, князь Владимир взял приступом Корсунь, а потом там крестился. Что ж, как выяснялось, Василий Иванович оказался прав — он знал историю крещения Руси куда лучше, чем я…
— Куда ты собираешься отправиться, если я отпущу тебя? — спросил я Канателеня.
Тот неопределенно пожал плечами и ответил:
— Думал к себе домой вернуться. Дома родители остались, если живы до сих пор.
— А что ты будешь делать дома? Руки у тебя считай, что нет. Глаза — тоже. Ты не можешь пахать землю, не можешь ходить на охоту…
— Могу ходить за скотом, — оживился пленник. — У священника в доме я хорошо с этим справлялся.
— Много ли скота у твоего отца?
Парень мгновенно сник. Конечно, мало. Откуда у финского землепашца в деревушке на берегу Оки будет много скота? Там же не привольные крымские степи, как в Корсуни.
Я встал с лавки, чтобы размять ноги, и подошел к оконцу. Внизу во дворе слышался шум. Была середина дня, несмотря на осень, солнце светило вовсю, и много народу высыпало из дома и прилегающих построек. Тут были мои дружинники, женщины-наложницы и поварихи, слуги и прочий люд, оказавшийся по делу и без дела на княжеском дворе. Сейчас там царило оживленное веселье: кто-то из работников неловко распахнул дверцу курятника, и куры разбежались по всему двору. Они бешено метались из стороны в сторону, а несколько дружинников, томящихся от безделья, пытались ловить их под смех и одобрительные крики столпившихся зрителей.
— Знаешь что, — после недолгого раздумия обернулся я к Канателеню, — незачем тебе торопиться домой. Никто тебя там наверняка не ждет и никому ты в деревне не нужен без руки и без глаза. Пойди в дом к воеводе Свенельду и скажи, чтобы он взял тебя к себе. Я решил, что ты нам еще пригодишься.
Парень недоверчиво взглянул на меня. Видно, князь киевский действительно стал немного не в себе. Кому нужен калека?
— Пойди, — повторил я. — Ты ведь хорошо знаешь теперь дорогу в Корсунь? Туда вы плыли на стругах, а обратно ты пробирался пешком. Ведь так? А если так, то ты пригодишься нам во время похода. Нам наверняка понадобится надежный проводник.
Высоко над Днепром, на круче, где привольно гулял ветер, принося запахи окрестных лесов и полей, был разложен погребальный костер. Поленья складывались крест-накрест, чтобы обеспечивался свободный доступ воздуха и огонь хорошо горел. Получившиеся квадраты прокладывались сухими ветками, присохшими лапами хвойных деревьев. Сам костер был высотой два с лишним метра, а наверху лежало тело боярина Блуда, наряженное в самую лучшую соболью шубу, в такую же шапку. Рядом была положена острая секира на длинной рукоятке: как говорили, Блуд в молодости любил сражаться именно этим оружием.
При всем желании мне не слишком верилось в то, что Блуд когда-либо вообще любил сражаться. Этот человек был прирожденным политиком, дипломатом. Можно сказать, что он был интеллектуалом, хоть слово это вряд ли применимо к стране, где не знают грамоты. Но все же, пожалуй, можно сказать, что Блуд был умником. А такие во все века не любят размахивать оружием…
Народу на погребение сошлось довольно много — Блуда знали все в Киеве. Да и всю прошлую ночь народ с опаской обходил стороной дом умершего боярина: оттуда явственно доносились душераздирающие крики и женские рыдания — это Жеривол с другими жрецами душили жен, наложниц и любимых рабов покойного.
Всего задушили шестнадцать человек: одиннадцать женщин и пять мужчин. Среди женщин была как самая старая жена Блуда, с которой он прожил много лет, так и самая молодая — совсем почти еще девочка. Блуд женился на ней всего год назад. Жены и наложницы должны были ублажать боярина в царстве мертвых, а задушенные слуги — исполнять его повеления.
Помешать всему этому ужасу я никак не мог. Так было принято, таковы были обычаи, и запретить погребать Блуда вместе с его домашними было бы с моей стороны явным неуважением к покойному.
Тела убитых были также обряжены в лучшие, самые дорогие одежды. На женщинах — шитые золотой нитью наряды, привезенные из Византии, украшенные жемчугом кокошники дивной красоты. Тяжелые серьги из золота и серебра, мониста, бусы скрывали черные следы пальцев жестоких рук жрецов, которые душили несчастных прошлой ночью…
Трупы были сложены в две волокуши, на которых их и привезли из дома Блуда, где они жили и который стал их домом смерти. В соседних, стоявших рядом волокушах было привезено все необходимое для тризны.
Зажигать погребальный костер должен был самый старший из присутствующих. Старше князя киевского тут никого не было, так что именно мне торжествующий и исполненный важности от собственной миссии Жеривол вручил горящий факел.
Держа факел перед собой, я шагнул вперед и поднес пламя к сухим веткам, лежавшим с краю. Они занялись, затрещали, а затем огонек пополз вверх, и вскоре костер разгорелся.
Отступив назад, чтобы не опалило огнем, я услышал, как Жеривол пронзительным голосом закричал хвалу богам. Он просил Перуна, Чернобога, Мокошь и всех остальных не заграждать умершему боярину путь в край изобилия и богатства, куда он теперь направляется.
Вслед за Жериволом закричали остальные жрецы. Каждый из них громко перечислял заслуги покойного, восхвалял его, как бы представляя богам этого человека, рекомендуя его.
Когда костер разгорелся на славу и огненные языки стали лизать тело Блуда, жрецы подтащили волокуши и принялись кидать в огонь трупы задушенных блудовых домочадцев. Теперь жрецы уже не кричали, стояла тишина, нарушаемая только ревом пламени, все сильнее раздуваемого налетевшим с Днепра свежим ветром.
Каждое тело вынимали из волокуши и громко называли по имени. Затем брали за руки, за ноги и, раскачав, кидали в пылающий костер.
— Малуша, любимая жена боярина Блуда! — кричали жрецы, раскачивая тело, обряженное в дорогие сверкающие наряды.
— Лупята, постельничий боярина Блуда! — и следующее тело летело в огонь.
Все эти люди еще вчера были живыми, они надеялись на чудо — на то, что страшная участь минует их. Но кто же мог надеяться на жалость, если речь шла о древних обычаях, о заветах седой старины? В особенности если обычаями и седой стариной заправлял Жеривол с подручными жрецами?
«Интересно, они изнасиловали женщин перед тем, как задушить?» — вдруг пришла мне в голову совершенно несвоевременная мысль.
Мысль эту я тотчас попытался отогнать, но она упорно возвращалась, как только я видел масленисто блестевшие от пота накачанные торсы жрецов, их выражения лиц — смесь благоговения и сладострастия.
А впрочем, какая мне разница? Что думать о той вакханалии, том несказанном ужасе, который царил прошлой ночью в доме умершего боярина? В доме, где оставались лишь запертые обреченные жертвы и их убийцы, знавшие заранее о своей безнаказанности?
Да что там безнаказанности: жрецы ведь были убеждены в том, что творят священное дело, исполняют старинные обычаи, угождают богам.
Послышался сильный запах горящей человеческой плоти — все трупы уже находились в огне. Некоторые тела от сильного жара зашевелились — мышцы стали непроизвольно сокращаться.
Тело молоденькой наложницы Блуда, которую бросили в огонь последней, вдруг дернулось и резко село. Голова в обгоревшем кокошнике, лицо с выгоревшими глазницами — девушка будто собралась встать и идти на нас прямо из пылающего костра.
Горящие дрова рухнули, рассыпавшись снопами искр. Столпившиеся вокруг люди отступили. Я отвернулся. В конце концов, если князь и обязан присутствовать при чем-то, то вовсе не обязан смотреть до конца.
Я смотрел на Днепр, который далеко внизу нес свои воды на юг, и думал о том, как вскоре мне предстоит плыть туда же — на Корсунь-Херсонес. Как удачно все сложилось: один к одному, словно в пазле. Сначала Тюштя сообщил, что мне предстоит взять Корсунь и крестить Русь, а потом как будто специально появился Канателень с известием о том, что Любава жива. Жива и ждет меня, потому что иначе зачем было бы ей просить финского парня найти меня в Киеве…
Жаль, что рядом со мной больше нет Блуда — без него будет трудновато. Легко сказать — крестить Русь. Попробуй сделай это — и будешь иметь дело вот с теми людьми. Оглянись и посмотри на них, Владимир. Взгляни, как радостно и с готовностью они служат старинным языческим богам. Посмотри на то, как спокойно и с чувством важности совершаемого приносят они человеческие жертвы. На их образ жизни, на грабежи и насилие любого сильного над любым слабым, которым буквально пропитана здешняя жизнь.
А представь себе, как ты придешь к этим людям и скажешь им, что отныне они будут христианами. Да они разорвут тебя на месте! Разорвут и будут считать, что очень правильно сделали. Потому что ты тем самым нарушишь их жизнь, построенную по старинным обычаям, по заветам отцов. Ты будешь изменником и предателем родины!
Впрочем, другого пути у меня все равно не было. Я заброшен в этот мир самым бесцеремонным образом, и теперь уже совершенно ясно, в чем мое предназначение. А раз так — нужно действовать, идти вперед. Что за сила меня привела сюда, я не знал, но если она сделала это, то пусть позаботится и о том, чтобы я справился с возложенной на меня миссией.
Когда костер догорел, на что потребовалось часа полтора, жрецы разровняли пепелище, раскидали головешки в стороны, а кости скелетов и треснувшие от жара черепа сгребли в одну кучу посередине. Вокруг этой груды останков и должна была совершаться тризна.
Из волокуш выгрузили привезенную снедь — копченое мясо, копченую и жареную рыбу, вареные овощи. Выгрузили также деревянные жбаны с темным пивом, густым хмельным медом и кувшины с греческим вином.
Из здешних напитков мне нравилось только вино — импортный продукт. Мед был слишком сладким и напоминал по вкусу дешевый портвейн, а пить пиво, пусть даже самое хорошее и натуральное, — верный путь к простатиту. Простатит и в двадцать первом веке — крайне неприятная штука, а в десятом от этого заболевания полезешь на ближайшее дерево, да поздно будет…
Правда, особенно задумываться о здоровье в десятом веке вообще не приходилось. Имелось слишком много факторов, явно и сильно вредящих здоровью, с которыми просто ничего нельзя было поделать. Взять одни только красители для одежды. Человек двадцать первого века, поносивший такую одежду, помер бы от отравления и аллергии. Это уж не говоря о свинцовой посуде…
Перед началом священнодействия все по очереди подошли к куче сгоревших человеческих останков, и каждый, взяв в руку горсть пепла и золы, вымазал себе лицо. Некоторые мазали старательно, так что лица стали совсем черными, а другие лишь проводили пальцами по лицу сверху вниз. Вымазать себе лицо пеплом покойного означало выразить скорбь по нему.
Тризна началась с молитвы богам. Жеривол снова оказался в центре внимания. На этот раз он красной охрой раскрасил свое лицо. Багровые полосы шли от носа вниз по углам рта, и вместе с насупленными бровями лицо верховного жреца напоминало зловещую маску.
Жеривол нараспев рассказывал о жизни, прожитой умершим боярином, в особенности напирая на то, как Блуд чтил богов и старался услужить им. Слушали жреца уже не очень внимательно, потому что проголодавшиеся люди смотрели на пищу и питье. Холод отступил — мы расположились фактически на месте костровища, так что от разогретой земли поднимался теплый воздух.
На тризне полагалось много есть и пить, так что съестного тут было в изобилии. Память покойного нужно почтить неумеренными возлияниями и обжорством. Мне вспомнился сохранившийся обычай поминовения усопшего на кладбище, благополучно доживший до двадцать первого столетия.
Когда я был маленьким, мы с мамой ходили на могилку бабушки с дедушкой, и когда попадали на воскресный день поминовения усопших, я всегда замечал группы людей, которые выпивали и закусывали на могилах родственников. Языческое слово «тризна» не сохранилось, но обычай пить и есть на могиле сохранился, пройдя века.
Гости, справлявшие тризну, скоро сильно опьянели. Многие запели песни, посвященные умершим. Пели их хором, взявшись за руки и раскачиваясь взад-вперед. Я смотрел на измазанные черным пеплом лица дружинников и бояр, на красную охру, украшавшую физиономию Жеривола, и старался как мог подбодрить себя — зрелище было устрашающим.
Песни на тризне были веселые. В них говорилось о том, что Блуд славно пожил, был храбрым и удачливым. Говорилось о том, что он убил много врагов и оплодотворил много женщин, и из чресл его вышло множество будущих воинов, каждый из которых прославит имя Блуда. А еще о том, что теперь боги будут увеселять умершего боярина, и он получит в будущей жизни еще больше хмельного меда и женщин…
Я успел хорошо узнать Блуда и сильно сомневался в том, что обилие выпивки и возможность менять женщин как перчатки могла бы его сильно заинтересовать. Блуд намного опередил свое время, оттого мне и было так тяжело и тревожно остаться без него.
Когда тризна закончилась и ветер разнес над Днепром пепел, оставшийся от тел Блуда и других сожженных на погребальном костре, я отправился в терем, сопровождаемый толпой сильно подгулявших дружинников. Путь нам освещали факелами, однако слуги тоже сильно напились и постоянно роняли факелы на землю.
— А что делать с тем, с оставшимся? — спросил у меня Немига, когда я остался у себя на втором этаже один. Сославшись на усталость и опьянение, я отказался участвовать в выборе себе женщины на ночь, так что мне предстояло побыть в одиночестве. Хотелось обдумать свои будущие действия, хотя голова была дурная — вместе со всеми я выпил немало, уклониться было немыслимо.
— С кем? — тупо переспросил я, решив, что Немига тоже пьян и заговаривается.
— Ну, с третьим пленником, — пояснил тот. — Рогнеду ты взял себе в наложницы. Беглого раба ты отпустил и отправил жить к воеводе. А что делать с третьим? Он ждет своей участи.
Ах да, там же был и третий пленник… Как это я забыл? Рогнеда и Канателень меня интересовали, ими я и занялся. А третьего не знал, вот он и вылетел у меня из головы.
«Вот как быстро становишься настоящим князем и забываешь о простых людях, — подумал я и рассмеялся этой мысли. — Действительно, я повел себя как настоящий князь. А ведь бедняга все это время сидит в амбаре под стражей и гадает — казнят его или нет. А если казнят, то насколько страшной будет его смерть…»
— Что с ним делать? — задумчиво переспросил я. — Наверное, его нужно казнить. Причем немедленно.
В лице Немиги ничего не изменилось. Не дрогнула ни одна черточка, он остался спокоен, как прежде. Так спокоен, словно я только что высказал суждение о завтрашней погоде.
— Хорошо, князь, — ровным голосом сказал он. — Я распоряжусь, чтобы его сейчас же казнили.
Он чуть помедлил и, уже отворачиваясь, чтобы уйти, проронил:
— Хотя все уже, наверное, спят или развлекаются с женщинами. Придется мне сделать это самому, я почти не пил сегодня, и рука твердая.
— Постой, — запротестовал я, опомнившись и внезапно осознав, что сказанное мною глупое слово сейчас же будет исполнено самым серьезным образом. — Постой, Немига! Ты что, всерьез принял? Я пошутил, не надо его казнить прямо сейчас… Знаешь что, приведи этого человека сюда. А то я совсем забыл про него, неловко.
Слуга поклонился и пошел за пленником, а у меня появилась возможность еще раз задуматься о том, как мало стоит здесь человеческая жизнь. Ведь не останови я его, Немига спокойно и буднично сейчас пошел бы и перерезал горло совсем незнакомому и, скорее всего, невинному человеку. Зная нрав жреца Жеривола, я уже почти не сомневался в том, что и третий пленник, предназначавшийся в жертву богам, невиновен точно так же, как невиновны были Рогнеда и Канателень.
Приведенный пленник был совсем юным. Его бледное лицо было чем-то испачкано, и на миг я решил: это оттого, что мальчишка плакал от страха и размазывал слезы по щекам. Из-за ночного времени Немига решил проявить осторожность и не развязал пленника. Тот стоял передо мной со связанными за спиной руками.
В комнате царил полумрак — между мной и пленником горела плошка с фитилем, опущенным в деревянное масло.
— Сколько тебе лет? — спросил я. Потом вспомнил о том, что здесь почти никто не может ответить на такой вопрос — никто не знает счета…
Но парнишка знал.
— Шестнадцать, — ответил он. Как ни странно, под моим взглядом он не опускал глаз. Что бы это значило?
— Как тебя зовут?
— Алексей, — был ответ. Твердый ответ, данный негромким, но решительным голосом.
— Алексей? — недоверчиво уточнил я. — Но это же христианское имя. Ты что — христианин?
Он молча кивнул. Ага, теперь стало понятно, отчего Жеривол захотел принести его в жертву Перуну. Неужели в Киеве еще остались христиане после того, как мой предшественник учинил тут разгром местной церкви?
Алексей оказался сыном казненного священника Иоанна и единственным, судя по всему, выжившим христианином в Киеве.
— Я видел, как казнили твоего отца, — сказал я, и мальчишка ответил мне ненавидящим взглядом.
Конечно, я видел — он сам это знал. Ведь для него я был тем самым исчадием ада — князем Вольдемаром-Владимиром, врагом христиан, который и приказал перебить их всех…
Я позвал Немигу, который сидел за дверью на ступеньках лестницы и, как верный пес, ожидал моих приказаний.
— Развяжи его, — велел я. — Сними веревку. Зачем ты его связал, он же совсем ребенок.
Немига с сомнением покачал головой.
— Ребенок, — повторил он неодобрительно. — Он может быть очень опасен, князь. Ведь он христианин. Разве ты еще не знаешь, он не признался тебе? Ведь он — сын христианского жреца, которого ты приказал казнить.
Мальчишку было очень жалко. Я догадывался, что ему не давали есть и он голоден, как волк. Но просить Немигу принести еды и угощать парнишку здесь было бы полным нарушением обычаев.
Да Алексей наверняка и не стал бы сейчас ничего есть…
— Ты не боишься называть себя христианином? — поинтересовался я. — Знаешь ведь, что теперь в Киеве за это убивают.
Ресницы Алексея, до того опущенные, взметнулись.
— Можешь убить меня, князь, — сказал он. — Ты уже убил моего отца и всю семью. Мне все равно нечего больше жалеть на этой земле. А погибшие за исповедание веры в Христа будут вечно блаженствовать на небесах. Вам, язычникам, этого не понять, потому что вы не знаете истину.
— Ладно, — сказал я после некоторого раздумья. — Знаешь, за последнее время я пересмотрел свои взгляды. Можешь считать, что сейчас перед тобой не тот князь Владимир, который убивал христиан и казнил твоих домашних. Считай, что перед тобой совсем другой человек.
Алексей смотрел на меня молча и только изредка моргал глазами. Он не понимал, что происходит…
— Мне очень жаль, что твой отец и другие родственники и друзья погибли, — добавил я. — Я хотел бы загладить свою вину. Что я могу для тебя сделать?
Что ни говори, а приятно быть повелителем. Если ты плохой человек, то тебе нравится безнаказанно творить зло. Если обычный вроде меня, то приятно быть благодетелем. Но в любом случае неограниченная власть — это самый сильный наркотик в мире.
— Что я могу сделать для тебя? — настойчиво повторил я, но Алексей надолго замолчал.
А что он мог сказать в ответ? Он просто не знал…
Он уже готовился к мученической смерти. Об этом он думал, а вовсе не о том, чего пожелать. Да и что он мог попросить у всемогущего князя? Один, без родных, едва избегнувший мучительной смерти. В городе, который хоть и является родным, но враждебен к нему. Бросить языческий Киев и уехать в христианскую Византию? Но кому он там нужен? Первое, что с ним сделают там, — это обратят в рабство. Не поглядят, что он христианин — там все христиане, и рабы тоже.
Попросить у князя золота? Но золото отберут сразу же, как только он выйдет за ворота княжеского терема. Хорошо, если оставят в живых, но это вряд ли…
Итак, парень молчал. Глаза его из вызывающих сделались растерянными.
Растерян был и я. Не так-то просто сделать добро в этом мире. В каком-то смысле смерть от руки жреца или палача была бы в нынешней ситуации для Алексея самым простым выходом. Мне захотелось сказать ему об этом, но я вовремя сдержался. Уже открыл было рот, чтобы поделиться такой вот веселой мыслью, но потом рот все-таки закрыл.
«Ты — приличный человек, Володя, — сказал я себе. — Ты — московский врач, у тебя высшее образование. Вот и веди себя как приличный человек, а не как киевский князь языческих времен…»
Но что же делать с мальчишкой? Он хочет смерти, но с этим у него всегда успеется.
— Послушай, — сказал я. — А хочешь быть моим слугой? Немига уже пожилой человек и не все может делать. А мне нужен слуга, который всюду будет сопровождать меня, помогать…
А что еще я мог предложить ему? Просто отпустить было немыслимо: беззащитный парнишка стал бы неминуемой жертвой первых встречных. Родственников у него нет, а полиции не существовало. Как и инспекции по делам несовершеннолетних.
Поступить как с Канателенем и отправить жить в дом к Свенельду? Ну, Свенельд-то с его известным пристрастием к молоденьким мальчикам был бы, наверное, совсем даже не против. Юный и пригожий Алеша — это вам не одноглазый и побитый жизнью финский разбойник. Но нет, этого я не сделаю.
Пусть будет при мне. По крайней мере, рядом со мной будет человек, который хотя бы умеет читать и писать. Правда, читать тут нечего.
Все-таки в трезвом виде я не решился бы на такой шаг. Однако под влиянием немалого количества пива и вина, выпитых на тризне, чего только не сделаешь…
— А ты не боишься, князь? — вдруг спросил Алексей, вскинув голову.
— Чего мне бояться? — даже не понял я с первого раза.
— Не боишься, что я захочу отомстить тебе? Ты сделал так много зла, великий князь, что должен опасаться мести.
— Нет, не боюсь, — засмеялся я наивности такого вопроса. — Совсем не боюсь, Алеша. Какой из тебя мститель? Ты же христианин, а христиане не мстят. Разве не так? Христиане прощают своих врагов. В особенности тех, которые искренне покаялись.
— Откуда ты знаешь, князь? — Алексей был ошеломлен моими познаниями. — Ты интересовался христианской верой?
— Скажи лучше, согласен ли ты пойти ко мне в слуги.
Мальчик остается мальчиком в любых обстоятельствах.
— А мне можно будет носить оружие? — неожиданно спросил Алеша. — Если я буду твоим оруженосцем, то можно мне иметь свое оружие?
Ну и дела! А зачем ему оружие, если он христианин? Впрочем, что за глупость пришла мне в голову: он же не свидетель Иеговы — они появятся только в девятнадцатом веке. А нормальный христианин вполне может хоть с мечом…
— Я хочу стать воином, — выпалил Алексей, и его щеки порозовели от волнения. — Ты спросил у меня, князь, что ты можешь для меня сделать. Вот я придумал — я хочу стать воином. Христианским воином. Это ведь можно?
Я призадумался. Конечно, можно быть христианским воином. История полна имен христианских воинов. Только не здесь и не сейчас…
Я сильно устал, и в голове уже шумело нестерпимо. Хотелось завалиться под медвежью шкуру и задать храпака на весь терем — пусть дружинники внизу послушают, как могуче храпит их князь.
— Знаешь что, — примирительно пробормотал я. — Наверное, это потом как-нибудь можно будет устроить. Мы подумаем… Эй, Немига!
Старый слуга тотчас явился, и вид у него был недовольный — Немига хотел спать.
— Вот, — сказал я, укладываясь на шкуру и закрывая слипающиеся глаза. — Этот мальчик по имени Алеша будет моим младшим слугой. Позаботься о нем, он будет тебе помогать. Ясно? А теперь уведи его и уходи сам.
Немига был потрясен моим легкомыслием. На его глазах творилось какое-то кощунство…
— Но он же попович, великий князь, — проговорил старый слуга. — Он же сын христианского попа!
— Вот и отлично, ты все знаешь, — засыпая, ответил я и повернулся на левый бок.
— Так и будем его теперь звать — Алеша Попович.
Зима этого года выдалась очень снежной — глубокие сугробы покрыли улицы Киева. Высота их была такова, что многие дома оказались завалены почти под крышу. Жители расчищали только узкую полосу вдоль улиц, чтобы можно было передвигаться на санях.
Обильный снег всегда радует, потому что все думают о весне: земля хорошо увлажнится и легко будет сеять — появляется надежда на хороший урожай. От морозов замерз Днепр, и на время прекратилась торговля — река была единственной транспортной артерией, по которой доставлялись на судах товары. В другие времена года днепровская пристань была вся заставлена кораблями, на которых привозилась в Киев всякая всячина и на которых отсюда отправлялись товары на юг — к берегам Черного моря, откуда велась торговля с Царьградом и другими греческими городами.
Единственным развлечением в зимние месяцы была охота. Этим занимались все жители, но княжеская охота была целым событием — на нее отправлялись большим кортежем на несколько дней. Кроме развлечения, это был еще и хороший способ запастись мясом, ведь к исходу зимы истощались продовольственные запасы не только в домах горожан, но и в княжеском тереме. А кормить нужно было большое число людей и каждый день — тут никаких запасов не хватит.
Меня не оставляли мысли о Любаве. Теперь, когда я узнал о том, где она и что с ней, стало еще труднее сдержаться и не отправиться в Корсунь немедленно. Но я понимал, что делать это не следовало. Конечно, я мог бы послать кого-нибудь в греческий город и выкупить Любаву из рабства — золота на это в княжеских запасах хватило бы с лихвой. Но сделать это тайно было невозможно: я все время находился под пристальными взглядами множества людей.
Жизнь властителей всегда привлекала внимание подданных. Каждый твой шаг обсуждался, строились догадки и предположения. Стоило мне выкупить Любаву и привезти ее в Киев, как тотчас же этот поступок оказался бы в центре внимания, сделался предметом пересудов по всему Киеву. Почему князь сделал это? Разве не хватает ему наложниц в тереме? А если не хватает, отчего он не обратил внимания на множество красавиц в городе, а притащил зачем-то чужую рабыню?
Моя репутация и так была подмочена, в чем немалую роль сыграл Жеривол. Он еще ничего не мог знать о моих планах крещения Руси, но, обладая поистине дьявольской интуицией, чувствовал, что князь относится к нему недоброжелательно.
Жериволу оставалось только удивляться переменам, которые на его глазах произошли с князем киевским. Ведь он, как и все прочие, не знал о том, что я — совсем не тот человек, который привел его с собой в Киев и утвердил верховным жрецом. Тот Владимир был ярым язычником, он сам любил человеческие жертвоприношения древним богам, а в жестокости мог соперничать с любым исчадием ада — этим вещам Жеривол у него мог только учиться.
Но, к огорчению верховного жреца, князь вдруг переменился. Жеривол был взбешен моим запретом принести трех человек в жертву богам по возвращении рати из Булгара. Такого презрения к себе и к древней религии жрец не ожидал. А мое решение взять и вообще отпустить всех трех предназначенных в жертву людей вообще выглядело в глазах Жеривола вызовом и надругательством над ним.
Меня бы это не беспокоило, если бы жрец не принимал своих мер против меня. Мер, которые, видимо, считал необходимыми, вынужденными. Ведь князь изменился до неузнаваемости, его следовало остановить…
Поэтому по Киеву упорно ползли слухи о том, что поход на Булгар недаром закончился неудачей — боги разгневались на князя Владимира и лишили его своей помощи. Сразу после бесславного возвращения умер боярин Блуд — прославленный человек, мудрый государственный муж. Отчего произошли все эти несчастья? Ясно, отчего: князь не чтит богов, он с ними не в ладу.
Есть ли тому доказательства? Конечно, есть! Разве не видели все, как князь Владимир отменил жертвоприношение богам? Это видел весь Киев, все добрые люди. Князь освободил людей, которых готовились принести в жертву, да еще оскорбил верховного жреца. Разве все это — не верные признаки того, что князь обезумел и потерял всякое благочестие?
Уже много времени священные алтари богов стоят сухими. Кровь жертв не омывает их. Разве боги будут мириться с таким отношением к ним?
А как насчет того, что князь взял к себе на службу оруженосцем христианина — сына убитого священника? Приблизил к себе сына изменника родины? Наглого юношу, который не стесняясь, носит христианское имя — Алексей?
Об этом шептались люди по всему городу.
А что же я? Я остался почти в одиночестве. Добрыня вернулся к себе в Великий Новгород: он собирался провести там зиму, а весной явиться обратно с собранной новгородской дружиной — идти на Корсунь.
Оставался воевода Свенельд — храбрый и честный человек, но он явно был недоволен мной и держал сторону верховного жреца. Вообще, к тому времени я заметил, что население Киева делилось на две неравные части по национальному признаку, и это деление точно соответствовало отношению к религии. Большую часть составляли поляне — это были славяне, и они оставались довольно равнодушными к языческой религии. Во всяком случае, к язычеству в том виде, в каком его исповедовал Жеривол со своими жрецами, приведенными Вольдемаром из северных земель. Полянам были по душе бескровные жертвы — сожжение на алтаре душистых трав, зерна. Их взаимоотношения с богами носили куда более мирный и доброжелательный характер, чем то было у русов — второй, менее многочисленной группы населения. Русы были германцами. Если на севере славяне жили вперемешку с финнами, то на юге — с германцами-русами, которые были точно таким же местным населением, только со своими особенностями.
Русы чувствовали себя воинами — суровыми и жестокими. Соответственным было и их отношение к богам. Боги русов любили кровь, любили битвы и презирали любое проявление слабости.
Свенельд был негласным главой киевских русов. Его больше всех прочих возмущал мой запрет на человеческие жертвы — это было неуважение к богам. Мне оставалось только надеяться на то, что Свенельд подождет до весны, а весной мы пойдем в поход на Корсунь. Поход должен закончиться удачей, в нем будет масса возможностей проявить себя храбрыми воинами, не щадящими ни свою, ни чужую жизнь, а что же еще нужно русам?
Долгими зимними ночами я лежал, завернувшись в медвежью шкуру в своем просторном помещении на втором этаже и прислушивался — не послышатся ли осторожные шаги на лестнице, ведущей снизу.
Среди дружинников тоже бродили разные слухи об отступничестве князя Владимира. О том, что он перестал дружить с богами и боги отвернулись от него. Кто знает, на что могут пойти лихие люди?
На всякий случай я держал рядом с собой меч, который точил самолично каждые три дня. Каждую ночь я, следуя обычаю, приглашал к себе в постель одну из наложниц, так что был не один. Вход на лестницу снизу сторожили попеременно Немига и Алексей.
Все меры предосторожности были приняты. Но что толку? На счет своей безопасности у меня не было никаких иллюзий. Если дружинники захотят меня убить, особенных трудностей у них не возникнет.
Впрочем, об опасности я был предупрежден заранее. Это случилось во время медвежьей охоты, когда я на короткое время остался один.
Медвежья охота была самым главным развлечением в зимнее время. Этот вид спорта был настолько же увлекательным, насколько смертельно опасным. Сначала я не понимал этого, и понял лишь когда сам все увидел своими глазами.
Когда люди изобрели огнестрельное оружие, сам принцип охоты изменился. Ружье дало решающее преимущество в руки охотника перед любым зверем. Какой бы мощный и хитрый ни был зверь, наличие ружья всегда дает человеку лишний шанс.
А вот когда ружья нет — это совсем другое дело. Тут человек и зверь в общем-то равны. Человек имеет холодное оружие, но ведь и зверь обладает клыками и когтями, зачастую не уступающими стальному клинку. В этой ситуации исход схватки был всегда непредсказуем. А в случае если схватка медведя и человека была поединком, то опасность для охотника, пожалуй, была даже больше, чем для лесного жителя.
Охотники выстраивались цепью и двигались по лесу, производя сильный шум. Таким образом предполагалось нарушить покой медведя и выгнать его на охотника. Вторым вариантом б
Пролог
Битва в пути
Поход на Волжскую Булгарию закончился нашим поражением. Мы сняли осаду с города булгар и двинулись назад. Нашим ратям предстоял пятидневный путь до великой реки Итиль по опустошенным землям врага.
Лошади падали от усталости, воины еле шли, утомленные неудачной осадой и яростными боями. Осеннее солнце освещало наши поредевшие полки.
На второй день нас догнало булгарское войско.
В заволжской степи не надо искать поле для сражения: мы стояли на открытом месте и видели перед собой исполненные отваги ряды булгарских ратников. Нас разделяло совсем небольшое пространство, поросшее ковылем с редкими вкраплениями блеклых осенних цветков. Нас было несколько сотен, булгар – несколько тысяч. Это поле должно было стать полем нашей славы и нашей гибели.
В стане врага били в барабаны. Устрашающая ритмичная дробь далеко разносилась по округе.
Зеленое знамя пророка развевалось за рядами вражеских воинов – над шатром булгарского эмира Абдаллаха.
Пока не началась битва, стояла тишина. Мы глядели в близкие ряды булгарских воинов и сжимали в руках оружие. Если суждено принять смерть, мы сделаем это достойно.
«Мы все погибнем здесь», – думал я, оглядывая стоящих на холме рядом со мной соратников: боярина Блуда, воеводу Свенельда, эрзянского и муромского князей. Все были суровы и сосредоточенны. Чем закончится неравный бой, мы все хорошо понимали. Пощады не будет никому: ни боярину, ни дружиннику, ни даже мне – князю киевскому.
«Неужели сейчас все закончится?» – спрашивал я себя.
«Видимо, да, выхода нет. Мы в западне. Но если так, то зачем я здесь? Неужели неведомая тайная сила забросила меня сюда, в десятый век, сделала князем Киева только для того, чтобы я бесславно погиб в этой степи?
Для чего тогда было все? Человек из двадцать первого века забрасывается сюда только лишь для того, чтобы оказаться зарезанным волжскими булгарами в случайном сражении? Как глупо! Ведь я ничего еще не сделал!»
Из вражеских рядов выехал воин на низкорослой лошадке. На голове его был плоский металлический шлем с маленьким острым шишаком сверху, на теле кольчуга, а в руке – короткое копье. За время войны я уже видел, как ловко булгары протыкают этими копьями насквозь наших ратников…
Не доехав до наших рядом шагов двадцать, булгарин закричал свое сообщение:
– Великий эмир – покоритель неверных, да хранит его Аллах, предлагает сразиться богатырям!
Булгарин кричал долго, но мы сразу хорошо поняли его условия.
Эмир жалел своих людей, он хотел избежать кровопролитного сражения. Долго мы уже воевали, слишком много было жертв с обеих сторон. Война закончится, а кто будет сеять хлеб и собирать урожай? Кто будет удить рыбу, охотиться в степи и платить подати эмиру? Людей нужно беречь…
Их богатырь против нашего богатыря. Бой не на жизнь, а на смерть. Без правил, без кодекса воинской чести. Никакой воинской чести тут нет и быть не может – ей нет места в этих краях и в этом веке.
Условия просты: если наш богатырь победит, то нам позволят спокойно уйти. Мы пройдем через степь, переправимся через Итиль-Волгу и скоро вернемся на Русь. Если победит булгарский богатырь – будет битва, последняя для нас. И наша кровь удобрит здешнюю землю. Красивый, сочный ковыль вырастет тут в следующем году!
– Если будет сражение, мы не вернемся домой, – говорит Свенельд. Его седеющая борода развевается по ветру, лицо сурово. Он не боится смерти, он просто готов к тому, что будет. По верованиям русов, погибшие в бою воины потом всю вечность будут наслаждаться пивом и объятиями ласковых девушек и нежных юношей.
– В этом поединке – наше спасение, – говорит боярин Блуд, и губы его дрожат. В отличие от Свенельда в нем больше фантазии, он боится смерти.
– Или гибель.
Муромский и эрзянский князья молчат. Муромский Овтай накануне легко ранен в бедро и сражаться не может, хоть ему и обидно. Эрзянский Тюштя – уже немолод.
А вот и богатырь из булгарского стана. Он выезжает вперед на своем скакуне, и на широком скуластом лице его играет самодовольная улыбка. Он сильнее всех в войске. Он – самый умелый и мужественный воин. Его послал сам эмир, да хранит его всемогущий Аллах. Он победит любого!
Видно, он знатного происхождения: на голове стальной шлем, сверкающий на солнце, кольчуга из мелких колечек – самая прочная. В одной руке – железная булава на длинной ручке, усеянная острыми шипами. Во второй – меч из дамасской стали, отливающий синевой.
Из вражеских рядов с восторгом кричат его имя – Мухаммед. Богатырь Мухаммед – лучший воин эмира Абдаллаха – повелителя Булгарии, вождя правоверных. Сейчас он убьет своего противника, а потом для всех начнется главный восторг – победоносное сражение, в котором можно зарезать пришельцев – нас.
А кто же пойдет от нас? Кто станет нашей единственной надеждой?
– Мухаммед! Мухаммед! – кричат со своей стороны булгары, и барабаны ритмично ухают в унисон воплям.
– Я пойду, – говорит Свенельд, потряхивая мечом в руке. Его глаза сверкают.
– Ты старый, – возражает Блуд. – Раньше ты мог победить любого богатыря, но это время прошло.
Глаза Свенельда потухают, в них царит растерянность. Блуд прав, с его словами не поспоришь.
Справа и слева от нас – ряды наших воинов. Они готовы сражаться и умереть. Но никто не хочет этого. Люди волнуются, переговариваются, смотрят на нас – своих вожаков. Вот выкрикивают имя Неждана из Переяславля – славного воина. Вот кричат про Драгомира – рослого красавца, из моих ближних дружинников. Слов нет, оба – прекрасные воины…
Мухаммед проезжает вдоль наших рядов, волнуя коня – тот приседает и словно вытанцовывает что-то. Кажется, вместе с булгарским богатырем даже его лошадь смеется над нашей растерянностью.
Крики с той стороны усиливаются. Это становится нестерпимым – над нами издеваются! Враги думают, что мы испугались и у нас нет достойного противника для их Мухаммеда.
А у нас и правда, кажется, нет. Нет бесспорного кандидата в спасители.
Но вот что-то произошло, и ропот наших воинов вдруг смолк. Ряды расступились, и вперед вышел человек в белой рубахе, вышитой по вороту, в грубых кожаных штанах, с обритой головой, как у всех русов. Только длинный чуб небрежно заброшен за правое ухо.
Это сын черниговского князя Аскольд. Сам князь болеет и в поход с нами не пошел – прислал сына во главе дружины.
Аскольд по прозвищу Кровавая Секира. Он долговяз и идет, словно у него заплетаются ноги. Длинное вытянутое лицо его всегда бледно, как сама смерть, которую он несет в своих жилистых длинных руках.
Никто никогда не видел, как смеется Аскольд Кровавая Секира. Он всегда спокоен и как бы немного заторможен. Да он, похоже, и вправду немного не в себе…
Увидев, что рус вышел из рядов без коня, булгарин слез со своей лошади. Он уверен в своих силах: если противник пеший, то и ему нетрудно спешиться.
У нас вообще было мало скаковых лошадей. Славяне и русы привыкли сражаться пешими.
Аскольд вышел на бой в одной белой рубахе, раздуваемой ветром. Воинам-русам доспехи не нужны, даже кожаные. Если биться только в рубахах, да еще обязательно из белого полотна, то даже лучше – сразу видна будет кровь от ран и порезов. А что может привести в ярость сильнее, чем вид крови, даже собственной?
Вид крови, да еще отвар из дурманных грибов, который воины варили перед битвами в своих котелках, – вот лучший способ одержать победу над врагом!
Противники сходятся для поединка. Кричат напутствия булгарину с той стороны, а с нашей – Аскольду.
Мухаммед приближается и бьет первым – булава описывает полукруг и летит к голове руса. Если ударит, голова попросту расколется, как орех. Но Аскольд увернулся, присев. В свою очередь, он наносит удар, широко размахнувшись своей смертоносной секирой. Он орудует ею одной рукой – так удары получаются более непредсказуемыми.
В ловкости и бесстрашии один не уступал другому. Мухаммед налетал со всех сторон. Он прыгал вокруг своего противника и нападал одновременно как бы со всех сторон. Левой рукой он пытался достать руса булавой, а правой в то же время рубил мечом.
У Аскольда было преимущество – длинные руки. Он манипулировал секирой так легко, словно она была совсем легкой, и если не мог увернуться от удара, то парировал его оружием. Сталь ударялась о сталь, летели искры.
Несмотря на прохладную погоду, противники быстро вспотели. Лицо булгарина стало распаренным, багровым, а у Аскольда рубаха прилипла к телу. Они вытаптывали ковыль под ногами и наносили друг другу удар за ударом, каждый из которых мог бы стать смертельным.
Но вот наступила усталость и вместе с ней – ошибки, просчеты, пропущенные удары. Близилась развязка.
Аскольд обрушил свою секиру с такой силой, что сумел выбить из рук Мухаммеда булаву. Страшное оружие отлетело в траву и покатилось. Увидев это, булгарские воины завопили от гнева…
Но в следующий миг разъяренный Мухаммед рванулся вперед, и его меч полоснул по правой руке нашего богатыря. Рукав сразу окрасился багровым. Аскольд отступил на шаг и выронил секиру из раненой руки.
На сей раз взревела от отчаяния наша дружина. Казалось, что все – конец близок. Но рус метнулся вперед, как бы припав к земле – прямо под ноги булгарину. Он сделал это так стремительно, что противник пошатнулся и потерял равновесие. Не успев нанести удар мечом по оставшейся незащищенной спине Аскольда, Мухаммед упал на одно колено. Этого времени Аскольду хватило на то, чтобы поднять левой рукой упавшую секиру и отскочить. Совершенный им маневр был чрезвычайно опасным и даже противоречащим животному чувству самосохранения: оставшийся без оружия человек, естественно, стремится отступить от врага, если не бежать прочь. Однако Аскольд преодолел в себе этот страх и поступил ровно наоборот: ринулся безоружным прямо под ноги вооруженному врагу.
От гнева Мухаммед взвыл в голос – победа была уже так близка! Он снова пошел на врага, рубя мечом и пытаясь достать до белой рубахи Аскольда. От усталости и гнева он не рассчитал своих сил. Устремившись всем телом вперед, булгарский боец дотянулся-таки до своего врага, и сверкающее на солнце лезвие меча с громким хрустом вошло под ключицу Аскольду.
Я сам и стоявшие вокруг меня люди дружно ахнули, и крик боли вырвался из наших рядов. Как будто это в наши тела вошел смертоносный металл…
Но в тот же самый миг длинная рука Аскольда взметнулась вверх, и ужасная секира обрушилась на голову Мухаммеда. Шлем отлетел в сторону, и мы увидели разрубленную голову бойца. Еще несколько мгновений булгарин стоял на месте, широко расставив ноги. Из раскроенного черепа хлестала темная кровь, заливая нарядные доспехи и стекая на землю. Спустя секунду-другую ослабевшая рука выпустила рукоятку меча, и мертвое уже тело упало в пожелтевший ковыль.
Бешеный крик раздался из рядов булгарских воинов, и наши бойцы невольно крепче сжали в руках свое оружие, плотнее сдвинувшись друг к другу. Аскольд высоко поднял свою окровавленную секиру и издал победный крик. Меч все еще торчал из его груди пониже ключицы, но он не обращал на это внимания, будто не чувствовал боли. Да так, наверное, и было – безумное выражение его лица и бессмысленный взгляд остекленевших глаз свидетельствовали о том, что человек в пылу боя перешел за границу сознания.
Аскольд повернулся к нам и сделал несколько шагов. Потом обернулся и посмотрел на убитого врага. Затем снова пошел на нас. Навстречу ему из рядов выскочили несколько воинов, но, встретившись с ним взглядами, отскочили.
Аскольд Кровавая Секира шел на нас, держа левой рукой на отлете свое страшное оружие. Мы все поняли, что он не различал более, кто свой, а кто чужой. Опьяненный своей и чужой кровью, он готов был сокрушить все на своем пути. Он шел, чтобы сеять смерть…
Висящая плетью рука, с которой стекала кровь, и меч, торчащий из груди, производили впечатление ужаса. Лицо его, как всегда мертвенно-бледное, было лицом всеобщей гибели.
Аскольд сделал в нашу сторону еще несколько шагов, а когда ему оставалось метров десять, он споткнулся и упал набок. Меч выскочил из тела, и на траву хлынула кровь. Вот теперь ему уже можно было оказать помощь…
Булгарская рать ушла, и мы смогли продолжить наш путь.
Глава 1
Инязор
Н. Заболоцкий
- В этой роще березовой,
- Вдалеке от страданий и бед,
- Где колеблется розовый
- Немигающий утренний свет…
– Нам назначили встречу в священной роще, – прокричал мне в ухо боярин Блуд, стараясь голосом перекрыть вой ледяного ветра. – Там, за холмом, у самой реки.
– Это может быть ловушкой? – спросил я, уже привыкший к переменчивости друзей и врагов в этом далеком мире. – Нас могут там убить?
Ветер крепчал с каждой минутой. Казалось, что вот-вот он перейдет в настоящую бурю. Мы стояли на открытом месте у крутого берега неширокой реки, и налетающий ветер свистел в наших ушах.
Блуд повернул ко мне измученное отечное лицо с черными кругами вокруг глаз, и я вспомнил, что он тяжело болен. Наверное, в этом злополучном походе ему приходится труднее всех.
– Не думаю, – сказал он. – Нет смысла нас убивать. Но как бы то ни было, ехать нам туда придется все равно. Встреча назначена на рассвете. Я приду за тобой, князь.
Оба мы были закутаны в длинные шерстяные плащи, которые стали тяжелыми от сырости и при ходьбе путались между ног. Как ни старались слуги высушить плащ над пламенем костра при каждой стоянке, он промокал от дождя насквозь уже через десять минут. А дожди поливали уже третий день, становясь все холоднее и злее.
Когда я заполз в свой княжеский шатер, заботливо расставленный воинами, то почувствовал сырость и резкий запах мокрой шерсти. Ткань шатра тоже не просыхала, и сделать с этим было ничего нельзя.
Зато расстеленная на земле медвежья шкура обещала тепло этой ночью. Шкуру в пути везли свернутой и притороченной к седлу, так что она оставалась сухой. Может быть, после нескольких ненастных дней подряд моя княжеская шкура оказалась единственным сухим предметом, оставшимся в распоряжении нашего войска.
Мой слуга по имени Немига сидел в углу шатра и трясся от холода. Он натаскал из костра несколько раскаленных камней и, свалив их в кучку, пытался согреться возле них. Увидев меня, Немига попытался встать, но я кивнул ему, чтобы не беспокоился – в низком шатре, сотрясаемом порывами ледяного ветра было не до церемоний.
Хорошо, что шкура большая, в нее можно завернуться целиком, так что наружу торчала только голова. Надо бы выспаться: утром придет боярин Блуд, и мы поедем на встречу, которая еще бог знает чем закончится.
За стенами шатра с обеих сторон слышался треск костров и глухие звуки, характерные для засыпающего военного лагеря: редкое ржание лошадей, гомон приглушенных человеческих голосов, лязг складываемого на ночь оружия. Надо надеяться, что воевода Свенельд позаботился и в эту ночь выставить вокруг лагеря надежную охрану…
Я лег и закрыл глаза. Подходил к концу четвертый месяц нашего военного похода, оказавшегося крайне неудачным. Теперь оставалось только надеяться на то, что мы как-нибудь сумеем до настоящих холодов выбраться из этого северного края и вернуться в Киев. Из тысячи воинов, вышедших со мной, сейчас в лагере оставалось едва шестьсот человек – чуть больше половины. Что-то будет и с ними на обратном пути?
Я никогда не хотел стать военным. Даже в детстве, когда многие мальчишки мечтают о сражениях и оружии, меня это совершенно не увлекало. Мой папа, правда, носил военную форму, но он был врачом, так что это не особенно считается.
И я стал врачом, хоть и не военным, а гражданским. И все потому что мне куда интереснее было лечить людей, чем калечить их или убивать.
И уж тем более мне никогда не хотелось стать военачальником – об этом можно даже не говорить.
И что же? Пришлось стать, ничего с этим поделать было невозможно.
Не успел я свыкнуться со своим новым и совершенно неожиданным перевоплощением в князя киевского, как ближний боярин Блуд и воевода Свенельд приступили ко мне с разговорами о предстоящей войне. Делать это им было удобно: первое время я избегал проводить время в княжеском тереме среди дружинников и челяди. Слишком уж не уверен я был в себе, слишком многого не знал. Казалось, что любой дружинник и любой слуга может разоблачить во мне самозванца, подставное лицо.
О том, кто я такой на самом деле, знали только три человека: Блуд, Свенельд и Добрыня Новгородский. Эти три человека и сделали меня князем киевским взамен убитого ими же настоящего Владимира. А я что же? Я был как кукла, которой манипулировали эти три человека. Манипулировали в своих целях. Пусть даже эти цели были благими, в чем не было особенных сомнений. Что представлял собой подлинный князь Владимир, было слишком хорошо понятно – это чудовище успело натворить немало за время своей короткой жизни.
Став по воле Блуда, Свенельда и Добрыни киевским князем, я не испытывал угрызений совести. Во-первых, от меня все равно ничего не зависело: отказавшись участвовать в авантюре, я был бы попросту умерщвлен. А во-вторых, ясно было мне самому, что я действительно кукла, но манипулируют мной вовсе не здешние «начальники», а та сила, которая забросила меня сюда – в Древнюю Русь, в Киев, да еще при таких трагических обстоятельствах.
Конечно, троице местных «олигархов»-заговорщиков казалось, что действуют они сами, но и они были всего лишь куклами, ничуть не более самостоятельными, чем я – человек, заброшенный сюда из чужого мира.
Однако к роли киевского князя нужно было привыкать, и это был постепенный, не очень легкий процесс. Пусть я как две капли воды похож на убитого Владимира, и даже зовут меня так же, однако масса мелочей могла вызвать подозрение окружающих в том, что князь-то – подменный.
Например, я не умел ездить на коне. Для врача с московской «Скорой помощи» это нормально и естественно. За всю свою жизнь я ни разу даже близко к лошади не подходил – негде было, не случилось. Но для Владимира Киевского неумение скакать на коне оказалось бы разоблачением с первой минуты. Кроме того, я не знал особенностей княжеского обихода, а они ведь были очень сложными. Так уж сложилась европейская история, что чем более развито общество, чем больше в нем культуры и цивилизации, тем свободнее ведут себя люди, тем меньше вся их жизнь подлежит мелочной ежеминутной регламентации.
Оказавшись на Руси X века, я был потрясен обилием обязательных условностей. Незнание их сразу выдавало чужака, иноплеменника. И каждую из этих условностей мне предстояло изучить, чтобы не попадать все время впросак.
Кому и в каких случаях улыбаться?
Кому кланяться в ответ, а на кого не следует обращать внимания.
Пропускать ли в дверях женщину впереди себя?
Можно ли целоваться? Если да, то как? Нужно ли целоваться с мужчинами? С какими? Что это может означать?
Ну и, конечно же, все, что связано с отправлением языческого культа. О том, что человеческих жертв больше не будет никогда, я заявил сразу, в первые же дни своего княжения. Даже не стал советоваться с Блудом и Свенельдом. Впрочем, они, услышав мои слова о человеческих жертвоприношениях, сразу утвердительно закивали. Вообще я заметил, что с этим не было проблем: человеческие жертвы тут были не приняты: их явно принес с собой с севера окаянный князь Владимир.
А уж в лице Добрыни Новгородского я сразу получил мощного союзника – при одном лишь упоминании о кровавом перуновом культе могучий воин трясся от ненависти. Он вспоминал своего сына Всеслава, умершего на алтаре под ножом жреца…
Первые месяцы я старался как можно чаще уезжать из княжеского терема и гостил в домах то у Блуда, то у Свенельда. Они-то были авторами всей затеи с подменным князем, так что отлично понимали – теперь нужно помочь мне адаптироваться в этом мире и на новом месте.
Свенельд учил меня ездить на лошади, владеть холодным оружием и даже пытался рассказывать о здешней военной тактике. Двор был огорожен высоким частоколом, так что с улицы не видно было, как князь Владимир еле держится на смирной лошаденке, как он смешно подпрыгивает у нее на спине – того и гляди свалится. Немало бы потешались зрители, увидев, как одним легким ударом Добрыня выбивает из непривычных рук князя тяжелый меч…
Блуд же занимался со мной вопросами этикета и вообще местной морали. Из этих уроков я вынес много интересного.
Кланяться князю должны все, но по-разному. Бояре склоняют головы, дружинники, купцы и вообще горожане – в пояс. А землепашцы, лодочники, рыбаки и все прочие – до земли. Князь же в ответ кланяется только боярам и дружинникам, а на поклоны остальных вообще не обращает внимания – он выше этого.
Среди всех других обычаев и церемоний было самое главное: больше всего времени князь должен проводить со своими ближними дружинниками. Даже не с боярами-советниками, а именно с дружиной. Потому что от дружины зависела жизнь князя. Весь первый этаж княжеского терема принадлежал ближним дружинникам. Здесь князь ел с ними, пил с ними, разговаривал и развлекался. Можно было временами подняться на второй этаж, но отлучки не могли быть длительными: князь должен был почти все время быть на виду у дружины – это было условием ее преданности и верной службы. А если ближние дружинники обидятся на князя за что-нибудь – то плохо его дело. Ломаного гроша никто не даст за его жизнь, и княжеский терем под красной нарядной крышей станет для него смертной ловушкой.
В пристройках вокруг княжеского дома, с дверями, выходившими во внутренний двор, обитали и женщины, считавшиеся наложницами князя. Слово «гарем» тут было не в ходу, но дело ведь не в словах. Князь сам выбирал себе наложниц, но обязан был делиться ими с ближней дружиной. Дележка женщин была еще одним символом боевого братства, скреплявшего князя непосредственно с каждым дружинником. Сегодня с этой рабыней-наложницей спал князь, а завтра – самый простой воин. А затем – снова наоборот.
Наложницами были в основном пленницы, захваченные в походах, но можно было и купить девушку за деньги, если особенно понравилась и родители готовы продать. Здешняя религия Перуна, Чернобога и других обожествленных сил природы не имела никакой сексуальной морали, не создавала норм поведения: делай, что пожелаешь и на что способен, только приноси вовремя жертвы богам, чтобы не сердить их…
Скажу прямо: сделавшись князем киевским, мне пришлось пересмотреть свои взгляды на нравственность. Даже не пересмотреть, а, как говорится, положить свои убеждения к себе в карман. Глубоко и надолго. Нормы морали двадцать первого века тут не работали и даже были бы опасны для их носителя.
У князя имелся гарем, и князь должен был каждую ночь на правах первого среди равных выбирать себе женщину для утех. Три десятка молодых женщин вечером выходили на середину двора, где горел костер, и ждали, кто возьмет их. Естественно, все глаза были устремлены на князя: кого выберет он. Каждая из женщин-наложниц мечтала о том, чтобы хоть на эту ночь ее выбрал сам князь. Потому что если князь останется доволен ее ласками, то что-нибудь может подарить – шелковый платок, или баночку с благовонной мазью, или серебряное колечко. Да и ночь в любом случае пройдет для этой наложницы спокойнее: она будет ублажать одного лишь князя. Это – удача для наложницы, потому что оставшихся после княжеского выбора разберут на ночь дружинники. А их ведь больше ста на двадцать девять женщин…
Было ли мне приятно такое? Часто ли я вожделел? Пожалуй, нет и совсем даже нет.
Во-первых, я попросту не привык так относиться к женщинам. Во-вторых, я часто вспоминал Любаву-Сероглазку, и мне казалось, что я люблю ее. А когда любишь кого-то одного, остальные тебе безразличны. Тем более что мне неприятно было смотреть на наложниц, считавшихся моими.
Образ жизни этих несчастных влиял на их характер. С утра – работа в огороде, расположенном за княжеским домом. Прополка, полив тяжелыми деревянными ведрами длинных овощных грядок. Затем работа по дому, и ее много. Стирка для князя и дружины – все вручную, естественно. Приготовление еды, рубка дров для очага. Вот и вечер пришел. А вечером начинается ночь, когда нужно ублажать разгоряченных пивом и томящихся от безделья мужчин.
Утром все начинается сначала. И так день за днем и год за годом. А когда от такой жизни красота увядала, женщину просто выгоняли со двора. Вот и все, никаких обязательств.
Конечно, такой образ жизни развивал в наложницах далеко не лучшие качества. Вечером они стояли у костра, ожидая моего решения. Кругом возбужденно галдели дружинники, вместе со мной осматривая женщин и давая советы.
– Возьми вот ее, князь, – говорил один, тыча пальцем в стройную половчанку с тонкой талией и чуть раскосыми глазами. – Помнишь, мы захватили ее с караваном за дальними озерами! Ты тогда первым лишил ее девичества!
– Возьми эту! – противоречил другой, выступая вперед и указывая на рослую белокурую красавицу с тяжелыми золотистыми волосами. – Ты взял ее в Полоцке и гнал на привязи за своим конем, чтобы она стала покладистой! Теперь она стала совсем послушной!
Женщины топтались на месте, ожидая моего решения. В их лицах я читал успевшую уже укорениться распущенность. Они уже привыкли каждую ночь ублажать мужчин, служить им, угождать своим телом. Безвыходность положения заставила их смириться с той жизнью, которую им пришлось вести. Наложницы глядели на меня, и на их губах играли усмешки, ухмылки, улыбки – зазывные, чарующие, откровенно похотливые…
Но я был вынужден каждую ночь выбирать себе женщину, уводить ее к себе на второй этаж и там овладевать ею. А если бы я несколько ночей подряд избегал этого, сразу поползли бы слухи о том, что князь утратил мужскую силу. А без мужской силы он уже совсем не князь, а близкий кандидат в покойники. Никому такой князь не нужен.
Свои длительные отлучки из терема я по совету хитроумного Блуда объяснял тем, что идут важные переговоры с послами из других стран. И проходят эти переговоры в доме у ближнего боярина.
Отговорка эта вызывала у дружинников энтузиазм – они отлично знали, что переговоры с заморскими послами всегда предшествуют большой войне. А большая война – это удача для воинов. Это богатая добыча: золото, драгоценности, пленники и пленницы. Это сожженные города, потоки крови и бешеный разгул, который никто не имеет права остановить. Ради войны живет воин, к ней он готовится, ее с нетерпением ждет. Как же не радоваться переговорам князя с послами?
Именно о войне речь и зашла довольно быстро. В какой-то мере мы с Блудом не лгали дружинникам: послов было довольно много, и приезжали они со всех концов света. Но главными в то время оказались те, кто приехал просить защиты с восточных рубежей Руси.
Блуд занимался со мной и политической географией, так что от него мне довелось узнать, что на северо-востоке Русь обрывается Муромским княжеством, которое граничит с сильным и опасным соседом – государством булгар.
– Муромский князь прислал послов, – объяснил мне Блуд. – Тебе нужно принять их. Они привезли дары, но это не так уж важно. Они просят помощи в войне с булгарами.
– А мы должны ее оказать? – неуверенно спросил я. Все-таки мне недоставало поначалу знания особенностей здешней политики.
– Ну как же иначе, – терпеливо объяснял Блуд. – Дары – не важно, но муромская земля платит подати Киеву. Небольшие, но каждую зиму. Каждую зиму приходит обоз из муромской земли, а в нем – подати киевскому князю. Места там лесные, богатые пушным зверем. А за выделанные шкуры ценных зверей в Византии и в Венеции платят большие деньги. Но и это – не самое главное.
– А что еще главнее? – Я старался быть хорошим учеником и слушал слова Блуда внимательно. Пусть даже не всегда понимал его, но принимал к сведению сказанное…
– Главнее то, – ответил боярин, – что Муромское княжество признает свою зависимость от нас, и оно – наш союзник. За это муромский князь твердо рассчитывает на то, что мы будем приходить с военной силой по первому зову, чтобы защищать его. А если мы этого делать не будем, – Блуд усмехнулся, – то мурома станет нашим врагом. Начнут они с того, что разграбят и сожгут Рязань, а потом станут пробираться все ближе сюда, к Киеву. А за муромой двинется эрзя. Отказать в помощи – значит нажить себе опасных врагов. Оказать же ее вовремя – значит еще сильнее привязать к себе мурому и заодно иметь другом инязора Тюштю.
Кто был этот Тюштя, мне предстояло узнать позднее.
Идти в военный поход на Булгарское царство все же пришлось – Блуд, Свенельд и Добрыня попросту заставили меня объявить дружине и народу киевскому, что в самом начале лета рать двинется на Булгарию.
– Как только смерды засеют землю, мы можем идти в поход, – пояснил Блуд.
– И обернуться надо до осени, чтобы успеть к уборке урожая. Иначе народ будет сильно недоволен, так и до голода недалеко.
– Можем двинуться и после уборки урожая, – попытался возразить я. – Пусть люди соберут урожай, а потом уж и пойдем воевать.
Но тут же пришлось устыдиться своего непонимания обстановки. Блуд переглянулся со Свенельдом, и оба засмеялись. Лица у них стали такие, словно они беседовали с ребенком.
– Да, – заметил боярин, покачав головой. – Видно, ты и вправду не врешь и действительно прилетел к нам из другого мира. После сбора урожая наступит зима. Как ты собираешься воевать зимой? Реки замерзнут, плыть по льду мы еще не научились. Наверное, это в твое время люди плавают по льду, да?
Ага, мне многому придется научиться здесь! В этом мире еще нет дорог, и реки являются единственными средствами коммуникации.
– Но мы можем двигаться по льду, – неуверенно сказал я, уже сам чувствуя, что снова ошибаюсь.
– Пешком? – уточнил окончательно развеселившийся Свенельд. – Там мы будем идти слишком долго. И тащить при этом все на себе – запасы, оружие, продовольствие. Нет уж, так на войну не ходят.
– Но на лошадях, – заикнулся было я в последний раз, и тогда уже оба моих собеседника захохотали.
– А чем ты будешь кормить коней, князь? – покатывались они. – Откуда ты возьмешь корм зимой под снегом?
Словом, мне осталось лишь довериться моим «советникам».
Зато именно я выступил перед дружиной, собранной во дворе княжеского терема. Сам я взобрался на высокое крыльцо с тесовой красной крышей и оттуда строго осмотрел собравшихся. Дружинников было больше сотни, и все они ждали княжеского слова.
За прошедшие месяцы моего «княжения» я успел познакомиться со всей дружиной. Иначе и быть не могло: все время, которое я проводил в княжеском тереме, приходилось быть на виду и возглавлять главное здешнее таинство – общую трапезу.
Ели один раз в день, и это обильное пиршество было не просто обедом-ужином, утолением голода, но имело ритуальный характер. Князь пировал со своими друзьями – дружинниками. Это был сакральный акт. Со стороны князя – знак того, что он считает дружинников своей семьей, а с их стороны – знак верности князю. Знак того, что они не бросят его в битве и не зарежут ночью…
Сейчас все смотрели на меня, и я, покосившись в сторону Блуда и Свенельда, крикнул, что муромский князь Овтай просит помощи от злобных и коварных булгар, которые разоряют его земли. И что нам следует готовиться к походу, чтобы заслужить славу в боях и разорить булгарскую землю.
Для всех присутствующих этого было достаточно.
– Любо! Любо! – закричали дружинники, откровенно радуясь скорой возможности сразиться с врагом. Видно было, что воины заскучали в последнее время. Они только и ждали моих слов о предстоящем походе.
Вообще, находясь в мирной городской обстановке, дружинники сильно маялись от безделья. Единственным развлечением для них была игра, напоминающая наши «городки», когда можно было соревноваться в меткости рук и глазомере. Письменности еще не имелось, так что почитать газеты было невозможно, а до изобретения телевизора оставалась почти ровно тысяча лет.
Зато сборы в поход сразу всколыхнули воинов, они заметно оживились. Хлопот стало много: нужно было приводить в порядок старое оружие, обзаводиться новым, проверять и чинить снаряжение, одежду. В предвкушении грядущих битв в Киеве поднялось настроение.
Кроме дружинников в поход выступало и ополчение. Оно формировалось по подворному принципу – один воин с трех дворов. А отбирать будущих воинов предстояло Свенельду, который с полудня теперь каждый день сидел во дворе своего терема и осматривал рекрутов. Иногда к нему присоединялся и я, чтобы получше узнать тех, с кем предстояло идти в поход.
Кроме сотни княжеских дружинников – профессиональных воинов, в рать включались и все остальные жители Киева и окрестных деревень, а также ополченцы из черниговской земли и других близлежащих краев. Каждый приходил со своим оружием: немногие с мечами, но в большинстве с топорами на длинных рукоятках и с короткими копьями, которыми очень ловко орудовали в ближнем бою.
В ратники шли охотно. Понятно, что всем наплевать было на муромского князя Овтая и на его проблемы с булгарами. Но известно было, что Булгарское царство богато золотом, серебром, что там зажиточные города, в которых есть чем поживиться. Так что воеводе Свенельду оставалось лишь отбирать лучших из тех, кто готов был пойти в поход.
В отличие от моих прежних представлений князь не просто имел право водить войско на войну, а обязан был делать это едва ли не ежегодно. Успешные военные походы за богатой добычей – это было основным условием княжеского правления. Если ты сидишь дома и не ходишь в походы – значит, ты слаб, ленив, не заботишься о своем народе и тебя нужно сменить.
Киевская рать во главе с князем Владимиром, то есть со мной, выступила в поход в начале лета. Календаря тут не имелось, и точно следить за датами я не мог, но, судя по окончанию сева, был июнь. Двадцать пять стругов несли нас сначала по Днепру, а затем и по другим рекам, названия которых я не запомнил. Знал только, что идем мы воевать с Булгарским царством и что проводники – опытные воины, знают дорогу.
Распоряжаться мне приходилось мало: всем руководили боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня Новгородский, которому после гибели сына не хотелось возвращаться домой, а хотелось сражаться – все равно с кем.
Со стороны моя пассивность выглядела нормально: князь сидит на головном струге и прозорливо всматривается в даль, а его верные помощники руководят конкретными делами похода. Только нам четверым было известно, что князь Владимир – подменный, что он очень плохо ориентируется в жизни здешнего мира и что те, кто называет себя его помощниками, руководят в действительности всем происходящим. До поры до времени меня это устраивало.
Мы плыли по реке, а я мучительно пытался вспомнить школьные уроки истории и географии, чтобы осмыслить события. Вспоминалось плохо и обрывочно, или же мой школьный курс истории страдал серьезными изъянами и грешил против истины. Или был просто крайне неполным.
Царство Волжская Булгария находилось на Волге, в районе нынешнего Татарстана. Это я помнил со школы хорошо. Помнил также, что затем булгары куда-то пропали: скорее всего, ушли на юг, на Балканы, на берег Черного моря, где покорили местных славян и основали новое царство – Болгарское.
– Ну, очень может быть, – размышлял я, сидя на корме струга и вглядываясь в водяной след, остающийся позади. – Может быть, потом булгары и уйдут куда-то. Но сейчас мы идем на них войной, и они весьма прочно сидят на своем месте.
Военный план у нас был такой. Мы плывем по рекам до известного места, где наша рать встречается с союзными ратями, и дальше уже двигаемся вместе – на Булгарию. Союзников было двое: князь муромского народа – инязор Овтай и князь эрзянский – инязор Тюштя. А дальше наши совместные рати двинутся на булгар.
* * *
Из-за крутого поворота реки показался холм, а на нем – громадное городище. Скопление сложенных из некрашеных бревен изб, окруженное высоким частоколом. Крыши домов здесь были двухскатные и точно так же, как в Киеве, не имели печных труб. Огонь разводился внутри дома в каменном очаге, и дым столбами выходил наружу через отверстие в крыше. Только крыши здесь были не тесовые и соломенные, как на Руси, а крытые сверху дерном.
Городище было большим и казалось довольно неприступным. Со стороны реки частокол вплотную подходил к обрывистому берегу, а с трех остальных сторон имел невысокие бревенчатые башни.
Я уже знал, что это – становище Эрзямас, столица княжества Эрзянь Мастор. Здесь и была назначена встреча с нашими союзниками.
Пристани здесь не было, и наши струги долго причаливали к топкому берегу, сбрасывали мостки на землю. За это время из городища нас успели хорошо рассмотреть: за частоколом виднелось множество голов, а изнутри раздавались резкие протяжные звуки. Уже потом я узнал, что это были позывные тревоги, издаваемые изогнутыми медными трубами. Здешние трубачи умели извлекать из этих труб самые разные звуки.
– Как-то встретят нас? – пробормотал Блуд, всматриваясь в городище.
– Конечно, у нас есть договор, но ведь он мог измениться. Мало ли что…
– Ну, если что… – усмехнулся Свенельд, покосившись на сидевшего рядом Текшоня – муромского посла, который сопровождал нас в походе как гарант соблюдения условий договора. – Если что, мы успеем зарезать Текшоня. Как ты, боярин, готов к скорой смерти?
Текшонь – молодой человек очень красивой наружности, с изогнутыми соболиными бровями и ласковым пухлогубым лицом, больше похожим на девическое, только улыбнулся в ответ, показав белоснежные зубы.
– Великий князь Овтай никогда не нарушает своего слова, – сказал Текшонь. – К тому же я уже говорил, что муромская земля очень надеется на помощь от Киева. Мы исправно платим дань и считаем великого князя Владимира, – он метнул в мою сторону угодливый взгляд, – считаем его нашим другом.
Внезапно Текшонь вскочил на ноги и закричал, указывая в сторону городища:
– Вот он! Вот он идет встречать вас, я же говорил! Это великий князь Овтай идет вам навстречу.
Действительно, ворота распахнулись, и теперь в нашу сторону двигалась небольшая процессия, которую возглавлял человек необычайно крупного телосложения – настоящий богатырь.
Резкие звуки, доносившиеся из-за стен Эрзямаса, перестали быть хаотичными и приняли форму некоей мелодии. Теперь эти трубы ревели в унисон – короткими рыками, переходящими в пронзительные завывания. Успев уже более или менее привыкнуть к музыке этого мира, я догадался, что на сей раз играют нечто, что кажется здесь торжественным, приличествующим случаю.
Мы сошли на берег. Овтай приблизился ко мне, стоявшему посредине между Блудом и Свенельдом, и низко поклонился, коснувшись пальцами земли. Роста муромский князь был действительно огромного – явно за два метра, и очень широк в плечах. Настоящий медведь, о чем, кстати, и говорило его имя. Наверное, он и родился очень крупным, за что родители сразу назвали его Овтаем…
Одет он был в длинную рубаху белого цвета, украшенную красной вышивкой по вороту, и в широкие штаны из зеленой крашеной ткани. В руке Овтай держал резной деревянный посох, которым легко поигрывал при ходьбе. Впоследствии я заметил, что с посохом муромский князь никогда не расставался – это был знак его княжеского достоинства. На вид Овтай был едва ли не моложе меня – чуть за двадцать. Светлая борода его была очень густой и слегка курчавилась, а оставшаяся не покрытой растительностью часть лица была нежно-розового цвета, как у молочного поросенка.
Овтай благодарил меня за то, что я пришел защитить его от булгар, и говорил о том, что будет и впредь верным вассалом киевского князя. Обычные дипломатические заверения, не изменившиеся, по сути дела, за тысячелетия…
– А где инязор Тюштя? – вдруг строго спросил стоявший слева от меня Свенельд. – Здоров ли он? Почему не вышел с тобой вместе встречать нас?
Овтай улыбнулся чуть смущенно и, потупив взор, ответил:
– Но ведь инязор Тюштя не вассал киевского князя, как я. Он – великий князь эрзянский и сказал, что в своей столице не ходит навстречу гостям. Инязор Тюштя ожидает дорогих киевских гостей в своем доме.
Стало ясно, что дипломатический церемониал и протокол появился не в девятнадцатом веке, а существовал даже тысячу лет назад среди глухих и непроходимых эрзянских лесов.
Дворец инязора Тюшти представлял собой одноэтажную длинную избу из некрашеных бревен, в центре которой стояла сложенная из камней печь. Каменная же труба уходила в потолок, отчего в помещении почти не было дыма. До этого мне приходилось видеть печи только дважды: в тереме у боярина Блуда и в тереме киевского князя, то есть в моем. Даже у Свенельда в доме печи не было, а дым из очага уходил вверх через отверстие в крыше. Или не уходил – это уж в зависимости от погоды. Во всяком случае, к задымленным помещениям я уже успел основательно привыкнуть.
Откуда эрзянский инязор узнал о печах? Насколько я смог заметить, и в Эрзямасе печь была только в княжеском доме. В целом эта эпоха в Восточной Европе еще не доросла до идеи печи…
Тюштя оказался рябым сорокалетним мужчиной среднего роста с хитрыми близко посаженными глазами. По своей внешности он сильно проигрывал муромскому князю. Овтай был юным красавцем могучего телосложения, а Тюштя, стоявший передо мной, выглядел немолодым худосочным мужичонкой. Правда, одет он был роскошно: белая рубаха, шитая серебряной нитью, с обильной красной окантовкой, а сверху – небрежно наброшенная шкура черной рыси, застегнутая на плече золотой застежкой.
Тюштя встретил нас у порога своего дома и сразу же повел к столу. Длинный стол был сооружен неподалеку от печки и накрыт белой скатертью с красным и зеленым узором. Я заметил, что именно эти цвета были больше всего в ходу у эрзи и муромы.
Мы сели за стол вшестером. Во главе хозяин дома Тюштя. Рядом с ним я – великий князь киевский – равный союзник. А дальше уже подчиненные люди – муромский инязор Овтай, боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня – посадник Новгородский.
Посла Текшоня за стол не посадили, он стоял неподалеку, переминаясь с ноги на ногу. Предполагалось, что он может служить переводчиком, если возникнет языковое непонимание между славянами и эрзей-муромой, говорившими практически на одном и том же языке.
На столе в глиняных полотках лежало жареное мясо и круглые большие лепешки из пшена, похожие на маленькие солнца. Угощение привлекло мое внимание. Дело в том, что в Киеве еще не знали сковородок, и о лепешках не могло быть речи. Едой было то, что можно сварить в котле или изжарить на открытом огне. Здесь же явно имелись сковородки или что-то в этом роде. Впрочем, как я потом убедился, сковородки имелись лишь в доме инязора.
Девушки-хозяйки в нарядных, вышитых красно-зеленым узором рубахах до пят поставили перед каждым из сидевших за столом по кувшину с напитком. Стаканов или кружек тут не держали, так что пить можно было только через край кувшина, держа его обеими руками. Напиток был хмельной, но слабый – градусов пять, и очень пенистый. Скорее всего, буза из перебродивших злаков с добавленными туда ягодами, чтобы отбить неприятный вкус.
Здесь же за столом и был совместно составлен план предстоящей военной кампании. Наши войска должны были совместно двигаться до реки Итиль и, перейдя ее, углубиться на территорию Булгарского царства. А там уж богатств немерено, а воины булгары плохие, так что против наших объединенных сил точно не устоят…
Стоит ли говорить о том, как мы просчитались. Стоит ли вспоминать о том, что с самого начала все пошло совсем не так, как заранее предполагалось…
Целью похода была вражеская столица – укрепленный город Булгар, который находился от реки Итиль на расстоянии пяти дней пути. Мы переправились через Итиль на плотах, специально сделанных для этого случая, и уже на другом берегу реки подсчитали свои силы. Наших сил, приведенных из Киева и Чернигова, было тысяча человек. Еще тысячу выставила Эрзянь Мастор во главе с сумрачным Тюштей, постоянно уводящим желтоватые глаза в сторону. А муромский инязор Овтай, несмотря на свою личную могучую силу, привел лишь двести воинов.
Две тысячи двести человек – это сила. Тем более что, по предсказаниям бывалых людей, у булгар вряд ли найдется столько войск, чтобы численно превзойти наши объединенные силы.
Но если наши воины были почти профессионалами, да и вооружены совсем неплохо, то эрзянские и муромские союзники представляли собой крайне плохо организованные толпы земледельцев с топорами. К тому же они двигались на лошадях, а это создавало массу проблем с кормом.
Проводники вели наши войска степью, затем лесными дорогами, а затем снова по ровному пространству – и никакого сопротивления мы не встречали. Попадавшиеся на пути булгарские деревни оказывались безлюдны: при нашем приближении население убегало, уводя с собой скот. Грабить там было нечего, но деревни в обязательном порядке сжигались. Муромские и эрзянские воины сначала шли по домам в поисках людей. Часто они находили стариков, которые не могли убежать со своими, и тогда убивали их. А когда все, кого можно было убить, оказывались мертвы, деревня зажигалась со всех сторон. Огонь перекидывался с дома на дом, и черный дым клубами поднимался к небу.
Никто не пытался остановить убийства и поджоги – такое было в порядке вещей. Мне оставалось лишь смотреть на трупы и пожары и вспоминать, как я сам впервые пришел в этот древний мир – на пепелище сожженного Полоцка…
Око за око и зуб за зуб – это не в Библии придумано. Так бывало всегда, из начала времен. Муромцы и эрзя поступали точно так же, как год назад поступали на их землях вторгшиеся булгарские воины. Это была месть, беспощадная и деловитая.
Булгар оказался неприступной крепостью. Город, окруженный каменными стенами по четыре метра высотой, располагался на возвышенности между двумя речками. Чтобы приблизиться к нему, нужно было сначала форсировать речку, а затем взобраться на стену. А сверху булгары стреляли из луков. Меткости булгарских лучников оставалось лишь завидовать. Их небольшие круто изогнутые луки били стрелами с такой силой, что пробивали деревянные щиты наших воинов.
Киевские, эрзянские и муромские воины плыли через реку, а затем бросались на стену, пытаясь взобраться по ней. А наверху видны были раскосые лица шафранного цвета с иссиня-черными чубами, которые метко целились из луков, прищурив один глаз.
Несколько раз мы с Тюштей и юным богатырем Овтаем собирались на военный совет. Овтаю ничего не нужно было говорить: мы все видели, с какой отвагой он лезет на стены, с какой мощью крушит вокруг себя топором во время вражеских вылазок. Говорить же и предлагать что-либо Овтай был не мастер. На советы он приходил вместе с Текшонем – своим приближенным, которого присылал к нам послом в Киев. Проницательный Блуд как-то сказал мне, что вероятно, Текшонь не просто ближайший слуга Овтая, а нечто большее.
– Недаром этот Текшонь так красив, – усмехнулся Блуд. – Я еще в Киеве заметил, как на Текшоня поглядывает Свенельд. Смотри, князь, как бы наш воевода не сманил к себе муромского красавца. Овтай ведь обидится тогда на нас крепко – и прощай союз. Некрасиво получится: пришли на помощь муромскому князю, да и увели у него любовника. Хороша помощь будет!
Побуждаемый словами боярина, я присмотрелся и, к своему изумлению, и вправду заметил, что доблестный воевода Свенельд оказывает знаки внимания женоподобному муромскому послу. Он ласково глядел на Текшоня, иногда как бы невзначай брал его за руку, а юный красавчик опускал пушистые ресницы на свои нежно-розовые щеки.
– Убьет тебя Овтай, – как-то раздраженно заметил Блуд Свенельду, когда мы остались в шатре втроем. – Видно, что у них с Текшонем любовь, а тут ты лезешь. Нашел бы ты себе кого-нибудь из наших воинов. Воздержись хоть на время войны, пока мы в походе на чужой земле. Негоже сейчас ссориться с Овтаем.
То, что вызывало у меня отторжение, здесь всем казалось естественным. Воины подолгу находились в походах, часто месяцами не видели женщин. Брака тут вообще практически не существовало, как и понятия супружеской верности. Кого оставлял дома воин? Никого. Кто ждал его из похода? Наложницы. Полно, да ждут ли они кого-то вообще?
Кто был воину братом, другом и любовником? Другой воин, находящийся рядом. С ним делили отвагу в бою, бесстрашие, смерть, кровь, еду. И любовь на кожаной подстилке во время ночного привала – тоже.
Во время одного из княжеских советов Тюштя предложил сделать много плетеных корзин, наполнить их камнями с глиной и забросать этим реку.
– Хоть на время сделаем проход через реку, – пояснил он. – Тогда можно будет быстро подвести воинов с бревном и разбить стену.
Эрзянский инязор подробно показал, что нужно сделать. Он описал корзины и показал бревно, которым десять воинов, взявшись одновременно, могут раздолбить городскую стену и сделать пролом.
Овтай слушал молча, только моргал синими, как летнее небо над нами, глазами. Видно было, что ему легче раздробить голову десяти булгарским воинам, чем понять, о чем тут говорится.
Блуд смотрел на Тюштю с удивлением, будто не понимая. Зато Свенельд оказался очень заинтересован столь оригинальной идеей. Ему казалось, что, если мы сумеем быстро завалить реку и пройти к стенам, это поможет избежать лишних жертв. Плывущих воинов легко было убивать из луков с крепостной стены…
Свенельд сосредоточенно слушал Тюштю, а затем с досадой хлопнул себя по лбу.
– Нет, не получится, – сказал он. – Конечно, ты великий воин, инязор, раз придумал такую хитрость. Но это годилось бы для засыпки крепостного рва. А здесь река с быстрым течением. Все корзины наши смоет сразу же, сколько ни кидай. Не успеем запрудить реку.
Осада наша закончилась довольно плачевно – мы были вынуждены сняться с лагеря и уйти. По правде сказать, ничего удивительного в этом не было: никто из военачальников не ожидал увидеть каменную крепость с башнями. Даже стольный град Киев был окружен деревянным частоколом. А здесь – каменные укрепления, да еще грамотное расположение крепости в рельефе местности…
– Нет, – изрек по этому поводу Добрыня Новгородский. – Стены каменные, воины в кожаных сапогах… Этих нам не взять, не совладать. Если уж покорять кого, так надо искать тех, кто в лаптях.
Обратный путь оказался тяжелее того, каким мы пришли сюда. Как говорится, вход рубль, а выход – два. Воины устали, многие были ранены или больны – от осенней сырости появилась лихорадка. К тому же булгары теперь вели себя иначе, чем прежде, – они уже никуда не прятались, а, воодушевленные своим успехом, сами нападали на нас.
Воевать в лесу булгары не умели, поэтому лесные участки нашему войску удавалось пройти спокойно. Булгары нападали на ровных пустых местах, где могла развернуться их стремительная конница. Со всех сторон внезапно раздавался пронзительный свист, и под эти оглушительные звуки с четырех сторон степи вдруг появлялись темные пятна. Пятна приближались, и становилось видно, что это толпы всадников скачут, поднимая темную пыль копытами коней.
На этот случай тут существовала своя тактика. Наши, муромские и эрзянские воины становились в широкий круг, взяв в центр повозки, волокуши и коней. В центре же оставались мы с инязором Тюштей и боярином Блудом, а Свенельд, Добрыня и Овтай стояли в первых рядах обороняющихся воинов, показывая пример. Наше кольцо ощетинивалось копьями. Первый ряд воинов опускался на колено, выставив вперед копья и уперев их концы в землю. Второй ряд держал копья на весу, уставив острия в неприятеля. А из третьего ряда лучники стреляли в булгар, пытаясь попасть в лицо врагу, потому что кожаные доспехи врага почти не пробивались стрелами…
Булгарская конница с завываниями носилась по кругу, стараясь разорвать наше кольцо, пробиться внутрь. Естественно, много раз это почти удалось, и тогда я крепче сжимал рукоять длинного меча, хотя прекрасно понимал: моего боевого опыта хватит только на то, чтобы славно погибнуть от первого же удара булгарского воина.
Блуд даже не имел при себе оружия, так что ему и хвататься было не за что. По здешним понятиям пятидесятилетний Блуд был стариком, которому негоже браться за оружие…
Кто неизменно поражал меня в те минуты, так инязор Тюштя. Стоя рядом со мной в относительной безопасности, он высоко поднимал свой меч над головой и, крутя им, кричал по-эрзянски, подбадривая своих воинов. Видимо, слова инязора действительно вдохновляли эрзянское войско, потому что в ответ из рядов сражающихся слышались ответные крики.
– Это заклинания богам, – пояснил Тюштя как-то после очередной схватки, когда булгары отступили. – Мои воины знают, что я владею сильными словами. Этими словами я могу повелевать даже богинями. Я кричу, и богини слушаются меня. Это – главное, чем я могу помочь моим воинам в бою.
Сказав это, Тюштя так значительно посмотрел на меня, и его взгляд был таким пронзительным, что я невольно отвел глаза.
– Масторава – великая богиня, – на всякий случай пробормотал я.
Мне уже ясно было, что если в Древней Греции поклонялись Афине Палладе, а в Древнем Риме – Минерве, то на широких пространствах от Киева до верховьев Итиля на севере именно трехголовая мрачная Масторава царствовала над умами людей, вдохновляла на бой с врагом и на военные подвиги. Мастораве принадлежали алтари, ей принадлежали щедрые приношения, и даже кровь жертв – кур, коз, баранов, а иногда и людей…
Отношение эрзянских воинов к своему инязору было действительно почти мистическим. Невысокий и тщедушный Тюштя выглядел отнюдь не богатырем, как красавец Овтай, например. Не было в облике эрзянского князя ничего величественного, но он явно владел каким-то внутренним умением подчинять себе волю людей. Он умел так посмотреть и так сказать, что всем сразу становилась понятна значительность его слов, важность этого человека вообще.
– Меня считают колдуном, – как-то сообщил мне Тюштя.
– А ты колдун? – спросил я. Мне не верилось, что невзрачный эрзянский инязор действительно владеет колдовскими чарами. Хотя как же иначе объяснить его популярность у своего народа?
Тюштя тогда пожал плечами и ничего мне не ответил.
В самом конце обратного пути эрзянское войско покинуло нас. Никто не сказал ни слова: просто однажды ранним утром после тревожной ночевки мы проснулись от громких голосов и лязга оружия. Это инязор отдал команду своим воинам седлать коней.
Тюштя никак не согласовал это с нами. Просто решил, и все. Эрзянские воины деловито собрались в путь…
– Я спрошу у него, что случилось, – попробовал я метнуться к шатру Тюшти, но Блуд остановил меня.
– Не надо, – сказал он. – Киевский князь не должен выяснять отношения с князем эрзянским.
– Почему? – не понял я, но Блуд разъяснил.
– Эрзянь Мастор – крупное государство, – сказал он. – Это не мурома и даже не кривичи с древлянами. Тех мы всегда можем укротить и подчинить себе, если даже вздумают бунтовать или изменить. Но с эрзянами не так. Их очень много, они независимый народ, у них большое войско. Если Тюштя сейчас решил бросить нас и двигаться вперед, то не останавливай его. Может быть, со временем все изменится и вы снова станете союзниками и добрыми друзьями. А если ты теперь пойдешь ругаться с ним, может выйти ссора. А ссора – это надолго.
Я с восхищением посмотрел на Блуда. Вот кто родился прирожденным дипломатом! Выходит, успех человека зависит не только от него самого. И даже не только от обстоятельств. От времени и эпохи – тоже в не меньшей степени. Такой человек, как Блуд, с его способностями и мудростью, в XX веке стал бы министром иностранных дел какой-нибудь огромной страны и прославился бы на века. Но Блуд родился в Древней Руси, еще не знающей грамоту и не осознавшей себя страной. И такой могучий изворотливый ум зачастую попросту пропадает зря…
– Хотя почему пропадает? – тут же спросил я себя. – А разве весь проект со мной – подменным князем, проделал не именно Блуд? Он! Так что нет – совсем не напрасно живет в своем времени боярин Блуд. И, вероятно, совсем не напрасно появился в этом времени я сам. Вот только бы узнать, в чем тут механизм и в чем смысл…
Оставшись в одиночестве, без союзников, мы переплыли в обратном направлении Итиль и собрались разыскать наши оставленные неподалеку струги, чтобы отправиться в Киев из оказавшегося бесславным похода. В нашем лагере появился уже ставший старым знакомым Текшонь с посланием от Тюшти и Овтая.
Красавчик Текшонь на этот раз по случаю промозглой погоды и ледяного ветра был весь в мехах, он кутался в них, словно женщина. Встреча трех князей была назначена в Священной роще за холмом.
Ранним утром за мной явился Блуд. Выглядел он совсем плохо: отекшее лицо с набрякшими веками говорило о высоком давлении и о том, что сердце устало справляться с нагрузкой. По своему медицинскому опыту я прекрасно знал, что теперь следует ждать одного из двух: инсульта или инфаркта. Либо сначала не выдержит нагрузки и лопнет сосуд в голове, либо сердечная мышца даст сбой. И я не смогу никак помочь, как не могу и предотвратить неминуемое: ни лекарств, ни аппаратуры у меня не было. А когда я пытался определить уровень давления крови по пульсу и брал боярина за руку, Блуд неизменно смеялся и крутил головой в знак сомнения – он был уверен, что я пытаюсь воздействовать на него колдовскими чарами. А зачем иначе держать за руку?
Медленно, не подгоняя коней, мы съехали с холма к Священной роще. Неподалеку катила свои воды река Итиль-Волга, широкая, плавная, могучая. Будущая великая русская река. Над поверхностью реки и над рощей клубился утренний сырой туман. Мокрый снег и дождь закончились еще ночью, и теперь кругом царила тишина – слышалось лишь чавканье земли под копытами наших лошадей.
Березы в этой роще были похожи на гирлянды. К каждой толстой ветке была привязана сплетенная из гибких веток площадка размером приблизительно метр на полтора. На одном дереве таких площадок могло быть привязано две или три, иногда – четыре. На каждой лежал истлевший или еще разлагающийся труп.
Площадки были такого размера, что человеческое тело не помещалось на них целиком – руки и ноги свисали с боков. Эта Священная роща была эрзянским кладбищем – местом упокоения мертвых. Если, конечно, уместно говорить об упокоении и вообще о покое, имея в виду разложение и гниение мертвых тел на открытом воздухе.
Мы видели такие «кладбища» еще на пути сюда. Тогда Текшонь и объяснил мне, что это такое.
– Можно было бы класть тела просто на землю, – говорил Текшонь. – Нужно ведь, чтобы тела смешались с землей и сами стали землей. Но на земле звери, они растерзают тела и растащат по кускам, а это неправильно. Поэтому лучше всего подвешивать: звери не достанут, а дождь, солнце и ветер сделают свое дело.
Площадки подвешивались таким образом, что могли висеть несколько месяцев. Потом прутья истончались, гнили, и площадка падала на землю, но к этому времени на ней уже оставались только белые вымытые дождем кости скелета и череп.
– Звери не достанут с земли, – сказал тогда Свенельд, выслушав рассказ Текшоня.
– А птицы разве не клюют покойников? Еще как могут исклевать. Сначала глаза, а потом…
– Птицы священны, – возразил муромский посол. – Птицы клюют наши тела, и частички наших душ переходят к ним. Поэтому мы никогда не охотимся на птиц.
Прежде мне только издалека приходилось глядеть на эти своеобразные кладбища – священные рощи эрзянского народа. Теперь же мы с Блудом ехали среди деревьев и вокруг себя слышали поскрипывание веток, которыми были привязаны к веткам площадки с покойниками. Большая часть тел уже истлела и разложилась, но мне все равно казалось, что ноздри ловят трупный запах. Да так, наверное, и было на самом деле…
Тихонько заржала лошадь неподалеку. Овтай и Тюштя поджидали нас чуть в сторонке, возле самой реки. На головах обоих были меховые шапки, по которым стекала влага – с деревьев капало, да и сам воздух был напоен осенней сыростью.
– Мы позвали вас, чтобы попрощаться, – сказал сиплым голосом Тюштя. – Поход наш закончился неудачно, все чуть не погибли. Но я увел свое войско не потому, что предал вас – своих союзников. Просто нужно было спасать воинов, среди них было очень много больных.
– А ты, Овтай? – спросил я муромского князя. – Ты почему ушел от нас? Ведь ты вассал Киева. Почему же ты сбежал вместе с Тюштей? Или ты не дорожишь дружбой киевского князя?
Я впервые разговаривал таким тоном с тех пор, как оказался в роли князя. До этого как-то не решался. А теперь внутри меня словно бы все сложилось, и я действительно ощутил себя киевским владыкой. Задав свой грозный вопрос мрачным голосом, я увидел боковым зрением, как Блуд с уважением покосился в мою сторону. Видимо, он тоже ощутил произошедшую во мне перемену.
– Давайте останемся друзьями, – сказал вдруг Тюштя. – Это я предложил Овтаю следовать за мной. Он твой вассал, киевский князь, тут спору нет. Овтай останется твоим вассалом и впредь, но не сердись на него – Овтай был нужен мне в тот раз. Пусть это будет между мной и тобой, князь Владимир, хорошо?
Голос инязора звучал мирно, успокаивающе. Тюштя явно хотел закончить дело по-хорошему, не допустить ссоры.
Овтай молчал, как молчат испуганные дети, когда старшие разговаривают об их судьбе.
В тот момент я вспомнил слова Блуда о том, что худой мир лучше доброй ссоры и что не следует ссориться с Эрзянь Мастор. Видимо, муромский Овтай – человек совсем еще молодой, неопытный. То, что он находится под влиянием Тюшти, – естественно, ведь они князья родственных народов…
– Овтай – великий воин, – улыбнулся я. – Мы все видели, как он крушит врагов. Пусть Овтай идет с нами в следующий поход.
Весь этот разговор прошелестел едва слышно. С одной стороны, плескалась речная вода, с другой – поскрипывали площадки с трупами на деревьях Священной рощи. За дальним холмом, поросшим лесом, поднимались дымы – это с утра затапливали очаги в становище Эрзямас…
– Князь Владимир, – внезапно произнес Тюштя. – Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Давай отъедем в сторону.
Блуд тревожно взглянул на меня, но что мне оставалось делать? Отказаться? Но почему? И нужно ведь было узнать, чего хочет своенравный и уверенный в себе эрзянский инязор.
Мы отъехали в сторону и некоторое время молчали: я – выжидательно, а Тюштя – явно в растерянности.
– Не знаю, как спросить у тебя, – наконец произнес он. – Хоть и готовился к этому разговору… Скажи мне, князь, ты ведь бывал на далеком севере, на берегах холодного северного моря? Говорят, что ты пришел в Киев из северных земель, от викингов? Они ведь были в твоем войске, да?
– Были, – кивнул я. – Но всех викингов я отослал из Киева.
Лицо Тюшти стало напряженным, а взгляд тусклых глаз потемнел.
– Князь, – сиплым от волнения голосом сказал он. – Спрошу тебя прямо: ты бывал в Санкт-Петербурге? Этот город ведь стоит прямо на твоем пути из северных земель. Ты не мог его миновать.
Так вот оно что! Вот о чем хотел спросить меня и не решался инязор Тюштя!
Он смотрел на меня в упор, и я видел, как подрагивают от волнения его ресницы. Он ждал моего ответа. Свой вопрос он, конечно, обдумал заранее. Если перед ним человек, никогда не слышавший о Санкт-Петербурге, он просто отмахнется. Скажет – шел другой дорогой, не помню такого города.
И никаких подозрений.
– Я был в Санкт-Петербурге, – медленно, не сводя глаз с лица инязора, ответил я. – Но не в тот раз, когда шел на Киев, а гораздо раньше. Я ездил туда на экскурсию, когда учился в школе. И потом еще несколько раз, когда был студентом. А ты, инязор, давно из Петербурга?
Несколько секунд мы помолчали. Слишком уж внезапно случилось узнавание. Тюштя, вероятно, имел только смутные догадки насчет меня и не был до конца уверен. Потому и подбирался так сложно к своему вопросу…
Внезапно с реки подул сильный ветер – холодный и резкий, признак близкой зимы. Трупы заскрипели сильнее, раскачиваясь на ветру. Деревья в Священной роще раскачивались.
– Я никогда не бывал в Петербурге, – тихо сказал инязор. – Родился в Арзамасе, учился в Казани… В Петербург всю жизнь хотел съездить, но денег не было – семья большая, где тут скопить. Да я просто так вас спросил. Все думал, как подступиться, вот и решил, что если вы про Петербург меня поймете, то значит, я насчет вас прав.
Эрзянский инязор качнулся в седле и вдруг чуть заметно усмехнулся.
– Впрочем, я же не представился. Пашков Василий Иванович, инспектор сельских и церковных школ Арзамасского уезда.
– Румянцев Владимир Семенович, – поймав его вопросительный взгляд, пробормотал я. – Врач-терапевт…
– Владимир Семенович, – задумчиво повторил за мной Пашков-Тюштя, качая головой в громадной меховой шапке.
– Ну да, – хмыкнул я. – Имя-отчество как у Высоцкого. Высоцкий тоже был Владимиром Семеновичем.
Эту присказку я говорил с детства, меня так научили родители.
– Высоцкий? – переспросил инязор и пожал плечами. Потом недоуменное выражение на его лице сменилось озарением.
– Вы из какого года? Откуда вы?
Когда я ответил, Василий Иванович озадаченно крякнул:
– Однако… Две тысячи двенадцатый. Даже сказать-то страшно.
Мне стало смешно от этих слов.
– А жить в десятом веке вам не страшно? – засмеялся я, обводя рукой висящие трупы на деревьях. – А вот среди этого жить вам не страшно? Вы сами-то из какого года?
– Первого мая тысяча девятьсот четвертого года, – негромко доложил Василий Иванович и откашлялся. – Ехал в село Аршиново с проверкой. Лошадь вдруг зафыркала и стала. Я думал, что-то с подпругой. Вышел посмотреть, да тут слабость вдруг накатила… А когда очнулся, то был уже Тюштей – здешним инязором. Пришлось привыкать. Нда-с…
Василий Иванович Пашков родился в зажиточной и очень набожной мордовской семье неподалеку от Арзамаса. Когда мальчик закончил четырехклассную школу в деревне, отец послал его учиться дальше – в Казанскую инородческую семинарию. Было такое специальное учебное заведение для подготовки национальных кадров – учителей и священников. Потом обычная карьера сельского педагога, большая семья, домашние заботы. А в сорок три года Василий Иванович вдруг провалился во времени и оказался в десятом веке так же стремительно и неожиданно, как это произошло со мной.
– А как вы стали инязором, почтеннейший? – поинтересовался я. Неужели и здесь, в эрзянских лесах, произошла точно такая же история, как со мной в Киеве?
Но нет…
– Очень даже просто все было, – пояснил Василий Иванович. – Очнулся в лесу, пока огляделся, пока то да се… Потом уж двинулся куда глаза глядят, да так и вышел прямиком к Эрзямасу. Конечно, я не сразу понял, что попал на то же место, где всегда жил, только на тысячу лет раньше. Не сразу понял, что Эрзямас – это как раз то, что потом станет Арзамасом – моим родным городом. А там не успел я оглянуться – толпа навстречу валит, все кричат, радуются… Это меня народ встречал!
Оказывается, был у них здесь князь по имени Тюштя, – продолжал Василий Иванович. – Ну, судя по рассказам о нем, негодный был человечишка. Недоумок, одним словом. Он как раз бузы тутошней перепил и помер за полгода до моего появления. Его снесли сюда, в Священную рощу, все чин чином, он истлел, как положено. А через полгода вдруг я появляюсь собственной персоной, и все сразу признают во мне того самого Тюштю. Воскресшего, чудесно вернувшегося с того света. Вот и пришлось мне привыкать к роли вождя. Меня теперь все колдуном считают, раз я после смерти вернулся. Ну, и чудесами я, конечно, народ иногда балую – то самогону сварю и дам попробовать, то печку научу сложить. Тут до меня печек и не знали, а теперь понемногу стали присматриваться, как я у себя в доме соорудил. А пшенные оладьи? Это же старинное эрзянское блюдо, у нас в селе их все хозяйки готовили. А тут не умели еще делать, так я научил.
Василий Иванович пристально взглянул на меня.
– А ты тоже был на князя Владимира похож как две капли воды? – спросил он. – Как я на Тюштю?
Я согласно кивнул, и инязор поинтересовался:
– Тот тоже помер, да? И тебя князем признали взамен умершего?
Мне оставалось лишь молча кивнуть, не вдаваясь в подробности. Врать не хотелось, тем более чудом встреченному почти что современнику, и уж точно – товарищу по судьбе. Но ведь и не рассказывать же о том, как на моих глазах зарезали князя Владимира, каким бы он ни был? Не стоит об этом распространяться.
Послышалось чавканье лошадиных копыт по размокшей земле, и к нам подъехали Овтай с Блудом. Овтай был в овчинном одеянии мехом наружу, а Блуд до горла завернул свое тучное тело в шерстяной плащ темно-красного цвета, отчего сразу стал напоминать мне древнего римлянина-полководца.
Лица обоих были тревожны – мы слишком долго разговаривали наедине с эрзянским инязором.
Тюштя мрачно покосился в сторону помешавших нашему разговору, а я, поймав испытующий взгляд боярина, улыбнулся.
– Нам нужно еще кое-что обсудить с инязором, – сказал я. – Еще совсем немного осталось вам подождать. Мы не договорили о самом главном.
– На будущий год ты пойдешь войной на Корсунь, – заметил Василий Иванович, когда мы снова остались с ним наедине. – Возьми с собой Овтая. Парень рвется в бой, а кроме этого, все равно ни к чему не способен. Послал же бог муромскому народу такого глупого князя. Когда я учился в семинарии в Казани, мы очень интересовались, куда девался муромский народ, отчего он вымер и смешался с нами – эрзянами. Никто не знал ответа. Теперь-то я знаю причину, – усмехнулся Тюштя-Василий. – С такими князьями любой народ перестанет существовать.
– Овтай могуч, как дуб, и храбр, как лесной медведь, – повторил я слова, которые муромский инязор часто говорил сам о себе.
– Ну да, это правда, – согласился Тюштя. – Только глуп. Пусть лучше идет с тобой в поход на Корсунь – это всем будет полезнее.
– Откуда ты знаешь, что я пойду в поход именно на Корсунь? – спросил я. – И что такое эта Корсунь? Никогда не слышал. А тебе откуда известно?
В разговоре мы теперь свободно переходили с «вы» на «ты» и обратно, потому что не могли сами для себя решить: мы князья киевский и эрзянский или врач и школьный инспектор…
– Откуда мне известно? – усмехнулся в длинные сивые усы Василий Иванович. – А вы, юноша, в гимназии историю не проходили? Или в вашем две тысячи двенадцатом году уроки истории отменили? Или вы реальное заканчивали? Ну, там с историей похуже, но все-таки странно не знать про такое…
Удивительно было наблюдать, как заросшее полуседой бородой угреватое лицо инязора вдруг преобразилось, и в голосе Тюшти прорезались забытые, видимо, им самим педагогические нотки.
– Корсунь, сударь мой, – заметил он, – суть город на Черном море, известный нам под названием Херсонес. И этот греческий город взял штурмом князь киевский Владимир. А взяв его штурмом, был осиян Святым Духом и просвещен Им. Отчего в том же городе Корсуни принял святое крещение от руки греческого иерея. Вы что, юноша, и в Законе Божием этого не проходили?
– У нас в школах нет Закона Божьего, – пробормотал я, ошарашенный услышанным почти что предсказанием.
– Нет Закона Божьего? – удивленно переспросил Тюштя, а потом вздохнул: – Впрочем, чему же удивляться? Вот до чего довели Россию нигилисты… А ведь лучшие умы говорили, предупреждали. Злонравия достойные плоды!
– А вы тут зато трупы по деревьям развешиваете, – не к месту, но от смущения брякнул я. – Тоже вряд ли очень христианское дело.
– Я служу своему народу, – отрезал Тюштя. – Тому и такому народу, каков он есть сейчас. Стараюсь развивать его, чтобы приготовить его к лучшему будущему. Не могу же я в один миг объявить, что все языческие предрассудки отменяются и так далее. Тут даже моего колдовского авторитета не хватит.
Он вскинул голову, и тусклые глаза вдруг блеснули.
– А вам, юноша, – сказал он, – предстоит великое дело. Вы станете крестить Русь! И через Русь будут крещены все другие народы в этой части света. И мой эрзянский народ – тоже, хотя и со временем. Но начнете этот великий подвиг именно вы.
Тюштя помолчал, как бы спрашивая себя о чем-то, а затем озадаченно заметил:
– Странно, что для такого дела избран человек, который даже не проходил Закон Божий…
Вот именно в этом месте мы подошли к самому интересному. Все время с того самого момента, когда я внезапно оказался в Киевской Руси, меня не оставляла эта мучительная мысль: что произошло? Что это, какая неведомая сила забросила меня сюда? Для чего, с какой целью?
С кем я мог обсудить все эти вопросы? И вдруг такая чудесная встреча!
– Да, Василий Иванович, – волнуясь, начал я. – Вот вы сказали про то, что я избран… И вы, вероятно, тоже ведь избраны, не так ли? Ну вот, а что вы думаете о том, что с нами произошло? У вас есть какое-то объяснение?
Господин Пашков несколько мгновений тяжело молчал, подергивая поводья уставшего стоять на месте коня.
– Я здесь уже третий год, – наконец сказал он задумчиво. – Было у меня время подумать обо всем. Теперь мы можем с вами сравнить наши мысли и прийти к какому-то выводу. Так вот… Вы – русский?
Я кивнул, и Василий Иванович впервые за время нашего разговора улыбнулся.
– Ну вот, – заметил он. – А я мордвин. То есть мордвой нас русские называют, а на самом деле я эрзянин. Думаю, что в истории каждого народа есть такие поворотные пункты, которые особенно важны для дальнейшего развития. Для того, чтобы картина мира сложилась правильно.
– Что значит – правильно? – перебил я. – Правильной картиной мира вы называете ту, которую мы с вами знаем? Но, может быть, мы знаем далеко не самую правильную картину мира.
– Не перебивайте, – сурово оборвал меня собеседник. – Видно, в вашей гимназии в две тысячи двенадцатом году вас не учили также и правилам ведения беседы. Ведь не учили?
– Не учили, – вздохнул я.
– Так вот, если в поворотный момент истории на ключевом месте оказывается недостойный человек, его заменяют нами. Видимо, выбирается какой-то потомок этого человека, которого надо заменить. Такой потомок, который внешне похож как две капли воды. Очень может быть, что внешность людей повторяется буквально через десять или двадцать поколений. Особенно если это прямые потомки. Ведь может такое быть?
– Может, – кивнул я. – Но в чем смысл такой замены? Вы считаете себя наиболее подходящей кандидатурой в вожди эрзянского народа? А я что же – идеальный персонаж для управления Киевской Русью? Не смешите меня! У нас с вами нет для этого ни опыта, ни знаний, мы в чужом мире, как слепые котята…
Василий Иванович поднял руку, давая понять, что имеет возразить нечто важное. Наверное, так было принято в то время, откуда он прибыл…
– У нас есть главное, – сказал он. – У нас с вами есть знание о том, что именно и как должно произойти в истории. В этом смысле мы устремлены в будущее. Даже несмотря на то, что вы не знали о предстоящем походе на Корсунь и о том, что вам следует крестить Русь и стать Владимиром Святым. Пусть вы не знали об этом, но все равно, вы – сын христианской цивилизации, сын русского христианского народа, и это знание руководит вашими поступками.
Так же как я знаю твердо, что эрзянскому народу никогда не стать великим и никогда не решать свою судьбу. Но я знаю, что эрзя станут христианами, что эрзя будут жить и процветать в составе великой России. Уже поэтому я никогда не приму магометанства, чего бы очень хотела Булгария.
Мы ведь из-за этого и воюем все время. Булгары приняли ислам и хотят обратить в ислам и нас – эрзю, мурому. Стоило бы нам принять ислам, и вопрос с набегами булгар был бы решен – нас бы оставили в покое, как единоверцев. Кстати, я узнал, что мой предшественник, тот самый настоящий покойный инязор Тюштя, как раз очень даже склонялся к принятию ислама. А что ему? Его и винить за это нельзя. Почему бы и нет? Он ведь не был из будущего времени, как мы с вами, и не мог знать о том, что эрзянскому народу предназначена другая судьба – быть с христианской Россией, а не с растленным Востоком.
Длинная и горячая речь Василия Ивановича поразила меня: вот уж не ожидал такой убежденности от этого невзрачного на вид человечка. Ан нет, оказывается, он совсем не таков, как кажется. Может, и правда, его не случайно избрали…
– Растленный Восток, – повторил я последние слова инязора. – Слова-то какие… Это вас в семинарии научили так выражаться?
Господин Пашков посмотрел на меня, прищурившись.
– Знаете, – запальчиво сказал он. – Судя по отдельным вашим высказываниям, в ваше время победили нигилисты. Только они могут так уродливо сформировать сознание молодого еще человека. Ведь правда, что победили нигилисты?
– Нигилисты, – вздохнул я. – Что нигилисты! Спустя всего немного лет после вашего «отъезда» на нашей с вами родине победили такие люди, по сравнению с которыми так называемые нигилисты – это просто ученики воскресной школы. Но не будем об этом – сейчас не время. Скажите лучше, кто всем этим занимается. У вас есть какие-то мысли по этому поводу? Догадки? Кто нас с вами сюда забросил? Кому это надо, кто на это способен? Что это за силы, которые забросили нас сюда?
Мой собеседник помрачнел и отрицательно покачал головой.
– Нет, – сказал он. – Не знаю. Не Бог ведь…
– Но ведь и не Дьявол? – уточнил я, криво усмехнувшись. Все это уже приходило мне в голову.
– Не знаю, – повторил Тюштя. – В одном лишь нет сомнения: когда-нибудь мы все это узнаем, нам это предстоит. Если уж мы стали чьими-то игрушками, то хозяин когда-нибудь появится.
Он обернулся и взглянул на наших спутников неподалеку.
– Нас заждались и нервничают, – промолвил Василий Иванович. – А нам с вами больше нечего сказать друг другу. Я остаюсь здесь и буду делать то, что должен. А вы отправляйтесь в свою столицу и делайте то, что назначено вам. Прощайте, Владимир Семенович.
Я совсем было уж собрался протянуть ему руку на прощание, но вовремя одернул себя: этот жест здесь был совершенно не принят, а за нами наблюдали, хоть и издалека…
Я тронул застоявшегося коня и успел отъехать несколько шагов, когда Тюштя окликнул меня сзади.
– Послушайте, – сказал он. – Только вот… Ответьте мне на один вопрос. Чем закончится война?
– Какая война? – не понял я сначала.
– Ну, вот эта, – смущенно пояснил Василий Иванович. – С Японией, какая же еще? Мой старший сын служит мичманом на флоте. За день до того, как отправиться сюда, мы с матерью получили от него письмо о том, что его корабль включен в эскадру адмирала Рожественского и она скоро отправится к театру военных действий. Вот я и волнуюсь и спрашиваю у вас: мы победим в этой войне? Вы же должны знать!
Я покачал головой.
– Россия проиграет эту войну, – негромко сказал я и, отвернувшись, ударил каблуками сапог по бокам лошади. Теперь хотелось уехать поскорее. Не рассказывать же инязору о том, что его сыну-мичману предстоит сражение при Цусиме, где погибнет весь русский флот. Тюште в его эрзянских лесах десятого века об этом незачем знать…
Глава 2
Тризна
Весть о нашем возвращении достигла Киева раньше, чем наши струги показались перед городом. Видимо, рыбаки из окрестных сел успели заметить нас и предупредили людей в столице о том, что князь Владимир с дружиной вот-вот ступят на землю.
На пристани собралась громадная толпа встречающих. Тут были матери и жены воинов, а также все праздные люди, вышедшие поглазеть на вернувшуюся рать.
Оркестр был тут же, и при устрашающих звуках медных труб, железных трещоток и деревянных букцин мне снова захотелось зажать уши. И эта какофония здесь называлась музыкой!
«Хорошо бы научить местных музыкантов исполнять «Прощание славянки», – мелькнула у меня шальная мысль, но я тут же прогнал ее. Во-первых, я не смогу воспроизвести мелодию и научить ей, а во-вторых, для неподготовленного уха людей десятого века этот щемящий и трогательный марш наверняка будет звучать так же дико, как для меня «музыка» здешнего оркестра…
Пока причаливали и воины со стругов сбрасывали мостки на пристань, я огляделся. В каком-то смысле я уже успел привыкнуть к этому миру и к своему положению в нем. Теперь я, князь киевский, с удовлетворением глядел на столицу своего государства и на столпившихся для встречи подданных.
Вот в центре большая группа в доспехах, сверкающих на солнце, – это та часть дружины, которая осталась охранять Киев. Рядом еще одна группа в ярких нарядах – это мои наложницы из терема. Они принарядились и тоже выбежали на пристань. Каждая из женщин надеется, что именно ее я сегодня выберу и приглашу на второй этаж…
Что ж, посмотрим.
Встречал нас главный жрец Жеривол. Как ни старался я все последнее время уговорить себя, что глупо злиться на язычников за то, что они язычники, все же этот человек продолжал вызывать у меня глубокую неприязнь. Я не мог забыть, с каким явным наслаждением этот мускулистый и упитанный человек вонзал жертвенный нож в грудь мальчика Всеслава. Отнюдь не благоговение перед богами было написано в тот миг на его лице, а только лишь неприкрытое садистское сладострастие. Этот человек стал жрецом для того, чтобы убивать…
Стараясь перекричать пронзительные звуки музыки, Жеривол пояснил, что в Киеве нас уже устали ждать из похода и что народ сильно волновался.
Неужели вся рать вместе с князем погибла в Булгарии? Ведь мы собирались вернуться раньше, а теперь долгая задержка с каждым днем вызывала у народа все большее беспокойство.
Народ расступился, и по образовавшемуся проходу мы поднялись в город, направляясь к терему.
На площади стоял каменный алтарь с высокой деревянной статуей грозного Перуна, и здесь мы остановились. Толпа, следовавшая за нами с берега, растеклась по площади полукругом. Рядом со мной стояли Блуд, Добрыня Новгородский, Свенельд, а Жеривол все продолжал свою речь.
– Мы решили, что для вашего счастья нужно упросить богов помочь вам вернуться, – говорил он, и его карие глаза сверкали. – Поэтому было решено принести жертву Перуну Великолепному и Могущественному. В его силах было вернуть любимого князя домой.
Жеривол говорил все это, пристально глядя мне в глаза, и голос его звучал вкрадчиво и угодливо, но я не строил никаких иллюзий. Этот жилистый человек в расцвете лет любил власть и любил убийство больше всего на свете. Если придет нужный час, он вскроет грудную клетку своему князю с точно такой же легкостью, как делает это с другими всю свою жизнь.
– Теперь князь с дружиной вернулся домой, – продолжал Жеривол. – И мы должны поблагодарить Перуна за это. Ты ведь благодарен Перуну, князь?
Жеривол кричал все это громко, чтобы слышали все окружающие. Я оглянулся вокруг, выхватив из толпы несколько лиц.
Боярин Блуд стоял рядом с совершенно безучастным видом. Последние дни он чувствовал себя все хуже и хуже, так что нечего было удивляться его безразличию. Свенельд слушал жреца с удовлетворенной улыбкой – он явно соглашался с тем, что говорил Жеривол. Что касается Добрыни, то лицо его оставалось мрачным, как почти всегда. По крайней мере, я знал причину озлобления новгородского посадника – Добрыня никак не мог примириться с тем, что случилось с его малолетним сыном.
«А ведь Всеслава принес в жертву именно Жеривол, – подумал я осторожно, чувствуя, как мысленно хватаюсь за некую спасительную идею. – Интересно, знает ли Добрыня о том, кто убил его сына? Наверное, люди уже рассказали ему. Надо думать, Добрыня вряд ли питает к верховному Перунову жрецу теплые чувства. Вот и союзник у меня есть…»
Перед алтарем был сложен костер, который теперь запалили. Пламя слегка поиграло, разгораясь и схватывая дрова, а затем занялось – столб дыма поднялся к небу.
Не дожидаясь моего ответа, Жеривол стремительно скинул с себя парчовый наряд, и остался обнаженным по пояс. Его мускулистый торс и могучие мускулы были мне неприятны – в этой демонстрации грубой силы я видел неприкрытую агрессию и желание повелевать. Какое-то бесстыдство виделось мне в этой фигуре.
Он взмахнул рукой, и заиграла музыка. Взревели длинные трубы, загремели трещотки, заухал барабан. Протяжные звуки перемежались короткими, отрывистыми, и как ни вслушивайся, мелодию было не уловить. Да и не было никакой мелодии: музыка должны была устрашать и подавлять волю – в этом и состояло ее назначение.
Жеривол пружинистой походкой пошел по кругу у запылавшего костра. Он приплясывал – сначала медленно, а затем все быстрее. Из одежды на жреце были только широкие шаровары синего цвета, а на голове – высокий колпак с вшитой сверху золотой звездой. Ноги, обутые в сапожки из мягкой кожи, двигались все быстрее, затейливее. Жеривол пустился в пляску вокруг костра, под устремленными на него взглядами сотен столпившихся людей. Здесь были все: воины, вернувшиеся со мной из похода, женщины – наложницы из терема, бояре и киевские жители, пришедшие присутствовать на встрече князя.
Всем здесь, и мне в том числе, было ясно – готовится очередная человеческая жертва Перуну.
Когда в Киеве тревожились о том, почему так долго не возвращается рать, ушедшая в Булгар, жрецы с Жериволом во главе решили принести жертвы богам, и Перуну в первую очередь. Теперь же появился другой повод. Но в любом случае жертва должны была быть умерщвлена…
Жеривол плясал и пел, обращаясь к Перуну. Через некоторое время его тело покрылось капельками пота, которые блестели, освещаемые пламенем. Люди вокруг стояли молча, изредка негромко переговариваясь. Видно было, что они зачарованы готовящимся сакральным действом.
На площадку перед алтарем вытащили трех человек. Молодые жрецы, тоже обнаженные по пояс и бритые наголо, держали за руки двух молодых мужчин и одну женщину. Все трое были полураздеты, дрожали от ужаса и выглядели подавленными. А как будет чувствовать себя человек, которого через минуту-другую принесут в жертву богам?
Толпа задвигалась, зашевелилась. Все смотрели на тех, кого сейчас зарежут у них на глазах.
Один из мужчин выглядел совсем мальчиком, я это сразу разглядел. Детское лицо с припухлыми губами, отсутствие бороды и испуганные расширившиеся глаза. Где-то я видел этого юношу? Припомнить не смог и перевел взгляд на женщину. Боже, да это ведь несчастная Рогнеда! Мало ей уже досталось в жизни! Дочь великого полоцкого князя Рогвольда сначала попала в плен к чудовищу – моему «предшественнику» Владимиру. Настоящему Владимиру, которого сменил я, но превращаться в которого не собирался ни в коем случае. Затем она попала в дом к боярину Блуду, после чего я и потерял ее след. А теперь она снова в руках Жеривола. Он до нее все-таки добрался!
Бледная Рогнеда со спутанными длинными волосами еле стояла на ногах. Она была в платье из грубой холстины, не закрывавшем колен, босая, и лицо ее ничего не выражало, кроме покорности судьбе. Казалось, она безумна и не понимает происходящего…
А третьего человека я сразу узнал и был потрясен. Вот тебе раз – это был мой старый знакомый Канателень, который был когда-то влюблен в Любаву. Если в этом мире допустимо говорить о влюбленности, конечно. Еще бы мне его не узнать – ведь Канателень пытался всерьез быть моим соперником!
Но что делает здесь Канателень, как он вообще сюда попал? Ведь его вместе с другими воинами, помогшими Владимиру утвердиться в Киеве, выслали подальше – такова была благодарность коварного князя. Выслали их всех, а кстати, вместе с ними и Любаву, мою милую Сероглазку, о которой я с тех пор ничего не знаю…
Зловещая пляска Жеривола замедлилась. Широкий стальной нож тускло поблескивал в его руке…
– Мы что, позволим ему убить этих троих? – повернулся я к Блуду. – Мы будем смотреть, как Жеривол зарежет трех невинных людей?
– Только невинных и нужно приносить в жертву, – безучастно ответил Блуд. – Зачем Перуну или любому другому богу преступники? Бога можно почтить, только пролив на его алтарь невинную кровь…
Он говорил все это, еле шевеля губами, и глаза его были полуприкрыты. Видно было, что боярину совсем плохо и нет дела до того, что сейчас произойдет.
– Но среди жертв – Рогнеда, – заметил я. – Ты же взял ее к себе в дом, Блуд! Разве Жеривол мог в твое отсутствие и без твоего согласия забрать твою наложницу?
Но боярин только махнул рукой в ответ и снова прикрыл глаза тяжелыми веками. Последние дни пути окончательно сломили волю этого человека и убили в нем интерес к жизни. Сделать с этим я ничего не мог: высокое давление и сердечная недостаточность лечатся только сложными медицинскими препаратами, изготовить которые в здешних условиях я не мог…
Но главное Блуд мне все же сказал. Теперь решение зависело от меня самого.
Не дожидаясь, пока смолкнут трубные звуки и пока Жеривол окончательно завершит свою пляску, я вышел вперед. Положив руку на рукоять меча, висящего на кожаной плечевой перевязи, я вплотную приблизился к жрецу, который при виде меня замер на месте.
От Жеривола воняло потом, он был разгорячен пляской, а глаза его смотрели на меня с безумным выражением. Видимо, жрец уже предвкушал скорое пролитие человеческой крови и теперь был невменяем.
Музыка смолкла.
– Жертва не может совершиться, – громко сказал я, стараясь придать своему голосу твердость.
В толпе произошло шевеление. Жеривол, тяжело дыша, глядел на меня, и к нему медленно возвращалось сознание.
От моего поведения, от моей выдержки в ту минуту многое зависело. Верховный жрец – это человек, который говорит с богами. В каком-то смысле он стоит если не выше князя, то вровень с ним. Пусть не в государственных делах, но все же…
Князья приходят и уходят. Они умирают, погибают, их поглощает вечная тьма. А от воли богов, от их расположения зависит вся жизнь людей. Если боги разгневаются, они нашлют неурожай. Или моровую болезнь, от которой нет спасения. Или отнимут боевую удачу, и киевские рати будут терпеть поражение за поражением. Все это – в воле богов. А как их ублаготворить и что для этого нужно, знает только верховный жрец.
За кем пойдет народ? За князем, который всего лишь простой смертный? Или за жрецом – любимцем грозного Перуна?
– Ты приготовил плохие жертвы, Жеривол, – крикнул я. – Так мы не сможем добиться благосклонности Перуна! Разве нужны ему вот эти люди? Разве напьется Перун кровью этих людей?
Я понимал, что от моего напора сейчас зависит многое, и не только жизнь этих троих. Впервые я вступил в непосредственный конфликт в этом мире, и рядом со мной не было Блуда или других советчиков. Никто не мог мне помочь или помешать. Сейчас я впервые выступил самостоятельно, как настоящий князь.
Вот и проверим, каков ты на самом деле, Владимир Семенович! Посмотрим, что ты представляешь собой как личность, и не напрасно ли неведомое Нечто забросило тебя сюда!
– Твой князь с дружиной вернулся из похода! – кричал я. – Это был тяжелый и опасный поход, Жеривол! Вот мои воины, они стоят рядом. Взгляни на них и спроси у них, был ли поход трудным! Скольких смелых друзей мы потеряли в боях, скольким опасностям подвергались! Спроси их, Жеривол!
Не ожидавший такого напора жрец ошарашенно молчал. Он еще не успел прийти в себя, но сейчас придет, и очень скоро. Так что надо спешить!
– После всех битв мы вернулись домой, – продолжил я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости и немного безумия, которое, как я успел заметить, тоже ценится в правителях. – И мы хотим принести богам благодарственную жертву! Мы имеем на это право! Да? – воскликнул я, обращаясь на сей раз к толпе дружинников. – Мы имеем право благодарить Перуна?
– Да! – взревели воины, вспомнившие о тяготах похода и о погибших товарищах. – Да! Мы имеем право благодарить богов!
К воинам присоединились все остальные, включая их жен и матерей. Еще бы, разве не прав князь? Разве Перун не заслуживает самой большой благодарности от вернувшихся из похода?
Выждав, когда вой закончится, я снова заговорил, на сей раз уже куда весомее:
– И ты хочешь подсунуть богам вот этих людей в жертву? Этих жалких преступников? Так-то ты чтишь богов, Жеривол! Ты – верховный жрец и должен был приготовить к нашему возвращению нежных невинных дев и отроков, едва оторванных от материнской груди! Вот чьей крови жаждут наши боги! А что сделал ты? Вот, оказывается, как чтишь ты богов и самого Перуна-Громовержца!
С моей стороны это была чистейшая демагогия. Хоть я простой врач и не искушен в политической жизни, но из немногих прочитанных на эту тему книжек знал, как называется то, чем я сейчас занимался. Демагогия и извращение, вот как!
И у меня получилось! Политиканы всех времен и народов рукоплескали бы мне в ту минуту!
Мне удалось обвинить самого Жеривола в том, что он недостаточно чтит богов. И более того, он недостаточно чтит своего князя и киевских воинов! А как же! Раз пожалел невинных жертв, а подобрал где-то босяков и хотел предложить их кровь добрым богам!
А что может быть лучше для того, чтобы вызвать ярость толпы? Если людям даже наплевать на богов, то уж плохого неуважительного отношения к себе они точно не простят. Я же обвинил жреца в том, что он недостаточно уважает воинов и их семьи!
– Немедленно отведите этих преступников в мой амбар и заприте там хорошенько! – закричал я. – А ты, Жеривол, через три дня должен найти новые жертвы для наших богов! И смотри, ищи хорошенько, а то я еще подумаю, стоит ли тебе оставаться верховным жрецом. Вот тогда мы и прольем на алтарь Перуна кровь, достойную его!
Толпа зашумела, задвигалась и потекла в открытые настежь ворота княжеского терема. Сегодня предстоял большой пир, и следовало проявлять гостеприимство…
* * *
Вечером этого дня умер боярин Блуд. Он сидел рядом со мной в течение всего пира, который затянулся. Он слушал крики дружинников, рев медных труб «музыкального сопровождения» и держался довольно хорошо, хоть и из последних сил.
В середине пира он подозвал своего слугу и велел принести из его дома несколько кувшинов греческого вина. У боярина был большой запас, это я знал и раньше.
– Тебе не стоит пить, – шепнул я Блуду, но он лишь усмехнулся своим потемневшим от притока крови лицом.
– Вино еще никому не приносило вреда. Вино – это здоровье. Оно сделано из сладкого винограда и веселит сердце человека.
– Только не сердце гипертоника, – буркнул я, не в силах убедить Блуда. Десять веков не перескочишь: в некоторых вопросах до сознания здешних людей было не достучаться. Как можно объяснить что-либо про артериальное давление людям, которые не знают, что такое система кровообращения? До открытия доктора Гарвея оставалось много веков…
Один раз Блуд наклонился ко мне и негромко сказал:
– Скажи, князь, я давно хотел у тебя спросить… Ведь инязор Тюштя – не такой же человек, как мы все? Он то же, что и ты – верно?
Я на мгновение оторопел, но затем сразу пришел в себя, собрался с мыслями. Мне следовало понимать, что боярин Блуд может догадаться, о чем мы беседовали с эрзянским инязором так долго наедине. Блуд слишком умен и наблюдателен. Он словно бы родился со своими способностями для совсем другого времени. Или наоборот – как раз для этого?
Я кивнул, и боярин удовлетворенно хмыкнул.
– Так я и думал. Этот Тюштя – странный, вроде тебя. Вот я и подумал… Он из твоего времени?
– Не совсем из моего, – ответил я. – Мы с ним как раз говорили о том, почему и каким образом мы здесь оказались. Но он тоже не знает, как и я.
– Зато я знаю, – произнес Блуд значительно. – Незачем было спрашивать Тюштю. Не знаю, зачем послан в этот мир он, но ты послан для того, чтобы крестить нашу страну. Русь должна стать христианским государством, как Византия. Я давно уже тебе это говорил.
– Знаешь, Блуд, – повернулся я к боярину. – Ты будешь смеяться, но Тюштя сказал мне то же самое. Что я должен крестить Русь. Так что если у меня прежде были какие-то сомнения, то теперь они отпали. Похоже, ты самый умный человек на свете, Блуд.
– Я – самый хитрый человек, – засмеялся Блуд, причем лицо его в этот момент совсем потемнело. Белки глаз стали розовыми – произошел разрыв кровеносных сосудов.
– Мне что-то совсем нехорошо, – промолвил боярин, сокрушенно покачав головой. – Пожалуй, я пойду к себе домой и отдохну.
– Мудрая мысль, – подхватил я. – Немедленно домой и лежать! У тебя остался еще настой наперстянки? Выпей его побольше и как можно скорее. Наперстянка поможет тебе, а не греческое вино.
В этот момент слуги Блуда внесли во двор две глиняные амфоры с вином и, отбив горлышки, стали разливать.
Естественно, первому налили мне, затем Блуду, Добрыне и Свенельду, а потом уж слуги пошли обносить дружинников и других бояр.
– Нужно выпить за наших богов, – громко произнес Блуд, вставая со своего места рядом со мной. – Боги принесли нам удачу в походе! Нам не удалось на этот раз победить булгар, но зато мы вернулись домой и скоро будем готовы к новым походам и новым битвам!
Блуд стал пить из своего серебряного кубка, а сидевшие за длинными столами дружинники сопровождали это приветственными согласными криками. Гости шумели, музыка грохотала, забиваясь в уши, подобно ржавым гвоздям, а боярин Блуд – великий политик и великий человек пил свое последнее в жизни вино.
Он запрокинул голову, чтобы влить в себя последние капли из глубокого кубка, да так и повалился набок, потеряв равновесие.
Крики гостей усилились.
– Он пьян, – сказал Добрыня, поглядев на лежащего боярина.