Оригинальное название Stingray Through the Looking Glass
Издательство благодарит Джоанну Стингрей за предоставленные фотографии из личного архива
© J Stingray Inc., 2019. Translated by Alex Kan
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019
Моей матери Джоан Николас, скончавшейся 6 апреля 2019 года. Она была опорой и поддержкой для меня все эти годы, и мы все думаем о ней и вспоминаем ее каждый день.
Моим дорогим друзьям Виктору Цою и Сергею Курёхину. Своим видением и своими голосами они осветили для меня весь мир. Они творили вместе со звездами, память о них и их музыка будут жить вечно.
Всем моим tovarishees из мира культуры. Спасибо вам! Вы открыли для меня подлинную свободу и наполнили сердце и душу цветами радуги. Исходившие от вас смех, творчество и любовь стали для меня вдохновением на всю жизнь.
Магии и жизненной силе Рок-н-ролла, да спасет он нас всех!
Редьярд Киплинг как-то сказал: «Сад не вырастить, сидя в уютной тени и приговаривая «Как все прекрасно!». Мои книги «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазерькалье» никогда не получились бы столь живыми и яркими без энергии, любви, страсти и таланта двух невероятных людей, которым я навеки благодарна:
Мэдисон Стингрей не только занимает большую часть моего сердца, она еще и сумела слить в единую цельную картину мои воспоминания о России. Спасибо тебе, дочь, за любовь ко мне и к моим друзьям, с которой ты воссоздала наши истории. Рок-н-ролл ты превратила в волшебство.
Алекс Кан – никто другой не сумел бы передать эту историю на русском языке со всеми ее изгибами, поворотами и оттенками. Тонкой рукой и сильным голосом ты удержал в переводе все ее бесчисленные мотивы. Спасибо тебе за то, что благодаря тебе я сумела почтить память и наших друзей, и нашей общей жизни.
Кроличья нора, в которую я впервые провалилась в марте 1984 года, открыла для меня хаотичный, но чарующий и захватывающий мир. Я попала в самую гущу музыкального и художественного андеграунда Ленинграда, в укромный, спрятанный, как сердце под ребрами, уголок советской реальности и окрестила его «Страной Чудес». С первой же встречи с волшебным Борисом Гребенщиковым и другими пиратами-творцами я подсела на магию этого места, где невзгоды превращаются в музыку, а страдания – в песни. Следующие четыре года я провела, бесконечно переносясь через Атлантику и два континента, чередуя неделю в зачарованной Земле сказок и противоречий с тремя месяцами томительного лос-анджелесского ожидания возможности вновь вернуться в Страну Чудес.
Мне ужасно хотелось поделиться с Западом той неуемной творческой энергией, могучими эмоциями, прекрасной музыкой и искусством, которые я открыла для себя в Ленинграде. Вывезенная тайком музыка моих друзей превратилась в изданный в Америке двойной альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR. «Музыка не имеет границ» – эти слова стали моим девизом, моим лозунгом, моей мантрой.
Я с головой погрузилась в это «безумное чаепитие», по уши влюбилась в этих парней, в этот город и заодно в эту страну. Я научилась согреваться на холодных улицах коммунистической России, научилась за масками и за показным имиджем видеть живых людей. За четыре года с момента моего первого приезда изменилось очень многое, мы были в самом разгаре гласности и перестройки, но куда в конечном счете приведет нас этот путь, сказать было совершенно невозможно. Я стала героем для советской молодежи и врагом советского государства, в течение полугода мне отказывали в визе и не пустили на собственную свадьбу. Но к концу 1987 года мы с Юрием Каспаряном наконец-то поженились, а Михаил Горбачёв наконец-то сумел сбросить с себя сдерживавшие его оковы старой гвардии. Революционные перемены в стране захватывали воображение: все и всё, в том числе и я, с замиранием сердца ждали, что же произойдет дальше.
Не могла я отделаться и от страха: ведь в Матушке России неизменным остается только одно – непредсказуемость ее будущего.
Как только самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы Пулково, меня охватили спокойствие и умиротворенность. Ощупывая пальцем рельефную поверхность проставленного в мой паспорт в ленинградском Дворце бракосочетания штампа, я со счастливой улыбкой думала о своем муже Юрии Дмитриевиче Каспаряне. Самолет болтало, и в этой болтанке мне чудился ветер перемен, который в конечном счете соединит нас всех. Я больше не должна разрываться между Америкой и Россией, обе они сплелись в единое, согревающее мое сердце целое.
– Чай? – услышала я голос стюардессы.
Потягивая горячий горьковатый напиток, я думала о русских и их любви к чаю. Чай был неотъемлемой частью повседневной жизни, как чистка зубов по утрам или завтрак, – ритуал, помешать которому не могли никакая погода и никакое настроение. Чаем сопровождалось все: написание песен, проведение интервью, планирование концертов, да и сами концерты. «Чайное» мгновение тишины – будь то в одиночестве, с друзьями или с деловыми партнерами – я и по сей день стараюсь включать в свою жизнь.
Поперхнувшись очередным глотком, я стряхнула с себя все пробудившиеся с чаем ассоциации и отставила пластиковый стаканчик подальше. Нет, мне все же больше по душе горячий шоколад.
…Спокойствие и сосредоточенность русских – то, что символизировала для меня их страсть к чаю, – в полной мере уравновешивались суетой и хаосом, неизменно встречавшими меня в ленинградском аэропорту. Стоило мне вновь оказаться в Стране Чудес, как меня тут же поглотила, затолкала и сбила с ног толпа. Огромная бесформенная масса людей изо всех сил старалась побыстрее и поближе пробиться к стеклянным дверям выхода. Я обернулась, но увидела только непроницаемые лица со свисающими из углов рта сигаретами. Я чуть не расхохоталась. Вот тебе твоя Россия! Я вернулась!
Однако страна, в которую я вернулась, была уже иной. В считаные месяцы моего отсутствия она изменилась – вслед за начатыми Горбачевым реформами, обретенной внезапно свободой и открытостью творческого самовыражения. Я привыкла к изолированному, тайному, устроенному по принципу коммуны оазису, который рокеры – и я вместе с ними – вырыли для себя в непроницаемом советском монолите. Раньше, когда бы я ни приехала в Ленинград, меня все ждали, лениво вытянув ноги на столе рядом с открытой банкой рыбных консервов. Цепь была неразрывной, о чем когда-то с болью предупреждали нас Fleetwood Mac[1]. Ведь куда было деваться этим парням? До этого момента ничего и никого кроме друг друга у нас не было. И вдруг только вчера еще андеграундный русский рок стал последним писком моды – песни «Кино», «Аквариума», «Алисы» беспрерывно звучали по радио. Их бесконечно звали на телевидение и с нетерпением ждали с концертами по всему огромному Союзу. Вслед за историческим дебютом неподцензурной пластинки «Аквариума» на «Мелодии»[2] аналогичные предложения получили «Кино» и «Алиса».
Именно об этом мы мечтали, сидя в подвалах или в темной самопальной студии Вишни[3]. Мы были счастливы, и я захлебывалась от гордости за своих друзей. Однако к этим радостным чувствам примешивалась и внезапно зашевелившаяся где-то внутри меня грусть: я не могла отделаться от ощущения, что вижу, как рвется, рассыпается когда-то казавшаяся неразрывной соединяющая нас цепь.
Главным знаком перемен для нас всех стал немедленно превратившийся в культовую классику фильм Сергея Соловьёва «Асса». На главную роль Сергей пригласил Африку, а саундтреком «Ассы» стали песни «Аквариума» и других андеграундных групп. Самой знаменитой и самой запоминающейся сценой фильма стал символизирующий высвобождение музыки из-под государственного контроля финал. Виктор Цой, игравший одного из музыкантов группы Африки, приходит устраиваться на работу в ресторан и вынужден выслушивать целый набор глупых и бессмысленных правил, которые ему зачитывает женщина-администратор. Просидев так минуту-другую, он молча встает и по безликим пустым коридорам выходит на сцену под вступительные аккорды своей песни «Перемен!». По мере того как он поет, убогая безжизненная обстановка тесного ресторана во время заключительных титров фильма преображается в огромное открытое пространство, заполненное тысячами восторженных фанов с высоко вздетыми вверх руками, в которых горят огни. Сила и энергия, излучаемые Цоем, были физически ощутимы даже с экрана, и Виктор мгновенно стал крупнейшей звездой и героем всей России. У «Кино» появились настоящие менеджеры, гастрольный график был заполнен на месяцы вперед, и в день моего приезда они как раз улетали куда-то далеко из Ленинграда. Наше племя раздробилось, из единого стало множеством, полной противоположностью украшающему герб США латинскому девизу, провозглашающему единство из множества[4].
Был декабрь 1987 года, и для меня тот приезд начался не со встречи с близкими старыми друзьями, а с концерта во Дворце молодежи одной из новых звезд постоянно расширяющейся рок-сцены страны. Свое название фолк-группа «Калинов мост» взяла из прославленного в русских былинах и сказаниях моста, соединявшего мир живых и мертвых. Родом группа была из Новосибирска, а во главе ее стоял харизматичный вокалист и автор песен Дмитрий Ревякин. Лицом он напоминал Джима Моррисона, а манера исполнения его была пропитана психоделической чувственностью. Во всем его облике – в яркой голубой рубашке и глазах хиппи – были невероятная сила и духовность. После окончания каждой песни зал погружался во тьму, а первые звуки новой прибившаяся к сцене толпа встречала восторженными криками.
И вдруг, когда с началом новой песни сцену вновь залил свет, я увидела на ней сверкающего своими хитрыми карими глазами Костю. Мне уже говорили, что он большой поклонник этой новой группы, и, услышав его страстный голос, я вскочила и запрыгала вместе со всей толпой. Костя и Дмитрий пели вместе, публика вовсю им подпевала, протягивая руки к своим кумирам. Вдруг я увидела, как под восторженные крики группа парней понесла Костю на руках. Как темный ангел, он плыл над толпой среди всеобщего восторженного возбуждения. Это была та Страна Чудес, которую я помнила.
В самом конце концерта Костя положил руки на плечи Дмитрия, и они стояли бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. На мгновение мне захотелось оказаться там же, в теплом объятии рук Кости. Вдруг и у себя на плечах я ощутила чьи-то руки. Обернувшись, я увидела, что все находившиеся в зале люди примкнули друг к другу и воздели руки вверх – как символ рок-единства. Я почувствовала, что плыву по морю любви, и поняла: пока у меня есть рок, я никогда не буду в одиночестве. Я запрокинула голову и радостно закричала вместе со всеми.
– Я ушел от Марьяны.
– Что?! – пораженная услышанным, я уставилась на Виктора и поняла, что почти не узнаю его.
– Я ушел от Марьяны, – спокойно повторил он.
Могу поклясться, что в голове у меня в этот момент раздался звон разрываемой цепи. Я растерянно оглянулась по сторонам, как будто ожидая, что стены вокруг меня обрушатся. Виктор и Марьяна были в моем сознании неразрывны и непоколебимы – два лица с неизменно хитрыми улыбками, пара, за которой я следовала по улицам и квартирам Ленинграда.
Вопрос «почему?» уже готов был сорваться с моих уст, но, вновь встретившись глазами с серьезным умным взглядом Виктора, я поняла, что верю ему безоговорочно. Человеком он был уравновешенным, импульсивным, к непродуманным шагам не склонным, и если он решил уйти от Марьяны, то тому была наверняка серьезная причина.
Они всегда казались крепкой парой, но в то же время производили впечатление скорее лучших друзей, чем романтических влюбленных. Виктор проводил с Марьяной куда больше времени, чем все остальные наши женатые друзья со своими женами; она была, по сути дела, менеджером «Кино», и он полностью доверял ее мнению и ее характеру. При всей его активности друзей у Виктора было не так уж и много. На общих вечеринках он появлялся на пару часов, а потом исчезал в темноту. Ему куда больше нравилось проводить время с Густавом, Юрием и со мной на диване или же с Марьяной и сыном Сашей дома. Кроме нескольких ближайших самых верных друзей и близких душ ему, казалось, никто и не был нужен.
И вот в Ялте, во время съемок фильма Сергея Соловьева «Асса», он нашел по-настоящему родственную себе душу. Когда он рассказывал мне о Наташе Разлоговой[5], я видела, насколько он изменился за те месяцы, что меня не было в стране. Он эмоционально окреп, стал тверже в своих убеждениях. В том, как он говорил, расслабленно раскинувшись в кресле и лениво улыбаясь, чувствовалась уверенность и удовлетворение собой и своей жизнью. В глазах, однако, была и грусть: причиненная Марьяне и Саше боль явно тяготила его, но в то же время она уравновешивалась совершенно очевидной легкостью и счастьем. Виктор был незыблемо предан своему внутреннему кругу и очень осторожно относился к любой опасности причинить кому бы то ни было из нас боль. У меня не было сомнений в том, что меньше всего на уме у него было предательство.
– Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», – рассказывал он. По профессии Наташа была преподавателем и переводчицей, но решила заняться кино. Она была замужем, и у нее был сын, хотя с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. – Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер, – продолжал Виктор. – Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши.
Несколькими годами позже, уже после гибели Виктора, Наташа со смехом рассказывала мне, что и думать не думала о романе с Виктором во время того первого приезда на съемки в Ялту.
– Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было.
Со съемок Виктор вернулся в Ленинград, Наташа осталась в Ялте. Вскоре он понял, что ни о чем другом, кроме нее, думать не может. У кого-то из участников съемочной группы он раздобыл номер ее телефона в гостинице, позвонил и сказал, что хочет ее увидеть.
– Ты же всегда можешь приехать в Ялту, – шутливо ответила она.
– Ну, если Соловьев еще раз организует приезд «Кино», то я, конечно, приеду.
Наташа оставила этот разговор без особого внимания. Мужчина говорит, что очень хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет деловая поездка! Билеты тогда стоили гроши, и ей казалось, что уж если он на самом деле так хочет ее видеть, то мог бы приехать и сам, не дожидаясь, пока поездку кто-то организует. Она совершенно не отдавала себе отчет, насколько стесненной в средствах была в то время жизнь Виктора – в отличие от жизни московской элиты, частью которой была Наташа. Вместе с Марьяной, ее мамой, бабушкой и сыном Сашей он жил в тесной замызганной квартирке на окраине Ленинграда.
Названивал он ей, тем не менее, регулярно.
– Даже от звука ее голоса я чувствовал себя счастливым, – с глуповатой улыбкой признавался он мне.
Когда он все же приехал в Ялту во второй раз, они часами, ночи напролет говорили.
– Ничего подобного ни с кем другим у меня никогда не было, – рассказывал мне Виктор. – Понимаешь, Джо, она как бы дополняет, завершает меня.
Я крепко обняла друга и прижалась к нему:
– Я так рада за тебя!
Наташа призналась мне уже позже, как в этот второй приезд ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора. За несколько дней до того, как им обоим нужно было разъезжаться из Ялты по своим городам, Наташа перебралась в гостиничный номер Цоя. Сидя на кровати и слушая, как он напевает только что написанную, еще никем не слышанную «Группу крови», она поняла, насколько серьезны для него их отношения. Виктор был не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными песнями. Он уже признался ей в любви, говорил, что такого настоящего чувства у него никогда не было, но она воспринимала его слова как сиюминутный порыв. И только в этот момент, видя нервный блеск его глаз во время исполнения песни, она поняла, что говорил он ей правду.
На следующий день Наташа уехала в Москву, а Виктор – в Ленинград. Через некоторое время они коротко увиделись в Ленинграде, но в июне Наташа отправилась на все лето на дачу, где телефона не было. И только когда она уже уехала, Виктор понял, что адреса у него нет.
И вот на даче, рано-рано утром, в шуме теплого летнего ветра и шелесте листьев она услышала зовущий ее голос. До сих пор она не знает, как Виктор сумел разыскать ее в крохотной, отдаленной деревушке, но Наташу это полностью покорило.
Они решили жить вместе, однако легче сказать, чем сделать. Виктор съехал с квартиры Марьяны, жил по друзьям и отчаянно пытался найти какое-то жилье подешевле. Он постоянно ездил в Москву, где останавливался у Наташи; познакомился с ее матерью и сыном и с улыбкой слушал, как Наташа представляет его родным и друзьям как своего парня. Мотаться между двумя городами ему приходилось постоянно: у Наташи в Москве была работа, а у Виктора в Ленинграде – группа, и он все еще работал в «Камчатке»[6].
Затем Виктор уехал в Алма-Ату на съемки фильма Рашида Нугманова «Игла», где играл главную роль.
– Несколько раз она приезжала ко мне в Алма-Ату во время съемок, – рассказывал Виктор. – Жили мы тогда у брата Рашида… Все это ужасно сложно, требует от нас бесконечных поездок, но я готов на все, готов делать что угодно и ехать куда угодно, лишь бы быть с нею.
У меня всегда было ощущение, что Виктор ищет внутри себя что-то важное, чего ему недостает. Не думаю, что он знал, что это важное в нем есть, и этот поиск, это ощущение пустоты разъедали его. В нем постоянно шло какое-то брожение, и Наташа стала той самой пробкой в бутылке, которая не давала его вину скиснуть.
– Почему ты ничего мне не говорил раньше?! – воскликнула я.
– Мне очень хотелось тебе рассказать, но ведь почти весь восемьдесят седьмой год тебя здесь не было из-за проблем с визой. Ну и когда тебя наконец впустили, я не считал, что это та история, которой нужно морочить тебе голову, – ведь ты была полностью занята свадьбой. Джо, я знаю, насколько для тебя важно, чтобы наша группа держалась вместе, и как непросто тебе будет смириться с этими переменами. Я не хотел нарушать твое счастье.
– Да ты что, с ума сошел?! Ты нашел то, что все мы ищем! Я ужасно, ужасно за тебя рада!
Я на самом деле была рада. Больше всего на свете я хотела, чтобы мои друзья были счастливы – и Виктор прежде всего. И все же, расставшись с ним в тот вечер и шагая в одиночестве по улице, я почувствовала, как в груди у меня зарождается страх. Виктор прав – я не люблю перемен и боюсь их. Я привыкла чувствовать себя частью чего-то большого и целого, а теперь это целое рассыпается на множество мелких кусочков; каждый из тех замечательных парней, которых я так любила, плывет в свою сторону, а я на этом ветру перемен лихорадочно пытаюсь удерживать свои паруса и свой курс.
Всю ночь я крепко прижималась к Юрию, это давало мне ощущение безопасности и стабильности. Заснуть я не могла и, глядя в окно, наблюдала, как с приближением утра чарующая тьма звездного неба тает и как оно расцветает новыми красками. Эти новые цвета были совершенно другими, но они были прекрасны.
Прилетев домой и едва успев войти в свой съемный домик в каньоне Беверли Глен[7], я сразу позвонила в Нью-Йорк.
– Привет, – переводя дыхание и выпутываясь из ремней многочисленных сумок, проговорила я. – Я жду Бориса Гребенщикова.
Четыре года я ждала приезда Бориса в мой родной город, четыре года представляла, как повезу его вверх по Малхолланд[8] и промчу по Родео-драйв[9]. В России он уже пользовался огромной популярностью, а теперь вот-вот должна была исполниться и его мечта записаться на Западе. В кармане у него была месячная виза в Америку, в первую очередь он летел в Нью-Йорк, но должен был добраться и до Города Ангелов.
Борис стал первым из моих друзей, чья нога ступила на американскую землю. И хотя от работы над его американским альбомом я была отстранена, на моем отношении к нему это нисколько не сказалось, и больше всего на свете мне хотелось увидеть его реакцию на страну, о которой он мечтал всю жизнь. Он так много знал об Америке и ее культуре, много больше других, и мне ужасно хотелось увидеть, насколько реальная страна будет соответствовать сложившемуся у него в голове представлению. Я знала, что ему виделись огромные пространства, голубое небо, обрамленные глубокими лесами и желтыми пустынями города, в которых жили любимые им поэты, писатели и философы: Аллен Гинзберг, Джек Керуак, Ричард Бах[10] и Роберт Хайнлайн[11]. Он впитал в себя бесчисленное количество информации из западных музыкальных журналов, попадавших к нему в руки то ли по каналам черного рынка, то ли привозимых в Ленинград западными друзьями. Он прекрасно знал западный рок и слушал множество групп, о которых большинство американцев не имели ни малейшего понятия. И вот, наконец, он увидит страну, из которой появилось все то, о чем он так много читал и так много слышал.
Мне, наверное, не стоило удивляться, когда я вдруг узнала, что советские власти потеряли какие-то документы Бориса на выезд. А он еще даже не вылетел! Как они могли тормозить Бориса как раз в то время, когда Горбачёв был в Вашингтоне на своем вот уже третьем саммите с Рейганом?! Ну, наверное, в точном соответствии с пословицей «кот из дома, мыши в пляс». Мышами, затеявшими свою зловещую игру, в данном случае была старая гвардия Политбюро и ЦК КПСС – твердокаменные аппаратчики прежней закалки, изо всех сил старавшиеся удержать как можно больше земли, уходящей у них из-под ног под влиянием освежающей весны горбачевской гласности. Один из них – министр культуры Захаров – по-прежнему яростно и публично хаял рок-н-ролл. Тот самый Захаров – со злобным оскалом матерый волк, которому в апреле 1987 года я отправляла телексы о концертах Боуи в Москве и о пожертвовании фирмой Yamaha Ленинградскому рок-клубу инструментов и музыкального оборудования на 25 тысяч долларов. Тот самый Захаров, который полностью игнорировал не только меня, но и конгрессмена Энтони Бейленсона, писавшего ему о моих визовых проблемах. Советские чиновники были старые сторожевые псы, и новых приемов у них в арсенале не было. При необходимости они вновь извлекали из загашника старые трюки с визами и паспортами, а любые попытки побороть их подрывную деятельность сталкивались с непробиваемым «Радио Тишина». Не случайно, наверное, и свой американский альбом Борис назвал Radio Silence.
– Джо! – радостно закричал он, когда я наконец увидела его на фоне лос-анджелесских пальм. – Я уже и не чаял когда бы то ни было выехать из России!
– Так что же случилось? – нетерпеливо спросила я, едва выбравшись из его объятий.
– Ну, надо сказать, я с самого начала не питал особых надежд на то, что меня выпустят. Я уже был в Москве, полностью готовый к поездке, когда мне вдруг говорят, что мои документы потеряны. Ну что ж, я всего лишь пожал плечами и подумал: о’кей, обратно в Ленинград, обратно к музыке.
Я чуть было не расхохоталась, услышав обычное для Бориса дзенское отношение к жизни. Он был как глыба на дне океана, непоколебимый в своем теплом и уверенном спокойствии, несмотря на бушующий вокруг и у него над головой шторм.
– Хотела бы я иметь твое самообладание, – говорю я. – У меня бы точно крыша поехала.
– У тебя она и так поехала, – с ехидной улыбкой ответил он.
В Нью-Йорке у Бориса уже была короткая встреча с главой компании CBS Уолтером Етникоффом[12], а в Лос-Анджелес он приехал говорить с Дэйвом Стюартом о продюсировании своего альбома[13]. Для меня сам факт того, что я вижу его здесь, на моей половинке Земли, был из области совершенной фантастики. Сам он все происходящее вокруг воспринимал с присущим ему спокойствием и уравновешенностью, но и по сей день мне хотелось бы знать, как чувствует себя человек, безвылазно проживший 34 года в России и вдруг оказавшийся в окружении того, о чем он мечтал всю жизнь.
Я повезла его в Guitar Center Hollywood – крупнейший и самый знаменитый в Лос-Анджелесе гитарный магазин – и смотрела, как с горящими от возбуждения глазами он рассматривает сотни висящих по стенам гитар. Инструменты и аппаратура были постоянным предметом жалоб и стенаний русских рок-музыкантов, а здесь их было столько, что хватило бы на целый год концертов. Затем мы отправились в супермаркет Gelson’s в Беверли-Хиллз, где у матери была расчетная карта, и я велела ему покупать все, что ему захочется. Он удивленно бродил вдоль рядов свежих овощей и фруктов, не только сезонных, но и привезенных со всего мира, а потом застрял в нерешительности, пытаясь сделать выбор между двенадцатью сортами яблок. А разнообразие сортов кофе и вовсе повергло его в замешательство. Я никогда не видела его таким – настолько выбитым из колеи и своей привычной зоны комфорта. Этот человек, без малейших колебаний противостоящий своему собственному государству, создающий в подпольных условиях музыку, пробуждавшую в молодежи чувство протеста, оказался вдруг сражен открывшимся у него перед глазами огромным выбором кофе. Если я, приезжая в Россию, считала безумием, что кофе у тебя может быть только одного сорта, то он искренне не мог понять, зачем в магазине иметь выбор из сотни сортов.
– Людям не нужен такой выбор, – бормотал он, помешивая слитые в один пластиковый стаканчик три разных сорта кофе. – Как можно заниматься музыкой, если целый день стоишь в магазине и думаешь, что же выбрать из всего этого многообразия?
Наблюдая за его растерянностью, я поняла, насколько смешна и абсурдна каждая из этих двух крайностей. Да, я благодарна тому, что у меня есть выбор, но должен ли он на самом деле быть таким безграничным? Любые фрукты и овощи, доступные круглый год, – в этой привычной с детства картине мне теперь виделось что-то неестественное, а изобилие стало казаться признаком ненасытного чревоугодия.
По Лос-Анджелесу я возила Бориса в своей спортивной Toyota Supra. Я до сих пор не могу удержаться от смеха, вспоминая, как, сидя рядом со мной на пассажирском сиденье, он побелевшими от страха пальцами впивался в поручень, пока я носилась по безумным изгибам бульвара Сансет под грохочущую из динамиков музыку. Почти никто из моих русских друзей не мог позволить себе иметь автомобиль, и искусство вождения для большинства из них, в том числе и для Бориса, было тогда еще чуждым.
«Садись за руль», – сказала мне мать, когда мне было 14, и мы с нею должны были куда-то ехать. В Америке права получаешь в 16 лет после примерно полугода обучения теории и практике. Безо всяких лишних вопросов я взяла у матери ключи и села за руль. Вождение давалось мне легко, оно было у меня в крови, как неотъемлемая часть повседневной жизни. В 16, когда мать готова была купить мне мою первую подержанную машину, я выбрала двухместную спортивную модель с ручным переключением передач и своим личным номером, на котором вместо цифр красовались лишь гордые слова Speedy Jo[14]. Когда я была в ударе, то носилась на своем автомобиле как бешеная, и неудивительно, что Борис реально испугался. Никогда, даже перед полкой с кофе, я не видела его таким напряженным.
На следующий день Борис улетел в Нью-Йорк, и еще через пару дней я к нему там присоединилась. Мне повезло – я присутствовала при его знакомстве с Боуи. Лишившись дара речи, я стояла рядом с двумя своими героями, как братья-близнецы похожими друг на друга.
– Давайте я вас сфотографирую, – сказала я, доставая фотоаппарат-полароид. От волнения руки у меня тряслись – перед моими глазами были два человека, служившие самым большим вдохновением всей моей жизни.
– Как Джоанна скажет, – шутливо согласился Боуи. Со мной он всегда был дружелюбен, будто мы с ним добрые старые друзья.
Я не могла долго оставаться в Нью-Йорке – в Лос-Анджелесе должна была открыться выставка привезенных мною из Ленинграда картин друзей-художников. А через пару дней Борис позвонил и рассказал мне, что я пропустила.
– Я был у врача-окулиста, где мне сказали, что зрение у меня никуда не годится. Мне сделали очки, и, когда я их надел, то просто обалдел от удивления: вау! вот как, оказывается, выглядит мир!
Я не смогла сдержать улыбки. Наконец-то Борис видит, как много он упускал в жизни.
– Я всегда ненавидел «Гринпис» и всегда считал, что вы работаете на Советы. Если выставку не отмените, я вам галерею взорву.
За пару недель до этого грозного предостережения я узнала, что кинокомпания Atlantic Releasing, с которой у меня был заключен контракт на съемки фильма о моих приключениях в России, объявила о своем банкротстве. Я и глазом не повела. Я была настолько погружена в организацию выставки «Красная волна. Часть вторая», что судьба моего кинопроекта меня мало волновала. Что бы ни происходило с подспудным, но набирающим темпы распадом группы моих друзей, я была полна решимости хранить ее единство – если не во плоти, то по меньшей мере дух этого братства.
Все предыдущие четыре года в знак благодарности за инструменты, аппаратуру, кисти и краски, которые я бесконечно возила в Ленинград, художники одаривали меня своими работами. Никто из них тогда еще не имел статус «официального» и потому не мог покупать краски, кисти и холсты в предназначенных только для членов Союза художников специальных магазинах. Как и рокеры, художники выражали свою творческую энергию любыми доступными им подручными средствами. Они рисовали на полиэтиленовых занавесках для душа, делали коллажи из кусков дерева, обломков битой посуды, обрывков рваной одежды и всевозможной кухонной утвари. Не раз я в полном недоумении стояла у себя в гостиничном номере над чемоданом, ломая голову над тем, как мне вывезти эти дерзкие, совершенно необычные и по всем параметрам нестандартные работы на Запад. Их невозможно было свернуть или втиснуть даже в самый большой чемодан: помню деревянную доску размером два метра на пятьдесят сантиметров! Тем не менее кое-как, проявляя чудеса настойчивости и изобретательности, я сумела за эти годы протащить через таможню в общей сложности около двухсот работ андеграундных художников.
«Филдс рассказала, как однажды при выезде из СССР ее остановили и стали расспрашивать о вывозимых ею полотнах художников», – такую запись, датированную 4 августа 1986 года, я нашла годы спустя в заведенном на меня ФБР деле. «Филдс утверждает, что в ответ на расспросы таможенников она заявила, что эти работы – ее собственные. И хотя подписаны они были русскими именами, ей разрешили их вывезти».
По счастью, таможенные «медведи»[15] в современном искусстве ничего не понимали, и все эти работы, по их мнению, никакой ценности не представляли. Не раз я просто откровенно врала и нагло заявляла, что все это – подаренные мне на память картинки детей моих друзей. Совершенно не знакомые ни с граффити, ни с поп-артом таможенники лишь закатывали глаза и пропускали меня вместе с работами.
– Да это я просто приклеила картинку на ткань, мне показалось, что получится красиво, – не моргнув глазом, заявила я, когда они развернули одну из характерных для Тимура Новикова работ: огромный кусок ткани с приклеенной посередине крохотной аппликацией. Двое таможенников недоуменно переглядывались, рассматривая эту диковинку.
– Странно, да? – говорит один другому, жестом указывая мне двигаться дальше.
В Лос-Анджелесе я заняла у родителей деньги, снабдила все до единой привезенные мною работы прекрасными деревянными рамами, покрыла их оргстеклом и оборудовала металлическими подставками. Картины заполнили весь мой дом, который выглядел теперь в точности как уголок Музея современного искусства, и всякий раз когда я была дома, они наполняли меня непреходящей радостью. Я переходила из одной крохотной комнатки своего дома в другую, жадно разглядывая украшавшие их сокровища. То вдохновение, которое я видела в вечно сверкающих глазах ребят и которого мне так здесь не хватало, отражалось в этих работах. Я поняла, что не имею права держать их взаперти у себя дома. Они должны видеть мир, должны выйти на обрамленные пальмами улицы моего города.
– У меня куча замечательных работ русских андеграундных художников, и я хочу как-то их показать, – первой, с кем я поделилась этой своей идей, была Кейт Карам, та самая девушка из «Гринписа», с которой я познакомилась в очереди в советское посольство в Лондоне. Чувство необходимости сохранять живую природу планеты было для меня не менее сильным, чем восхищение творческой энергией друзей. Мы все занимались общим делом, и борьба «Гринписа» против варварского отношения к нашей экосистеме казалась мне не менее важной, чем борьба моих русских друзей за свободу человеческого духа. Эти разговоры с Кейт постепенно вылились в первую в Америке выставку «Красная волна – “неофициальное” современное искусство и музыка из СССР».
«Мир – через искусство и музыку!» – всем, кто был готов слушать, я, как заклинание, пела свою новую мантру.
Для открытия выставки 28 января 1988 года в галерее Джерри Соломона в Лос-Анджелесе я отобрала восемьдесят работ, а все доходы от продажи 150-долларовых билетов должны были пойти в фонд «Гринписа». Hard Rock Café взяло на себя напитки и угощение, а Yamaha предоставила музыкальную аппаратуру для развлечения гостей. В консультативный совет вошли Дэвид Боуи, Дэвид Бирн, художник Кит Харинг[16], музыкальный продюсер Клайв Дэвис[17], Кэндис Берген[18], Кристи Бринкли Джоэл[19], вице-губернатор Калифорнии Лео Маккарти, известный астрофизик Карл Саган, итальянский коллекционер граф Джузеппе Панца и мой отчим Фредерик Николас. Согласился войти в совет и Виталий Коротич из журнала «Огонёк» – единственный представитель советского истеблишмента, не чуравшийся меня во время кризиса с визой.
В «Гринписе» отнеслись к моей затее со всей душой и напечатали прекрасные приглашения с изображением Виктора Цоя. Сделали они и раскладной буклет-гармошку с подробным представлением каждого художника. Никому из художников приехать на открытие собственной выставки не удалось, но вся галерея была уставлена мониторами, на которых крутились снятые нами с Джуди видеоклипы и интервью с ребятами, а из саунд-системы гремела авангардная музыка «Новых композиторов»[20].
– А что если мы сделаем на продажу футболки с работами из нашей экспозиции? – вдруг задалась я вопросом за несколько дней до выставки.
– Джоанна, мне никогда не понять, как твой мозг рождает такие замечательные идеи, когда времени на их осуществление уже почти не остается? – услышала я в ответ чье-то недовольно-восхищенное бормотание. И действительно, полное отсутствие талантов к рисованию у меня компенсировалось непрекращающимся фонтанированием идеями.
Мы выбрали пяток самых ярких работ Тимура Новикова, Густава Гурьянова, Олега Котельникова, Андрея Медведева[21] и Майи Хлобыстиной[22]. Каждая футболка была снабжена ярлычком с надписью: «На этой футболке воспроизведено новое искусство из СССР. Авторы этих картин – группа молодых ленинградских художников, которые называют себя “Новые художники”». И дальше на двух языках: «Peace through art and music – Мир через искусство и музыку».
В понедельник и в среду, буквально накануне открытия, в офисе «Гринписа» раздались анонимные телефонные звонки: мужской голос грозил взорвать галерею. Человек этот явно не понимал мирный смысл всего нашего проекта, и для него главным был его агрессивный американский шовинизм.
– Если ты не возражаешь, то, несмотря ни на что, «Гринпис» все же намерен открыть выставку, – сказала мне, сообщив о звонках, Кейт Карам. – В 1985 году корабль «Гринписа» был подорван в Новой Зеландии, и к подобным угрозам мы относимся со всей серьезностью. В день открытия придут полицейские, они самым тщательным образом обыщут все помещение, а сопровождать нас будут секьюрити.
– Ничто не остановит меня от показа работ моих талантливых друзей на Западе, – ответила я. – Они воины, и я такой же воин, как и они.
В тот же день Кейт дала интервью газете Los Angeles Times: «Именно поэтому “Гринпис” пытается способствовать взаимопониманию между Востоком и Западом. Мы должны научиться понимать, а не ненавидеть друг друга».
Мы всего лишь хотели показать американцам иную Россию, не ту, которую они привыкли видеть в фильмах типа «Рэмбо». Есть чувство солидарности молодых людей по всему миру, занимающихся искусством. «Ну почему?! – думала я, проходя по залам галереи за полчаса до открытия. – Почему еще есть люди, до сих пор не способные это понять?»
В галерее было не протолкнуться. Лица мелькали, как в безумного темпа мультике, глаза сверкали, дорогие туфли сновали по полу, перенося своих хозяев от картины к картине. Повсюду стоял непрерывный гул голосов. Я увидела архитектора Фрэнка Гери[23], музыканта Грэма Нэша[24], владельца Hard Rock Café Питера Моргана, не говоря уже о бесчисленных коллекционерах с накладными плечами и бездонными карманами.
Было очевидно, что все эти люди впечатлены выставкой: они жадно рассматривали пышущие энергией холсты с другого края света.
«По большей части примитивистские по своей стилистике, брызжущие веселым, по-детски заразительным юмором, эти яркие красочные работы полны мифических зверей, танцующих фигур, настоящих животных и карикатурно изображенных людей», – писал на следующий день в своей рецензии критик газеты Christian Science Monitor Дэниэль Вуд.
А на самом вернисаже критики и кураторы бесконечно обсуждали проявляющийся, несмотря на отсутствие политической тематики, бунтарский дух этих художников, повсюду были слышны разговоры о нонконформизме и безудержной энергии.
Я бесшумно подошла к Ричарду Кошалеку[25] и услышала его разговор с журналистом.
– Эта коллекция – блестящее подтверждение того, что новаторство и эксперименты в искусстве вовсе не исключительная прерогатива западного индустриального мира, – говорил он, возбужденно размахивая рукой с зажатым в ней бокалом. – Эти молодые русские доказали, что творческий дух у них в стране жив, несмотря на все властные ограничения.
Воодушевленная и восторженная, я переходила от одного разговора к другому, поражаясь, насколько по-иному русское искусство воспринималось по сравнению с русской музыкой. Рок-музыка с ее непонятными для большинства людей на Западе текстами, которые на самом деле имели ключевое значение, характеризовалась и рассматривалась как «русский рок». В то время как картины приняли как просто интересное искусство, а вовсе не как исключительно уникальное проявление русского опыта.
Искусство говорит там, где бессильны слова, – я и не отдавала себе отчет, насколько верна эта услышанная когда-то мной истина. Каким-то чудодейственным образом – на другом конце планеты, в залитой лучами закатного калифорнийского солнца галерее – работы «Новых художников» сумели объяснить то, что нужно было знать людям.
– Здесь есть юмор, о существовании которого в России я и не мог подозревать за те несколько раз, что там бывал. И это очень радует, – услышала я голос Фредерика Уайсмана[26].
У Уайсмана была одна из самых больших и самых эклектичных художественных коллекций в Америке, и он славился любовью к дерзким, прихотливым темам в искусстве. И хотя работы на нашей выставке не продавались, он, не отрываясь, смотрел на многие холсты.
– Человечность, – наконец-то философски изрек он, скрестив руки на груди.
– Что еще у нас есть, кроме искусства? – в тон ему с улыбкой ответила я.
Так начался наш диалог, который привел потом к замечательной дружбе и последующим совместным поездкам в Россию. В конце концов я все же продала ему пять-шесть работ. Его фонд охотно давал работы для выставок в многочисленные музеи по всей стране, а сам он был одним из лучших людей, с кем меня сталкивала жизнь. И еще он по-настоящему понял – понял, что на самом деле представляет собой Россия. Он также согласился купить вещь, которая должна была бы стать его подарком лос-анджелесскому Музею современного искусства[27] в качестве примера современной выразительности. Музей выбрал одну из самых авангардных работ на выставке – «Первый портрет Ленина на пластике», прозрачную душевую занавеску, на которой Африка черным фломастером нарисовал огромное лицо вождя.
– Самая дерзкая работа, – согласился Уайсман. Мы стояли перед ней, как два кролика, склонив головы в одну сторону. В этом жесте – изобразить грязного игрока коммунистической политики на материале, символизирующем чистоту и уединение, – было на самом деле что-то революционное.
«Эти мои работы недолговечны, – говорил Африка о своих рисунках на пластике, – я не рассчитываю, что они проживут больше двух лет». Эфемерные и легковесные, но вместе с тем бескомпромиссные и самодостаточные работы Африки сваливались обычно внезапно, как снег на голову, когда их никто не ожидал. А я за все эти годы так и не удосужилась проверить, сохранился ли в MOCA этот портрет.
В разгар вечера к галерее подкатил роскошный роллс-ройс, и из него торжественно выплыла и прошагала в галерею известная модель Playboy Барби Бентон[28] в норковой шубе. Чем она думала? Заявиться на вечер «Гринписа» в меховой шубе! Долго она не задержалась, кто-то все же высказал ей свое отношение к ее наряду, и она поспешно ретировалась.
Успех выставки окрылил меня. Я была счастлива за своих друзей, и ко мне вернулось утраченное было чувство близости с ними.
– Ну, что скажешь? – спросила я Джуди, заприметив в толпе ее круглое лицо и темные волосы.
– Скажу, что тебе нужно подвинуться чуть-чуть левее, – ответила она, пристально вглядываясь в меня через объектив фотоаппарата. – Встань рядом с портретом Юрия. Нет, нет, погоди! Все же встань чуть правее. Теперь сделай шаг назад, чтобы свет падал на тебя лучше. Вот так!
– Это люди из космоса, – произнесла я с улыбкой, указывая на маленькие фигурки на одной из картин.
– Они все из другого мира! – прокричал мне в ответ кто-то проходивший мимо.
Это было действительно так, и хотя в тот момент я думала только об этом мире – том, в котором я находилась, – в глубине души я хотела как можно скорее вновь полететь через океан и континенты. Мне не терпелось вернуться в Россию и показать всем многочисленные фотографии с выставки и статьи о ней. Цель моя всегда состояла в том, чтобы поделиться тем даром, которым одарили меня мои друзья, и я была счастлива, что не только сумела сделать это первой в этом мире, но и привлекла к этому дару столь огромное внимание. Никогда еще не чувствовала я такой благодарности. Я прочно стояла на земле в разукрашенной Олегом Котельниковым рубашке и своей огромной джинсовой куртке, но голова моя витала далеко в облаках.
Я где-то слышала, что правильная цель – не жить вечно, а создать что-то, что будет жить вечно. 17 февраля 1988 года темным лос-анджелесским утром я стояла в носках и тихо напевала бессмертную мелодию песни Саши Башлачёва. В возрасте 27 лет один из величайших бардов России погиб, выпав из окна квартиры на девятом этаже. Его больше не было, но у меня перед глазами стоял незабываемый облик страстного поэта и сказителя, его пальцы в безудержном акте любви с двенадцатистрункой – до тех пор, пока сочащаяся из них кровь как выдержанное вино не начнет стекать по деке. За свою короткую жизнь Саша, к сожалению, оставил нам не так много, и песни его так никогда и не удостоились профессиональной записи. Он играл для небольших групп друзей, и мало кто знал, кто он такой и что потеряла страна с его смертью. Я безмерно рада тому, что мы с сестрой Джуди сняли Сашу за исполнением многих его песен. Память о нем благодаря этому жива, и новое поколение русских людей может познакомиться с его могучими поэмами и захватывающими сагами. Он, возможно, не стал так же широко любим и почитаем, как Владимир Высоцкий, но для меня и моих друзей он всегда был полубог, с ниспадающими на плечи волосами и печальными искрящимися глазами.
Саша вошел в трагический «Клуб-27», эксклюзивное членство в котором скорее отпугивает, чем манит. Это избранный круг известных музыкантов, художников, поэтов, чья жизнь закончилась на магической цифре 27, и в него входят Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Брайан Джонс, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус. Быть может, и Саша там, за звездами, вместе с этими гигантами, поражает их своей поэзией. Он всегда был скромным, застенчивым человеком… Не знаю, стал ли он другим по ту сторону этой жизни, но в наших сердцах он всегда останется именно таким.
Похоронили Сашу на Ковалевском кладбище, где среди беспорядочно разбросанных могил и грязи стоит крохотная, неприметного голубого цвета церквушка. В Ленинграде множество впечатляющих кладбищ, на которых покоятся великие деятели русской культуры: Достоевский, Чайковский, Ахматова, Лихачёв… На Волковском кладбище есть даже специальный уголок – Литераторские мостки, – отведенный писателям и артистам; на надгробных плитах там высечены имена Александра Блока, поэта, Андрея Петрова, композитора, дирижеров Ильи Мусина и Карла Элиасберга, известнейшей Агриппины Вагановой, руководителя Ленинградского хореографического училища, которое теперь носит ее имя. Саша, однако, не был удостоен почетной могилы. Вряд ли о нем написан хотя бы абзац в учебниках истории, зато созданное им оставило мощный след в нашей группе. Свои собственные тексты я писала, следуя его примеру, он научил меня смотреть на мир, понимать его борьбу, быть стойкой.
Когда он умер, меня в России не было. Печальное известие настигло по извилистым сложным каналам, которыми мы пользовались в случаях крайней необходимости. Сердце разрывалось при мысли о том, что такая прекрасная, светлая, уникальная душа ушла из жизни. Несмотря на все расстояния и на все радикальные перемены, мне никогда и в голову не приходило, что я потеряю кого-то из тех «волшебных зверей», подаренных мне Россией. К этому я была не готова. Сознание мое не понимало, как жить дальше без Саши, я просто тихо напевала его песни.
Внезапная утрата заставила меня еще острее осознавать тоску по друзьям в России. Сашина жизнь застыла в вечности, а их планы и самостоятельные проекты расходились в разные стороны с пугающей скоростью. Больше всего в эти трагические дни мне хотелось быть с Юрием, и я уже вовсю занималась оформлением документов для получения им американской визы.
В Россию я смогла приехать только через несколько недель. Похороны я пропустила, но Костя Кинчев, гитарист «Алисы» Петр Самойлов, Женя Федоров из «Объекта Насмешек», администратор Рок-клуба Нина Барановская[29] и Марьяна Цой повезли меня на свежую могилу.
– Все выглядит так заурядно, – не удержалась я, глядя на комья весенней грязи и огромные лужи под серым низким небом.
– Грустное место, – согласилась Марьяна, – не похоже на упокоение для великих.
И все же в Сашиной могиле было нечто, что внезапно пронзило меня чувством тепла и даже счастья. Глядящее прямо на меня с огромной черно-белой фотографии молодое вдумчивое лицо пробудило вдруг воспоминания о прекрасных летних днях и долгих завораживающих песнях. Могила была усыпана красными тюльпанами и желтыми нарциссами. Цветы были выложены в круг – яркий и по-своему героический. В голове у меня звучал его голос, каждое слово пронизано страстью и свежестью, как внезапный проблеск весны среди холодного зимнего дня.
Костя застонал, лицо его исказилось болью – он неотрывно смотрел на ком земли, под которым покоилось тело его друга.
– У нас нет души. Мы сами – душа. У нас есть тело, – произнесла я известное квакерское высказывание[30]. Саша был светом, и свет этот был таким же ярким, живым и сильным, как всегда, хотя тело его было уже глубоко в земле. Наша память жила в его словах и в его голосе.
– За Сашу, – тихо сказала Марьяна, и мы подняли наполненные стаканы.
С проникающим в наши разбитые сердца алкоголем я услышала голос:
Маленький членский билет с тисненными на синей коже золотыми буквами: «Ленинградский рок-клуб». Я держала его в дрожащих руках и сияющими от счастья глазами смотрела на улыбающихся мне в ответ Колю Михайлова[31] и Ольгу Слободскую[32]. В начале 1988 года, когда объединение неофициальных любительских рок-музыкантов было, наконец, легализовано и признано, оно стало выдавать входящим в него рокерам официальные членские билеты. Я чувствовала себя как кинозвезда, получившая Оскар, – мое место в легендарном рок-объединении увековечено.
С волнением открыла книжицу, с внутреннего разворота которой на меня смотрела моя собственная фотография с именем на русском языке и номером членского билета: 005.
– У тебя номер в первой десятке – для почетных членов клуба, – с гордостью произнес Коля. – Как у Бориса и Коли Васина.
– Я просто счастлива, – ответила я.
Новый статус придал мне новые силы. Я чувствовала себя окрыленной, как герой сказки про золотого льва[33]. Лица моих друзей и их музыка не сходили со страниц газет и с экранов телевизоров, а сами они разъезжали с концертами по всей стране. И теперь, держа в руках эту голубую книжицу, я чувствовала, что приобщаюсь к их величию.
Подобные моменты переполняли меня гордостью и придавали вдохновения: ведь несмотря на то что сделала я к тому времени в России уже немало, предстояло сделать еще больше. Реальность тогдашней России была далеко не беззаботной. Да, многое казалось лучше, да и на самом деле было лучше, новее, ярче. Но за всей прелестью перемен таилось еще немало шипов. Самой большой проблемой оставалась катастрофическая нехватка высококачественной концертной аппаратуры. Несколькими месяцами раньше с концертами в Москву и Ленинград приезжал Билли Джоэл[34] – это было чуть ли не лучшее шоу, которое привозили в Россию, и моим друзьям просто снесло крышу от качества сценического звука. Джоэл, как и UB40 годом раньше, привез с собой полный комплект аппаратуры – ощущение было такое, будто мы находимся внутри космического корабля, преодолевающего звуковой барьер. Пробравшись за кулисы, русские музыканты видели, чем обладают их западные коллеги и чего им по-прежнему так не хватает.
– Все это просто ужасно, – в отчаянии говорил Борис после концерта в одном из самых больших залов Ленинграда, о выступлении в котором еще недавно он не мог и мечтать. – То, на чем мы играем, просто не в состоянии адекватно воспроизвести музыку.
Залы были переполнены, поклонники с восторгом принимали Бориса, но слава в России никак не способствовала славе на Западе.
– Нашей нынешней ситуации можно позавидовать, но лучше она не становится, – объяснял мне Борис спустя некоторое время, когда мне удалось поймать его, прежде чем он исчезнет: переместится на другую площадку, в другой город, еще на один концерт.
– Я был просто в ярости пару дней назад: нас с Людой и Глебом выселяют из комнаты, и жить нам негде. Живем у друзей. Каждый день я вижу по ТВ и слышу по радио песни Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум», а сам сижу здесь и вылавливаю из чашки чая тараканов.
– Но почему так? – спрашиваю я. – Мы ведь так боролись. Что еще можно сделать?
– Дело не в нас. Все зависит от Ленконцерта, от других концертных организаций. У них есть приличная аппаратура, но нам они давать ее не хотят. «С какой стати? – думают они. – Эти парни и на любом дерьме будут играть». Они совершенно не заинтересованы в том, чтобы улучшить нашу ситуацию. На концертах все равно аншлаг, это все, что их интересует, и больше им ничего не нужно. Музыку нашу они все равно не любят.
– Но мы-то ее любим! – горячо возразила я. – И мы готовы за нее бороться!
– Публика думает, что мы теперь разбогатели, – с грустью в голосе говорил Борис, удрученный разрывом между воображением и реальностью. – Но на самом деле ведь ничего не изменилось.
На концерте «Кино» в Москве, куда я поехала вместе с Юрием и Виктором, я увидела на лице у Виктора то же разочарование и ту же досаду, что и на лице Бориса. Во время саундчека он в отчаянии пытался добиться правильного звука, повторяя в дешевый микрофон: «Раз-два, раз-два-три, раз, раз». Микрофон бесконечно фонил, и мы затыкали уши руками, надеясь, что этот ужасный визг прекратится.
– Я не виноват, клянусь! – оправдывался перед нами Виктор. Он пытался шутить, но по тому, как он нервно одергивал полы своей кожаной куртки, было видно, что ему не по себе.
Плохая аппаратура была нормой для Виктора еще со времен Рок-клуба и Дворца молодежи, но теперь, став крупнейшей звездой в стране и выступая в лучших залах во многих городах, он чувствовал ответственность перед поклонниками и хотел, чтобы группа звучала как можно лучше. И чтобы концерты обходились без искажения его голоса и выплевывания на слушателя потоков фидбэка.
– Аппарат у нас сегодня паршивый, но настроение хорошее, – сказал мне Виктор за кулисами перед выходом на сцену.
– Ну и играйте так, чтобы даже паршивый аппарат не испортил вашу музыку, – напутственно прошептала я. Так и получилось: группа, в составе которой появился еще один гитарист Игорь Борисов[35], справилась с плохим звуком и наполнила зал музыкой, главное в которой был дух. Только что вышедший альбом «Группа крови» гремел по всей стране и положил начало настоящей «киномании». Толпа сходила с ума от стильно одетых во все черное ребят с выделяющимся на общем фоне Густавом в зеленой майке. Вместе с музыкантами фаны скандировали хит за хитом – со слезами на глазах и высоко вскинутыми вверх руками. Как я ни вглядывалась, никакой разницы между «Кино» и самой крутой западной группой я не чувствовала.
– Ну а теперь я хочу представить вам нашего хорошего друга из США певицу Джоанну Стингрей, – услышала я со сцены голос Виктора. – Она очень много сделала для всех музыкантов, по меньшей мере для тех, кто выступает сегодня на этой сцене. Она выпустила в Америке двойной альбом Red Wave и привозила для нас инструменты и аппаратуру. А теперь она споет с нами.
Еще до начала концерта Виктор спросил меня, не захочу ли я выйти и спеть с ними одну песню. Куда и как далеко бы теперь ни ездила «Кино», Виктор никогда не забывал включать меня в состав группы. В конце песни Юрий поцеловал меня, и толпа разразилась бурными криками восторга. Шум постоянно нарастал, и даже когда ребята закончили играть, публика отказывалась их отпускать без еще и еще одного биса. Люди хлопали, свистели, кричали, как стая ворон над волками, – до тех пор пока Виктор вновь не появился на сцене.
– Здесь все сломано. Мы себя почти не слышим. Ничего не слышим. Дайте мне пару минут, я схожу за кулисы, попробую с ними поговорить, – пытался он объяснить публике ситуацию.
– Виктор, да им уже наплевать на качество звука, – пыталась я урезонить его за кулисами. – Они тебя все равно не отпустят.
Наконец, мы опять вышли на сцену и спели «Бошетунмай» – песню, название которой по одной из версий означало марихуану. Публика с восторгом реагировала, смеясь над словами и раскачиваясь в такт регги-ритму. Виктор пел, а я рядом с другими музыкантами танцевала и из всех сил колотила в бубен. В какой-то момент Виктор оглянулся, окинув счастливым взглядом свою команду. Слушая звон колокольчиков у себя в руках, я поняла главное. Я поняла, что никакая дерьмовая аппаратура не заставит нас молчать. Мое имя было вписано в голубую книжицу, а в душе у меня горел огонь.
С амый дикий, самый экстравагантный концерт «Поп-Механики» был назначен в самом большом зале Ленинграда – двадцатитысячном СКК. Никогда еще в распоряжении Сергея Курёхина не было такого безграничного пространства – ведь кроме огромной сцены он мог воспользоваться и большой открытой площадкой перед ней.
«Идей, – гордо заявлял он, – несметное количество!» Мозг его работал беспрестанно, безумные идеи он отрабатывал сначала на Тимуре и Африке, которые, он был уверен, сделают все, о чем он их попросит. Троица рыскала по всему городу, отыскивая готовых выставить себя напоказ фриков и такие же броские, яркие вещи, – сгодится все! Сергей был машинистом этого мчащегося на всех скоростях и готового сойти с рельсов поезда.
К концерту – чтобы принять в нем участие – в город подтянулись Виктор с Юрием и, конечно же, я. С момента моего приезда нам с Юрием не удалось провести в одной постели ни ночи. Виктор был занят на съемках в Алма-Ате, гастролировал с «Кино», а свободное время проводил в Москве с Наташей. Я чувствовала себя, как один из трех мушкетеров, наконец-то воссоединившийся с друзьями. Мне безумно хотелось их видеть, но в то же время в этом воссоединении было что-то странное – мы будто привыкли уже к жизни друг без друга. Я схватила их за руки и боялась отпустить. В ожидании поп-механического безумия мы занялись поиском квартиры для Виктора. Он изо всех сил хотел найти себе собственное жилье, но у него не было ни денег, ни умения, ни желания манипулировать системой для решения подобных вопросов. У Африки появлялись какие-то идеи, но не те, которыми Виктор готов был бы воспользоваться. Смелость и дерзость его ограничивались сценой.
Все билеты на концерт «Поп-Механики» были распроданы, хотя, подозреваю я, лишь небольшая часть публики отдавала себе отчет в том, на какое безумие они подписываются и в какие закоулки своего страстного исступленного сознания повергнет их Сергей Курёхин. Просто присутствовать при этом им не удастся. Их ожидает физически ощутимое, грубо телесное, мощнейшее и ярчайшее переживание.
Перед тем как писать эту главу, я разыскала старую видеозапись этого концерта, чтобы вспомнить нюансы и тонкости происходившего в зале. Даже просмотр записи оставил меня полностью истощенной и опустошенной. Напряжение в этом отчаянном и безудержном концерте не спадало ни на секунду, и я не думаю, что кто-то другой был бы в состоянии создать нечто подобное.
Началось все довольно спокойно: Сергей в своей любимой джинсовой куртке, инкрустированной на спине яркой надписью Captain, извлекает ангельской красоты мелодии из черно-белых клавиш своего синтезатора. К нему присоединяются флейтист[36] и человек с подвешенными через шею восточного вида барабанами[37]. На смену флейте пришел необычный духовой инструмент[38], звук которого напоминал плач ребенка, уносимого поющими птицами. Вокруг них вдруг образовалась целая духовая секция с современными и старинными флейтами, дудочками, свистульками. С другой стороны на сцену с гортанным пением и причудливыми инструментами вышли кришнаиты. Сергей спокойно давал вступлению развернуться: дирижировать он еще даже не начал.
Появившаяся на сцене цыганка после завораживающего танца с тремя обвитыми вокруг шеи змеями передала двух из них Тимуру и Африке. Ребята спрыгнули с ними в зал, позволяя зрителям гладить рукой чешуйки и изгибы змеиных тел. Вслед за ними в зал спустились, не переставая петь и играть, и кришнаиты. Цыганка тем временем вышла с куда большей змеей – обвитым вокруг ее тела настоящим удавом. Юрий у нее за спиной на возвышении издавал на гитаре невероятный рев и скрежет. К тому времени Юрий стал ведущим гитаристом «Поп-Механики», работа с творческим гением Сергея сильно укрепила его как музыканта, и звук его гитары заполнил весь огромный зал. Появившийся трубач перемежал звуки трубы с изогнутым, задранным вверх раструбом с блюзовым пением[39]. Еще через мгновение к нему присоединился валторнист[40]. Женщина вынесла на руках, а потом стала выгуливать на поводке по сцене выряженную в платье и держащую в передних лапах корзинку цветов обезьянку. Затем обезьянка взгромоздилась на стоявший тут же самокат и, ведомая своей наставницей, укатила прочь. Сергей все это время безучастно наблюдал за происходящим, не переставая играть на двух синтезаторах Yamaha.
Тем временем авансцену заняла группа мужчин[41], которые, сверяясь по бумажке с текстом и усиленно жестикулируя, недружно запели торжественно-бравурную песню[42] под непрекращающийся тягучий вой гитары Юрия, после чего так же недружно повалились на пол и на четвереньках уползли со сцены. Сергей заиграл лирическую арфоподобную мелодию, в которой вместе с перешедшей на роковый рифф гитарой слышалось уже что-то чарующе-обольстительное.
На пространство перед сценой внезапно выехали два старинных лимузина, вслед за которыми шел ведущий под уздцы пони Африка. Из лимузинов вышли несколько роскошного вида моделей в огромных пышных головных уборах и длинных черных платьях с открытыми плечами и блестками – нечто среднее между облачением православных священников и униформой садомазохистов. Сопровождали их солдаты с винтовками образца Первой мировой войны.
Африка взгромоздился на пони, с интересом наблюдая за тем, как некий странный человек в маске со свиным пятачком пытается ограбить одну из моделей, угрожая ей игрушечным пистолетом. Скрипач[43], одетый как классический «скрипач на крыше»[44], приплясывая, стал играть традиционную еврейскую мелодию. Еврейский танец с движениями, напоминающими наклон чайника, перед тем как налить в чашки чай, разросся, к нему подключились еще несколько человек. Глаза разбегались: никто, в том числе и я, уже не знал, куда смотреть. Сергей бросил свои клавиши и присоединился к танцующим.
– Рок-музыканты, пошли! – громко крикнул он за кулисы, продолжая танец.
– Рокеры, пошли, е…на мать! – несколько раз властно орал он, уже вернувшись к своим клавишам.
И наконец после команды «Поехали!» выстроившаяся у задника сцены шеренга гитаристов в составе Юрия Каспаряна, Виктора Цоя, Леши Вишни, Игоря Борисова, Игоря Тихомирова на басу и присоединившегося к ним Севы Гаккеля с виолончелью заиграла классический рифф «Поп-Механики». Когда на авансцене появилась группа духовых, Сергей бросил клавиши и начал дирижировать.
Тело его вертелось и извивалось во всех направлениях – голова дергалась, ноги прыгали, как будто не зависели от остального тела. Во всем этом была невероятная, нечеловеческая энергия. Десятки человек в разных уголках сцены безошибочно его понимали и мгновенно подчинялись каждому жесту, каждому его движению. Все пространство было заполнено странными персонажами в самодельных, но по-королевски величественных и апокалиптических костюмах. Все смешалось: рок, цирк, перформанс.
Затем на секунду звук обрушился, музыка прекратилась. Все замерли, не зная, чего ожидать дальше. К голове у меня прилила кровь, и под первые звуки моей песни Turn Away я пошла на сцену: в черном пиджаке, черных очках, даже в черном парике. Все черное, кроме ярко-синей губной помады. К гитарам присоединились духовые. Сергей постучал по микрофону и подбадривающе улыбнулся мне. Глаза его светились неистощимым лукавством и вместе с тем дружелюбием.
Перед последним куплетом я сорвала парик и распустила в свете прожекторов чересполосицу своих блондинисто-темных волос. Вот то, что мне нужно, – пронеслось в голове под грохот музыки и визги толпы, от которых, казалось, лопнут барабанные перепонки. Это то, что мне нужно. Очень скоро – слишком скоро! – песня моя закончилась, и я вернулась туда, откуда пришла, – за кулисы.
Отдышавшись и опять взглянув на сцену, я увидела, что Сергей ползет по полу, как раненый зверь. Лежа на спине, он начал дирижировать всеми четырьмя конечностями, разбрасывая их в разные стороны. Это было полное безумие: вывернутое наизнанку, как рубашка, человеческое тело с обнаженным для всеобщего обозрения хаосом. Я стояла не шелохнувшись, потрясенная, не в состоянии понять, как, откуда у него рождается все это. Он был, как ворвавшаяся в наше пространство откуда-то из Космоса и с бешенной скоростью вращающаяся в полете планета.
«Асса, е-е!» – вдруг прямо мне в ухо раздался истошный вопль Африки, мчавшегося мимо меня на сцену. Я отскочила в сторону – и как раз вовремя. Тимур и другие волокли на сцену тяжеленные металлические листы, по которым тут же стали из всех сил молотить железными прутьями и кувалдами. Постепенно фигуры их растворились в тумане, который накачивал на сцену спрятанный за кулисами специальный аппарат. Грохот и туман полностью поглотили их.
Ближе к концу наступил момент, ставший для меня одним из самых любимых на всех видимых мною концертах «Поп-Механики». Колотя в бубен, я стояла на возвышении вместе с гитаристами, как вдруг одна из моделей в черном платье подошла к нам и обвязала черной повязкой глаза Виктору, рот – Юрию и глаза – Тихомирову. Вскоре все прогрузилось в дым настолько, что мне показалось, будто и мне завязали глаза. Я не видела ничего, кроме смутных очертаний множества безумствовавших в дикой финальной пляске фигур. Но чувствовала я всех, всех до единого, всех вместе и каждого в отдельности, слышала, как они кричали и визжали в тотальной заключительной вакханалии. Последнее, что я увидела, – взметнувшееся ввысь в прыжке стройное тело Сергея, его расплывшуюся на все лицо улыбку, прежде чем он, скомандовав финальным аккордом, исчез со сцены.
Тогда я еще не знала, что это будет последний для меня концерт «Поп-Механики», но уже знала, что я несмотря ни на что со сцены не уйду. Я стояла, задыхаясь от возбуждения, среди груды разрушенных статуй, разбитого металла, сломанных инструментов и изможденных тел. Мы были творцами музыки, мечтателями грез. Ноги меня не держали, я валилась от усталости, но сердце мое летело ввысь.
– Сергей! – завопила я, бросившись ему в объятья, как только наткнулась на него за кулисами. – Ну, как тебе?!
– Ну, как тебе сказать, – произнес он, подмигнув и одарив меня своей лукавой улыбкой. – Я думаю, было нормально.
Впервые я уезжала из Ленинграда последней. Борис вновь улетел в Нью-Йорк на запись альбома, Африка мотался с выставками по всей Европе, а Виктор завершал съемки в Алма-Ате и по-прежнему все свободное время проводил с Наташей в Москве, хотя уже и снял квартиру в Ленинграде. Группа распрямила крылья, и каждого унес в разные стороны свой собственный ветер. Мне было грустно, я сидела в квартире с Юрием и смотрела на затянутое облаками небо и голые, без единого знакомого лица улицы. Но сердце мое по-прежнему колотилось радостно и счастливо. Пусть все и разъехались, но Юрий ехал в Америку со мной.
Для него это была первая поездка в Штаты. Мои родители запланировали повторную свадьбу в Беверли-Хиллз, и мне не терпелось показать мужу Лос-Анджелес и познакомить его со своими друзьями. British Airways дали нам билеты в бизнес-класс.
«Вау!» – только и мог произнести Юрий, увидев выбор еды и напитков, которыми нас угощали на борту самолета. Он спал, выкурил целую пачку купленных в дьюти-фри Marlboro и бесконечно улыбался.
На следующий день после нашего приезда в здании Биржи[45] в центре Лос-Анджелеса открылась моя вторая выставка искусства из России. На сей раз она предназначалась для широкой публики, билет стоил семь долларов, и вся выручка вновь шла в фонд «Гринписа». Зал открывался в восемь вечера, а в девять уже начинались танцы под русский рок-н-ролл.
Огромная толпа заполнила зал и жадно всматривалась в развешенные по стенам картины. Мы с Юрием разгуливали среди толпы в формальных полусмокингах, на шее у меня был красный галстук-бабочка. Глаза Юрия сверкали от возбуждения. Он мгновенно узнавал картины своих друзей на стенах, как и лившуюся из динамиков русскую музыку.
– Я ужасно горд тем, что ты сделала, – проговорил он со своим сильным русским акцентом, поправляя мне бабочку на шее.
– Как будто мы опять все вместе, – мечтательно ответила я.
Вместе с нами по выставке прогуливался наш старинный друг по «Поп-Механике», эмигрировавший в 1987 году в Америку саксофонист Игорь Бутман. Он был рад увидеть знакомые лица. Виртуозный музыкант, Игорь пользовался поддержкой таких американских джазовых звезд, как Гровер Вашингтон и Уинтон Марсалис. «Мой любимый современный саксофонист», – назвал его сам играющий на саксофоне президент Билл Клинтон. Для нас была честь, что Игорь пришел на выставку.
Этот вечер стал началом целого урагана самых разнообразных и ярких дел и событий. Я отвезла Юрия в магазин Guitar Center на бульваре Сансет, где он провел не один час, пробуя инструмент за инструментом. Он был готов сидеть там всю ночь. Мы ужинали в разных местах города с друзьями и родителями, гуляли по Родео-драйв и полетели в Пизмо-Бич[46], где гоняли на квадроциклах по песчаным дюнам. У моего друга Марка Розенталя был небольшой красно-белый одномоторный самолет, на котором он и пригласил нас слетать туда.
– Ты уверен, что это хорошая идея? – с опаской спросила я, втискиваясь на заднее сиденье. Юрий устроился рядом с Марком впереди.
– Да! – не колеблясь, с возбуждением в голосе воскликнул Юрий.
Мы полетели вдоль побережья, слева от нас простирался лазурного цвета океан, а справа высились горы.
– Как насчет пары трюков? – спросил на полпути Марк Юрия.
– Ну уж нет! – испуганно воскликнула я.
– Ну уж да! – тут же возразил Юрий.
Я почувствовала, как самолет стал крениться в сторону, сначала влево, затем вправо, а потом замер, будто мы обрушивались вниз сквозь холодный прозрачный воздух.
– Вау! Вау! – только и успевал в восторге повторять Юрий.
– О боже! – в ужасе кричала я, пока меня, наконец, не вырвало.
Трюки немедленно прекратились. Все сидели молча.
Марк смущенно откашлялся.
– Ты что…
– Лети дальше, – сквозь зубы процедила я.
Когда мы приземлились, я взяла свое: гоняя в шлеме по дюнам на квадроцикле и пытаясь выплеснуть из себя всю накопившуюся тошнотворную нервную энергию. На обратном пути мы поменялись местами: я села впереди, а Юрия отправила в «ловушку смерти» сзади. Обратно мы летели спокойно, без трюков и без приключений.
– Так лучше? – прокричал нагнувшись ко мне и чуть ли не вываливаясь из самолета Марк.
– Еще бы! – проорала в ответ я. В этот момент я в полный рост ощущала, насколько мы молоды. Молоды, необузданы и свободны. У матери моей, впрочем, на этот счет были другие соображения.
– На завтра я записала Юрия на прием к зубному врачу, – сообщила она мне, когда мы добрались домой.
– Что?! Он здесь на отдыхе, мама, ему это совершенно не нужно.
– Зубы у него от курения совершенно черные. Кто знает, проверялся ли он хоть раз у врача в России. Это плохо не только для зубов, но и для всего состояния здоровья.
Идеально сложенный нос матери сморщился от недовольства. Она считала своим долгом поправить ему зубы – это я поняла по решительному выражению ее светлых глаз.
– Почему бы и нет? – спокойно встретил новость Юрий.
Спустя месяц и пятнадцать часов сверления зубов в сияющем новоявленной белизной рту Юрия появилось несколько новых пломб, коронок и прочищенный корневой канал.
Через двадцать лет, когда я показала матери нашу с Юрием совместную фотографию, сделанную во время встречи в Петербурге, улыбка спала с ее лица.
– А куда подевались все те зубы, на которые я потратила десять тысяч долларов?!
Я только рассмеялась в ответ.
Одной из главных во время того приезда Юрия в Америку была встреча с сенатором Аланом Крэнстоном, тем самым, кто настойчиво давил на Советы и добивался снятия моего запрета на приезд в СССР в 1987 году. Он был счастлив видеть соединившихся благодаря ему в браке влюбленных и сердечно обнял нас.
– Вы сыграли в нашем счастье огромную роль, – сказала я ему, крепко держась за Юрия.
CNN вышла на связь и запросила интервью с Юрием. Я столько раз в бесконечных интервью прессе в связи с выходом Red Wave и открытием выставки выступала от имени своих друзей, что теперь CNN, прознав, что один из этих парней находится в Лос-Анджелесе, упускать свой шанс не хотела. Юрий не очень любил интервью, но, как обычно, подчинился необходимости и под дующий с океана прохладный соленый ветер отправился вместе со мной в студию. Его потрясла аппаратная, огромный звуковой пульт и масса другого оборудования.
– Хочешь посмотреть, как все это работает? – спросил у него долговязый режиссер, и Юрий решительно закивал.
После Лос-Анджелеса мы с Юрием полетели в Нью-Йорк, где в галерее Пола Джадельсона я сумела организовать выставку «Новых», в которую вошли и несколько работ Цоя. Встретиться с нами в Нью-Йорк прилетел и отец Юрия – ни он, не его жена до этого никогда не были в Америке.
– А почему Ирина не полетела тогда с вами? – спросила я у Дмитрия много позже. Мне всегда казалось, что причина заключалась в том, что она не хотела покидать свой привычный домашний уклад жизни.
– Почему? – переспросил он. – Да просто потому, что денег у нас хватало только на один билет.
Почему, черт побери, они не сказали мне об этом?! Мои родители в мгновение ока купили бы ей билет. Это было так по-русски – ничего не сказать и гордиться своей независимостью, невзирая на все потери.
С Юрием и Дмитрием мы прошли по Бродвею, по Центральному парку и сели ужинать в кафе моего друга, который коллекционировал старинные часы.
– Я бы дал за ваши часы 1955 года хорошие деньги, – сказал Дмитрию мой друг, пока мы впивались зубами в огромные нью-йоркские сэндвичи.
Дмитрий в ответ решительно покачал головой, а мой друг изумленно перевел взгляд на меня – для него было непривычно, что деньги не всегда работают.
– О боже! – прошептала я на ухо Дмитрию, пока Юрий отошел в туалет. – Вон там сидит Лори Андерсон. – Я знала о ней благодаря Сергею – он восторгался ее талантом и восхищался авангардной музыкой, которую она писала и исполняла. Я поняла, что просто обязана получить для Сергея ее фотографию. Подошла к ней, и она с удовольствием откликнулась на просьбу, согласилась сфотографироваться и со мной, и с Дмитрием.
– Она ужасно знаменита, – сказала я Дмитрию.
Лори Андерсон лучезарно улыбалась, выжидательно глядя на Дмитрия.
– Очень рад, – проговорил он, нетерпеливо поглядывая на остывающий на столе сэндвич.
Из Нью-Йорка мы все втроем – я, Юрий и Дмитрий – полетели в Лос-Анджелес.
– Ты можешь отвезти меня в горы? – преодолевая неловкость, спросил Дмитрий, когда мы оказались на Западном побережье. – Я хотел бы пособирать там насекомых[47].
Мы поехали в заповедник Фрэнклин Каньон[48] неподалеку от моего дома. Дмитрий бодро выскочил из машины со своим рюкзаком, готовый исследовать природу, климат и фауну мест, которых в северных широтах России не найти.
– Можешь приехать забрать меня через четыре часа? Нет, лучше через пять, – уходя в горы, кинул он мне через плечо.
Вечером Дмитрий с гордостью разложил на моем дубовом кухонном столе свою добычу – целый набор добытых им насекомых, о каждом из которых он нам с Юрием оживленно рассказывал. Видела бы Лори Андерсон, что по-настоящему увлекает этого человека!
На следующий день мы втроем отправились в Диснейленд, а к вечеру поехали навестить моего отца на южной окраине города. Дмитрий решил остаться у отца и его подруги на несколько дней, с тем чтобы иметь возможность побродить по пустыне Мохаве и насобирать там побольше интересных насекомых, которыми ему ужасно хотелось похвастаться перед коллегами по возвращении домой. Когда, наконец, он в рубашке и куртке, появился в доме моих родителей на нашей с Юрием американской свадьбе, выглядел он загорелым, со счастливой улыбкой до ушей.
Стоял прекрасный весенний вечер, луна опустилась так низко, что, казалось, касалась травы, от бассейна веяло прохладой. Раздвижные двери спроектированного Джоном Лаутнером[49] родительского дома открывались, благодаря чему и без того огромная гостиная расширилась на все пространство погруженного в зелень и сумерки сада. В ознаменование торжества мать заказала гигантский трехэтажный торт с кремовыми цветами на верхушке.
– Накормите друг друга! Дай ей побольше сладкого! – кричали гости, когда мы с Юрием по американской традиции вместе отрезали первый кусок торта.
С притворной робостью я размазала крем по носу и щекам Юрия. Он заморгал и, не задумавшись ни на секунду, швырнул целый кусок липкого сладкого торта мне в лицо.
Так мы и стояли со счастливыми улыбками на измазанных свадебным тортом лицах в шести тысячах милях от того места, где начинался наш роман. В разных уголках мира наши друзья дергали гитарные струны или по локти погружались в краски, но для нас в тот вечер вся вселенная сосредоточилось на залитой светом лужайке родительского дома. Тогда я этого еще не понимала, но не только мои русские друзья отдалялись от нашего общего андеграундного братства. Я тоже двигалась, хотя пока еще лишь объедалась тортом и пела песни в этом уголке разросшейся Страны Чудес.
Лос-Анджелес и Россию разделяют полмира. Полмира – это далеко, очень далеко, но жизнь моя вдруг сложилась так, что это гигантское расстояние я преодолевала в среднем раз в месяц! Я была занята американским контрактом на выпуск альбома «Кино» «Группа крови» (Андрей Крисанов сделал прекрасную, в духе Казимира Малевича и Эль Лисицкого, обложку), а также работала с «Мелодией» над изданием моего первого альбома в России. Мне удалось вставить «Бошетунмай» «Кино» и мою собственную Tsoi Song в выходящий на Западе альбом «МИР: Reggae from around the World»[50]. Время, остававшееся от беспрерывных и бесконечных перелетов, я проводила в переговорах или в студии, потягивая чай с лимоном и медом.
В июне 1988 года я отправилась на организованные Рок-клубом гастроли в Таллин с «Играми». Радость от поездки и от перспективы выступать в большом зале омрачалась необходимостью пропустить день рождения Юрия. Все чаще я вспоминала дни, когда мы все вместе сидели на пропитанной запахом сардин и музыкой кухне Бориса. Теперь мы с «Кино» разъезжались на гастроли в противоположном друг от друга направлении, и опять мы с Юрием и Виктором были разлучены.
Таллин – прекрасный город: мощеные мостовые, темные переулки, выкрашенные в уютные пастельные тона дома. На концерте я спела три написанные вместе с «Играми» песни, прыгала по сцене как умалишенная, возбужденная радостной энергией. Ирония заключалась в том, что именно этот город, уже очень скоро оказавшийся за пределами огромного российского государства, стал местом крещения меня как российского артиста.
В Ленинграде, когда я туда вернулась, встретил меня только Юрий. Виктор, как он мне рассказал, потерял ту небольшую квартирку, что он снимал, и на все лето поехал с Наташей на ее дачу под Ригой.
– В Ленинграде снимать дорого и сложно, – объяснял Юрий, когда я в расстроенных от услышанной новости чувствах плюхнулась на диван. – После лета он переедет жить в Москву, а с «Кино» будет ездить на гастроли.
Юрий, очевидно, был тоже расстроен развитием событий: его красивое лицо было искажено гримасой боли. Грусть нашу скрашивала радость от понимания того, насколько счастлив был Виктор с Наташей. Но даже эта радость не снимала стресса от необходимости добывать деньги.
– Меня тревожит ситуация с вашим новым менеджером[51], – с настороженностью сказала я Юрию. – Я его толком не знаю, но он держит в руках все финансовые дела «Кино». Ты уверен, что он не злоупотребляет своим положением? Он букирует все туры, и как без Марьяны можно знать, что он не прикарманивает себе деньги?
– Джо-ан-на, – как всегда в трудные минуты, утрируя акцент, протянул Юрий. Это было его слово-пароль, его мантра. Он успокаивающе покачал головой. – Не волнуйся.
Я пообещала не волноваться. Чтобы отвлечься, я занялась видеоклипом для песни Tsoi Song. Денег на производство не было совсем, но трое неистощимых в своей изобретательности художественных умов – Олег Котельников, Андрей Медведев и Инал Савченков[52] придумали творческий, оригинальный, креативный подход. Мою старенькую восьмимиллиметровую камеру они использовали с полным блеском.
Каждый из них на тему моей песни нарисовал коллажи, которые они оживили с помощью покадровой анимации. Они также сняли, как мы с Юрием гуляем по городу, а затем разрисовали эти кадры прямо по негативу. Особо интересной была съемка в школе: мы с Юрием танцевали между рядами школьников, которые, раскрыв глаза от изумления, наблюдали за происходящим. У некоторых из них лица были размалеваны, ну а мы сами были в темных очках и, как всегда, одеты во все черное. Я взяла детей за руки и танцевала вместе с ними. Камера нарочито дергалась, изображение было покрыто туманом, и мы с детьми выглядели как привидения – загадочно и завораживающе. И по сей день этот клип остается для меня одним из самых любимых.
Таможенников в ленинградском аэропорту я заговорила, и мне удалось без особенного труда вывезти и отснятый материал, и еще несколько работ художников. Мне, конечно, и в голову не могло прийти, что так беспроблемно ни мне, ни кому бы то ни было еще, вывозить даже такое искусство из России больше не удастся. Буквально через день-два после моего отъезда оценщики Sotheby’s в процессе подготовки к первому аукциону современного советского искусства[53] начали отсмотр работ и сообщили советским властям, что именно неофициальное искусство способно получить на аукционе самые высокие цены. В Москве вдруг сообразили, что все это кричаще яркое, как будто намалеванное маленькими детьми и нередко выглядящее глупо искусство, которое я и многие другие беспрепятственно годами вывозили из страны, на самом деле пользуется спросом и может представлять собой реальную ценность. Таможне немедленно было приказано прекратить выпускать из страны любого рода искусство.
– Наконец-то, – пробормотала я спустя некоторое время, когда «медведи» в аэропорту конфисковали у меня небольшой рисунок. – Наконец-то вы начали понимать, какой ценностью обладает новаторское искусство моих друзей!
В конце августа того же 1988 года вместе с Сергеем, Африкой и большой группой друзей я полетела в Стокгольм на выступление «Поп-Механики» и выставку «Новых художников». Шведы были без ума и от концерта, и от выставки и невероятно тепло встретили русскую современную культуру. Сергей был на седьмом небе от счастья: наконец-то его аудитория стремительно расширяется. Выступление «Поп-Механики» рекламировали как «спектакль», а не концерт, что ему тоже понравилось.
– Что вы можете сказать о том представлении, которое предстоит увидеть зрителям? – спросили у него во время радиоинтервью накануне. – По-английски, пожалуйста.
Сергей закатил глаза. Английский у него по-прежнему был слабый, и говорить на нем он все еще избегал.
– Hello, my name is Sergey, – сказал он. Этим и ограничился.
Из Швеции я полетела в Москву, где вместе с «Играми» должна была выступать на фестивале «Молодежь, культура, перестройка». Концерт, на котором мы играли, должен был положить начало регулярной серии под названием «Парад рок-клубов», и в тот вечер были представлены рок-клубы Москвы, Ленинграда, Свердловска и Харькова.
В разгар концерта на сцену вышел Саша Липницкий:
– Здравствуйте, я уже второй раз сегодня на сцене, но сейчас волнуюсь больше, потому что трудно найти слова, чтобы описать человека, который сейчас выйдет на сцену в составе группы «Игры». Это американская певица. Само по себе это теперь не такая уж и редкость. Но другого человека, ни в Америке, ни где бы то ни было еще, который сделал бы столько же для русского рока, просто нет.
Он сделал паузу и торжествующим взглядом окинул зал. У меня по коже побежали мурашки. Я столько делала для других, и никогда даже не думала просить кого-то сделать что-то для меня. Но вот они – эти добрые слова, без просьб и без подсказок! Витя Сологуб подмигнул, дружески подтолкнул меня, и вместе с ним я выпрыгнула на сцену под слова Саши:
– Итак, Джоанна Стингрей и группа «Игры»!
В этот же приезд в Москву у меня была встреча на «Мелодии», на которой были оговорены условия предстоящего выхода моего альбома. На даче у Липницкого я познакомилась с Наташей. Мы все – Виктор, Наташа, Африка со своей красавицей женой Иреной и я – удобно устроились за столом, пока Саша и его жена Инна готовили для нас прекрасный ужин.
Было очевидно, насколько Виктор влюблен в Наташу. От Марьяны она отличалась разительно: тонкая и изящная, как фарфоровая статуэтка, с острым взглядом и доброжелательным, хотя и хриплым смехом. Мне она всегда представлялась русской Одри Хепбёрн – стойкая и мудрая, очень естественная, с тихим голосом и почти полным отсутствием макияжа.
– Спасибо тебе, – сказала она мне игривым голосом, обнимая Виктора, – за то, что согласилась разделить со мной этого замечательного парня.
Я уже давно не видела Виктора и, когда мы вернулись в город, попросила его об интервью об изменениях последнего времени.
– Попробую по-английски, – немного нервничая, сказал он. Ему было непросто. Положив нога на ногу, он сидел в довольно напряженной позе, забывая затягиваться дымящейся в руке сигаретой.
– Почему ты решил сняться в кино? – начала я.
– Да я и сам не знаю, – пожал он плечами. – Все, что я делаю в жизни, я делаю потому, что мне это интересно. Это единственная причина.
– Чем же тебе интересна актерская работа?
– Фильмов для молодых людей у нас почти нет, вот мне и захотелось сделать кино, которое будет интересно молодежи. – Он замолчал, затянулся и медленно выпустил из себя дым. – У нас в кино нет настоящих героев. Нет супермена, героя, который, как бог, может все – летать по улицам, всех побеждать, Молодым людям нужен герой. Может быть, и я на роль героя не гожусь, но, пока никого другого нет, я хочу начать. Я хочу, чтобы у молодежи были свои герои. Они смотрят на Арнольда Шварценеггера, на Брюса Ли, но они не свои.
– Ты уже герой, – тихо сказала я ему. – Твоя музыка, в ней нет страха.
Он покачал головой, темные волосы закрыли ему глаза.
– Кстати о музыке, почему вы так и не записали альбом на «Мелодии»?
– Они издали наш альбом, даже не спросив нашего согласия[54]. В этом проблема. Я никому не хочу позволять подобное. Также они не дают нам достаточно студийного времени для записи.
– Но «Мелодия» обеспечит вам такие тиражи, которые никто другой дать не сможет. Это ведь очень крупная фирма.
– Лучше издать его на кассете и пустить в продажу по кооперативам, – твердо заявил Виктор. Никакие пустые посулы славы и богатства не могли сломить его дух.
Когда же я спросила его о темах песен сверхпопулярного альбома «Группы крови», Виктор задумался, тщательно подбирая нужные английские слова для ответа.
– Это очень героический альбом, – медленно начал он. – И очень романтический. Главная идея всех песен – человек. Если ты человек, то ты должен что-то делать. Не знаю что, но что-то делать. Не просто жить свою жизнь, но делать что-то для мира. Сломать тюрьму внутри себя. – Он откинулся в кресле. – Трудно объяснить. И дело не в моем английском. Я и по-русски не могу на этот вопрос ответить. Все, что я хотел сказать, – внутри этого альбома.
Даже в интервью слова его звучали чистой поэзией, просвещенной, мудрой и простой. Он был вдумчив и выразителен. Он был герой.
«Капитан» прибывал в Город Ангелов.
13 ноября 1988 года газета Washington Post опубликовала статью под заголовком «Анархист за клавишами» – портрет совершавшего обширный тур по Америке Сергея Курёхина. Он должен был принять участие в конкурсе Телониуса Монка[55], поучаствовать в записи с нью-эйдж музыкантами в Аризоне[56], сыграть концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, посетить оборудованный по последнему слову техники медийный центр в Массачусетском Технологическом институте и провести неделю в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже[57]. Завершался тур в начале декабря фестивалем New Music America во Флориде.
Для меня самым главным было то, что первым городом в американском турне Сергея стал Лос-Анджелес. Я быстро организовала в его честь вечеринку, и в мой крохотный домик набились друзья, родители, сын сенатора Алана Крэнстона активист-эколог Ким Крэнстон, Фредерик и Билли Уайсманы и приличная группа живущих в Лос-Анджелесе русских эмигрантов, старых друзей Сергея. (Хотя я вот уже четыре года почти не вылезала из России, с живущими в Америке русскими я почти не общалась. Уж слишком они отличались от моих друзей в России. Большинство из них страну ненавидели, говорили о ней со злостью и откровенной неприязнью. Они давно и без сожаления отрубили связь с родиной, которую мои друзья хранили у себя в песнях и сердцах.)
И Сергей, и его русские друзья были откровенно удивлены крохотными размерами моего домика. Каждый сантиметр его был заполнен русским искусством, плакатами, фотографиями, сувенирами. Это был небольшой алтарь моего поклонения Стране Чудес, воплощение мой страсти и одержимости, и памятник замечательной музыке.
«Мини-музей», – с улыбкой произнес кто-то.
Сергей, в джинсах и пестром свитере, импровизировал на моем стареньком пианино. У него в руках оно звучало как «Стейнвэй», и тесная комната была наполнена чарующими звуками. Вылетающие у него из-под пальцев искрометные импровизации, как ковром-самолетом, уносили всех присутствовавших в волшебный красочный мир. У меня никогда не выветрится из памяти его фигура и сверкающие лукавой улыбкой глаза под русскими картинами в моей небольшой комнате.
К концу вечера, когда почти все уже разошлись, я заснула на диване рядом с Сергеем и одним из его старинных друзей. Они говорили много часов. Наверное, они уже и не чаяли когда бы то ни было увидеться, и встреча эта для обоих была как бальзам на душу. Мне хорошо знакомо это чувство, страх того, что развеянные по планете частички твоего сердца в одиночестве завянут и пропадут. Было здорово напомнить им, а заодно и самой себе, что несмотря ни на что сердце наше разбить невозможно.
На следующее утро я отвезла Сергея в Лорел Каньон[58] к Франку Заппе, где он должен был провести весь день.
– Джо, пойдешь со мной? – спросил Сергей, когда мы подъехали к дому и ждали, пока отворятся ворота.
Не успел он договорить, как я уже выбралась из машины. Кто устоит от соблазна стать свидетелем встречи этих двух величайших музыкальных эксцентриков? Заппа вышел к нам навстречу в просторной белой рубашке, с неизменными усами и выглядевшей, как веснушки, щетиной на лице.
– Сергей! – просто и дружелюбно сказал он, протягивая для приветствия руку. – Я много слышал о тебе!
Я с интересом слушала, как эти два безумных гения обсуждали звуки, музыку, самолеты и еще массу самых интересных вещей. Когда же они наконец решили отправиться в студию, я поняла, что и мне пора с ними прощаться. Перед тем как уйти, я, однако, сделала снимок на полароиде, зафиксировав для вечности историческую встречу. «Легенды, – думала я, садясь в машину. – Сергей будет теперь двигаться дальше и выше».
Недавно я расспросила Алекса[59], который был вместе с Сергеем на Восточном побережье, о конкурсе Телониуса Монка. Он чуть не поперхнулся водой, стакан с которой как раз подносил ко рту.
– Да он там совершенно провалился! Жюри его абсолютно не поняло и не приняло! Он категорически отказался соблюдать правила конкурса, – со смехом рассказывал Алекс. – Сергей ведь по натуре своей – бунтарь. Монка он боготворил именно как джазового революционера, но сам Монк к тому времени уже несколько лет как умер, а институт и конкурс его имени стали частью американского джазового истеблишмента. Сергей же действовал в своем духе, шел, как всегда, наперекор правилам, думал, что оценят его революционный подход. Но в Институте уже успели забыть, что Монк был революционер, он стал частью традиции, и бунтари типа Курёхина им больше не нужны.
– Вау! – воскликнула я. – Я ничего этого не знала!
– Ну, а чего же ты ожидала? – с улыбкой спросил Алекс.
– Сергею, наверное, понравился весь этот скандал.
– Ну, вообще-то он был в ярости, – сообщил мне Алекс.
В ярости Сергей бывал нередко. По-яростному страстный, по-яростному дикий, он с яростью бросался в самую гущу, пока волны от его прыжков не превращались в настоящее цунами. Он мечтал побороть себя, побороть всех, стать безошибочно точным и абсолютно вездесущим. В Knitting Factory[60], который газета Washington Post охарактеризовала как «ночной клуб в Манхэттене, где выступают самые дерзкие из самых новых», он залез под рояль, ногами поднял его над собой, а затем с грохотом сбросил обратно на сцену. Подобного рода трюки иногда были приемлемы, как дополнение к его провидческой музыке. Он был как черная икра для людей, незнакомых с ее вкусом, к нему нужно было привыкнуть, он был король, и все, что он делал, было, несомненно, высочайшего уровня.
Раз уж речь зашла о королях и богах, Борис в это же время переживал свою собственную драму. Во время тура по Америке после выхода альбома Radio Silence к группе присоединилась жена бас-гитариста Саши Титова Ирина, и вскоре оказалось, что они с Борисом – пара. История эта развивалась на протяжении нескольких лет. Симпатия Ирины к Борису была для меня всегда очевидной. После тура Саша и Ирина поехали домой вместе, а Борис вернулся к своей жене Люде, но оба брака вскоре распались. Борис и Ирина оставили своих супругов и стали жить вместе. И по сей день, где бы мы ни встречались, мне явственно видно, как они любят друг друга. Ирина – любящий и надежный партнер, и Борис полностью полагается на ее любовь.
Как бы то ни было, но в тот момент мы, все трое, – Сергей, Борис и я, – находились в одной стране, но в то же время в разных мирах. Я не уставала поражаться тому, насколько разными дорогами все мы пошли, и, как бы я ни гордилась успехом друзей, я тосковала по тесной дружбе и неразрывному единству времен нашего андеграунда. Я стала чувствовать себя, как Элвис, – все разбежались, разъехались, а я так и сижу у себя дома в окружении многочисленных русских граффити, ярких, броских красок и лиц, при всей своей красоте, увы, безмолвных. Я стояла в носках, руки на бедрах и неотрывно глядела на раскрашенные, застывшие лица.
– Все это потому, что ваши мечты – в Америке. В отличие от моих, – сказала я им, а точнее сама себе.
На следующей неделе, в ноябре 1988 года, я села в самолет и полетела в Россию. Виктор позвонил мне и сообщил, что ожидается большой концерт памяти Саши Башлачёва.
– Сможешь приехать? – спросил он далеким голосом.
Я улыбнулась в трубку, вспомнив доброе лицо Саши и его вдохновенные слова. Но с каждым днем времена меняются… Ты звени, звени, звени сердце под рубашкою!.. Загремим, засвистим, защелкаем!
– Уже еду!
Двадцатого ноября я находилась в переполненном Дворце спорта «Лужники», в самой гуще концерта в память о величайшем поэте рок-н-ролла.
Этот вечер стал одной из редких для меня возможностей услышать Майка Науменко и его группу «Зоопарк» – с настоящим, хорошим звуком через серьезную солидную аппаратуру, которой наконец-то стали оснащать концерты некогда андеграундных групп. «Кино» и «Алиса» были уже настолько популярны, что могли добиваться того, что им нужно.
Кинчев вывел группу в облако дыма, как будто с небес спустился темный ангел, – каким он, собственно, и был. Он по-хозяйски прошелся по сцене и вдруг взорвался.
– Мы вместе! – крикнул он в тут же подхвативший его слова зал.
Он пел в сопровождении только барабанов и энергии тысяч голосов зала.
Выходя со сцены и увидев меня за кулисами, Кинчев обнял и поцеловал меня – тело его было влажным и размякшим от напряжения концерта. Тем временем место «Алисы» на сцене заняли «Кино», и Виктор подошел к еще не высохшему от Костиного дыхания микрофону.
– Ребята, сейчас одну песню будет петь Джоанна Стингрей. Она прилетела на этот концерт специально из Америки. Она очень хорошо знала Сашу.
Виктор нашел меня взглядом за кулисами, кивнул, и я пошла на сцену. Под лучами прожекторов и сквозь неизменные темные очки зрители в зале превратились для меня в сплошную темную массу, но зато я слышала их дыхание и биение их сердец.
– Привет! – голос мой разлетелся по залу кругами эхо. – Добрый вечер! Я хорошо знала Сашу, и в его музыке я всегда ощущала силу его души. В сердце моем он останется навсегда.
Я подняла глаза вверх, туда, где потолок огромного зала переходил в небо.
– Саша, впервые в жизни я буду петь по-русски, и эта песня для тебя.
В память о Саше мне хотелось исполнить что-то особенное, и я выучила русские слова пронзительной песни «Игр» «Памятник»[61]. Мне хотелось, чтобы для Саши эта песня оказалась бы такой же близкой, как для меня и для всего зала. Зал встретил ее бурей восторга – аплодисменты, вскинутые вверх руки, развевающиеся в едином порыве волосы. Я послала в небо воздушный поцелуй, надеясь, что где-то там, наверху, бард сумеет его поймать.
«Игры» на сцене сменяла «Кино». Уходя, я от души расцеловалась с идущим мне навстречу Юрием. Зал затопал и завизжал от восторга.
На сцену вновь вышел Виктор – теперь уже вместе со своей группой. Я спряталась за занавесом, истощенная и взбодренная, и смотрела на него так же, как несколькими минутами ранее он смотрел на меня.
– Я в свою очередь хотел бы сказать несколько слов в свою защиту от газеты «Московский комсомолец», – начал он тихим спокойным голосом, слегка склонившись над микрофоном. – Я хочу сказать, что Москва – это единственный город, а я в последнее время был в нескольких городах, где, оказывается, танцевать – это преступление. Где, оказывается, если девушки, скажем, хотят подарить цветы артисту, то за это их бьют. Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию. После наших концертов наконец-то догадались убрать партер. Хотя у нас был такой договор – они пригласили меня к себе на совещание: «Знаете, мол, Виктор, как нам быть, нам сломали все стулья». И я им говорю: «Единственный способ спасти стулья – убрать их, чтобы люди могли танцевать». Они сказали «хорошо», но также попросили меня: «Если вы можете, то скажите публике, чтобы не было никаких убийств и так далее». Я тоже сказал «хорошо». Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стулья не только не были убраны – их стало еще больше. И, конечно, они в результате были сломаны, и, конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств.
На этих словах под восторженные крики толпы группа начала играть. Все в зале вскочили на ноги. Каждый человек, все до единого, все десять тысяч знали, казалось, каждое слово каждой песни. Люди пели и танцевали.
Охватившая все здание энергия вдохновения и агрессия рок-н-ролла потрясли меня до глубины души. «Черт побери, – думала я. – Рок-н-ролл никогда не будет тонким искусством. Противостоять его энергии – то же самое, что противостоять натиску океанской волны во время шторма». От этих мыслей мне еще больше хотелось петь, хотелось продолжать выступления на сцене.
И вдруг из всех динамиков зала зазвучала песня Башлачёва. Виктор улыбнулся, пытаясь подыгрывать песне на гитаре, но усилитель и микрофон были отключены. Он отошел к краю сцены, сел на динамик и стал слушать мощный голос Саши, мудрые слова его песни. Я уверена, что многие в зале никогда до этого не слышали Сашу, они пришли на концерт ради выступающих здесь групп, но почтительное молчание и внимание лишь подчеркивали роль и значение погибшего несколько месяцев назад барда. Голос заполнил все огромное пространство, и на глазах у меня навернулись слезы радости. Саша заслужил, чтобы голос его звучал для тысяч. Я встретилась с бессмертием, и я продолжала петь.
С окончанием песни динамики не умолкли, и из них раздался женский голос:
– Уважаемые зрители, наш концерт окончен. Благодарим вас за внимание. Пожалуйста, соблюдайте порядок при выходе из зала. Желаем вам всего наилучшего и ждем вас в следующий раз.
Но толпа отказывалась расходиться. Люди стали топать ногами, кричать, требовать продолжения выступления «Кино». Виктор вновь вышел на сцену, пытаясь что-то сказать, но микрофон его был по-прежнему отключен. Я чувствовала, как в толпе закипает злость.
– Уважаемые зрители! – продолжал звучать голос из динамиков. – Вы покидаете Дворец спорта. Первыми выходят зрители из партера, затем зрители верхних рядов. Программа нашего вечера завершена. Мы просим вас соблюдать порядок при спуске по лестнице.
Никто не шелохнулся. Люди стояли, сомкнув ряды, с поднятыми вверх руками, перекрикивая продолжающий изрекать наставления женский голос из динамиков. Это был новый Советский Союз, и я поняла, что люди эти – не прежние послушные граждане, а тигры, больше не страшащиеся прячущихся где-то «медведей».
Наконец Виктор услышал, что его микрофон зафонил, – значит, его опять включили. Он вскочил и схватил микрофон в руки.
– Ребята, мы сами не понимаем, что происходит. Заранее было оговорено, что после окончания нашего выступления будет включена Сашина песня – именно та самая песня «Время колокольчиков», которую мы с вами только что слушали. Но по какой-то причине – я не могу вам сказать по какой – песню включили намного раньше, чем надо было. Очень жаль, что опять все получилось не так, как мы хотели!
Слова Виктора потонули в аплодисментах. Он выждал паузу, его острое точеное лицо, казалось, погружено в тяжелые раздумья.
– Эта песня должна была завершить концерт, и вы понимаете, что теперь нам не очень удобно выступать после нее…
Виктор знал, что этот вечер – вечер Башлачёва, и именно его голос и его слова должны были стать в нем финальной точкой. Уходя со сцены, он встретился со мной взглядом, и в глазах его я прочла уверенность, что у нас будет еще немало возможностей сказать последнее слово. И не только у него, но и у меня тоже.
– В следующий раз, – сказал он, обнимая меня за плечи. – Мы споем больше. И ты вместе с нами.
– Я просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели, что представляет собой моя жизнь в России.
Вот уже года два я неустанно повторяла эти слова своим друзьям Джеффри и Ди, мечтая познакомить их с найденным мною в кроличьей норе волшебным миром. В день после Рождества 1988 года они, наконец, приземлились в аэропорту Хельсинки вместе со мной и нашей подругой Деб.
В офисе автопрокатной компании Hertz красовался огромный плакат: «НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ВЗЯТЫЕ ЗДЕСЬ НАПРОКАТ АВТОМОБИЛИ НЕ ДОЛЖНЫ ПЕРЕСЕКАТЬ ГРАНИЦУ С СССР». Мы вчетвером – я, Джеффри, Ди и Деб – втиснулись в машину вместе с кучей барахла, которое я везла с собой для нашей совместной с Юрием жизни. Вещей, которые я собиралась втиснуть в нашу комнату в квартире родителей Юрия, хватило бы, наверное, чтобы забить ими весь Кремль.
– Готовы? – бодро спросила я с водительского сиденья.
– Поехали! – радостно закричали в ответ Ди и Деб.
– Хм, Джо, а это у тебя что такое, тренажер, что ли? – поинтересовался Джеффри. С высоты почти под потолком салона он удивленно взирал на пристроенную у него между ногами черную конструкцию.
Я мчала по извилистым, обрамленным голубыми елями дорогам Финляндии, пока лес вдруг не превратился в кладбище спиленных деревьев с торчащими мокрыми пнями, а затем перешел в тундру. Во все стороны, насколько хватало взгляда, раскинулась однообразная снежная пустыня. На подъезде к пограничной будке, ощетинившейся торчащими из нее, как иглы из дикобраза, дулами автоматов Калашникова, друзья мои притихли.
Мы все вышли из машины и подошли к пропускному пункту. Взглянув на «медведя»-пограничника и встретившись с его холодным, враждебным взглядом, я ощутила знакомую тревогу, внутри зашевелился привычный страх.
– У вас нет автовизы. Вы не можете въехать на этом автомобиле, – сухо изрек он.
– Чего это вдруг?! – заверещала я в ответ, в то время как Джеффри и Ди лишь испуганно переводили взгляд с меня на автомобиль и обратно. – Да вы знаете, кто я такая?! Вы обязаны меня впустить! – Я стала выгребать из сумки журналы – американские и советские со статьями обо мне, фотографии, на которых я вместе с «Кино» и с Борисом. Часть из них посыпалась на снег под ноги пограничнику, часть я довольно бесцеремонно совала ему под нос.
Пограничники заморгали, выглядели они явно сбитыми с толку и даже слегка смущенными. Видно было, что они поняли: со мной лучше не связываться, но не могли пока сообразить, как бы это обустроить формально. Образ-то у меня был что надо, а вот протокол подкачал.
Они сгрудились вокруг старшего и стали совещаться. К нам тем временем подошли трое финнов, которые так же, как и мы, пытались пересечь границу на автомобиле. Они приехали раньше нас, и их держали на границе вот уже десять часов.
– И все из-за этого гребаного охотничьего ружья в багажнике! – раздраженно сплюнул один из них.
Мы все повернулись и уставились на пограничников. Те даже слегка отпрянули под нашими взглядами. Они явно не представляли, что делать со всеми нами.
Видно было, что Джеффри и Ди начинают нервничать. Деб села на стул у окна и принялась за вязание. Нет, совершенно немыслимо торчать десять часов в этой унылой бетонной берлоге, наблюдая за тем, как Деб довязывает пару носков. Надо отсюда как-то выбираться. И вдруг меня осенило.
Решительно обойдя пограничников, я подошла к висевшему на стене телефону и набрала ленинградский номер квартиры Юрия. И тут же стала просто орать в трубку, так, чтобы все вокруг хорошо слышали.
– Да ты что?! Я должна быть на сцене Рок-клуба в восемь часов?! Представляешь, нас тут задержали на границе, не пропускают! Я могу не успеть!
Пограничники нервничали уже не меньше моих друзей. Я раздраженно швырнула трубку, пошла к машине, вытащила одну из сумок и, не говоря ни слова, исчезла в крохотном туалете. Через пять минут я вышла в полном концертном облачении в стиле Жан-Поля Готье[62]: остроконечный конусообразный бюстгальтер а-ля Мадонна[63] и полкилограмма грима на лице.
Челюсти у всех мгновенно отвисли.
– Вы должны меня пропустить, – решительно заявила я, подходя к группе пограничников. – Из-за вас я пропущу концерт! Вы можете себе это представить?! Вы всё испортите! Я всем, всей прессе расскажу, что случилось, как меня задержали на границе!
Буквально через минуту Деб, Ди, Джеффри и я сидели в машине, а пограничники прощально махали нам руками. Содержимое машины они так и не удосужились проверить.
– Ууууух! Мамочка! Круууууто! – Ди от восторга просто прыгала на сиденье.
– Слушай, а это ведь правда тренажер, так ведь? – пытаясь устроиться поудобнее, вновь спросил Джеффри.
От границы мы ехали по неширокому двухрядному шоссе, с обеих сторон обрамленному мрачным зимним лесом. Вдруг, откуда ни возьмись, нас стали догонять и преследовать бесконечные русские машины. Они подъезжали к нам вплотную, из окон высовывались фигуры с огромными бутылками водки в руках.
– Купите! Водка! Покупайте! – во весь голос орали они, громко сигналя и жестами предлагая нам остановиться.
– Не обращай на них внимания, Джо! – инструктировала меня Ди. – Никаких остановок, пока не доедем до места!
В зеркале заднего вида я видела, как наши спутники характерным жестом, потирая пальцами, предлагали нам поменять деньги, – им конечно же нужна была валюта. Я еще глубже утопила педаль газа, ускоряя движение в сердце страны, которую в бюро проката Hertz называли СССР. Мои друзья не провели в России еще и часа, а их впечатления уже были далеки от радужных. Мне нужно было продемонстрировать им магию места, и сделать это как можно скорее. Я физически чувствовала их ожидания, сомнения, колебания – все эти ощущения были более чем очевидны.
Остановились они в гостинице «Пулковская», расположенной на одной из самых широких площадей Ленинграда, в центре которой возвышается грандиозный памятник героям Второй мировой войны. В первый же вечер я повела их на вечеринку к одному из своих друзей-дипломатов из шведского консульства. На следующий день они пришли к нам с Юрием посмотреть, как мы устроились, и познакомиться с родителями Юрия. А ужинать мы отправились к Коле Васину, в царство «Битлз».
– Потрясающее у тебя здесь место! – сказал Коле пораженный Джеффри.
– I am the walrus! – ответил сияющий от удовольствия и гордости Васин.
Джеффри, не зная, что сказать на это, положил руку на плечо Ди.
Коля подошел поближе и обнял их обоих. – All you need is love![64] – произнес он с той же сияющей улыбкой. Так они и стояли, застыв в тройном объятии посередине комнаты.
– А не сходить ли нам к Тамаре Фалалеевой?[65] – пришла я на выручку. У Тамары был свой дом в Ленинграде, а ее сын был женат на сестре Ди.
– Как он мне понравился! – с восторгом произнесла Ди, как только мы оставили дом Коли и его неизменную улыбку.
– Коля, слышишь?! – изо всех сил заголосил Джеффри, повернувшись к окнам Коли. Глаза его сверкали. – She loves you, yeah, yeah, yeah!
Еще в какой-то день мы попытались пообедать в большом отеле, но несмотря на роскошный интерьер еды там практически не было. Вместе с официантом мы прочесали все обширное меню, но ничего из длинного списка в наличии не оказалось. В итоге мы довольствовались свеклой, черным хлебом и вареными вкрутую яйцами.
– Очень русская еда, – пытаясь утешить друзей, сказала я.
– Ой, мы ведь в России, – ответил, хитро подмигнув, Джеффри. – А я и не заметил.
Мы втроем – Ди, Джеффри и я – сидим на сдвоенных кроватях. Напротив нас – фарцовщик. Я организовала эту встречу, и теперь, задыхаясь от дыма его сигарет, мы рассматриваем принесенные им лаковые палехские шкатулки и банки с черной икрой.
– Могу тебе это предложить, – говорит Ди, протягивая джинсы Levi’s.
– Ну, не знаю… – лениво, не проявляя никакого интереса, отвечает фарцовщик.
– Я и не думала, что надо везти в Россию хорошие, дорогие вещи, – шепчет мне на ухо Ди. – У меня тут только всякое поношенное старье.
– Ладно, могу вам дать взамен вот это. Или это.
Фарцовщик явно пытался отвлечь наше внимание от сверкающих яркими красками шкатулок и аппетитных банок с икрой.
Ди скептически оглядела предложенные им вещи и протянула в тон:
– Ну, не знаю…
– Знаете, что, девочки, – решительно вставая, заявил вдруг Джеффри. И тут же извлек из сумки пару брюк Brooks Brothers[66], свитер LL Bean[67], рубашку Woolrich[68] и еще кучу стильной элегантной одежды американского яппи.
– Оооо! – глаза фарцовщика загорелись, как освещенные лучами северного солнца луковки собора. Он знал все эти бренды и в обмен на вещи Джеффри без колебаний отдал нам все, что мы хотели.
Мы вернулись в гостиницу и, довольные, швырнули сумки с приобретенным товаром на кровать.
– Деб, взгляни-ка, чего мы тут раздобыли! – пропела Ди. – У нас СТОЛЬКО ВСЕГО!
– Да ну? – едва оторвав глаза от вязания, лениво отозвалась Деб. – Я уже позвонила каким-то фарцовщикам с телефона отеля и скоро встречаюсь с ними в лобби.
– Что?! – от разъяренного вопля Джеффри мы все подпрыгнули. – Что ты наделала? И какого черта ты решила пригласить их сюда? Я не хочу больше иметь никаких дел с вашим черным рынком! Еще одна встреча с фарцовщиком, и я буду вынужден выходить на мороз в одних трусах!
В назначенное Деб время встречи с фарцовщиками мы решили уйти из отеля. Погружаясь в синий Volvo с финскими номерами, мы увидели, как из подъехавшей машины вышли несколько парней. Джинсовые куртки, мокасины, джинсы – так они представляли себе «западный вид», несмотря на десятиградусный мороз.
Двое парней, заметив нас, подошли. Джеффри с недовольным видом опустил водительское окно, и парни сразу заговорили по-русски, предлагая всякого рода смутные сделки. Деб подалась вперед со своего заднего сиденья, широко улыбаясь и не понимая ни слова. И вдруг из отеля выскочили двое мужчин в костюмах и, размахивая руками и что-то крича, ринулись по направлению к нам. Не успела я сказать и слова, как фарцовщики прыгнули на заднее сиденье рядом с Ди и Деб.
– КГБ! КГБ! – испуганно заверещали они. – Давай езжай, скорее, скорее!
Джеффри отъехал от тротуара, глаза его от страха стали размером с блюдца.
– Черт-те что! – испуганно закричал он. – Еще не хватало, чтобы меня из-за ваших дурацких приключений лишили адвокатской лицензии!
– Ехать обратно нельзя! – не менее испуганно, подавшись вперед и тряся меня за плечи, проговорила Ди. Оба они явно перепугались не на шутку.
Одна Деб не теряла самообладания.
– Я – Деб, – с дружелюбной улыбкой она протянула руку сидевшему рядом с нею фарцовщику.
– Все будет в порядке, – лихорадочно соображая, проговорила я. Вообще-то я была в ярости на фарцовщиков, решивших в нашей машине укрыться от гэбэшников. – Возвращаемся в отель и поднимаемся в наши номера. Если они пойдут за нами, я что-нибудь придумаю.
Несколько часов мы вчетвером провели в отеле, в страхе придумывая ответы на вопросы, которые нам, к счастью, так никто и не задал. Такая вот Россия. Тебе либо ничего нельзя, либо все сходит с рук.
Новый год мы с Юрием и моими американскими друзьями встречали на Невском. Шли по оживленному проспекту среди ларьков с дымящейся едой, мороженым в ярких вафельных стаканчиках и шипучими напитками, в окружении громко говорящих, поющих, танцующих и жующих людей. На подходе к дому Бориса мы увидели огромную толпу. Пробрались сквозь разгоряченные тела, вошли в подъезд, но и здесь на каждой ступеньке бесконечной лестницы на седьмой этаж надо было обходить кучкующихся юношей и девушек. Повсюду звучали песни Бориса, горели свечи, многие расписывали и разрисовывали стены. Это было единственное место в России, где я видела граффити.
– Мы любим тебя, Борис! – вслух повторяла молодежь те же слова, что были запечатлены на стенах подъезда. – Борис, ты Бог!
На седьмом этаже мы увидели в дверях Бориса, который жестом пригласил меня, Юрия, Ди, Деб и Джеффри войти в квартиру. Его появление толпа встретила криками восторга. Как Иисус, благословляющий своих последователей, высоко поднятыми руками Борис приветствовал поклонников.
Внутри огромной коммуналки людей было не меньше, чем на лестнице, да и атмосфера была такой же – праздничного веселья и карнавала. На экране цветного телевизора Горбачёв произносил свое новогоднее обращение – то же самое, что почти неизменно звучало вот уже многие годы. Борис подошел к телевизору, выключил Горбачёва и поставил снятую кем-то во время его пребывания в Лос-Анджелесе видеозапись, где он в огромном лимузине-кабриолете вместе с Энни Леннокс[69] едет по бульвару Вентура[70]. Оба поют, и с экрана, вокруг которого мы все сгрудились, на нас полилось голубое небо и яркое солнце – острый контраст с ленинградским холодом, избавиться от которого не удавалось даже в помещении.
На следующий день, 1 января, вместе со всей моей американской командой и группой «Кино» мы поехали на ночном поезде в Москву и прямо с вокзала отправились к Саше Липницкому, нашему хорошему другу, занимавшемуся продажей икон. Ди, Джеффри и Деб поехали на автобусную экскурсию по городу, а я тусовалась с «киношниками». В это время как раз разгорелся скандал: пошли слухи, что новое здание американского посольства, которое строили русские, было напичкано прослушивающей аппаратурой. Гид эти слухи категорически отрицал.
– О’кей, друзья, – сказала я на следующий день Джеффри, Ди и Деб. – Мне нужно остаться с «Кино» в Москве, но мой друг Биг Миша[71] проводит вас на вокзал. Проблем никаких не будет.
Ближе к полуночи, под сияющим на звездном московском небе полумесяцем, Миша посадил моих друзей в поезд, строго-настрого наказав им по-английски не говорить. Поезд был из дешевых, а иностранцы должны были ездить в других, куда более дорогих поездах. Деб ехала в одном вагоне, Ди и Джеффри – в другом.
– Мои друзья очень устали и хотят спать, – пояснил Миша проводнику, – так что, пожалуйста, не беспокойте их.
Однако вскоре в полной темноте Ди и Джеффри услышали стук в дверь своего купе. Они открыли и увидели что-то говорящего им по-русски проводника. В ответ они испуганно и беспомощно заморгали.
– Nyet, – наконец произнес Джеффри.
Проводник прищурился, пытаясь в темноте разглядеть пассажиров в глубине темного купе. Не говоря ни слова, он исчез.
– Что нам делать? – испуганно прошептала Ди.
Вскоре проводник опять постучал и протиснулся в полуоткрытую раздвижную дверь.
– Все, крышка нам, любовь моя, – прошептал Джеффри жене.
Он встал и, подняв в знак капитуляции руки вверх, произнес:
– Ya ne gavorite parooski.
Видно было, как у него под рубашкой колотится зашедшееся от страха и волнения сердце.
Ди стала лихорадочно доставать из сумки и пихать в руки проводнику сигареты, шариковые ручки, колготки, умоляя:
– Пожалуйста, не высаживайте нас в русскую тундру! Пожалуйста!
Проводник, увидев испуганные лица и кучу подарков, расхохотался:
– Да я всего лишь хотел спросить, нужна ли вам квитанция!
Утром, промерзшие и усталые, они перегрузились из поезда в ленинградское метро и поехали в отель к дожидающемуся их там прокатному автомобилю.
– Ну ладно, – сметая снег с запорошенного синего Volvo, сказала Ди. – А каковы шансы, что эта крошка вообще заведется?
По непонятным дорожным указателям на кириллице они кое-как выбрались из города и доехали до границы.
– Боже, надеюсь, они меня выпустят, – произнесла вдруг из глубины своего заднего сиденья Деб. – У меня в паспорте нет никакого штампа, никакой отметки, что я въезжала в страну.
– Что?! – Джеффри в ужасе ударил по тормозам, но они были уже слишком близко к пограничному пункту, чтобы разворачиваться. – Деб, скажи, пожалуйста, как это могло получиться?
– Не знаю, – растерянно ответила она, откидывая нависшие на глаза волосы. – Никто у меня паспорта и не спрашивал.
– Чудно! – произнес Джеффри, наблюдая за приближающимися к машине пограничниками. – У тебя нет никаких отметок в паспорте, а я сижу за рулем машины, которая была взята напрокат на другое имя и к тому же не имела права покидать территорию Финляндии.
– Ну что же, погибать – так всем вместе, – беззаботно пропела Ди.
Каким-то чудом моим друзьям удалось все-таки выбраться из страны. И много лет спустя мы по-прежнему со смехом вспоминаем то непредсказуемое, рискованное дело, в которое ввязались за «железным занавесом».
– Представить не могу, как ты там выдерживаешь больше месяца, – сказал мне как-то Джеффри, когда за ужином в Беверли-Хиллз мы вспоминали свои приключения.
– К холоду я так и не привыкла, – ответила я.
– Ой, а что, было холодно? Этого я даже не заметил, – Джеффри откинулся в кресле, греясь от горящего прямо у него за спиной камина. – Я был слишком занят, обменивая свои штаны на черном рынке и пытаясь контрабандой вывезти из Россию в Финляндию Volvo и Деб!
День, когда три мушкетера вновь воссоединились, в Лос-Анджелесе, как всегда, светило яркое солнце. Я поразила Юрия и Виктора, встретив их в аэропорту в роскошном лимузине с шампанским.
– Первая остановка – магазин Guitar Center! – торжественно провозгласила я, глядя, как они, развалившись в просторном салоне, рассматривают батарею бутылок в баре лимузина. Мне хотелось показать им как можно больше, сделать все, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Для меня не было большей радости, чем смотреть, как они с улыбками до ушей высовываются из окон автомобиля и во все горло горланят свои песни.
Как и Борис, Виктор проторчал в магазине целый день, пробуя один за другим сверкающие яркими красками инструменты.
– Это место – как раз для таких, как ты, – с восхищением сказал ему менеджер магазина Даг Видерман.
– Такие, как я, – ответил Виктор из-под гривы своих волос, – как раз для таких мест, как это.
По дороге домой мы остановились в Беверли-Хиллз, и я сделала классный снимок друзей – темные глаза и точеные лица в тени пальм.
Ужинали мы в первый вечер в японском ресторане, где Виктор мог вдоволь насладиться своим любимым «цой-соусом», а на следующий день отправились на Венис-Бич[72] – смотреть на серферов, скейтеров и праздную толпу молодежи, жующей корндоги[73] и курящей травку. Мы не пропустили ни одного хиппистского магазина, катались верхом, вместе с моей бабушкой лакомились лобстерами в знаменитой «Пальме»[74] и расслаблялись в пляжном доме моих родителей в Малибу.
– Смотрите, дельфины! – громко закричала я, стоя на огромной террасе с видом на небесно-голубой океан, простирающийся до горизонта. Не услышав ответа, я повернулась и увидела, что Виктор и Юрий, завернувшись в махровые халаты, тихо дремлют в шезлонгах под ярким солнцем.
Виктор был явно рад оказаться в месте, где его никто не знает, никто не просит у него автографов и не хочет с ним сфотографироваться. Просто болтаться со своим лучшим другом – так, как это было до славы, – просто гулять по пляжу со мной и любоваться закатом над океаном.
На третий день я подготовила для них сногсшибательный сюрприз. Оба знали, что я никогда, ни при каких условиях, не готовлю – главным образом потому, что просто не умею. А тут я усаживаю их за обеденный стол, завязываю глаза салфетками и велю ждать.
Они не без оснований предполагают, что сейчас я сожгу дом.
– Так, быстро решаем, куда бежать, – громко говорит Юрию Виктор.
– Эй, я все слышу! – кричу им из кухни.
– Просто бежим нафиг, – отвечает Юрий, – бежим куда глаза глядят, без остановки.
Наконец я выношу из кухни огромную миску салата с сыром, курицей, помидорами, крутонами, листьями салата и сваренными вкрутую яйцами. Парни переводят взгляд с салата на меня и обратно и не могут поверить своим глазам. Еще я выставила на стол гроздья винограда, домашнее шоколадное печенье и бутылку вина.
– Ты кто такая? – спросил с набитым ртом Юрий. – И куда ты подевала мою жену?
Это был первый и последний раз в жизни, когда я готовила.
На следующий день мы отправились в Диснейленд. Когда мы подошли ко входу, на глаза у меня навернулись слезы. Мы с Виктором годами мечтали об этом дне: укромно приткнувшись вдвоем где-нибудь в уголке на очередной тусовке, бесконечно говорили о разнообразных аттракционах и лакомствах, которые ждут нас здесь.
– Джо, – прошептал он мне на ухо. – Мечта сбывается…
Такое ощущение, что передо мной был ребенок. Крупнейшая рок-звезда Советского Союза, кумир, герой, чуть ли не бог для миллионов своих фанов вот уже какой круг не слезал с карусели, а со счастливого лица не сходила улыбка до ушей. Все это было похоже на сказку!
Мы не пропустили, кажется, ни одного аттракциона. Моя любимая фотография – Юрий и Виктор под надписью «Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!» На лице Виктора – та же детская улыбка до ушей.
Когда мы вернулись в город, я повела их к Фредерику Уайсману познакомиться с его известной на весь мир арт-коллекцией. В доме у него были тысячи работ: Генри Мур, Уорхол, Альберто Джакометти, Пикассо, Родченко, Роден, Дэвид Хокни, Виллем де Кунинг и Рой Лихтенштейн.
– Я покупаю то, к чему лежит мое сердце, – сказал он Виктору и Юрию. – Поэтому у меня такая необычная коллекция. Единственное, что объединяет все эти вещи, – это я сам.
Ребята, хихикая, переходили от работы к работе, задерживаясь у скульптур с обнаженной натурой.
Затем мы поехали на юг от Лос-Анджелеса к моему отцу, и всю дорогу, пока мы мчались по пустыне, Юрий с Виктором во все горло орали песни, перекрикивая несшуюся из автомобильных динамиков музыку.
Мой отец был ужасно рад гостям, расспрашивал их о жизни в СССР и безудержно хохотал над их саркастичными ответами.
– Давайте я вас всех сфотографирую, – предложила я.
Отец с гордостью уселся на диван между Юрием и Виктором, положив руки им на колени. После этого он отвез нас в ресторан на своем огромном коричневого цвета «кадиллаке».
– А водить кто-нибудь из вас умеет? – спросил он, когда, поужинав, мы опять усаживались в машину. Они оба разочарованно покачали головами. Отец кивнул, развернул машину, и мы подъехали к пустой автостоянке.
– Ну что? – спросил он, откинувшись на водительском сиденье. – Кто первый?
Ребята по очереди негнущимися ногами жали на газ, выводя неровные круги по стоянке, и отказывались остановиться.
– Свобода! – радостно кричал Виктор, совершая очередной круг. – Свобода!
Когда казалось, что мы испробовали уже все развлечения, позвонил мой друг Марк Розенталь.
– А не хотят ли ребята пострелять? – возбужденно спросил он.
– Пострелять? – услышал наш разговор Юрий. – Было бы классно!
Виктор воодушевленно кивнул.
Не успела я опомниться, как уже стояла в тире с защитными наушниками на голове и револьвером Magnum.357 в руках. Юрий выбрал для себя такой же, а Виктор сжимал в руках автомат – в точности такой, какой он видел в многочисленных фильмах.
– Готовы?! – громко, чтобы было слышно сквозь наушники, закричал Марк. – Раз, два…
Виктор начал стрелять, все тело его сотрясалось с каждой вылетающей из ствола оружия пулей. Мы все смотрели на него, как завороженные.
– Ууууух! – издал он торжествующий вопль, когда наконец разрядил всю обойму и повернул к нам сияющее от счастья лицо.
– Ну что ж, на этом, пожалуй, мы и закончим, – сказал Марк, убирая свое оружие.
Я посмотрела на Виктора и Юрия. Я совершенно не была готова заканчивать. Мне вообще не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончилось. Втроем мы могли бы оказаться на необитаемом острове, где нет ничего, кроме песка, соленой воды и автомата Виктора, и это было бы для нас самым счастливым местом на Земле.
Генри Дэвид Торо[75] как-то сказал: «Успех, как правило, приходит к тем, кто слишком занят, чтобы его специально добиваться». После отъезда Виктора и Юрия – их ждали очередные концерты «Кино», а Виктора еще и премьера «Иглы» на Берлинском кинофестивале и выход фильма в прокат по всему Советскому Союзу – я, чтобы бороться с одиночеством, с головой погрузилась в работу над второй художественной выставкой; называлась она «Новое искусство из Ленинграда». Стены галереи Sawtelle украсили свыше ста работ тринадцати современных художников из СССР: Африка, Густав Гурьянов, Андрей Хлобыстин, Майя Хлобыстина, Олег Котельников, Евгений Козлов, Андрей Крисанов, Андрей Медведев, Тимур Новиков, Вадим Овчинников, Инал Савченков, Иван Сотников и Виктор Цой.
Мне очень нравилась работа, которую Африка сделал вместе с художником по фамилии Зверев[76]. Черный акрил на холсте, женское лицо со светлыми волосами и хаотично разбросанные по нему зеленым спреем буквы и слова – картина, пронизанная странной, необычной красотой. Также мне очень нравилась работа Хлобыстина «Твистующий Сталин» – белый пиджак с выплясывающим твист вождем на спине. Но из всей сотни работ на выставке самой моей любимой была картина Олега Котельникова – акрил на холсте, мир ярких красок и страшных лиц. Оторваться от нее было невозможно, и она порождала массу эмоций. Я выменяла ее у Саши Липницкого, отдав ему взамен свою раскрашенную советским и американским флагами гитару. Сегодня она висит у меня дома над камином, безучастно наблюдая за текущей мимо нее жизнью и постоянно подстегивая меня к движению.
Самым примечательным в этой второй выставке было то, что на ее открытие сумел наконец приехать один из художников, Африка. Он был, несомненно, самый яркий и самый безумный из всех.
– Его называют «вездесущий Африка», – шутливо рассказывала я о нем в преддверии выставки прессе.
– А вы-то сами что можете о нем сказать? – спросил у меня журналист из Los Angeles Times.
– Африка повсюду. Он дальше всех раздвигает границы и во многом опережает время.
Как бы подтверждая мои слова, Африка, прибыв на выставку за день до ее открытия, сумел в последнюю минуту смастерить и выставить еще несколько работ.
– Поэзия, – говорил он, развешивая разные штуковины на натянутой посреди одного из залов галереи бельевой веревке.
– А это ты что делаешь? – с сомнением в голосе спросила я, глядя, как он накладывает толстый слой краски на дюжину самых обычных столовых салфеток из темной соломы и одну за другой прибивает их к стене. И вдруг все вместе они образовали крест. Я замерла в оцепенении.
– Ну, что думаешь? – спросил он.
– Африка, а ты что думаешь?! – я с трудом пришла в себя от изумления. – Просто круто! – Я искренне не понимала, как такое количество идей удерживается у него в голове, не вываливаясь из глаз и ушей. И дело было не только в его неистощимой фантазии. Он еще был неутомимый делатель, который был способен создать вещь еще до того, как образ ее сформировался у него в голове.
Он был безусловным гвоздем программы вечера. Режиссер и актриса Пенни Маршалл[77], актриса Сандра Бернхардт[78] были готовы есть у него с рук – если бы только он им позволил. Пресса была одержима и им самим, и теми эксцентричными высказываниями, которыми он усыпал свои интервью.
– Я занимаюсь самой разной художественной деятельностью, – вальяжно рассказывал он корреспонденту Los Angeles Times. – Ну вот, например, однажды я слил воду из двух кувшинов в один большой, что должно было символизировать единство между США и СССР[79].
Целый вечер я провела, слушая всевозможные истории Африки, не забывая при этом продавать работы. Обрамление картин и подготовка выставки обошлись довольно дорого, и я хотела вернуть родителям выданные мне на это дело деньги. Нью-йоркский коллекционер по имени Пол Джадельсон заинтересовался Африкой и Тимуром и купил несколько их работ. Вскоре он стал их менеджером и открыл в Нью-Йорке свою галерею.
Сумел побывать на открытии и режиссер Сергей Соловьев – автор прославившего Африку и Цоя советского фильма «Асса». Я не имела возможности с ним поработать, так как весь период съемок «Ассы» пришелся как раз на то время, когда у меня были проблемы с визой. Но нас объединяла любовь к рок-музыкантам и художникам, и мы целый вечер провели, перебрасываясь любимыми именами.
– Мы должны говорить не только об их успехе. Смотри, что ты сумела сделать. Ты сама – прекрасный творческий человек!
Услышав эти слова, я просияла от счастья. В такие вечера мне хотелось остановить мгновение, навсегда остаться в моменте триумфа и гордости.
Успех сопутствовал нам всем все больше и больше. Приехав в Россию, я увидела, что «Игла» преобразила весь киномир страны. Наконец-то у молодых людей появился фильм «новой волны», с романтическим героем, которого они мгновенно и с готовностью идеализировали, поведение и убеждения которого были для них узнаваемы и близки. Виктор превратился в полумифического героя. А тот факт, что снимали картину в Казахстане и автором ее был молодой казахский режиссер Рашид Нугманов, лишь добавлял Виктору загадочности и притягательности.
«Игла» была триллером с наркоманами, наркодилерами, мафиози и, конечно, рок-музыкальной контркультурой. Песни Виктора шли через весь фильм. Есть там одна сцена, которая крепко запала мне в душу и до сих пор нередко предстает у меня перед глазами: Виктор стоит на берегу Аральского моря, и, насколько видит наш глаз, вместо моря перед ним – сухая, выжженная пустыня. Даже в это сгоревшее на беспощадном солнце безжизненное место он сумел привнести красоту.
Фильм стал одним из самых популярных в Советском Союзе[80]. Как и я, публика не могла перестать думать об «Игле» и о Викторе.
– Мамочка! – говорю я как-то Рашиду; это прозвище мы с Виктором дали ему из-за его мягкого, доброго, материнского характера. – Я хочу сделать клип на свою песню Modern Age Rock n’ Roll в Казахстане. – Меня так вдохновили и фильм, и Виктор, что я хотела встроить их в свой собственный образ. Ну и, конечно, мне хотелось побывать в этом поразительном, мощном крае.
Съемку Рашид организовал вместе со своим братом[81]. В Алма-Ату мы прилетели на трясущемся самолете «Аэрофлота». Город поразил меня красотой окружающих его гор Заилийского Алатау, бесконечными унылыми советскими пятиэтажками и мудрыми лицами казахов. Мы провели там всего день, и мне не удалось попасть в то отдаленное место, которое так запало мне в душу благодаря Виктору и любимой сцене из «Иглы». Но зато мы выбрались в пустыню, где на классическом югославском мотоцикле я гоняла по сверкающему на солнце неподатливому песку.
– Снято! – наконец крикнул оператор, когда я в очередной раз промчалась мимо него с растрепанными волосами, с трудом удерживая мотоцикл. Я купалась в происходящем, стремясь поймать свой собственный успех. Я знала, что я не Виктор и не Африка, но, гоняясь за уходящим солнцем, я была не чьим-то героем, а своим собственным.
– Хакесак?
Коля Михайлов, «Игры» и я стоим на перроне в ожидании поезда в Минск. Витя Сологуб достает из кармана неровной формы мячик из вязаной ткани, бросает его на пол и пинает ногой в нашу сторону[82]. В Минске нас ждут три концерта, организованные для нас Рок-клубом. Витя и Гриша Сологубы, Игорь Чередник[83] и Андрей Нуждин[84] облачены в футболки с обложкой моего нового альбома, а я одета в новый черный жакет, инкрустированный яркими камнями. Жакет, как мне кажется, весит чуть ли не пять кило, и, пока ребята резвятся, перекидывая друг другу хакесак, я стою неподвижно, практически не в состоянии пошевелиться.
Играли мы на открытом стадионе, заполненном до самых краев тысячами людей. К сцене нас подвезли на миниавтобусе, но когда мы на нее вышли, то оказалось, что аппаратура никуда не годится, и впервые нам пришлось весь концерт играть под фонограмму[85].
– А сейчас представляем вам нашего друга из Лос-Анджелеса Джоанну Стингрей, которая выпустила альбом Red Wave и помогла многим ленинградским музыкантам, – объявил после окончания сета «Игр» Витя.
На сцену я вышла под восторженные крики разгоряченной толпы. С собой у меня был пленочный 35-миллиметровый фотоаппарат, и, пока «Игры» играли, а я дожидалась своей очереди, я вовсю снимала зрителей. Они были в восторге, поднимали высоко вверх руки, корчили рожи перед объективом, заводили себя, несмотря на присутствие людей в военной форме, которые ходили между рядами и пытались усадить особо активных на место.
– Витя, – прошептала я, – подойдя во время инструментального проигрыша к Сологубу. – Как классно выступать под фонограмму!
Я ощущала невероятную свободу, могла двигаться, как хотела, танцевать, не думая о том, что мне нужно правильно и выразительно петь. Впервые я оказалась полностью погружена в свою музыку. Это был момент откровения, когда я вдруг ощутила, что мои песни по-настоящему хороши.
Но я была все еще в процессе поиска себя как сценического исполнителя. За спиной у меня были самые профессиональные и классные музыканты, а вокал мой (если только не мешали, конечно, технические проблемы) становился все сильнее и увереннее. Но неуверенность по-прежнему сохранялась, и мне еще нужно было учиться тому бесстрашию, которым обладали на сцене мои друзья.
Кстати, о друзьях. Американский альбом БГ вышел в свет[86], и почти все его время уходило на бесконечное общение с прессой. Представьте себе: я, наконец, в Советском Союзе, а он на другом конце света! Я слушала его песни каждый день, стараясь убедить себя в том, что он по-прежнему здесь, в этой заснеженной стране, где я прыгаю на кровати и плачу о своем лучшем друге, который еще не так давно почти все время был рядом со мной. Одна песня – заглавная Radio Silence – просто не выходила у меня из головы. С ее помощью я переносилась в самые отдаленные уголки памяти, туда, где не было времени и расстояния, и где мы вдвоем, как прежде, по темным улочкам вместе идем домой. Она также напоминала мне о моей панк-молодости, когда в бесконечных брожениях по клубам мы толкались друг о друга, танцуя под свежие хиты «новой волны». Песня Бориса звучала отвязно и безрассудно, но в то же время в ней были столь характерные для него глубина и вдумчивость. Сидя в наушниках, я подпевала его голосу, и чем дальше, тем больше меня охватывала ностальгия. Похоже, что в Америке Борис нашел свою Страну Чудес, просто от моей ее отделяли полмира. Но он оставался и здесь – своей музыкой, такой же живой и такой же харизматичный, как прежде. Теперь же свою музыку делала и я.
Одним из моих новых знакомых стал Боб Эзрин[87], знаменитый канадский продюсер с умными глазами.
– Джоанна, Pink Floyd выступают в Москве. Тебе не нужны билеты?
– Ну да, – ответила я почти равнодушно. Большим поклонником Pink Floyd я не была, музыки их почти не знала, но знала
Оригинальное название Stingray Through the Looking Glass
Издательство благодарит Джоанну Стингрей за предоставленные фотографии из личного архива
© J Stingray Inc., 2019. Translated by Alex Kan
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019
Посвящение
Моей матери Джоан Николас, скончавшейся 6 апреля 2019 года. Она была опорой и поддержкой для меня все эти годы, и мы все думаем о ней и вспоминаем ее каждый день.
Моим дорогим друзьям Виктору Цою и Сергею Курёхину. Своим видением и своими голосами они осветили для меня весь мир. Они творили вместе со звездами, память о них и их музыка будут жить вечно.
Всем моим tovarishees из мира культуры. Спасибо вам! Вы открыли для меня подлинную свободу и наполнили сердце и душу цветами радуги. Исходившие от вас смех, творчество и любовь стали для меня вдохновением на всю жизнь.
Магии и жизненной силе Рок-н-ролла, да спасет он нас всех!
Особая благодарность
Редьярд Киплинг как-то сказал: «Сад не вырастить, сидя в уютной тени и приговаривая «Как все прекрасно!». Мои книги «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазерькалье» никогда не получились бы столь живыми и яркими без энергии, любви, страсти и таланта двух невероятных людей, которым я навеки благодарна:
Мэдисон Стингрей не только занимает большую часть моего сердца, она еще и сумела слить в единую цельную картину мои воспоминания о России. Спасибо тебе, дочь, за любовь ко мне и к моим друзьям, с которой ты воссоздала наши истории. Рок-н-ролл ты превратила в волшебство.
Алекс Кан – никто другой не сумел бы передать эту историю на русском языке со всеми ее изгибами, поворотами и оттенками. Тонкой рукой и сильным голосом ты удержал в переводе все ее бесчисленные мотивы. Спасибо тебе за то, что благодаря тебе я сумела почтить память и наших друзей, и нашей общей жизни.
Предисловие
Кроличья нора, в которую я впервые провалилась в марте 1984 года, открыла для меня хаотичный, но чарующий и захватывающий мир. Я попала в самую гущу музыкального и художественного андеграунда Ленинграда, в укромный, спрятанный, как сердце под ребрами, уголок советской реальности и окрестила его «Страной Чудес». С первой же встречи с волшебным Борисом Гребенщиковым и другими пиратами-творцами я подсела на магию этого места, где невзгоды превращаются в музыку, а страдания – в песни. Следующие четыре года я провела, бесконечно переносясь через Атлантику и два континента, чередуя неделю в зачарованной Земле сказок и противоречий с тремя месяцами томительного лос-анджелесского ожидания возможности вновь вернуться в Страну Чудес.
Мне ужасно хотелось поделиться с Западом той неуемной творческой энергией, могучими эмоциями, прекрасной музыкой и искусством, которые я открыла для себя в Ленинграде. Вывезенная тайком музыка моих друзей превратилась в изданный в Америке двойной альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR. «Музыка не имеет границ» – эти слова стали моим девизом, моим лозунгом, моей мантрой.
Я с головой погрузилась в это «безумное чаепитие», по уши влюбилась в этих парней, в этот город и заодно в эту страну. Я научилась согреваться на холодных улицах коммунистической России, научилась за масками и за показным имиджем видеть живых людей. За четыре года с момента моего первого приезда изменилось очень многое, мы были в самом разгаре гласности и перестройки, но куда в конечном счете приведет нас этот путь, сказать было совершенно невозможно. Я стала героем для советской молодежи и врагом советского государства, в течение полугода мне отказывали в визе и не пустили на собственную свадьбу. Но к концу 1987 года мы с Юрием Каспаряном наконец-то поженились, а Михаил Горбачёв наконец-то сумел сбросить с себя сдерживавшие его оковы старой гвардии. Революционные перемены в стране захватывали воображение: все и всё, в том числе и я, с замиранием сердца ждали, что же произойдет дальше.
Не могла я отделаться и от страха: ведь в Матушке России неизменным остается только одно – непредсказуемость ее будущего.
Глава 1
Из единого – многие
Как только самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы Пулково, меня охватили спокойствие и умиротворенность. Ощупывая пальцем рельефную поверхность проставленного в мой паспорт в ленинградском Дворце бракосочетания штампа, я со счастливой улыбкой думала о своем муже Юрии Дмитриевиче Каспаряне. Самолет болтало, и в этой болтанке мне чудился ветер перемен, который в конечном счете соединит нас всех. Я больше не должна разрываться между Америкой и Россией, обе они сплелись в единое, согревающее мое сердце целое.
– Чай? – услышала я голос стюардессы.
Потягивая горячий горьковатый напиток, я думала о русских и их любви к чаю. Чай был неотъемлемой частью повседневной жизни, как чистка зубов по утрам или завтрак, – ритуал, помешать которому не могли никакая погода и никакое настроение. Чаем сопровождалось все: написание песен, проведение интервью, планирование концертов, да и сами концерты. «Чайное» мгновение тишины – будь то в одиночестве, с друзьями или с деловыми партнерами – я и по сей день стараюсь включать в свою жизнь.
Поперхнувшись очередным глотком, я стряхнула с себя все пробудившиеся с чаем ассоциации и отставила пластиковый стаканчик подальше. Нет, мне все же больше по душе горячий шоколад.
…Спокойствие и сосредоточенность русских – то, что символизировала для меня их страсть к чаю, – в полной мере уравновешивались суетой и хаосом, неизменно встречавшими меня в ленинградском аэропорту. Стоило мне вновь оказаться в Стране Чудес, как меня тут же поглотила, затолкала и сбила с ног толпа. Огромная бесформенная масса людей изо всех сил старалась побыстрее и поближе пробиться к стеклянным дверям выхода. Я обернулась, но увидела только непроницаемые лица со свисающими из углов рта сигаретами. Я чуть не расхохоталась. Вот тебе твоя Россия! Я вернулась!
Однако страна, в которую я вернулась, была уже иной. В считаные месяцы моего отсутствия она изменилась – вслед за начатыми Горбачевым реформами, обретенной внезапно свободой и открытостью творческого самовыражения. Я привыкла к изолированному, тайному, устроенному по принципу коммуны оазису, который рокеры – и я вместе с ними – вырыли для себя в непроницаемом советском монолите. Раньше, когда бы я ни приехала в Ленинград, меня все ждали, лениво вытянув ноги на столе рядом с открытой банкой рыбных консервов. Цепь была неразрывной, о чем когда-то с болью предупреждали нас Fleetwood Mac[1]. Ведь куда было деваться этим парням? До этого момента ничего и никого кроме друг друга у нас не было. И вдруг только вчера еще андеграундный русский рок стал последним писком моды – песни «Кино», «Аквариума», «Алисы» беспрерывно звучали по радио. Их бесконечно звали на телевидение и с нетерпением ждали с концертами по всему огромному Союзу. Вслед за историческим дебютом неподцензурной пластинки «Аквариума» на «Мелодии»[2] аналогичные предложения получили «Кино» и «Алиса».
Именно об этом мы мечтали, сидя в подвалах или в темной самопальной студии Вишни[3]. Мы были счастливы, и я захлебывалась от гордости за своих друзей. Однако к этим радостным чувствам примешивалась и внезапно зашевелившаяся где-то внутри меня грусть: я не могла отделаться от ощущения, что вижу, как рвется, рассыпается когда-то казавшаяся неразрывной соединяющая нас цепь.
Главным знаком перемен для нас всех стал немедленно превратившийся в культовую классику фильм Сергея Соловьёва «Асса». На главную роль Сергей пригласил Африку, а саундтреком «Ассы» стали песни «Аквариума» и других андеграундных групп. Самой знаменитой и самой запоминающейся сценой фильма стал символизирующий высвобождение музыки из-под государственного контроля финал. Виктор Цой, игравший одного из музыкантов группы Африки, приходит устраиваться на работу в ресторан и вынужден выслушивать целый набор глупых и бессмысленных правил, которые ему зачитывает женщина-администратор. Просидев так минуту-другую, он молча встает и по безликим пустым коридорам выходит на сцену под вступительные аккорды своей песни «Перемен!». По мере того как он поет, убогая безжизненная обстановка тесного ресторана во время заключительных титров фильма преображается в огромное открытое пространство, заполненное тысячами восторженных фанов с высоко вздетыми вверх руками, в которых горят огни. Сила и энергия, излучаемые Цоем, были физически ощутимы даже с экрана, и Виктор мгновенно стал крупнейшей звездой и героем всей России. У «Кино» появились настоящие менеджеры, гастрольный график был заполнен на месяцы вперед, и в день моего приезда они как раз улетали куда-то далеко из Ленинграда. Наше племя раздробилось, из единого стало множеством, полной противоположностью украшающему герб США латинскому девизу, провозглашающему единство из множества[4].
Был декабрь 1987 года, и для меня тот приезд начался не со встречи с близкими старыми друзьями, а с концерта во Дворце молодежи одной из новых звезд постоянно расширяющейся рок-сцены страны. Свое название фолк-группа «Калинов мост» взяла из прославленного в русских былинах и сказаниях моста, соединявшего мир живых и мертвых. Родом группа была из Новосибирска, а во главе ее стоял харизматичный вокалист и автор песен Дмитрий Ревякин. Лицом он напоминал Джима Моррисона, а манера исполнения его была пропитана психоделической чувственностью. Во всем его облике – в яркой голубой рубашке и глазах хиппи – были невероятная сила и духовность. После окончания каждой песни зал погружался во тьму, а первые звуки новой прибившаяся к сцене толпа встречала восторженными криками.
И вдруг, когда с началом новой песни сцену вновь залил свет, я увидела на ней сверкающего своими хитрыми карими глазами Костю. Мне уже говорили, что он большой поклонник этой новой группы, и, услышав его страстный голос, я вскочила и запрыгала вместе со всей толпой. Костя и Дмитрий пели вместе, публика вовсю им подпевала, протягивая руки к своим кумирам. Вдруг я увидела, как под восторженные крики группа парней понесла Костю на руках. Как темный ангел, он плыл над толпой среди всеобщего восторженного возбуждения. Это была та Страна Чудес, которую я помнила.
В самом конце концерта Костя положил руки на плечи Дмитрия, и они стояли бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. На мгновение мне захотелось оказаться там же, в теплом объятии рук Кости. Вдруг и у себя на плечах я ощутила чьи-то руки. Обернувшись, я увидела, что все находившиеся в зале люди примкнули друг к другу и воздели руки вверх – как символ рок-единства. Я почувствовала, что плыву по морю любви, и поняла: пока у меня есть рок, я никогда не буду в одиночестве. Я запрокинула голову и радостно закричала вместе со всеми.
Глава 2
История любви
– Я ушел от Марьяны.
– Что?! – пораженная услышанным, я уставилась на Виктора и поняла, что почти не узнаю его.
– Я ушел от Марьяны, – спокойно повторил он.
Могу поклясться, что в голове у меня в этот момент раздался звон разрываемой цепи. Я растерянно оглянулась по сторонам, как будто ожидая, что стены вокруг меня обрушатся. Виктор и Марьяна были в моем сознании неразрывны и непоколебимы – два лица с неизменно хитрыми улыбками, пара, за которой я следовала по улицам и квартирам Ленинграда.
Вопрос «почему?» уже готов был сорваться с моих уст, но, вновь встретившись глазами с серьезным умным взглядом Виктора, я поняла, что верю ему безоговорочно. Человеком он был уравновешенным, импульсивным, к непродуманным шагам не склонным, и если он решил уйти от Марьяны, то тому была наверняка серьезная причина.
Они всегда казались крепкой парой, но в то же время производили впечатление скорее лучших друзей, чем романтических влюбленных. Виктор проводил с Марьяной куда больше времени, чем все остальные наши женатые друзья со своими женами; она была, по сути дела, менеджером «Кино», и он полностью доверял ее мнению и ее характеру. При всей его активности друзей у Виктора было не так уж и много. На общих вечеринках он появлялся на пару часов, а потом исчезал в темноту. Ему куда больше нравилось проводить время с Густавом, Юрием и со мной на диване или же с Марьяной и сыном Сашей дома. Кроме нескольких ближайших самых верных друзей и близких душ ему, казалось, никто и не был нужен.
И вот в Ялте, во время съемок фильма Сергея Соловьева «Асса», он нашел по-настоящему родственную себе душу. Когда он рассказывал мне о Наташе Разлоговой[5], я видела, насколько он изменился за те месяцы, что меня не было в стране. Он эмоционально окреп, стал тверже в своих убеждениях. В том, как он говорил, расслабленно раскинувшись в кресле и лениво улыбаясь, чувствовалась уверенность и удовлетворение собой и своей жизнью. В глазах, однако, была и грусть: причиненная Марьяне и Саше боль явно тяготила его, но в то же время она уравновешивалась совершенно очевидной легкостью и счастьем. Виктор был незыблемо предан своему внутреннему кругу и очень осторожно относился к любой опасности причинить кому бы то ни было из нас боль. У меня не было сомнений в том, что меньше всего на уме у него было предательство.
– Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», – рассказывал он. По профессии Наташа была преподавателем и переводчицей, но решила заняться кино. Она была замужем, и у нее был сын, хотя с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. – Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер, – продолжал Виктор. – Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши.
Несколькими годами позже, уже после гибели Виктора, Наташа со смехом рассказывала мне, что и думать не думала о романе с Виктором во время того первого приезда на съемки в Ялту.
– Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было.
Со съемок Виктор вернулся в Ленинград, Наташа осталась в Ялте. Вскоре он понял, что ни о чем другом, кроме нее, думать не может. У кого-то из участников съемочной группы он раздобыл номер ее телефона в гостинице, позвонил и сказал, что хочет ее увидеть.
– Ты же всегда можешь приехать в Ялту, – шутливо ответила она.
– Ну, если Соловьев еще раз организует приезд «Кино», то я, конечно, приеду.
Наташа оставила этот разговор без особого внимания. Мужчина говорит, что очень хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет деловая поездка! Билеты тогда стоили гроши, и ей казалось, что уж если он на самом деле так хочет ее видеть, то мог бы приехать и сам, не дожидаясь, пока поездку кто-то организует. Она совершенно не отдавала себе отчет, насколько стесненной в средствах была в то время жизнь Виктора – в отличие от жизни московской элиты, частью которой была Наташа. Вместе с Марьяной, ее мамой, бабушкой и сыном Сашей он жил в тесной замызганной квартирке на окраине Ленинграда.
Названивал он ей, тем не менее, регулярно.
– Даже от звука ее голоса я чувствовал себя счастливым, – с глуповатой улыбкой признавался он мне.
Когда он все же приехал в Ялту во второй раз, они часами, ночи напролет говорили.
– Ничего подобного ни с кем другим у меня никогда не было, – рассказывал мне Виктор. – Понимаешь, Джо, она как бы дополняет, завершает меня.
Я крепко обняла друга и прижалась к нему:
– Я так рада за тебя!
Наташа призналась мне уже позже, как в этот второй приезд ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора. За несколько дней до того, как им обоим нужно было разъезжаться из Ялты по своим городам, Наташа перебралась в гостиничный номер Цоя. Сидя на кровати и слушая, как он напевает только что написанную, еще никем не слышанную «Группу крови», она поняла, насколько серьезны для него их отношения. Виктор был не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными песнями. Он уже признался ей в любви, говорил, что такого настоящего чувства у него никогда не было, но она воспринимала его слова как сиюминутный порыв. И только в этот момент, видя нервный блеск его глаз во время исполнения песни, она поняла, что говорил он ей правду.
На следующий день Наташа уехала в Москву, а Виктор – в Ленинград. Через некоторое время они коротко увиделись в Ленинграде, но в июне Наташа отправилась на все лето на дачу, где телефона не было. И только когда она уже уехала, Виктор понял, что адреса у него нет.
И вот на даче, рано-рано утром, в шуме теплого летнего ветра и шелесте листьев она услышала зовущий ее голос. До сих пор она не знает, как Виктор сумел разыскать ее в крохотной, отдаленной деревушке, но Наташу это полностью покорило.
Они решили жить вместе, однако легче сказать, чем сделать. Виктор съехал с квартиры Марьяны, жил по друзьям и отчаянно пытался найти какое-то жилье подешевле. Он постоянно ездил в Москву, где останавливался у Наташи; познакомился с ее матерью и сыном и с улыбкой слушал, как Наташа представляет его родным и друзьям как своего парня. Мотаться между двумя городами ему приходилось постоянно: у Наташи в Москве была работа, а у Виктора в Ленинграде – группа, и он все еще работал в «Камчатке»[6].
Затем Виктор уехал в Алма-Ату на съемки фильма Рашида Нугманова «Игла», где играл главную роль.
– Несколько раз она приезжала ко мне в Алма-Ату во время съемок, – рассказывал Виктор. – Жили мы тогда у брата Рашида… Все это ужасно сложно, требует от нас бесконечных поездок, но я готов на все, готов делать что угодно и ехать куда угодно, лишь бы быть с нею.
У меня всегда было ощущение, что Виктор ищет внутри себя что-то важное, чего ему недостает. Не думаю, что он знал, что это важное в нем есть, и этот поиск, это ощущение пустоты разъедали его. В нем постоянно шло какое-то брожение, и Наташа стала той самой пробкой в бутылке, которая не давала его вину скиснуть.
– Почему ты ничего мне не говорил раньше?! – воскликнула я.
– Мне очень хотелось тебе рассказать, но ведь почти весь восемьдесят седьмой год тебя здесь не было из-за проблем с визой. Ну и когда тебя наконец впустили, я не считал, что это та история, которой нужно морочить тебе голову, – ведь ты была полностью занята свадьбой. Джо, я знаю, насколько для тебя важно, чтобы наша группа держалась вместе, и как непросто тебе будет смириться с этими переменами. Я не хотел нарушать твое счастье.
– Да ты что, с ума сошел?! Ты нашел то, что все мы ищем! Я ужасно, ужасно за тебя рада!
Я на самом деле была рада. Больше всего на свете я хотела, чтобы мои друзья были счастливы – и Виктор прежде всего. И все же, расставшись с ним в тот вечер и шагая в одиночестве по улице, я почувствовала, как в груди у меня зарождается страх. Виктор прав – я не люблю перемен и боюсь их. Я привыкла чувствовать себя частью чего-то большого и целого, а теперь это целое рассыпается на множество мелких кусочков; каждый из тех замечательных парней, которых я так любила, плывет в свою сторону, а я на этом ветру перемен лихорадочно пытаюсь удерживать свои паруса и свой курс.
Всю ночь я крепко прижималась к Юрию, это давало мне ощущение безопасности и стабильности. Заснуть я не могла и, глядя в окно, наблюдала, как с приближением утра чарующая тьма звездного неба тает и как оно расцветает новыми красками. Эти новые цвета были совершенно другими, но они были прекрасны.
Глава 3
Новое видение
Прилетев домой и едва успев войти в свой съемный домик в каньоне Беверли Глен[7], я сразу позвонила в Нью-Йорк.
– Привет, – переводя дыхание и выпутываясь из ремней многочисленных сумок, проговорила я. – Я жду Бориса Гребенщикова.
Четыре года я ждала приезда Бориса в мой родной город, четыре года представляла, как повезу его вверх по Малхолланд[8] и промчу по Родео-драйв[9]. В России он уже пользовался огромной популярностью, а теперь вот-вот должна была исполниться и его мечта записаться на Западе. В кармане у него была месячная виза в Америку, в первую очередь он летел в Нью-Йорк, но должен был добраться и до Города Ангелов.
Борис стал первым из моих друзей, чья нога ступила на американскую землю. И хотя от работы над его американским альбомом я была отстранена, на моем отношении к нему это нисколько не сказалось, и больше всего на свете мне хотелось увидеть его реакцию на страну, о которой он мечтал всю жизнь. Он так много знал об Америке и ее культуре, много больше других, и мне ужасно хотелось увидеть, насколько реальная страна будет соответствовать сложившемуся у него в голове представлению. Я знала, что ему виделись огромные пространства, голубое небо, обрамленные глубокими лесами и желтыми пустынями города, в которых жили любимые им поэты, писатели и философы: Аллен Гинзберг, Джек Керуак, Ричард Бах[10] и Роберт Хайнлайн[11]. Он впитал в себя бесчисленное количество информации из западных музыкальных журналов, попадавших к нему в руки то ли по каналам черного рынка, то ли привозимых в Ленинград западными друзьями. Он прекрасно знал западный рок и слушал множество групп, о которых большинство американцев не имели ни малейшего понятия. И вот, наконец, он увидит страну, из которой появилось все то, о чем он так много читал и так много слышал.
Мне, наверное, не стоило удивляться, когда я вдруг узнала, что советские власти потеряли какие-то документы Бориса на выезд. А он еще даже не вылетел! Как они могли тормозить Бориса как раз в то время, когда Горбачёв был в Вашингтоне на своем вот уже третьем саммите с Рейганом?! Ну, наверное, в точном соответствии с пословицей «кот из дома, мыши в пляс». Мышами, затеявшими свою зловещую игру, в данном случае была старая гвардия Политбюро и ЦК КПСС – твердокаменные аппаратчики прежней закалки, изо всех сил старавшиеся удержать как можно больше земли, уходящей у них из-под ног под влиянием освежающей весны горбачевской гласности. Один из них – министр культуры Захаров – по-прежнему яростно и публично хаял рок-н-ролл. Тот самый Захаров – со злобным оскалом матерый волк, которому в апреле 1987 года я отправляла телексы о концертах Боуи в Москве и о пожертвовании фирмой Yamaha Ленинградскому рок-клубу инструментов и музыкального оборудования на 25 тысяч долларов. Тот самый Захаров, который полностью игнорировал не только меня, но и конгрессмена Энтони Бейленсона, писавшего ему о моих визовых проблемах. Советские чиновники были старые сторожевые псы, и новых приемов у них в арсенале не было. При необходимости они вновь извлекали из загашника старые трюки с визами и паспортами, а любые попытки побороть их подрывную деятельность сталкивались с непробиваемым «Радио Тишина». Не случайно, наверное, и свой американский альбом Борис назвал Radio Silence.
– Джо! – радостно закричал он, когда я наконец увидела его на фоне лос-анджелесских пальм. – Я уже и не чаял когда бы то ни было выехать из России!
– Так что же случилось? – нетерпеливо спросила я, едва выбравшись из его объятий.
– Ну, надо сказать, я с самого начала не питал особых надежд на то, что меня выпустят. Я уже был в Москве, полностью готовый к поездке, когда мне вдруг говорят, что мои документы потеряны. Ну что ж, я всего лишь пожал плечами и подумал: о’кей, обратно в Ленинград, обратно к музыке.
Я чуть было не расхохоталась, услышав обычное для Бориса дзенское отношение к жизни. Он был как глыба на дне океана, непоколебимый в своем теплом и уверенном спокойствии, несмотря на бушующий вокруг и у него над головой шторм.
– Хотела бы я иметь твое самообладание, – говорю я. – У меня бы точно крыша поехала.
– У тебя она и так поехала, – с ехидной улыбкой ответил он.
В Нью-Йорке у Бориса уже была короткая встреча с главой компании CBS Уолтером Етникоффом[12], а в Лос-Анджелес он приехал говорить с Дэйвом Стюартом о продюсировании своего альбома[13]. Для меня сам факт того, что я вижу его здесь, на моей половинке Земли, был из области совершенной фантастики. Сам он все происходящее вокруг воспринимал с присущим ему спокойствием и уравновешенностью, но и по сей день мне хотелось бы знать, как чувствует себя человек, безвылазно проживший 34 года в России и вдруг оказавшийся в окружении того, о чем он мечтал всю жизнь.
Я повезла его в Guitar Center Hollywood – крупнейший и самый знаменитый в Лос-Анджелесе гитарный магазин – и смотрела, как с горящими от возбуждения глазами он рассматривает сотни висящих по стенам гитар. Инструменты и аппаратура были постоянным предметом жалоб и стенаний русских рок-музыкантов, а здесь их было столько, что хватило бы на целый год концертов. Затем мы отправились в супермаркет Gelson’s в Беверли-Хиллз, где у матери была расчетная карта, и я велела ему покупать все, что ему захочется. Он удивленно бродил вдоль рядов свежих овощей и фруктов, не только сезонных, но и привезенных со всего мира, а потом застрял в нерешительности, пытаясь сделать выбор между двенадцатью сортами яблок. А разнообразие сортов кофе и вовсе повергло его в замешательство. Я никогда не видела его таким – настолько выбитым из колеи и своей привычной зоны комфорта. Этот человек, без малейших колебаний противостоящий своему собственному государству, создающий в подпольных условиях музыку, пробуждавшую в молодежи чувство протеста, оказался вдруг сражен открывшимся у него перед глазами огромным выбором кофе. Если я, приезжая в Россию, считала безумием, что кофе у тебя может быть только одного сорта, то он искренне не мог понять, зачем в магазине иметь выбор из сотни сортов.
– Людям не нужен такой выбор, – бормотал он, помешивая слитые в один пластиковый стаканчик три разных сорта кофе. – Как можно заниматься музыкой, если целый день стоишь в магазине и думаешь, что же выбрать из всего этого многообразия?
Наблюдая за его растерянностью, я поняла, насколько смешна и абсурдна каждая из этих двух крайностей. Да, я благодарна тому, что у меня есть выбор, но должен ли он на самом деле быть таким безграничным? Любые фрукты и овощи, доступные круглый год, – в этой привычной с детства картине мне теперь виделось что-то неестественное, а изобилие стало казаться признаком ненасытного чревоугодия.
По Лос-Анджелесу я возила Бориса в своей спортивной Toyota Supra. Я до сих пор не могу удержаться от смеха, вспоминая, как, сидя рядом со мной на пассажирском сиденье, он побелевшими от страха пальцами впивался в поручень, пока я носилась по безумным изгибам бульвара Сансет под грохочущую из динамиков музыку. Почти никто из моих русских друзей не мог позволить себе иметь автомобиль, и искусство вождения для большинства из них, в том числе и для Бориса, было тогда еще чуждым.
«Садись за руль», – сказала мне мать, когда мне было 14, и мы с нею должны были куда-то ехать. В Америке права получаешь в 16 лет после примерно полугода обучения теории и практике. Безо всяких лишних вопросов я взяла у матери ключи и села за руль. Вождение давалось мне легко, оно было у меня в крови, как неотъемлемая часть повседневной жизни. В 16, когда мать готова была купить мне мою первую подержанную машину, я выбрала двухместную спортивную модель с ручным переключением передач и своим личным номером, на котором вместо цифр красовались лишь гордые слова Speedy Jo[14]. Когда я была в ударе, то носилась на своем автомобиле как бешеная, и неудивительно, что Борис реально испугался. Никогда, даже перед полкой с кофе, я не видела его таким напряженным.
На следующий день Борис улетел в Нью-Йорк, и еще через пару дней я к нему там присоединилась. Мне повезло – я присутствовала при его знакомстве с Боуи. Лишившись дара речи, я стояла рядом с двумя своими героями, как братья-близнецы похожими друг на друга.
– Давайте я вас сфотографирую, – сказала я, доставая фотоаппарат-полароид. От волнения руки у меня тряслись – перед моими глазами были два человека, служившие самым большим вдохновением всей моей жизни.
– Как Джоанна скажет, – шутливо согласился Боуи. Со мной он всегда был дружелюбен, будто мы с ним добрые старые друзья.
Я не могла долго оставаться в Нью-Йорке – в Лос-Анджелесе должна была открыться выставка привезенных мною из Ленинграда картин друзей-художников. А через пару дней Борис позвонил и рассказал мне, что я пропустила.
– Я был у врача-окулиста, где мне сказали, что зрение у меня никуда не годится. Мне сделали очки, и, когда я их надел, то просто обалдел от удивления: вау! вот как, оказывается, выглядит мир!
Я не смогла сдержать улыбки. Наконец-то Борис видит, как много он упускал в жизни.
Глава 4
Другая картина
– Я всегда ненавидел «Гринпис» и всегда считал, что вы работаете на Советы. Если выставку не отмените, я вам галерею взорву.
За пару недель до этого грозного предостережения я узнала, что кинокомпания Atlantic Releasing, с которой у меня был заключен контракт на съемки фильма о моих приключениях в России, объявила о своем банкротстве. Я и глазом не повела. Я была настолько погружена в организацию выставки «Красная волна. Часть вторая», что судьба моего кинопроекта меня мало волновала. Что бы ни происходило с подспудным, но набирающим темпы распадом группы моих друзей, я была полна решимости хранить ее единство – если не во плоти, то по меньшей мере дух этого братства.
Все предыдущие четыре года в знак благодарности за инструменты, аппаратуру, кисти и краски, которые я бесконечно возила в Ленинград, художники одаривали меня своими работами. Никто из них тогда еще не имел статус «официального» и потому не мог покупать краски, кисти и холсты в предназначенных только для членов Союза художников специальных магазинах. Как и рокеры, художники выражали свою творческую энергию любыми доступными им подручными средствами. Они рисовали на полиэтиленовых занавесках для душа, делали коллажи из кусков дерева, обломков битой посуды, обрывков рваной одежды и всевозможной кухонной утвари. Не раз я в полном недоумении стояла у себя в гостиничном номере над чемоданом, ломая голову над тем, как мне вывезти эти дерзкие, совершенно необычные и по всем параметрам нестандартные работы на Запад. Их невозможно было свернуть или втиснуть даже в самый большой чемодан: помню деревянную доску размером два метра на пятьдесят сантиметров! Тем не менее кое-как, проявляя чудеса настойчивости и изобретательности, я сумела за эти годы протащить через таможню в общей сложности около двухсот работ андеграундных художников.
«Филдс рассказала, как однажды при выезде из СССР ее остановили и стали расспрашивать о вывозимых ею полотнах художников», – такую запись, датированную 4 августа 1986 года, я нашла годы спустя в заведенном на меня ФБР деле. «Филдс утверждает, что в ответ на расспросы таможенников она заявила, что эти работы – ее собственные. И хотя подписаны они были русскими именами, ей разрешили их вывезти».
По счастью, таможенные «медведи»[15] в современном искусстве ничего не понимали, и все эти работы, по их мнению, никакой ценности не представляли. Не раз я просто откровенно врала и нагло заявляла, что все это – подаренные мне на память картинки детей моих друзей. Совершенно не знакомые ни с граффити, ни с поп-артом таможенники лишь закатывали глаза и пропускали меня вместе с работами.
– Да это я просто приклеила картинку на ткань, мне показалось, что получится красиво, – не моргнув глазом, заявила я, когда они развернули одну из характерных для Тимура Новикова работ: огромный кусок ткани с приклеенной посередине крохотной аппликацией. Двое таможенников недоуменно переглядывались, рассматривая эту диковинку.
– Странно, да? – говорит один другому, жестом указывая мне двигаться дальше.
В Лос-Анджелесе я заняла у родителей деньги, снабдила все до единой привезенные мною работы прекрасными деревянными рамами, покрыла их оргстеклом и оборудовала металлическими подставками. Картины заполнили весь мой дом, который выглядел теперь в точности как уголок Музея современного искусства, и всякий раз когда я была дома, они наполняли меня непреходящей радостью. Я переходила из одной крохотной комнатки своего дома в другую, жадно разглядывая украшавшие их сокровища. То вдохновение, которое я видела в вечно сверкающих глазах ребят и которого мне так здесь не хватало, отражалось в этих работах. Я поняла, что не имею права держать их взаперти у себя дома. Они должны видеть мир, должны выйти на обрамленные пальмами улицы моего города.
– У меня куча замечательных работ русских андеграундных художников, и я хочу как-то их показать, – первой, с кем я поделилась этой своей идей, была Кейт Карам, та самая девушка из «Гринписа», с которой я познакомилась в очереди в советское посольство в Лондоне. Чувство необходимости сохранять живую природу планеты было для меня не менее сильным, чем восхищение творческой энергией друзей. Мы все занимались общим делом, и борьба «Гринписа» против варварского отношения к нашей экосистеме казалась мне не менее важной, чем борьба моих русских друзей за свободу человеческого духа. Эти разговоры с Кейт постепенно вылились в первую в Америке выставку «Красная волна – “неофициальное” современное искусство и музыка из СССР».
«Мир – через искусство и музыку!» – всем, кто был готов слушать, я, как заклинание, пела свою новую мантру.
Для открытия выставки 28 января 1988 года в галерее Джерри Соломона в Лос-Анджелесе я отобрала восемьдесят работ, а все доходы от продажи 150-долларовых билетов должны были пойти в фонд «Гринписа». Hard Rock Café взяло на себя напитки и угощение, а Yamaha предоставила музыкальную аппаратуру для развлечения гостей. В консультативный совет вошли Дэвид Боуи, Дэвид Бирн, художник Кит Харинг[16], музыкальный продюсер Клайв Дэвис[17], Кэндис Берген[18], Кристи Бринкли Джоэл[19], вице-губернатор Калифорнии Лео Маккарти, известный астрофизик Карл Саган, итальянский коллекционер граф Джузеппе Панца и мой отчим Фредерик Николас. Согласился войти в совет и Виталий Коротич из журнала «Огонёк» – единственный представитель советского истеблишмента, не чуравшийся меня во время кризиса с визой.
В «Гринписе» отнеслись к моей затее со всей душой и напечатали прекрасные приглашения с изображением Виктора Цоя. Сделали они и раскладной буклет-гармошку с подробным представлением каждого художника. Никому из художников приехать на открытие собственной выставки не удалось, но вся галерея была уставлена мониторами, на которых крутились снятые нами с Джуди видеоклипы и интервью с ребятами, а из саунд-системы гремела авангардная музыка «Новых композиторов»[20].
– А что если мы сделаем на продажу футболки с работами из нашей экспозиции? – вдруг задалась я вопросом за несколько дней до выставки.
– Джоанна, мне никогда не понять, как твой мозг рождает такие замечательные идеи, когда времени на их осуществление уже почти не остается? – услышала я в ответ чье-то недовольно-восхищенное бормотание. И действительно, полное отсутствие талантов к рисованию у меня компенсировалось непрекращающимся фонтанированием идеями.
Мы выбрали пяток самых ярких работ Тимура Новикова, Густава Гурьянова, Олега Котельникова, Андрея Медведева[21] и Майи Хлобыстиной[22]. Каждая футболка была снабжена ярлычком с надписью: «На этой футболке воспроизведено новое искусство из СССР. Авторы этих картин – группа молодых ленинградских художников, которые называют себя “Новые художники”». И дальше на двух языках: «Peace through art and music – Мир через искусство и музыку».
В понедельник и в среду, буквально накануне открытия, в офисе «Гринписа» раздались анонимные телефонные звонки: мужской голос грозил взорвать галерею. Человек этот явно не понимал мирный смысл всего нашего проекта, и для него главным был его агрессивный американский шовинизм.
– Если ты не возражаешь, то, несмотря ни на что, «Гринпис» все же намерен открыть выставку, – сказала мне, сообщив о звонках, Кейт Карам. – В 1985 году корабль «Гринписа» был подорван в Новой Зеландии, и к подобным угрозам мы относимся со всей серьезностью. В день открытия придут полицейские, они самым тщательным образом обыщут все помещение, а сопровождать нас будут секьюрити.
– Ничто не остановит меня от показа работ моих талантливых друзей на Западе, – ответила я. – Они воины, и я такой же воин, как и они.
В тот же день Кейт дала интервью газете Los Angeles Times: «Именно поэтому “Гринпис” пытается способствовать взаимопониманию между Востоком и Западом. Мы должны научиться понимать, а не ненавидеть друг друга».
Мы всего лишь хотели показать американцам иную Россию, не ту, которую они привыкли видеть в фильмах типа «Рэмбо». Есть чувство солидарности молодых людей по всему миру, занимающихся искусством. «Ну почему?! – думала я, проходя по залам галереи за полчаса до открытия. – Почему еще есть люди, до сих пор не способные это понять?»
Глава 5
Из другого мира
В галерее было не протолкнуться. Лица мелькали, как в безумного темпа мультике, глаза сверкали, дорогие туфли сновали по полу, перенося своих хозяев от картины к картине. Повсюду стоял непрерывный гул голосов. Я увидела архитектора Фрэнка Гери[23], музыканта Грэма Нэша[24], владельца Hard Rock Café Питера Моргана, не говоря уже о бесчисленных коллекционерах с накладными плечами и бездонными карманами.
Было очевидно, что все эти люди впечатлены выставкой: они жадно рассматривали пышущие энергией холсты с другого края света.
«По большей части примитивистские по своей стилистике, брызжущие веселым, по-детски заразительным юмором, эти яркие красочные работы полны мифических зверей, танцующих фигур, настоящих животных и карикатурно изображенных людей», – писал на следующий день в своей рецензии критик газеты Christian Science Monitor Дэниэль Вуд.
А на самом вернисаже критики и кураторы бесконечно обсуждали проявляющийся, несмотря на отсутствие политической тематики, бунтарский дух этих художников, повсюду были слышны разговоры о нонконформизме и безудержной энергии.
Я бесшумно подошла к Ричарду Кошалеку[25] и услышала его разговор с журналистом.
– Эта коллекция – блестящее подтверждение того, что новаторство и эксперименты в искусстве вовсе не исключительная прерогатива западного индустриального мира, – говорил он, возбужденно размахивая рукой с зажатым в ней бокалом. – Эти молодые русские доказали, что творческий дух у них в стране жив, несмотря на все властные ограничения.
Воодушевленная и восторженная, я переходила от одного разговора к другому, поражаясь, насколько по-иному русское искусство воспринималось по сравнению с русской музыкой. Рок-музыка с ее непонятными для большинства людей на Западе текстами, которые на самом деле имели ключевое значение, характеризовалась и рассматривалась как «русский рок». В то время как картины приняли как просто интересное искусство, а вовсе не как исключительно уникальное проявление русского опыта.
Искусство говорит там, где бессильны слова, – я и не отдавала себе отчет, насколько верна эта услышанная когда-то мной истина. Каким-то чудодейственным образом – на другом конце планеты, в залитой лучами закатного калифорнийского солнца галерее – работы «Новых художников» сумели объяснить то, что нужно было знать людям.
– Здесь есть юмор, о существовании которого в России я и не мог подозревать за те несколько раз, что там бывал. И это очень радует, – услышала я голос Фредерика Уайсмана[26].
У Уайсмана была одна из самых больших и самых эклектичных художественных коллекций в Америке, и он славился любовью к дерзким, прихотливым темам в искусстве. И хотя работы на нашей выставке не продавались, он, не отрываясь, смотрел на многие холсты.
– Человечность, – наконец-то философски изрек он, скрестив руки на груди.
– Что еще у нас есть, кроме искусства? – в тон ему с улыбкой ответила я.
Так начался наш диалог, который привел потом к замечательной дружбе и последующим совместным поездкам в Россию. В конце концов я все же продала ему пять-шесть работ. Его фонд охотно давал работы для выставок в многочисленные музеи по всей стране, а сам он был одним из лучших людей, с кем меня сталкивала жизнь. И еще он по-настоящему понял – понял, что на самом деле представляет собой Россия. Он также согласился купить вещь, которая должна была бы стать его подарком лос-анджелесскому Музею современного искусства[27] в качестве примера современной выразительности. Музей выбрал одну из самых авангардных работ на выставке – «Первый портрет Ленина на пластике», прозрачную душевую занавеску, на которой Африка черным фломастером нарисовал огромное лицо вождя.
– Самая дерзкая работа, – согласился Уайсман. Мы стояли перед ней, как два кролика, склонив головы в одну сторону. В этом жесте – изобразить грязного игрока коммунистической политики на материале, символизирующем чистоту и уединение, – было на самом деле что-то революционное.
«Эти мои работы недолговечны, – говорил Африка о своих рисунках на пластике, – я не рассчитываю, что они проживут больше двух лет». Эфемерные и легковесные, но вместе с тем бескомпромиссные и самодостаточные работы Африки сваливались обычно внезапно, как снег на голову, когда их никто не ожидал. А я за все эти годы так и не удосужилась проверить, сохранился ли в MOCA этот портрет.
В разгар вечера к галерее подкатил роскошный роллс-ройс, и из него торжественно выплыла и прошагала в галерею известная модель Playboy Барби Бентон[28] в норковой шубе. Чем она думала? Заявиться на вечер «Гринписа» в меховой шубе! Долго она не задержалась, кто-то все же высказал ей свое отношение к ее наряду, и она поспешно ретировалась.
Успех выставки окрылил меня. Я была счастлива за своих друзей, и ко мне вернулось утраченное было чувство близости с ними.
– Ну, что скажешь? – спросила я Джуди, заприметив в толпе ее круглое лицо и темные волосы.
– Скажу, что тебе нужно подвинуться чуть-чуть левее, – ответила она, пристально вглядываясь в меня через объектив фотоаппарата. – Встань рядом с портретом Юрия. Нет, нет, погоди! Все же встань чуть правее. Теперь сделай шаг назад, чтобы свет падал на тебя лучше. Вот так!
– Это люди из космоса, – произнесла я с улыбкой, указывая на маленькие фигурки на одной из картин.
– Они все из другого мира! – прокричал мне в ответ кто-то проходивший мимо.
Это было действительно так, и хотя в тот момент я думала только об этом мире – том, в котором я находилась, – в глубине души я хотела как можно скорее вновь полететь через океан и континенты. Мне не терпелось вернуться в Россию и показать всем многочисленные фотографии с выставки и статьи о ней. Цель моя всегда состояла в том, чтобы поделиться тем даром, которым одарили меня мои друзья, и я была счастлива, что не только сумела сделать это первой в этом мире, но и привлекла к этому дару столь огромное внимание. Никогда еще не чувствовала я такой благодарности. Я прочно стояла на земле в разукрашенной Олегом Котельниковым рубашке и своей огромной джинсовой куртке, но голова моя витала далеко в облаках.
Глава 6
Мы пришли с черными гитарами
Я где-то слышала, что правильная цель – не жить вечно, а создать что-то, что будет жить вечно. 17 февраля 1988 года темным лос-анджелесским утром я стояла в носках и тихо напевала бессмертную мелодию песни Саши Башлачёва. В возрасте 27 лет один из величайших бардов России погиб, выпав из окна квартиры на девятом этаже. Его больше не было, но у меня перед глазами стоял незабываемый облик страстного поэта и сказителя, его пальцы в безудержном акте любви с двенадцатистрункой – до тех пор, пока сочащаяся из них кровь как выдержанное вино не начнет стекать по деке. За свою короткую жизнь Саша, к сожалению, оставил нам не так много, и песни его так никогда и не удостоились профессиональной записи. Он играл для небольших групп друзей, и мало кто знал, кто он такой и что потеряла страна с его смертью. Я безмерно рада тому, что мы с сестрой Джуди сняли Сашу за исполнением многих его песен. Память о нем благодаря этому жива, и новое поколение русских людей может познакомиться с его могучими поэмами и захватывающими сагами. Он, возможно, не стал так же широко любим и почитаем, как Владимир Высоцкий, но для меня и моих друзей он всегда был полубог, с ниспадающими на плечи волосами и печальными искрящимися глазами.