Выражаю благодарность Климу Агаркову.
г. Лондон.
18 июня 1888 года, суббота.
Клим Ардашев, студент факультета правоведения Императорского Санкт-Петербургского университета, облачённый в лёгкую крылатку, чёрный сюртук, жилетку и котелок, уже выкурил вторую папиросу, рассматривая вход в подземную галерею, проходящую под Темзой. В этот самый момент, когда раздался первый удар колокола часов на башне Вестминстерского дворца, Ардашев поправил чёрный галстук на белой сорочке с отложным воротником и щёлкнул серебряной крышкой часов. Стрелки «Qte Сальтеръ»[1] сошлись на двенадцати. Клим сунул часы в кармашек жилетки и досадливо посмотрел вокруг. Мимо проносились кэбы, стучали аршинными[2] колёсами омнибусы, и, выбрасывая вперёд трость, прогуливались пожилые джентльмены в цилиндрах с напыщенными, как у всех аристократов, лицами. «Неужели он не придёт? — с горечью подумал молодой человек, поглаживая тонкую нитку усов. — А ведь договаривались… Может, профессор просто опаздывает? Вероятно, спешит, нервничает… В таком возрасте, когда тебе уже шестьдесят, торопиться опасно. Сердце может не выдержать. Что ж, пожалуй, пойду навстречу».
Пешеходный туннель, обозначенный серой приземистой башней, начинался от самого Тауэра и заканчивался в южной части города, среди расположенных тут складов и фабричных зданий. Этот переход представлял собой чугунную трубу около сажени[3] в диаметре. Вход и выход осуществлялся по винтовым железным лестницам. За переход нужно было отдать полпенса. Сборщик оплаты находился у северного выхода, а с южного конца вход был свободен, но тот, кто, выбравшись к Тауэру, отказывался платить, был вынужден воротиться назад и вновь преодолевать двести саженей пути.
Расставшись с медной монетой, Ардашев вошёл в тёмное, тускло освещённое электрическими лампами, пространство. Пахло сыростью. Шаги отдавались гулким стуком и, казалось, проникали в самое сердце. Встречных прохожих почти не было. Когда до южного берега реки оставалось менее половины пути, неожиданно раздался женский крик:
— Help![4]
Клим понёсся вперёд и остановился перед лежащим на спине профессором. Вокруг уже собрались любопытные. Бедолага был ещё жив, но кровь хлестала из пробитого горла и попала на Ардашева. Мистер Пирсон пытался закрыть руками рану. Рядом с ним валялся окровавленный тесак и красная матерчатая роза на длинной ножке.
— Professor?[5] — склонившись над несчастным, вопросил Ардашев.
— Oh[6] …
— Whatʼs happened?[7]
— Find him [8] … — просипел он, и его глаза остекленели.
Послышался полицейский свисток, и откуда-то из-за спины неожиданно появился констебль. Увидев, что жертва мертва, он с недоверием уставился на Клима, а потом сказал на английском:
— Вы застигнуты на месте преступления. Скрываться не советую. Вы арестованы.
— Позвольте! — запротестовал Ардашев. — Я не имею никакого отношения к этому убийству.
— А вот об этом вы расскажете уже в участке, — вымолвил полицейский, и на руках петербургского студента захлопнулись наручники.
Все остальные дни для Клима были одним жутким кошмаром. Казалось, стоит лишь проснуться, и он исчезнет, но ужас действительности никак не проходил.
Мысли невольно возвращались назад, в столицу, когда ректор Императорского Санкт-Петербургского университета Михаил Иванович Владиславлев решил поощрить лучшего студента юридического факультета двухнедельной поездкой в Лондон на казённый кошт с одним лишь условием: после возвращения Ардашев должен был подготовить подробный доклад на факультете о коронерском дознании, поскольку в прошлом, 1887 году, парламент Великобритании принял новый закон о коронерах, базирующийся на «De Officio Coronatoris» 1276 года, утверждённом ещё во времена короля Эдуарда I. Ардашеву предписывалось посетить открытые судебные заседания и даже наведаться в Скотланд-Ярд, чтобы непосредственно увидеть, как работает самая отлаженная полицейская машина в мире. Для этой цели ему были выданы рекомендательные письма. В случае каких-либо затруднений студент должен был обратиться за помощью к российскому консулу в Лондоне.
Заграничный паспорт и въездная виза были получены быстро, и всего восемь дней назад транспортно-пассажирский трёхмачтовый[9] пароход «Эльвира» («Elvira») компании Кьюнард Лайн (Cunard Line) отчалил от пристани Санкт-Петербурга, держа курс на Лондон с коротким заходом в Копенгаген.
Каюта третьего класса предназначалась на четырёх человек, и потому Ардашев предпочитал большую часть дня находиться на палубе. Один из попутчиков — репортёр газеты «Неделя» — узнав, что Клим окончил два курса юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета, поинтересовался, а не сталкивался ли он со студентом Ульяновым, казнённым за приготовление к покушению на Александра III. Клим непредусмотрительно ответил, что познакомился с ним два года тому назад, когда сдал вступительные экзамены. После этого признания отвязаться от навязчивого писаки было почти невозможно.
Надо сказать, что Александр Ульянов, ставший студентом этого университета ещё в 1883 году, сам подошёл к Ардашеву и представился. Оказалось, что его двоюродные братья и сестра из Казани по линии матери были однофамильцами Клима.[10] Разве мог недавний выпускник мужской гимназии провинциального городка с пятидесяти тысячным населением представить, что его новый знакомец задумает совершить террористический акт на Невском проспекте возле Адмиралтейства и Казанского собора в воскресный день, когда там будет полно народу? Откуда Ардашеву было знать, что молодой душегуб не только изготовит взрывчатое вещество, но ради большего количества жертв начинит бомбу поражающими металлическими элементами, обработанными стрихнином? Кто тогда мог предположить, что Ульянов, лучший студент естественного отделения физико-математического факультета естествознания, получивший золотую медаль за научный труд по исследованию кольчатых червей и любимчик профессора Менделеева, жаждал смерти самого государя Александра III? Слава Богу, что Клим не продолжил с ним знакомство и не попал в число студентов, отчисленных из университета за неблагонадёжность. Планируемый Александром Ульяновым теракт привел к тому, что уже с 1888 года абитуриентами Санкт-Петербургского университета могли быть только лица, окончившие гимназии в Петербургском округе, и имеющие в столице родственников, у которых они могли поселиться и быть под их присмотром. Получить стипендию стало намного сложнее, и плата за обучение была повышена вдвое. Государственный преступник Ульянов, закончивший жизнь на виселице во дворе Шлиссельбургской крепости, исковеркал судьбы сотен, если не тысяч сверстников, не говоря уже о трагической участи своих соумышленников.
Избавившись от общества надоедливого, как икота, газетчика, Клим выбрался на палубу, вынул из кожаного портсигара папиросу марки «Скобелевские» и закурил.
— Excuse me, would you be so kind to give me your matches?[11] — проговорил кто-то за спиной.
Студент обернулся. Перед ним стоял убелённый сединой подтянутый старик лет шестидесяти с бритым лицом и трубкой во рту.
— Yes, sir,[12] — ответил Ардашев, и протянув коробку, добавил: — With great pleasure.[13]
— You are so kind,[14] — в ответ улыбнулся англичанин и, прикурив, вернул спички молодому попутчику.
Дальнейшая беседа постепенно стала доставлять удовольствие обоим, благо Ардашев по-английски изъяснялся свободно. Незнакомец оказался профессором химии из Лондонского института, возвращающимся на родину после участия в международном научном симпозиуме, проходившем в Императорском Санкт-Петербургском университете по инициативе всемирно известного учёного профессора Менделеева. Он, оказывается, интересовался русским языком, а Клим с удовольствием упражнялся в разговорном английском. Это и сблизило двух совершенно разных по возрасту и происхождению людей.
— Поверьте, мой юный друг, — выговорил профессор на английском, — наш язык прост и рационален по сравнению с русским. Возьмите, к примеру, слово «defending», что в переводе на русский означает «защищающиеся». Сколько в нём букв?
— Девять.
— А в русском варианте?
Ардашев поднял глаза и, пошевелив губами, ответил:
— Двенадцать.
— Верно. Но чтобы написать его транскрипцию на английском понадобится аж тридцать литер: «zashtsheeshtshayoyshtsheekhsya». Мы называем это «jawbreaker» — трудное для выговора слово.
— В языке Альбиона тоже много забавного, — улыбнулся Клим. — Я прихватил с собой словарь английского жаргона, изданный в Санкт-Петербурге… Что может быть безобиднее словосочетания under the rose (дословно «под розой»)? Однако, как повествует словарь, эта фраза употребляется в латинском значении sub rosâ — келейно, секретно, или как обязательство хранить молчание, поскольку в древности роза была символом тайны.
— О да! Согласно классической легенде, этот цветок был подарен Купидоном Гарпократу в виде взятки за то, чтобы он не разгласил любовную связь с Венерой. Но мне кажется, что русский язык по своей трудности перещеголял все остальные. — Профессор вынул из кармана записную книжку в сафьяновом переплёте, полистал её и сказал: — К своему удивлению, я узнал, что значений употребить алкоголь в вашем языке великое множество: ахнуть, двинуть от всех скорбей, дербануть, дербалызнуть, дёрнуть, дерябнуть, заложить за галстук, залить за воротник, куликнуть, зарядиться, медведя хватить, набусаться, приложиться, поправиться, раздавить баночку, раздавить муху, садануть, собачку пропустить, тюкнуть, усидеть графин, хватить, хлестануть, хлобыстнуть, царапнуть… И это, как я понимаю, далеко не всё! Но что удивительно, пробыв в Петербурге почти неделю, я не видел ни одного пьяного.
— На этот счёт у нас есть забавный анекдот. Судья спрашивает у извозчика: «Вероятно пьян был? Вы водку пьёте?». Извозчик: «Пить-то пью, а только пьяным никогда не бываю». Судья: «А что значит «быть пьяным»? Извозчик: «У нас, у русских людей, «быть пьяным» — это коли человек валяется на мостовой, а собака ему морду лижет».
Профессор рассмеялся и заметил:
— А в Лондоне, скажу я вам, иногда у пабов и такую картину можно увидеть. Правда, не в центре. Полиция, к её чести, быстро подбирает подобных выпивох.
Глядя на белые барашки волн, Ардашев спросил:
— И всё-таки, интересно было бы узнать ваше мнение о Санкт-Петербурге. Что вам понравилось, а что — нет?
— Санкт-Петербург — вполне европейский город, — вымолвил англичанин, и, пожав плечами, добавил: — Я заметил, что тамошние улицы тщательно вымощены мелким булыжником. Однако из-за этого стоит такой грохот от колёс экипажей, что поддерживать разговор в карете невозможно. Нева и Темза — очень похожи, а Невский проспект, мне напомнил нашу Бонд-стрит. И тут и там дорогие магазины, и картинные галереи. Мне понравилось русское правило не пускать опоздавших зрителей в театр после третьего звонка. Жаль, что у нас этого нет, хотя для европейца многие британские привычки тоже покажутся странными.
— Например?
— Во Франции и России комнаты расположены рядом, а у нас одна выше другой, но это обусловлено нехваткой площади под домом. У вас окна открываются направо и налево, а у нас одна половинка опускается, а другая поднимается, и нет форточек. Везде наружные ставни, и только у нас — внутренние. В Париже и Риме цветы в горшках крепятся на внутренней стороне окна, а в Англии — снаружи. Но в этом есть своя прелесть, потому что, идя по улице, любуешься маленькими цветниками, а стоит отворить окно — вместе с ветром в комнату врывается благоухающий аромат. В Петербурге, Риме или Берлине мужчина первый кланяется при встрече со знакомой дамой, а у нас джентльмен ждёт, чтобы сперва леди ему поклонилась, поскольку он не знает заранее, захочет ли она его признать. В Европе сельские жители съезжаются в столицу зимой, когда поля под снегом и больше свободного времени, а в Британии — летом. Да и кучера в Англии держатся левой стороны, а в России — правой. К тому же наш извозчик сидит сзади седока и правит лошадью через голову пассажира, а в Санкт-Петербурге — наоборот.
— Великобритания отрезана от континента проливом. Возможно, в этом всё дело.
Профессор пожал плечами.
— Как знать? А вы надолго к нам?
— На две недели. Мне поручено ознакомиться с коронерским дознанием и по возвращении выступить с докладом. Хотелось бы попасть и в Скотланд-Ярд.
— Учитесь на юриста?
— Да, но подумываю перевестись на факультет восточных языков. Увлёкся арабским. Как прибуду в Лондон, обязательно куплю учебник арабского для англичан. Я стараюсь овладевать новыми языками с помощью ранее освоенных.
— Похвально! — затянувшись трубкой, проговорил профессор. — Если вы не против, молодой человек, я подарю вам карманный англо-арабский разговорник Спиерса. Эта книжка мне уже без надобности. Я прочёл её недели три назад, когда ездил по делам в Бодмин. Кстати, позвольте рекомендоваться — профессор Генри Пирсон.
— Клим Ардашев, — ответил на рукопожатие студент.
— А по отцу как величать?
— Клим Пантелеевич, — смущённо выговорил молодой человек.
— Хм… Пан-те-лее-вич, — с трудом выговорил мистер Пирсон на русском. Очень приятно… Я знаю восемнадцать языков. Если желаете, можем перейти на арабский.
– رائع![15]
После этой беседы встречи с профессором на палубе «Эльвиры» стали ежедневными. Они были для Ардашева единственным развлечением за все восемь суток пути. Последний раз попутчики общались утром того дня, когда судно, преодолев 1396 морских миль, приблизилось к Альбиону. Главная английская река, впадающая в мелководное[16] окраинное (Немецкое)[17] море здесь так широка, что без подзорной трубы разглядеть противоположный берег невозможно. Но через каких-нибудь шестьдесят миль Темза сужается до четырёхсот ярдов.[18] Из великого мирового потока она делается деревенской речушкой. Однако до самого Оксфорда река настолько глубока, что по ней ходят колёсные пароходы. А если потратить ещё несколько часов плавания, а потом и путешествия верхом, то можно добраться и до истока — крохотного ключа, бьющего из земли на возвышенности Котсуолд-Хилс.
Вдоль берега виднелось бесконечное число фабричных труб и выползающий из них чёрными червяками густой дым, закрывающий небо плотной завесой.
У причалов отдыхали торговые суда, прибывшие с товаром из заморских колоний Британской империи, занимающей одну четвёртую часть суши на планете. «Господи, — подумал Ардашев. — А ведь могущественнее и богаче Великобритании сегодня нет ни одной державы. Эта страна сумела полностью обеспечить свой народ всем необходим. Арктический мир Лабрадора[19] даёт Англии кожи и зубы полярных животных, Центральная Африка — слоновую кость. Канада шлёт пшеницу, лес и дорогие меха. В Австралии добывают золото, производят мясо, шерсть и вино. Южная Африка снабжает империю драгоценными камнями, ангорской шерстью, вином и страусовыми перьями. Индия производит рис и хлопок, джут, индиго, пряности и пшеницу. Цейлон — кофе, чай, шоколад и ваниль. Вест-Индия — табак и сахар, ром и кофе. Острова Индийского океана шлют в Лондон жемчуг. Из Западной Африки идут гуммиарабик, золото, растительные масла, из Сомали — меха и те же страусовые перья, из Египта — хлопок и пшеница».
Пароходов и парусников было так много, что мачты казались лесом. Слышались крики грузчиков, визг строгальных машин и удары паровых прессов на близлежащих фабриках, перерабатывавших только что привезённое морем сырьё.
Ближе к городу картина стала немного меняться. Между фабриками показались восемь огромных доков с широкими каналами и корабли, пришедшие из всех частей света и ставшие на якорь.
Дым рассеялся. Замелькали приятные взору зелёные фермы с каменными домиками и лужайками. Только сельская идиллия властвовала недолго. И вновь упёрлись в небо кирпичные трубы, пускавшие едкий дым, а из мастерских опять раздавался скрежет и вой металла, и паровые лебёдки, точно волки, выли на пристани. Вдоль каменных набережных работали, скрепя от натуги, краны: ручные, гидравлические и паровые.
Когда «Эльвира» проплывала мимо старой башенки, мистер Пирсон сказал:
— Справа вход в тоннель под Темзу. Видите?
— Да, — кивнул Клим.
— Если хотите, буду ждать вас завтра в полдень у этого самого места. Я принесу вам обещанный разговорник и заодно покажу Лондон. Позже, если угодно, напишу вам несколько рекомендательных писем.
— Был бы очень вам признателен, профессор.
— Стало быть, договорились. А вы где планируете остановиться?
— Пока ещё не решил. Найду какую-нибудь гостиницу.
— Приличные отели довольно дороги. Советую вам обратиться в адресный стол. Они тут на каждом углу. Вам подберут комнату по вашему кошельку. Лондонцы часто сдают жильё внаём.
— Благодарю. Пожалуй, так и поступлю.
Пароход причалил к пирсу и вояжёры, точно горох, высыпались на берег. Таможенные формальности не заняли много времени.
Попрощавшись с профессором, Ардашев нанял извозчика. Стала накрапывать морось. Благо пассажир в английском кэбе совершенно защищён от дождя, поскольку кроме верха (в непогоду опускается рама со стёклами), имелись дверцы до высоты груди. Переговоры с кучером, сидящим сзади, проходили через небольшое окошечко. В стенки кэба были вделаны два зеркальца, имелась пепельница, спички и особый карман с платяной щёткой и сегодняшней газетой. В данном случае, это была «Таймс» («The Times»). Кабина была идеально чиста. Извозчик с бритым лицом, в недорогом, высотой в десять дюймов,[20] цилиндре, сюртуке в белоснежной сорочке и таких же перчатках, с цветком в петлице, оказался ушлым малым. Перво-наперво, он отвёз клиента в меняльную контору. Курс фунта к рублю был один к десяти, хотя, как позже узнал из газет Клим, Банк Англии (Bank of England) брал за фунт на сорок шесть копеек меньше, то есть 9 руб. 54 коп. Смекнув, что пассажир ещё не решил, где остановиться, кэбмен предложил доставить его в одно, по его словам, уютное и недорогое гнёздышко.
Пока добирались до места, Клим то и дело глазел по сторонам. Один за другим посередине улицы двигались возы, гружённые мешками и бочками, их обгоняли двухэтажные, похожие на исполинов, омнибусы, раскрашенные в разные цвета и носящие на своих боках названия конечных пунктов маршрута; непрерывным потокам по тротуарам плыли чёрные мужские котелки клерков, фетровые шляпы рабочих, изредка цилиндры и канотье, а так же элегантные женские шляпки; шум водяных колёс речных пароходов и свист выпускаемого пара сливались воедино, образуя общий живой гул Лондона — самого большого города на земном шаре. Если бы Рим и Византия, две столицы древнего мира, могли в эпоху их наибольшего процветания слиться в один город — это был бы всего-навсего небольшой лондонский район.
Неожиданно кэб замер у причала, где нашла своё последнее пристанище баржа с трёхэтажной надстройкой. На её борту красовалась надпись «Agnes» («Агнесса»). Видя недоумённый взгляд иностранца, возница пояснил:
— Сэр, предлагаю вам снять комнату в boat-house. Как видите, это плавучий, дом. Он имеет массу преимуществ. Во-первых, вы живёте в центре, но стоимость жилья здесь несравненно ниже, чем в обычном кирпичном особняке, во-вторых, сейчас лето и нет необходимости пользоваться камином, так зачем вам за него платить? В-третьих, перед вами прекрасный речной пейзаж. Тут есть всё необходимое и, как изволите убедиться, даже кресло-качалка на палубе. Многие лондонцы не уезжают за город, а проводят в таких плавучих квартирах всё лето. У воды и дышится легче, меньше угольного смога и больше солнца. В кронах деревьев поют птицы. Здесь же вы сможете и столоваться. Миссис Агнесса Тейлор весьма приветлива.
— Баржа названа её именем?
— Да. Так решил её муж. Он боцман на торговом судне, ходит в Индию и дома появляется редко. Он купил её в прошлом году. Если вас устроит цена, я сниму чемодан. А если нет — поедем искать новое пристанище. Но имейте в виду, сэр, скорее всего, в любом другом месте будет дороже.
— Что ж, посмотрим, — проронил студент.
— А вот и хозяйка, — кэбмен указал на привлекательную даму лет тридцати, появившуюся на сходнях в длинном платье с турнюром.
Кучер спрыгнул с задних козел, поправил цилиндр и, расплывшись в улыбке, поинтересовался:
— Миссис Тейлор, не найдётся ли у вас свободной комнаты для гостя?
— Есть одна, наверху.
Клим вышел из кэба и, подняв край котелка, выговорил:
— Добрый день, миссис Тейлор! Я бы хотел прожить здесь две недели с завтраком и ужином. Позвольте узнать, во сколько это мне обойдётся?
Хозяйка окинула молодого человека внимательным взглядом, поправила непокорный локон, упавший на лоб, улыбнулась и пролепетала:
— Два фунта, сэр. Я не обещаю вам блюда, как в Букингемском дворце, но яичница с ветчиной на завтрак и ростбиф с кружкой портера к ужину будут всегда.
— Хорошо. Я остаюсь.
Обернувшись к вознице, Ардашев спросил:
— Не занесёте ли мой чемодан в комнату?
— Простите, сэр, — сняв багаж, надменно изрек кучер. — Я всего лишь кэбмен, а не носильщик.
— Сколько с меня?
— Двадцать пенсов.
К неудовольствию извозчика пассажир расплатился медью.
— Прошу прощения, сэр, — недовольно промямлил кэбмен, — но я видел у вас монеты серебром. Не могли бы вы рассчитаться со мной ими?
— К сожалению — нет, — поднимая жёлтый чемодан с металлическими уголками, — бросил Ардашев. — Я не уличный торговец, чтобы копаться в фартингах.[21]
Комната оказалась, хоть и узкой, как гроб, но вполне сносной. Кроме кровати (чемодан упокоился под ней), стула и вешалки в углу приютился небольшой столик с керосиновой лампой. Но главным преимуществом было большое окно, расположенное, как раз напротив двери. И лёжа на кровати, можно было любоваться рекой и проходящими мимо парусниками. Их было гораздо больше, чем пачкающих небо баркасов и пароходов. Ужин тоже был не плох и подавался на первом этаже, в столовой, куда спускались остальные постояльцы. Не прошло и десяти минут после заселения, как миссис Тейлор принесла кувшин с тёплой водой, полотенце и таз для умывания. Побрившись, Клим надел свежую сорочку и спустился вниз, где его ждал приличный кусок свинины с картофелем и свежими овощами. Обещанная кружка портера оказалась очень кстати. Выкурив папиросу, он прогулялся вдоль реки и в первом же газетном киоске купил карту Лондона с подробной схемой метро и номерами маршрутов омнибусов с обозначенными остановками.
К своему удивлению, Ардашев заметил, что из-за тумана газовые фонари в Лондоне не гасили даже днём. Правда, газовое освещение уже уходило в прошлое, и центральные улицы освещались электричеством. Повсюду были протянуты телеграфные и телефонные провода, опутавшие город проволочной паутиной. Технический прогресс шагал по планете быстрее, чем обычный человек мог к нему привыкнуть. В столице Британии это было особенно видно.
Вечером усталость дала о себе знать. Новый постоялец плавучей гостиницы провалился в сон почти сразу, стоило лишь коснуться подушки.
А на следующий день, полный сил и надежд, поблагодарив миссис Тейлор за яичницу с ветчиной и ароматный кофе, русский студент первым делом проехал по городу на экскурсионном омнибусе, а потом отправился к Тауэрскому тоннелю на встречу с профессором Пирсоном.
Ардашева доставили в полицейское управление на Кингс-Кросс-Роуд. Российского поданного сначала завели в комнату регистрации и, отобрав заграничный паспорт, составили протокол задержания, но сразу почему-то не допросили. Полицейский снял с Клима наручники и повёл по коридору с зарешечёнными окнами. Камера находилась в южном конце здания.
Когда за спиной захлопнулась обшитая железными листами дверь, студент огляделся. Он оказался в небольшом кирпичном помещении с белёными стенами, примерно, две сажени в длину и два с половиной аршина в ширину со сводчатым довольно высоким потолком и цементным полом. В дверь был врезан глазок, отверстие для подачи пищи, а под ним крепилась деревянная полка, куда ставили миску с едой. Тут же находился электрический звонок для вызова охранника и одно зарешечённое окно. Оно располагалось над дверью и с его наружной стороны имелась газовая горелка с рефлектором. У противоположной от двери стены — деревянные нары шириной не более аршина. На них — соломенный матрац и такая же подушка с грубым серым одеялом. При входе — ватерклозет. Водяной бачок был выведен наружу. В камеру выходило только кольцо для смыва. Вскоре в дверь просунули еду: полпинты супа,[22] пять унций[23] белого хлеба и один фунт[24] варёного картофеля. К еде узник не притронулся. Он пил только воду, стоящую в железном баке, к которому прикрепили небольшой ковш на цепи. Сильно хотелось курить, но папиросы, спички, часы и деньги отобрали при личном обыске после регистрации задержания.
В голове арестанта проносились десятки мыслей. Они перемешивались, точно в чане, и превратившись в непонятную массу, улетучивались в небытие, но им на смену приходили другие, ещё печальнее. Клим, сидя на нарах, тёр ладонями лицо, пытаясь прийти в себя, но ничего не помогало. Даже пальцы рук предательски дрожали, и влажным голышом в горле вставал противный комок, которой никак не удавалось проглотить. На глазах наворачивались слёзы. Он поднимался и нервными шагами мерил камеру: три с половиной шага вперёд, три с половиной — назад. В конце концов он не выдержал и нажал на электрический звонок. Громыхнула дверная кормушка.
— Что случилось? — прокашлял охранник на английском.
— Почему меня до сих пор не допросили? — возмутился Ардашев.
— Не могу знать.
— В таком случае, я требую вызова российского консула! — прокричал узник.
— Хорошо. Я передам начальству, — ответствовал страж и захлопнул окошко.
Когда стало темнеть, с коридорной стороны окна загорелся газовый рожок, и в дверной кормушке появился ужин: — пинта[25] овсяной каши и пять унций[26] белого хлеба. И вновь арестант отказался от еды. Он решил прилечь и развернул матрас. Заснуть мешал шорох, раздающийся в углу. Вглядываясь в темноту, Клим увидел огромную крысу, появившуюся из канализационного отверстия. Она сидела и смотрела на арестанта, точно это была её камера, а он — новичок, невесть как тут оказавшийся. По всему было видно, что эта британская тварь не только не боялась человека, но и презирала его. Клим резко поднялся и с такой силой ударил ногой по серой наглой морде, что послышался хруст костей и жалобный писк. Он загнал незваную мерзость в угол и топтал каблуками до тех пор, пока та не испустила дух. Ардашев вновь надавил на пуговицу электрического звонка. По коридору послышались шаги, и кормушка открылась. Послышалось уже знакомое:
— Что случилось?
— В камеру проникла крыса. Я убил её. Уберите.
— Ещё чего! Уборка завтра, — огрызнулся стражник.
Не раздеваясь, Ардашев прилёг. Укрывшись крылаткой, он смотрел на колеблющееся газовое пламя, выбивающееся из розетки, пытаясь сосредоточиться и не заметил, как уснул. Пригрезился кошмар. Ему привиделось, что над ним склонился Александр Ульянов с петлёй на шее, вытаращенными глазами и высунутым языком. Труп хохотал, пытаясь дотянуться до горла острожника. Клим схватил нападавшего выше локтей, но они оторвались, точно бумажные, и остались у него в руках. Знакомое лицо казнённого студента разразилось гомерическим смехом, помахало обрубками, и вдруг стало крысиным. Ардашев открыл глаза и сел. Сердце билось, точно пойманная птица угодила в силки. Тыльной стороной ладони он вытер со лба липкий пот и только потом вспомнил, что у него остался носовой платок. Он выпил воды и, смочив платок, вытер лицо. Стало легче. Пламя, выходящее из газовой горелки, весело колебалось за коридорным стеклом, бросая тени решёток на стены и пол. «Интересно, который час? — подумал студент. — Тут даже луну не видно. В российских тюрьмах, говорят, через окно проступает небо. А у них — стена. Удивительно, что британцы кормят заключённых белым хлебом, хотя, наверное, я ещё только подозреваемый. Помнится, в словаре английского жаргона читал, что словом «Вилль» называют показательную Пентовильскую тюрьму Её Величества на севере Лондона. Там арестанты при выходе из камер обязаны надевать маски, чтобы они не могли узнать друг друга. Запрещены всякие разговоры. Здесь, слава Богу, такого нет… Но кто знает, куда меня переведут завтра? И почему не появляется судебный следователь?»…Мысли становились неясными и размытыми. Постепенно они увели заключённого в мир снов.
Утро пришло с уже знакомым скрипом открывающийся двери. На пороге возник полицейский.
— Подъём! — приказал он, глядя на дохлую крысу.
Ардашев поднялся.
— На выход!
Обратная дорога была длинна и неприятна. Его завели в комнату через две двери от регистрационного отделения. За столом восседал человек с усами-саблями и острой бородкой. На вешалке висело пальто честерфилд с чёрным воротником. Тёмный сюртук отливал новизной, а головка серебряной булавки на атласном галстуке, украшенная агатом, выдавала в нём завзятого модника. На вид ему было лет сорок.
— Садитесь, — кивнул он на стул и, окинув арестанта ледяным взглядом, представился: — Я инспектор Чарльз Джебб, веду дело профессора Пирсона, вернее, расследую смертоубийству, совершённое вами.
— Сэр, я никого не убивал, — глядя в пол, уверенно заявил студент.
— А откуда у вас этот огромный нож? С собой привезли? С такими в России на медведя ходят?
— На бегемота, — огрызнулся Ардашев. — Нож я впервые увидел в тоннеле. И вам это прекрасно известно.
— Зря отпираетесь, — буркнул полицейский. — Ваша вина уже почти доказана. Вы ведь вместе с профессором плыли на пароходе из Санкт-Петербурга, так?
— И что? — Клим поднял глаза на инспектора. — С нами ещё несколько сотен пассажиров прибыли в Лондон.
— Вот и признайтесь чистосердечно. — Он поднялся и заходил по комнате иногда останавливаясь и глядя в лицо подозреваемому. — Поверьте, молодой человек, ваша вина будет доказана. В этом нет никаких сомнений. Мне осталось лишь отыскать мотив убийства. И я его найду. Да, вероятно, будет много работы. Придётся опросить пассажиров и провести опознания с вашим участием. И поверьте: всё станет на своё место. Я никогда не ошибаюсь в своих предположениях и потому советую сократить время ваших страданий. К тому же, у вас останется надежда на возможное снисхождение присяжных. В противном случае, вы попадёте в тюрьму и, скорее всего, в Пентонвиль, в одиночную камеру. Через восемь месяцев ваше лицо приобретёт характерную бледность, выдающую любого камерника, а через двенадцать — вы заболеете чахоткой. Ещё через полгода у вас начнётся мерещенье, а за ним всегда наступает помешательство.
— Думаю, милостивый государь, вам не составило труда опросить свидетелей убийства. Я услышал крик о помощи и только после этого подбежал к профессору, который уже получил смертельное ранение. Это был женский голос. Стало быть, какая-то дама увидела сам момент убийства, но меня там ещё не было. Даже если вы не нашли именно эту леди, то вы не могли не допросить других свидетелей, слышавших её вопль. Соответственно, мои показания совпадают с их показаниями. А значит, я невиновен в убийстве профессора Пирсона. Не забудьте так же полюбопытствовать у них насчёт ножа. Они не могли его не заметить. И поинтересуйтесь, было ли на полу орудие убийства перед моим появлением.
— А с чего вы взяли, что свидетели не разбежались?
— Сначала раздалась трель свистка городового, а уж потом появился он сам. Понятное дело, что, услышав звук тревоги, кассир закрыл выход на ту сторону Темзы, откуда шёл я, то есть от Тауэра. Я читал, что применяемый в лондонской полиции металлический свисток Джозефа Хадсона с горошиной внутри слышен на расстоянии мили. А когда меня выводили, то констебль велел своему коллеге, остановить всех пешеходов, следовавших в моём направлении. Все, кто уже вошёл в тоннель, оказались запертыми в нём, точно мухи в бутылке. Преступник мог выбраться в противоположном от Тауэра направлении лишь в одном случае: если он успел проследовать мимо полисмена до того момента, как тот подал тревожный сигнал. Смею предположить, что вы не допрашивали меня вчера, именно потому что были заняты допросом свидетелей. — Клим посмотрел внимательно на полицейского и сказал: — Сэр, будучи абсолютно убежденным в моей невиновности, вы решили на всякий случай проверить меня, обвинив в убийстве, которое я не совершал, не так ли?
— А не кажется ли вам, молодой человек, что вы слишком самоуверенны? — недовольно поморщившись, изрёк инспектор.
— Нет, сэр, не кажется. Во-первых, вы обязаны известить о моём задержании русского консула; во-вторых, при встрече с ним, я изложу ему свои доводы, и в-третьих, адвокат, который мне полагается по закону, после беседы со мной, легко разобьёт все ваши подозрения в суде. А в-четвёртых, через защитника и российского дипломата мне придётся обратиться за помощью к английской прессе. Ведь она — второй, после парламента, краеугольный камень в стене свободного гражданского общества Англии, которым гордится каждый британец. Не так ли?
Инспектор плюхнулся на место. Он вздохнул и, покачав головой, сказал:
— А вы, я вижу, парень не промах. Далеко пойдёте. Не буду скрывать, я наблюдал за вами через глазок двери вашей камеры. Мне показалось, что вы настолько расстроены случившемся, что потеряли всякую способность рассуждать здраво. Я приятно удивлён. Думаю, вы будете освобождены, если коронер, а потом и присяжные согласятся с моими доводами о вашей невиновности. Но, чтобы устранить последние сомнения, мне придётся допросить вас. — Он щёлкнул крышкой часов фирмы «Camerer Kuss & Co» и добавил: — Если хотите, я прикажу принести тюремный завтрак прямо сюда. Вас ждёт десять унций[27] хлеба и три четверти пинты[28] какао. Всё за счёт Её Величества.
— Нет уж, — усмехнулся Ардашев. — Я пожертвую гостеприимностью королевы Виктории, ради скорейшего выхода из её крепких тюремных объятий.
— Я вас понимаю. — Инспектор обмакнул перо в чернильницу и спросил: — Итак, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с профессором Пирсоном?
Клим подробно изложил всю историю взаимоотношений с потерпевшим, но полицейский не унимался.
— А как вы объясните, матерчатую розу рядом с убитым?
— Понятия не имею.
— Она могла предназначаться вам?
— Мне? С какой стати? Он обещал подарить мне англо-арабский разговорник Спиерса, но не розу.
— Да, мы нашли его во внутреннем кармане пальто убитого, — кивком подтвердил Джебб. — Там есть дарственная надпись вам. А вы знаете арабский?
— Немного. Мистер Пирсон говорил, что он брал разговорник с собой, когда ездил в Бодмин. Правда, я не знаю, что это за город. Помню лишь название.
— Это административная столица графства Корнуолл. А он не обмолвился, когда там был?
— Нет, но, естественно, ещё до посещения России.
— Интересно, — задумчиво вымолвил полицейский. — А перед смертью профессор вам ничего не сказал?
— Он произнёс всего одну фразу.
— Какую?
— Найдите его.
— А кого именно, он не уточнил?
— Нет.
— Жаль.
— А могу ли я получить этот разговорник?
— Мы вернём его жене покойного. Вы можете обратиться к ней.
— Так и сделаю.
— Вы придёте на похороны?
— Хотел бы, но я не знаю ни адреса покойного, ни даты похорон.
— Он жил в доме номер семь по Кенсигтон Парк Гаденс (Kensington Park Garden). Улица находится в районе Ноттинг-Хилл (Notting Hill). Тихое местечко, облюбованное писателями и учёными. Раньше там была деревушка, относящаяся к графству Мидлсекс (Middlesex), но потом её присоединили к Лондону и этот район преобразился. Его застроили новыми домами. Хоронить его будут во вторник на местном кладбище.
— Спасибо.
Инспектор Джебб кивнул в ответ, поставил точку в конце предложения и, придвинув Климу протокол, сказал:
— Извольте расписаться в двух местах. Здесь и здесь.
Перо заскрипело от размашистых, точно рисованная пружина, линий. Глядя на замысловатые завитушки, полицейский хитро улыбнулся и вымолвил:
— Судя по росписи, мистер Ардашев, у вас серьёзные карьерные планы.
— Пока у меня лишь один план — поскорее выбраться отсюда.
— Как я уже сказал, вашу судьбу решит суд. Вас доставят туда не на «Чёрной Марии» (тюремном фургоне), а в полицейской карете в сопровождении констебля, как важного свидетеля.
— Благодарю вас, сэр.
Через пятнадцать минут, Клим Ардашев, морщась от июньского солнца, вышел из ворот тюрьмы на Кингс-Кросс-Роуд в сопровождении констебля. Полицейский благосклонно разрешил задержанному покурить. Дорога в здание суда заняла две четверти часа.
Коронерское дознание во многом походило на судебное заседание, не раз посещаемое студентом Ардашевым в России. Правда, тут были свои особенности.
Коронер — сухопарый, напоминающий профилем ворона, человек лет сорока пяти, облачённый в строгий костюм, белоснежную сорочку и чёрный галстук — пригласил судебного медика.
В залу вошёл невысокий, толстый и круглый, как бильярдный шар, человек. Промокнув платком потную лысину, он зачитал выводы медицинского исследования трупа профессора Генри Пирсона. Из него следовало, что смерть означенного лица наступила в результате колото-резанного проникающего поранения гортани и повреждения сонной артерии. Закончив чтение, он положил на стол коронера заключение и удалился.
Дознание перешло к допросу свидетелей. Первым была приглашена тридцативосьмилетняя леди, обнаружившая ещё живого, но уже получившего ранение, потерпевшего. Назвав свои данные, адрес проживания и род занятий, свидетельница показала, что присутствующий в судебном заседании молодой человек подбежал к лежащему профессору с противоположной стороны уже после того, как она к нему приблизилась и позвала на помощь. Дама так же сообщила, что видела незнакомца, который шёл ей навстречу. Он был среднего роста и, скорее всего, в котелке. Лица его она не запомнила и каких-либо других особых примет назвать не смогла, поскольку лампы в тоннеле светили тускло. Второй свидетель — констебль, поспешивший на место происшествия так же ничего толкового сообщить не смог, кроме того, что увидел склонившегося над телом свидетеля, находящегося в зале. Полицейский арестовал его, потому что на его одежде и руках были следы крови. Это и послужило основанием для задержания. Третьим свидетелем оказался клерк из банка. Ничего дельного он сообщить не смог, кроме того, что видел окровавленное тело, окружённое любопытными прохожими. Четвёртым очевидцем, представшим перед судом, был старик лет шестидесяти пяти. Он так же заявил, что задержанный на его глазах молодой человек, подбежал уже к лежащему на спине потерпевшему. Наконец, пришёл черёд Ардашева. Он в точности повторил всё, что двумя часами ранее показал под протокол инспектору Джеббу. Коронер задал студенту несколько малозначимых вопросов, кивнул и пригласил детектива. Полицейский поведал о найденных рядом с профессором ноже и розе из красной материи, а так же о золотом брегете и англо-арабском разговорнике Спиерса. В него был вложен билет на поезд до Ливерпуля, а в боковых карманах пальто — пенковая трубка и кожаный кисет с табаком.
— Билет? — глядя, в блокнот, осведомился коронер.
— Да, в Ливерпуль, на боут-трейн,[29] — ответил инспектор.
— Больше ничего не нашли?
— Нет.
— А трость? — воскликнула с места симпатичная блондинка лет двадцати пяти в траурном одеянии. — У мужа была трость с ручкой из рога носорога в виде креста и змеи, обвивающей верхнюю часть ствола. Он вышел с ней из дома.
— Миссис Пирсон, я понимаю ваше горе, но порядок есть порядок. Вы можете задавать вопросы только с моего разрешения, — уточнил коронер.
— Простите, — вытирая слёзы платочком, ответила дама.
— Так что насчёт трости? — глядя на детектива, проронил коронер.
Джебб растеряно пожал плечами.
— На месте преступления её не оказалось.
— А вы? — обращаясь к констеблю, выговорил коронер, — трость видели?
— Никак нет.
— А вы, мадам? — глядя на первую свидетельницу, осведомился коронер.
— Не помню, — поднявшись с места, заметила леди. — Кажется нет.
— Кто-нибудь из свидетелей видел трость?
Ответа не последовало. В зале стояла тишина.
— Сэр, позволите вопрос? — вновь воскликнула миссис Пирсон.
— Да, пожалуйста.
— А куда делось портмоне мужа? Дорогое, из крокодильей кожи, — всхлипывая осведомилась вдова.
— Что скажете? — вновь обратился к инспектору коронер.
— Мы его не обнаружили.
— Что ж, — вздохнул судебный чиновник, — очень похоже на убийство с целью ограбления. И в связи с этим у меня вопрос: не было ли подобного портмоне у мистера Ардашева?
— Подобного у него было, — ответил мистер Джебб. — При обыске мы нашли коричневый, изрядно потрёпанный бумажник с монетницей и кожаный портсигар с папиросами, спички и носовой платок.
На этом допрос свидетелей был закончен.
Присяжным теперь предстояло ответить на два вопроса. Первый был сформулирован следующим образом: было ли совершено насильственное смертоубийство профессора Генри Пирсона? И второй: имеются ли основания для возбуждения уголовного преследования в отношении поданного российской империи Клима Ардашева?
В совещательной комнате присяжные заседатели долго не задержались. Получив от старшины свёрнутый лист бумаги, коронер объявил:
— Итак на первый вопрос (было ли совершено насильственное смертоубийство профессора Генри Пирсона?) ответ — да. На второй (имеются ли основания для возбуждения уголовного преследования в отношении поданного российской империи Клима Ардашева?) ответ — нет. Таким образом, российский подданный с этой минуты свободен, а дело по убийству профессора Генри Пирсона передаётся на рассмотрение Высокого Суда, поскольку преступление совершенно в районе Большого Лондона. На этом заседание закрыто.
Выйдя на улицу, инспектор сказал Ардашеву с иронией:
— Как вы указали в допросе, главная цель вашего визита — познакомиться с британской системой уголовного расследования. С наручниками, констеблями и камерой предварительного заключения вы уже подружились. А теперь и побывали на заседании коронерского суда. По-моему, всё складывается как нельзя лучше, не находите?
— Ага, как говорится, хлебнул дёгтя полной ложкой, — горько заметил студент и закурил папиросу.
— Ничего не поделаешь, — пожал плечами инспектор, — с кем не бывает… Но у меня к вам одна пустяковая просьбица: не стоит доводить до сведения русского консула о том, что вы здесь находились. Если вы уведомите дипломатов, то они пошлют запрос комиссару и мне придётся писать кипу объяснительных рапортов. А у меня и без этого дел невпроворот.
— Не волнуйтесь, сэр, это останется между нами, — выпустив дым, кивнул Клим.
— О! Это по-джентльменски! Благодарю вас, мистер Ардашев. Как долго вы собираетесь пробыть в Лондоне?
— У меня двухнедельная виза.
— Прекрасно. Я помогу вам посетить Скотланд-Ярд.
— Буду вам очень признателен, сэр.
— Обращайтесь ко мне просто — мистер Джебб. Договорились?
— Как скажете, мистер Джебб, — улыбнувшись, выговорил Клим.
— Вот и хорошо! — Инспектор протянул визитную карточку. — Возьмите. Если предъявите её на входе в Скотланд-Ярд, меня обязательно вызовут, или вас проведут ко мне. Я не раздаю визитные карточки кому попало. На ней указан телефонный номер комиссара. Аппарат лишь у него. В случае крайней необходимости можно протелефонировать и туда. На звонки отвечает помощник. Только назовите мою фамилию, чтобы было понятно, кто ведёт расследование. И мне всё передадут.
— Спасибо, мистер Джебб. Но у меня тоже есть к вам одна небольшая просьба. Нельзя ли мне ещё раз взглянуть на розу, оказавшуюся рядом с профессором и на нож? И ещё я хотел бы полистать англо-арабский разговорник.
— Уж не собираетесь ли вы самостоятельно отыскать убийцу, молодой человек?
— А почему бы не попробовать?
— Только зря потеряете время. Вы же видите, что произошло банальное ограбление. На месте потерпевшего мог оказаться, кто угодно. В Лондоне хватает отребья.
— Меня смущает роза.
Полицейский махнул рукой.
— Не забивайте себе этим голову.
— А трость? Куда она делась?
— Хорошая трость стоит немалых денег, а уж из рога носорога и подавно. Цена может доходить до ста фунтов. Это роскошь, доступная немногим. Неудивительно, что грабитель её прихватил.
— Возможно.
— Так что не ввязывайтесь вы это дело. И не стоит ошиваться по лондонским трущобам. А то, не ровен час, отправитесь вслед за профессором.
— И всё-таки могу я завтра к вам наведаться?
Полицейский вздохнул, погладил усы и сказал:
— Я вижу вы настырный малый. Что ж, поскольку вы мне оказали услугу, то я не могу вам отказать. Приходите завтра к десяти.
— Исключительно вам благодарен.
Детектив улыбнулся и спросил:
— Вы говорите по-английски почти без акцента. И словарный запас у вас, как у образованного британца. Откуда такие знания?
— У нас в доме жила миссис Томсон. Она учила меня с семи лет.
— Ах да, я слыхал, что у русских была мода выписывать из Британии гувернанток.
Ардашев кивнул.
— И из Франции тоже. Мадмуазель Кюри учила французскому.
— Жили не бедно?
— Грех жаловаться.
— Из дворян?
— Да.
— А вы куда сейчас? На баржу?
— Признаться, я голоден. Мечтаю о скромном завтраке, — докурив папиросу, выговорил студент.
— Верное решение, — кивнул сыщик. — Не грех будет пропустить и кружечку портера. Ведь сегодня ваша жизнь могла бы пойти совсем другим курсом. И кто знает, что бы с вами случилось, окажись вы среди каторжан.
Полицейский протянул руку. Клим, ответив на рукопожатие, вымолвил:
— Премного благодарен.
— Могу довести вас к станции подземки, или остановки омнибуса. Надеюсь, полицейская карета вас не смущает?
— Спасибо за предложение, мистер Джебб, но у меня с ней связаны не особенно приятные переживания. Лучше я прогуляюсь. Всего доброго!
— До свидания, мистер Ардашев.
Клим понял, что оказался в Сити. Эта часть города была менее заселена, чем остальной Лондон. В ней располагались правительственные учреждения, банки и конторы. Улицы напоминали широкую реку во время ледохода, покрытую сплошною массой плывущих по течению льдин: снующих прохожих, быстрых кэбов и флегматичных омнибусов, уносимых непрерывным потоком в бескрайнее жизненное море. Пабы, встречающиеся на пути, имели роскошные вывески и резные дубовые двери. Глядя на них, становилось понятно, что цены в этих английских трактирах были отнюдь не студенческие. Ардашев пересёк одну площадь и две улицы. Он свернул наугад в небольшой переулок, прошёл через арку и вдруг увидел драку. Вернее, это было избиение. Трое молодых людей в кепках и простой одежде мутузили одного бедолагу со съехавшим набекрень котелком. Они зажали его у самой стены. Парень едва отбивался и всё чаще пропускал удары. Клим аккуратно снял крылатку и котелок. Положив одежду на каменный парапет, он кинулся на нападавших, один из которых — широкоплечий верзила — был обращён к нему спиной. Получив по затылку, тот осел на землю. Двум другим хватило три точных удара. Хрустнула чья-та челюсть, и раздался дикий вопль. Нападавшие бросились прочь, исчезнув в подворотне.
Осмотрев сбитую на кулаках кожу, Ардашев вздохнул и принялся искать золотую манжетную запонку, выпавшую во время драки.
— Спасибо, сэр, — окровавленными губами, пролепетал молодой человек со слегка оторванным стоячим воротником а-ля Гладстон.
— Не стоит благодарностей.
— Вы что-то потеряли?
— Запонку.
Англичанин поднял с земли небольшой предмет и протянул спасителю.
— Вот она.
— Благодарю. Их мне подарил отец в честь окончания гимназии.
— Вы иностранец?
— Да, из России.
— Не думал, что в вашей стране так распространён английский бокс.
— Простите?
— Вы мастерски нанесли сначала хук справа, потом слева, а затем последовал разящий апперкот…
— Разве? А я и не знал. Это мой обычный стиль в драке.
— И часто вам приходится махать кулаками?
— Нет, ну что вы! Пару раз в год, не больше. В России нельзя быть слабым. А что им от вас было нужно?
— Деньги и часы. Это уличные грабители.
— Ясно.
Подав незнакомцу открытый кожаный портсигар, Клим предложил папиросу.
— О! Russian cigarettes?[30] У нас их не найти.
Молодые люди с удовольствием задымили.
— Меня зовут Роберт Аткинсон. Студент. Учусь на хирургическом отделении Лондонского университета.
— Клим Ардашев. Закончил два курса факультета правоведения Императорского университета в Санкт-Петербурге, — отрекомендовался русский студент и пожал руку британцу.
— О! Будущий адвокат? Судья?
— Не знаю, — пожал плечами Клим. — Возможно, переведусь на факультет восточных языков. Последнее врем я увлёкся арабским и турецким. Хочется поездить по миру, а не протирать штаны в судебных заседаниях.
— Тогда вас надо познакомить с моим отцом. Он бывший дипломат. Служил консулом в Константинополе. За заслуги перед Британией королева Виктория поощрила его высшей наградой — орденом Подвязки. Он введён в палату лордов. Сейчас занимается политикой.
— Надо же, — усмехнулся Ардашев. — Я только что спас сына члена палаты лордов.
Россиянин окинул взглядом нового знакомого. Он был немного ниже ростом, имел рыжие волосы. Его оттопыренные уши смешно светились на солнце. Большой открытый лоб и пытливые глаза свидетельствовали, если не о недюжинном уме, то, по крайней мере, о любознательности.
— И за это, сэр, я очень вам благодарен. Я был бы польщён возможностью пригласить вас на кружечку эля, — выговорил молодой человек.
— С радостью! Я мечтал об этом больше суток.
— Тогда идёмте. Тут совсем рядом, на Флит-стрит есть отличное местечко.
…Остальную часть дня Ардашев помнил хорошо, но лишь до определённого момента.
Открыв под утро глаза, он обнаружил на своём плече мирно спящую миссис Тейлор. «Господи, — пронеслись едкие, точно щёлочь, мысли, — как хозяйка баржи оказалась в моей постели? Но раз уж она меня обнимает, значит, не всё так плохо».
От тепла нежного женского тела и аромата духов стало немного легче, но адски раскалывалась голова и чертовски хотелось курить. Во рту пересохло. Он попытался высвободить плечо из-под женской головки и встать, но Агнесса проснулась. На её лице появилась похотливая улыбка.
— Дорогой, — прошептала она, касаясь уха губами. — Прошу тебя ещё раз сделать со мной всё то, что ты вытворял вчера. Я была на седьмом небе… Ну пожалуйста… — простонала она и добавила: — Мой мальчик, будь послушным, взрослым леди нельзя отказывать…
Первый луч солнца проник в комнату Клима, как раз тогда, когда миссис Тейлор поднялась с постели и стала одеваться. Клим стоял у открытого окна, курил и любовался её фигурой. Хозяйка баржи вышла, но скоро вернулась, держа стакан с мутной жидкостью.
— Выпей до дна, — сказала она, — и тебе станет легче.
— Надеюсь, это не яд? — осведомился Ардашев. — Ты ведь не отравишь меня, как Лукреция Борджиа?
— Зачем же убивать такого красавчика? — вымолвила миссис Тейлор, глядя на Клима влюблёнными глазами. — Я приготовила эгг-ног. Тут два яйца, немного молока и совсем чуть-чуть бренди. Не пройдёт и получаса — тебе станет легче.
— Римляне лечились от похмелья совиными яйцами. Я читал об этом у Плиния Старшего. Подозреваю, что он украл эту идею у египтян, — Ардашев усмехнулся и проронил: — А не разворошить ли нам несколько совиных гнёзд в Гайд-Парке?
— В любом случае, свежий воздух тебе не помешает. Хочешь, я накрою завтрак на палубе?
— Было бы неплохо, дорогая.
— Не кажется ли тебе, что мы называем друг друга так, будто мы муж и жена?
— А ты против?
— Наоборот. Но даже, если бы я была свободна, нам всё равно нельзя было бы венчаться.
— Это почему? — недоумённо вымолвил Клим.
— Я старше тебя лет на десять. Пройдёт ещё десять, моя кожа огрубеет, морщины станут заметнее и ты меня бросишь, потому что тебе захочется юного и нежного женского тела. К тому же, такие умелые любовники, как ты никогда не живут с одной женщиной. Ты не создан для брака.
— Позволю с тобой не согласиться. Когда-нибудь я создам крепкую и большую семью. Я буду любить жену, невзирая на её морщины и возраст, ведь её кровь будет течь в жилах наших детей. А что касается измен — ничего сказать не могу. Один Господь знает, что будет с нами в будущем.
— Все вы так говорите, пока молоды, — вздохнула миссис Тейлор.
— Послушай, Агнесса, я мало что помню, о вчерашнем вечере. Как случилось, что мы оказались в одной постели?
Леди улыбнулась и сказала:
— На дороге остановился кэб. Ты едва выбрался из него и долго обнимался с каким-то ушастым парнем. Вы пили шампанское прямо из горлышка. А потом, как говорит мой муж, меняя галс и лавируя, корабль с трудом выдерживал курс… к сходням. Слава богу, на палубе никого из постояльцев не было. Я решила помочь тебе и довела до комнаты. Но когда мы вошли, ты принялся осыпать меня поцелуями, и я не смогла устоять…
— Стало быть, я не сделал ничего дурного и мне нечего стыдиться?
— Но я не знаю, что ты вытворял до возвращения на баржу.
— Спасибо, мэм, утешили, — вздохнул Клим, погладив тонкую нитку усов.
— Через четверть часа завтрак будет готов. Постояльцы ещё спят, и тебе никто не будет мешать.
— Великолепно.
Миссис Тейлор удалилась. Ардашев вышел на воздух и закурил новую папиросу. По зеркальной глади Темзы, уже окрашенной розовым солнечным светом, скользили пароходы и парусники. Туман, прозрачный как кисея, клубился над водой, точно опасаясь замочить в реке свою нежную материю.
Будто фокусница, хозяйка речной гостиницы лёгким мановением руки накинула на стол белоснежную скатерть. И на ней, как по волшебству, появились: тарелка с поджаренной ветчиной, пустивший скупую слезу голландский сыр, и яйцо пашот с тостами и зеленью. Не обошлось и без стакана свежевыжатого апельсинового сока.
— Прошу, — просияв выговорила она и, усевшись напротив, сказала: — А хочешь, вечером я покажу тебе Лондон? Погуляем вместе, ты не против?
— Хорошая идея, — приступив к завтраку, кивнул Клим. — Знаешь, у меня за два дня случилось столько событий, сколько у других не происходит за всю жизнь. Ты только представь: я приезжаю в самый большой город мира, на следующий день становлюсь свидетелем убийства в тоннеле под Темзой, попадаю в английскую тюрьму, затем меня везут в суд, отпускают, я ввязываюсь в драку и спасаю сына члена палаты лордов, пускаюсь с ним во все тяжкие, и оказываюсь в постели с самой очаровательной женщиной на свете. А утром, едва живого, но счастливого русского студента, английская красотка возвращает к жизни удивительным нектаром, а потом и завтраком. Разве такое бывает?
На лице мисси Тейлор заиграл счастливый румянец.
— Так-так, — с хитрым прищуром проговорила она. — Ты из России значит? Там, я слыхала медведи по улицам ходят. Они такие же хитрые как ты?
— И не только ходят, но и ездят, — отрезая кусок ветчины, кивнул Ардашев. — И даже управляют экипажами. А самые образованные — служат коридорными в гостиницах. Те же, у кого музыкальный слух, ревут вместо труб в оркестрах.
— Не может быть! Ты меня разыгрываешь?
— Конечно.
— Какой же ты бесстыжий!
Клим с невозмутимым видом доел яйцо пашот.
— Послушай, — встрепенулась дама, — так значит это тебя подозревали в убийстве профессора Лондонского института?
Ардашев удивлённо уставился в собеседницу и спросил:
— Откуда, милая Агнесса, тебе известно об убийстве сего учёного мужа?
— Вчера за ужином об этом болтали мои постояльцы. Я поняла, что об этом трезвонили все газеты. — Она помолчала и спросила: — Так значит, твой собутыльник сын настоящего лорда?
— А что в этом удивительного?
— Да так… Я не знаю, сколько он заплатил кучеру, чтобы тот разрешил ему забраться на его место и управлять кэбом, сидя наверху. Если бы вы попались вчера на глаза полиции, то извозчика бы точно лишили лицензии. К тому же, твой пьяный дружок чуть не вывалился оттуда. И даже лошадь била копытом и ржала от смеха, глядя на творимое вами безобразие.
— В Петербурге на Татьянин день — в русский студенческий праздник — и не такое увидишь. Но тебе лучше этого не знать. А то будешь плохо думать о России и русских.
— Нашёл чем удивить! Я слыхала, что ваш Пётр I, когда приехал в Лондон и поселился на Сейес-Корт, устраивал здесь такие кутежи и дебоши, что у лондонцев лопнуло терпение, и английский король Вильгельм III намекнул ему, что пора и честь знать.
Клим, промокнул губы салфеткой и провещал:
— Государь наш Пётр Алексеевич Романов, последний царь всея Руси и первый Император Всероссийский, прозванный позже Великим, в 1698 году был ненамного старше меня. А людям в этом возрасте, как ты успела заметить, свойственны некоторые шалости и легкомысленные поступки. Однако замечу, что кроме сих проказ он целых три с половиной месяца плотничал на Дептфордских королевских доках, постигая искусство кораблестроения, изучал устройство обсерватории, интересовался чеканкой монет, учился литью пушек. Словом, царь, несмотря на молодость, старался перенять всё лучшее, чего достигла Британия.
— Я не спорю, но русский король не должен был вести себя, как заурядный портовый пропойца. Это же грешно. Разве нет?
— У нас в народе говорят: кто не грешил, тот Богу не маливался… Скажу тебе откровенно: я знаю всего одного безгрешного человека — это Иисус Христос. Все остальные — грешники. Он единственный, кто отдал себя в жертву ради всего человечества. Ради богатых и бедных, добрых и злых, ради праведников и грешников. А ведь что такое человечество? Это аморфное понятие. Оно как бы есть, но никто его целиком никогда не видел. Это как Млечный Путь. Мы вроде бы и наблюдаем некую звёздную дорожку, но на самом деле не представляем каков он… Знаешь, если народ какой-нибудь страны вдруг разуверится в заповедях Сына Божьего и начнёт их осмеивать, эти люди будут обречены на муки, нищету и голод, потому что отречение от добра всегда приводит к вселенскому злу. В таком государстве будет править дьявол в человеческом обличии. На смену одному злодею придёт другой. Ведь Князь Тьмы не имеет материального облика. Это злой дух, вселяющийся в людей.
— А ты не думал стать священником? — завороженным голосом вымолвила миссис Тейлор. — Я бы тебя слушала и слушала… Ты такой умный!
— Нет, всю жизнь вещать проповеди, крестить младенцев и читать заупокойные молитвы — скука монастырская. Мне бы мир посмотреть. Вот моряком я бы мог стать. Если бы мой город был на берегу моря…
Ардашев не успел договорить. За спиной раздался знакомый голос:
— Доброе утро, капитан!
Повернувшись, Клим увидел вчерашнего знакомца. Солнце, словно издеваясь, раскрасило его уши в красный свет, но мистер Аткинсон сей природной шалости светила не замечал.
— Прибыл, как и договаривались, — отрапортовал англичанин.
— Доброе утро! — протянул руку Ардашев и произнёс неуверенно: — А напомните-ка, друг мой, о чём это мы договаривались?
— Как? — удивился тот, отвечая на рукопожатие. — Вы разве не помните? Мы же решили вместе расследовать убийство профессора Пирсона.
— Простите, сударь. Мой фрегат вчера попал в шторм и меня укачало.
— А мой налетел на рифы, — махнул рукой Роберт.
— Но по вам не скажешь. Вы свежи, как гвардеец у Букингемского дворца.
— Рецепт прост: в кружку эля вливается три столовых ложки спиртовой настойки полыньи, столько же джина и немного специй. Et voilà![31]
Агнесса, едва сдерживаясь от смеха, спешно удалилась.
— Что за красотка? — шёпотом поинтересовался Аткинсон.
— Хозяйка баржи.
— Замужем?
— Да.
— Эх, и везёт же кому-то! — с огорчением проронил Роберт. Он щёлкнул крышкой золотых часов и заметил: — До нашей встречи в Скотланд-Ярде ещё есть время. Предлагаю прогуляться.
— Неплохая идея. Только общаться с инспектором мне придётся tête-à-tête. Иначе он не согласится. Но потом обещаю всё вам рассказать.
— Не возражаю, капитан.
— А почему, Роберт, вы зовёте меня капитаном?
— Как? Мы же вчера условились, что вы главный в расследовании. Стало быть, капитан. Или забыли?
— Что-то припоминаю, — нетвёрдо согласился Клим. — Но я не против. Было бы неплохо, если бы нашли свободный кэб.
— Не переживайте. За углом стоянка извозчиков.
— Тогда вперёд!..
Кэб, стуча железными колёсами, доставил Ардашева и Аткинсона прямо к департаменту уголовного расследования, расположенного в двух домах — номер восемь и девять по улице Большой Скотланд-Ярд. Аткинсон расплатился с кучером и остался ждать Клима на улице.
Визитная карточка инспектора Джебба, и правда, обладала волшебными свойствами. Дежурный констебль Скотланд-Ярда тут же вызвал сыщика. Полицейский появился почти сразу.
— Доброе утро, мистер Ардашев! Что ж, для начала я покажу вам, как работает лучшая в мире английская машина уголовного сыска. Как видите, прямо перед вами находится комната регистрации арестованных. Они отгорожены от стражей порядка стальными перилами. Рядом — стол дежурного инспектора. Его задача заносить в журнал данные арестованных, а также кратко описывать выдвинутые против них обвинения. Тут же, на стене, помещена футовая линейка с отметками. Благодаря ей дежурный может определить рост задержанного. Здесь же он проводит и первый личный обыск подозреваемых.
— Теперь я понимаю, почему меня не обыскивали в тоннеле, — проронил Клим.
— Совершенно верно. Обыск на месте предполагаемого преступления категорически запрещён. Обращаю внимание на то, что сначала дежурный опрашивает свидетелей, и лишь затем переходит к допросу арестованного. Согласитесь, это вполне логично.
— Безусловно.
— Как вы можете заметить, перед вами висит доска с объявленными в розыск преступниками. Это очень удобно. Можно сразу сопоставить данные задержанного и разыскиваемого лица. У нас бывали случаи, когда скучающие свидетели случайно опознавали на фотографиях своих знакомых. Точно так же оборудованы и все полицейские участки Лондона. В них, как и здесь, имеются альбомы разыскиваемых преступников, а также данные тех, кто недавно освободился из мест заключения. Но у нас создана специальная картотека подобных личностей. Очевидно, наш опыт будет внедрён и в полицейских участках, так как альбомы занимают слишком много места. Но самая живая информация содержится в «Иллюстрированных полицейских новостях» («The Illustrated Police News») и «Полицейской газете» («The Police Gazette»). Она выходит еженедельно и предназначена исключительно для внутреннего пользования. В ней имеются сведения и о международных преступниках. Современная связь позволяет полицейским всего мира обмениваться данными злоумышленников в течение минуты. За работу телеграфного аппарата Уистона отвечает специально обученный полицейский. В эту комнату вас я провести не могу, поскольку посторонним туда вход запрещён. Замечу, что директор нашего департамента — человек прогрессивных взглядов. Он стремится внедрить самые последние технические новшества в работу полиции. По его инициативе телеграфная сеть Скотланд-Ярда была подключена к почтовому телеграфу Великобритании. По сути — это единое целое и любой полицейский Соединённого Королевства может связаться по телеграфу со Скотланд-Ярдом. А теперь прошу проследовать в мой кабинет. Он в конце коридора.
— Благодарю за экскурсию. Теперь мне будет о чём рассказать студентам факультета правоведения.
— Насколько я знаю, русские полицейские в большей степен перенимают опыт французов, а не наш. Видимо, в России ещё остался горький осадок поражения в Восточной войне.
— У нас её называют Крымской. Но я думаю дело в другом. Наше законодательство во многом копирует французскую систему права, а не английскую.
— Возможно. Но полиции Парижа ещё очень далеко до показателей Скотланд-Ярда по раскрываемости преступлений. Французы ленивы, впрочем, как и ваши соотечественники.
Клим счёл невежливым вступать в спор с инспектором, хотя чувство негодования и обиды за свою страну его переполняло.
Кабинет инспектора имел всего одно окно и большими размерами не отличался. На стене висели часы. Мебель была скромной: два шкафа, вешалка, три стула и стол. Полицейский предложил Ардашеву сесть. Он вынул из укупорочного ящика красную матерчатую розу с бурыми следами крови и положил перед Ардашевым. Вторым последовал нож.
— Вы это хотели увидеть?
— Да, благодарю вас. Именно этот цветок лежал подле профессора и нож, — сказал студент. Достав блокнот, он осведомился: — У вас не найдётся линейки?
— Пожалуйста, — проронил полицейский и, вынув её из ящика стола, протянул Ардашеву. Инспектор сдвинул вверх оконную фрамугу и закурил.
Студент тщательно вымерил искусственный цветок, а потом принялся за нож. Записав размеры предметов, Клим принялся делать карандашные наброски. Полицейский с любопытством наблюдал за художеством недавнего подозреваемого. Наконец, визитёр закрыл блокнот и выговорил задумчиво:
— С ножом всё понятно, а вот для чего убийца оставил розу — понять не могу.
— Некоторые головорезы любят щегольнуть, показать свой неповторимый почерк. Этот душегуб выбрал розу. Не стоит обращать внимания на такие мелочи. Факт один: в результате нападения, повлекшего смерть, пропал бумажник и трость. Стало быть, совершено убийство с целью ограбления. Если хотите знать, мои люди уже начали наведываться в злачные места Лондона. Рано или поздно, мы отыщем преступника и вздёрнем на виселице.
— На лицевой стороне розы крови нет, есть только на обратной, — продолжал рассуждать Клим. — Значит она была рядом с профессором ещё до того, как убийца нанёс удар… Стоп! Я всё понял. Преступник догнал мистера Пирсона и окликнул. Тот повернулся. Он протянул ему розу. Профессор машинально взял её правой рукой. И в этот момент злоумышленник нанёс удар ножом в горло жертве. Кровь попала на заднюю часть цветка. Мистер Пирсон упал и выронил цветок.
— Фантазируете, молодой человек, — покачал головой инспектор. — Роза ведь могла случайно оказаться в этом месте. Мусорщик просто не успел её подобрать. Кстати, искусственные букеты продают по всему Лондону. Это могильные цветы. Кто-то шёл и выронил её, либо она выпала из букета. Если следовать вашей гипотезе, то будь я на месте преступника, я бы протянул профессору, допустим, свёрнутую газету, а потом бы ударил его ножом. Правда, я бы метил в сердце. Так надёжнее. И смерть мгновенная.
— Но тогда бы, как вы изволили заметить, потерпевший умер бы сразу. А при ударе в горло, даже в случае повреждения сонной артерии, жертва ещё живёт несколько секунд. А что, если злодей хотел, чтобы профессор понял перед смертью, кто его убил и за что?
— Рискованно, — затушив сигарку, выговорил полицейский. — Ведь в таком случае, мистер Пирсон мог назвать имя убийцы любому свидетелю, хоть вам, например. Да и рассчитать удар так, чтобы повредить сонную артерию, не каждый сможет. Я ещё раз вам повторю: совершено убийство с целью ограбления.
— Всё может быть. Разрешите взглянуть на разговорник?
Инспектор развёл руками.
— После того, как мы с вами расстались у здания суда, я вернулся в Скотланд-Ярд. Не прошло и получаса, как дежурный констебль вызвал меня на проходную. Меня ожидала миссис Пирсон. Она попросила разрешения забрать вещи покойного до похорон. Они состоятся сегодня. Я вернул ей брегет, пенковую трубку, кисет с табаком и разговорник Спиерса вместе с билетом. Ведь его ещё можно было сдать и вернуть деньги.
— А вы не помните, в котором часу завтра отходит поезд в Ливерпуль?
— В девять утра, с Юстонского вокзала.
— Получается, билет был куплен профессором либо семнадцатого июня вечером, в день нашего с ним прибытия в Лондон, либо восемнадцатого, утром, то есть в день убийства.
— А что вас смущает?
— Получается, что он собрался в Ливерпуль по какому-то важному делу, раз уж купил билет практически сразу после возвращения из России. Хотел бы я знать, что это за дело, — задумчиво проронил Ардашев, поглаживая усы. Его взгляд упал на циферблат настенных часов, и он вдруг спросил: — А похороны мистера Пирсона, в котором часу?
— Мне это неизвестно, но если поедите сейчас, то наверняка успеете. Утром ведь не хоронят. Чаще всего в два пополудни. Честно говоря, не пойму, почему вдова так торопится закопать почти не остывший труп мужа.
— Благодарю вас, мистер Джебб, — поднимаясь, проговорил Клим.
— Не стоит, — хитро сощурился полицейский. — Будут новости — заходите. Чем смогу — помогу. Мне чертовски интересно наблюдать, как вы пытаетесь найти в заурядном ограблении некий смысл. Напрасно тратите время. Лучше бы посетили достопримечательности Лондона, раз уж приехали за казённый счёт.
— Обязательно. Честь имею кланяться.
— Всего доброго, молодой человек!
Не успел Ардашев выйти из Скотланд-Ярда, как ему навстречу бросился Аткинсон.
— Что узнали нового? — спросил он.
— Практически ничего. Зато нож и розу срисовал. Нож, судя по размерам огромен. От такого не спастись. Хотите взглянуть?
— Непременно.
— Извольте.
Клим открыл блокнот и передал Роберту.
— Нож — да. У отца такой есть. Это американский тесак. Называется нож Боуи. У него узнаваемая форма клинка со скосом, напоминающим щучий нос и обязательно гарда. Их делают и у нас в Шеффилде, но у английских ножей обух не затачивается, как у американских. А тут — всё правильно, как у отца. Он специально заказывал, чтобы привезли из Нью-Йорка полтора десятка таких на подарки друзьям.
— А кто этот Боуи?
— Какой-то герой времён войны за отделение Техаса от Мексики. Янки чтят его. Говорят, в одной схватке этот головорез прикончил подобным ножом пять или шесть человек.
— А что скажете про розу?
— Роза как роза. Ничего особенного.
— Если не считать одной закономерности. Обратите внимание, мой друг, центральный плод обрамлён пятью лепестками, а те, в свою очередь, окружены еще пятью, между последними находятся пять маленьких листиков. Всего пятнадцать.
— И что с того?
— Уверен, это неспроста.
— У вас есть доказательства?
— Пока нет. Нужно время, чтобы их отыскать. Меня смущает один факт: преступник вытащил бумажник профессора и даже польстился его тростью, а золотой брегет не взял.
— Действительно странно, — согласился Роберт. — Такие часики стоят не меньше пятидесяти фунтов.
— А что говорит инспектор?
— Он уверен, что это обычное ограбление.
— А что вы хотели? Это же копэ. У него мозги работают иначе.
— Простите?
— Слово «copper» на жаргоне означает «полицейский». Оно пришло к нам из Индии. Глагол «коп» («to cop») означал — «берегись!». Потом он получил второе значение — «арестовывать». И уже затем превратился в существительное «копэ» (copper) — «полицейский». Я не удивлюсь, если американцы, относящиеся к британскому английскому по-варварски, превратят «копэ» в короткое «коп» (cop).
— И тогда всё вернётся на круги своя.
— Ну да Бог с ним, с языком. Но что мы будет делать дальше, капитан? Каким курсом нам следовать?
— Поедем на похороны профессора. Надеюсь мы успеем.
Аткинсон открыл луковицу часов и сказал:
— Конечно успеем. Похороны в два.
— А вы откуда знаете?
— Мой отец там будет. Он и сказал мне об этом.
— Ваш отец знал мистера Пирсона?
— Ну да. Он входит в попечительский совет Лондонского института, где читал лекции профессор.
— Что же вы раньше мне об этом не поведали?
— А вы и не спрашивали.
— Тогда нам нужен кэб.
— На этот раз предлагаю воспользоваться подземкой. Так будет и дешевле, и быстрее, но потом всё равно придётся нанимать коляску.
До ближайшей станции паровой подземной железной дороги друзья добрались пешком.
Купив в кассе билеты в вагон II класса, Ардашев и Аткинсон спустились по каменной лестнице. Контролёр проверил билеты и указал на платформу, куда должен был прибыть состав. Красная стрелка на стене сообщала о направлении движения поезда. Ардашев, впервые увидевший метрополитен, с интересом смотрел по сторонам. Посередине тоннеля проходили два пути и составы беспрепятственно двигались в обоих направлениях. Дым, гарь и пар, идущие от паровозов, частично уходили вверх, благодаря своеобразным вентиляционным шахтам, но большая их часть оседала на стены, пол и проникала в лёгкие лондонцев.
Вдоль платформы высились чугунные столбы с кованными узорами под потолком. На одном из них висели круглые часы. Поезда шли от Паддингтона до Фарингдон-стрит и обратно через Юстон и Кингс-Кросс и приходили через каждые пять минут. Внутреннее пространство станции освещалось электрическими лампами, упрятанными в стеклянные плафоны.
Раздался длинный гудок, и показался локомотив, тянувший за собой восемь вагонов. Он летел на полной скорости и, выпустив пар, вдруг замер, точно приклеился к рельсам. Такая внезапная остановка стала возможной, благодаря специальной системе тормозов, разработанной для метрополитена. Белые буквы на паровозе сообщали о конечной станции данной линии. Захлопали двери. Людская толпа рекой хлынула на платформу. Ардашев замешкался, уступая дорогу дамам.
— Поторопитесь, капитан, — предупредил Аткинсон. — Поезд стоит недолго. Нужно успеть зайти в вагон.
Паровоз тронулся и, набирая ход, понёсся по тоннелю. Вагон освещался слабо. Женщины и мужчины восседали на оббитых кожей скамьях, установленных вдоль вагона. Сильная половина человечества, невзирая на присутствие слабого пола и задраенные окна, невозмутимо дымила трубками и сигарками. За порядком следил кондуктор, выкрикивающий на остановках названия станций.
Когда локомотив, подрагивая на стрелках, остановился, Роберт поднялся и вернул билет кондуктору. Его примеру последовал и Клим. Захлопали двери вагонов. Народ устремился к выходу.
Выбравшись по лестнице на свет Божий, Аткинсон спросил:
— Как вам путешествие?
— Необычно, но на свежем воздухе дышится легче и даже уличный запах конского навоза — ничто по сравнению с душной гарью метрополитена.
— Это лишь первое впечатление. В будущем многое может изменится. Технический прогресс не стоит на месте. Изначально метрополитен строился открытым способом. Вырывали траншею глубиной до десяти ярдов. На дно укладывали рельсы, воздвигали стены и кирпичные своды. Сверху всё засыпали землёй. Фактически подземка пролегает в четырёх футах от поверхности дорожного полотна. Инженеры спроектировали движение составов с помощью сжатого воздуха. Но при строительстве выяснилось, что невозможно добиться стопроцентной герметизации тоннелей. От первоначального проекта отказались и вернулись к паровозной тяге. Правда, решили использовать локомотивы с паровыми машинами конденсаторного типа. Они используют отработанный пар. Но, как видите, это не особенно помогает. Дым и гарь обволакивают состав. Как бы там ни было, но открытие первой ветви подземки состоялось двадцать один год тому назад — за четыре года до моего рождения. С тех пор построили новые линии.
— Двумя годами раньше в России только отменили крепостное право, — грустно усмехнулся Ардашев.
— Знаете, я всё хотел у вас спросить: почему в России до сих пор нет парламента? Ведь самодержавие тормозит развитие прогресса, не так ли?
— Сложный вопрос, — вздохнул Ардашев. — Русский народ, как и власть, пока не готов к таким переменам. Вероятно, когда-то это и произойдёт, но только хотелось бы чтобы этот переход прошёл безболезненно для моей страны, без виселиц и погромов.
Навстречу двигалась странная процессия. Четырнадцать каторжников, скованных попарно, гремя кандалами, плелись под охраной вооружённого конвоя. Их головы были выбриты на арестантский манер, а на куртках виднелась цифра 14. Всё стало понятно, когда позади строя показался пятнадцатый арестант с плакатом, на котором было написано: «В театре-варьете Альгамра премьера! Мюзикл «14 дней тюремного заключения». Ждём!»
— Оригинально! — покачал головой русский студент. — И смело. Не могу представить подобный рекламный розыгрыш, где-нибудь на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Городовой немедленно бы всех задержал и доставил бы в участок.
— В этом и есть отличие либеральной формы правления от единовластия. Каждый гражданин имеет право на свободу самовыражения. Разрешено всё, что не запрещено законом. А законы принимает парламент, члены которого выбираются народом.
Клим не ответил. Он остановился рядом с уличной торговкой цветами.
— Мне нужно два букета, — сказал он. — На похороны.
— Живые или искусственные?
— Живые.
— Тогда возьмите белые лилии.
— Хорошо.
Студент расплатился и протянул другу один букет.
— Я заболтался и совсем не подумал о цветах, — виновато проронил Роберт.
— Не беда.
— Вот и кабриолет, — обрадовался Аткинсон. — Нам ехать минут десять, не больше.
На этот раз друзьям попался не двухколёсный кэб конструкции Чапмена, а четырёхколёсный брогам. По сути это была обычная одноконная коляска с откидным верхом для двоих человек и ко́злами кучера впереди. Неожиданно пошёл мелкий дождь, и кожаный полог экипажа пришёлся весьма кстати.
Роберт оказался прав, и поездка заняла немного времени. Не стоило большого труда определить, какой из трёхэтажных особняков по улице Кенсигтон Парк Гаденс принадлежал покойному профессору. Катафалк с четвёркой лошадей, мирно переступающих с ноги на ногу, украшенных, фиолетовыми попонами и плюмажами стоял у дома номер семь, как и длинная вереница траурных карет. Несколько человек, прячась от дождя под зонтами, курили рядом с окнами. На козлах, запахнувшись в плащи и макинтоши, мокли кучеры в цилиндрах. Дверь была открыта. У входа пригорюнился плакальщик с посохом перевязанным траурным бантом. Его высокий цилиндр со свисающим до пояса чёрным шарфом, пояснял, что хоронят взрослого — на детских похоронах надевали белый шарф. Соболезнующие то входили в дом, то покидали его. Входной механический колокольчик с отвязанным шнуром молчал, а электрическим звонком на похоронах не пользовались. Двое молодых людей с траурными повязками из крепа, очевидно студенты, несли венок. За ними торопился фотограф с треногой и фотоаппаратом в чехле. Экипажи то и дело останавливались неподалёку, высаживая пассажиров. Пожилые дамы по старинке были облачены в чёрные плащи с капюшонами, а джентльмены, родившиеся, вероятно, ещё при Георге III, в дополнение к плащам, обвязали цилиндры траурными лентами.
Солнце спряталось за тучи. Пахло сыростью, угольной гарью и конским навозом.
Расплатившись с возницей, Ардашев и Аткинсон вошли в дом и сразу же сняли головные уборы. Верхнюю одежду приняла горничная и повесила в шкаф. Зеркала в передней были завешены. Заметив, что Клим обратил на это внимание, Роберт пояснил:
— В доме покойного у нас всегда закрывают зеркала. Это всё из-за страха увидеть мертвеца за спиной. Суеверия живучи.
Ардашев оглядел комнату. Полированный дубовый гроб с телом профессора стоял посередине. Окна были открыты. Вдова — привлекательная блондинка — хоть и носила траурный наряд (чёрную шляпку, украшенную такими же страусовыми перьями, вуаль, платье из бомбазина, отделанное крепом), но выглядела очаровательно. Тонкие и правильные черты лица, присущие аристократкам и стройная фигура не позволяли и помышлять, что после смерти мужа она останется без мужского внимания. С левой стороны её пышного бюста сияла брильянтовая брошь, выделявшаяся на фоне чёрного платья. Украшение представляло собой равносторонний треугольник из платины с брильянтами — по четыре на каждой стороне и одним по центру. Центральный камень свисал на едва заметной платиновой нитке. «А профессор-то баловал свою молодую цыпочку», — заключил Ардашев. Рядом с женой покойного с грустным лицом сидел мужчина лет сорока, вероятно родственник, то ли вдовы, то ли усопшего. Благодушный вид его лицу придавал широкий нос, большие добрые глаза, толстые, точно негритянские губы и живот, который уже нельзя было скрыть. «Судя по широкополой шляпе в его руках, чёрной сорочке, жилету и короткому сюртуку, он не просто исповедует вероучение квакеров, а, возможно, является их пастором, если, конечно, они у них есть», — предположил русский студент. — Этакий сельский английский священник». Подле него на стуле умостился молодой человек в сюртуке и очках, лет двадцати пяти. Его пышные курчавые каштановые волосы свидетельствовали о молодости, а умный взгляд из-под очков, покоившихся на прямом носу, говорил об образованности. Он искоса поглядывал на вдову, а она, поймав его взгляд, тотчас подносила к сухим глазам кружевной платочек с чёрной каймой. «Скорее всего, помощник профессора», — мысленно отметил незнакомца Ардашев.
Клим и Роберт положили к гробу цветы и втесались в окружение соболезнующих.
— Ишь бесстыжая! — донёсся до Ардашева женский шёпот. — Смотри-ка, уже и брильянты напялила!
— Наглая срамница! — вторил другой, уже немолодой скрипучий голос. — Первый год после смерти мужа вдове дозволяется носить только дешёвый гагат и ничего другого!
— Вот-вот! А брильянты можно надевать лишь через два года и один месяц после кончины супружника. Не могла дотерпеть охальница!
Ардашев повернулся вполоборота. У него за спиной судачили две ветхозаветные англичанки в чёрных плащах наверняка перешагнувшие девятый десяток. Время высушило морщинистую кожу на их лицах и лишь влажные, пожелтевшие белки глаз то вспыхивали, то угасали угольками, как в юности.
Мёртвый профессор почти не отличался от живого. Только раненная шея была закрыта стоячим воротником, нос заострился, и кожа пожелтела. Фотограф, установив аппарат, делал снимки для carte-de-visite с тем, чтобы родственники могли раздавать друзьям семьи посмертные фотографии покойного. Электрического света в комнате было достаточно и жечь магний в тарелках не было необходимости.
Пышно декорированный гроб утопал в белых лилиях.
Католический священник дал знак и скорбящие стали подходить к гробу по очереди, кладя ладонь на грудь профессора. Ардашев повернулся к спутнику и спросил:
— А что они делают?
— Мистер Пирсон погиб насильственной смертью. И в таких случаях каждый из скорбящих, по заведённому издревле обычаю, должен положить покойному руку на грудь.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что среди пришедших нет убийцы.
— А как это можно определить?
— Считается, что если душегубец коснётся дланью тела усопшего, то его раны начнут тотчас же кровоточить.
— Прекрасно. Сейчас мы это и проверим.
— Ага, — иронично хмыкнул Аткинсон. — Вам ведь тоже придётся тронуть мёртвое тело, вот и посмотрим, прав или нет был коронерский суд, отпустив вас на все четыре стороны.
— Что ж, давайте.
Уже приблизившись к профессору и коснувшись его рукой, Ардашев почувствовал, как у него забилось сердце. Профессор, казалось, улыбался ему закрытыми глазами. И хоть Клим знал, что у покойников сохраняется на лице подобие улыбки из-за специфических мышечных изменений, но студенту почудилось, что своим насмешливым взглядом старик спрашивал у него, почему убийца, находящийся на похоронах, до сих пор не уличён.
— Ну вот, теперь я вижу, что вы невиновны, капитан, — продолжал шутить Роберт.
— А вы?
— Я же шёл за вами. Неужели вы не обратили внимание на моё прикосновение к покойному?
— Я не мог этого видеть. Вы находились за моей спиной и не факт, что вы дотронулись до усопшего, — усмехнулся Клим.
— За мной наблюдали десятки глаз, и миновать прикосновения было невозможно.
— Скажите, друг мой, а почему торговка цветами продала мне белые лилии?
— Потому что англичане их чаще всего кладут к гробу и на могилу.
— А розы?
— Только белые, но очень редко.
— В таком случае, смею вас заверить, что способ определения преступника не сработал.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего, кроме того, что убийца профессора Пирсона находится среди нас.
— С чего вы взяли?
— Среди лилий я заметил букет белых роз. Всего пятнадцать бутонов. Столько же лепестков и листиков насчитывалось на искусственной розе, найденной под Темзой.
— Да кто же он, чёрт возьми! — прошептал Роберт и принялся озирать присутствующих. Неожиданно он уставился на высокого джентльмена с проплешиной, бакенбардами типа «баранья отбивная» и бритым лицом. Встретившись взглядами, оба кивнули друг другу.
— Мой отец стоит у окна, — прикровенно вымолвил Аткинсон. — Он вчера говорил, что хочет с вами познакомиться.
— Для меня большая честь пожать руку члену палаты лордов.
Перед собравшимися появился дворецкий.
— Леди и джентльмены, прошу помянуть усопшего, — выговорил он.
Стол уже был полон традиционных поминальных закусок (песочного печенья, сдобных булочек, лепёшек из ячменной муки и напитков: эля, соков, бренди и виски. Часть тарелок — с ветчиной, сыром, языком и копчёной рыбой — были расставлены на буфете. Запах еды, срезанных живых цветов и туалетной воды, вылитой на саван и одежду покойного, смешались в единое амбре настолько, что помышлять о еде Клим не мог, чего нельзя было сказать об остальных, предававшихся чревоугодию и общению с удовольствием. Католический священник тоже не отставал от остальных.
— В России поминки устраивают после возвращения с кладбища, — тихо пояснил Ардашев.
— У нас наоборот. Считается, что чем больше родственники и знакомые выпьют в этот день спиртного, тем меньше грехов останется на душе покойного. Некоторые, как например, фотограф, стараются изо всех сил.
Едва успел Роберт договорить, как перед Климом вырос высокий господин лет пятидесяти с небольшим с уже знакомыми роскошными бакенбардами и в чёрном фраке.
— Здравствуйте, молодые люди!
— Мой отец — лорд Вильям Аткинсон, — выговорил Роберт. — И мой друг Клим Ардашев.
— И хоть поминки — не очень подходящее время для знакомства, но позвольте пожать вам руку, молодой человек, за то, что пришли на помощь моему отпрыску.
— Очень рад встрече! — ответил на рукопожатие Клим. — Но не стоит благодарностей. Любой бы поступил так же, окажись он на моём месте.
— Не скромничайте, молодой человек. Не каждый иностранец решит ввязываться в драку в чужой стране, а вы ринулись в толпу негодяев, не раздумывая.
— Так получилось, — пожал плечами Ардашев.
— Роберт поведал, что вы интересуетесь Востоком?
— Да, самостоятельно изучаю арабский и турецкий.
— Похвально. А вот мне не удаётся приобщить сына к этим языкам. Он настолько увлечён медициной, что о дипломатической службе и помышлять не хочет. А мог бы служить, если не дипломатом, то хотя бы доктором в каком-нибудь английском посольстве.
— Спасибо вам, отец, за заботу, но мне Британия милее Востока, Индии и Африки, — признался младший Аткинсон.
— Жаль, очень жаль… Ладно, молодые люди, я вас на время покину. Появились коллеги из попечительского совета Лондонского института. Пойду к ним.
— А вы, капитан, смотрю, ничего не едите, — хрустя песочным печеньем, проговорил Роберт. — Попробовали бы чего-нибудь, тогда и на обед не пришлось бы тратиться.
— Не могу себя заставить есть на поминках.
— Может, по рюмке виски?
— Лучше по стакану эля. У меня дурное предчувствие.
— Согласен.
— Что ж, помянем профессора, — вздохнул Ардашев и, пригубив стакан, сказал: — Это был человек энциклопедических знаний.
— Он умел простым языком объяснить сложные вещи, — вторил Аткинсон. — Я был на его лекции о влиянии на человеческий организм эфира и хлороформа.
— Интересная тема. Я тоже много читал об этом.
— Мистер Пирсон настолько доходчиво объяснял всякие химические заумности, что я стал неплохо разбираться в формулах, и даже в некоторых составах и соединениях. С тех пор химия стала моим вторым увлечением после анатомии.
Вскоре поминки закончились, и присутствующим стали раздавать по веточке розмарина. Взяв одну, Ардашев осведомился у Роберта:
— А это для чего?
— Все, кто взял розмарин должны будут положить его на могилу профессора.
Неожиданно со второго этажа послышался крик:
— Помогите! Сюда! Скорее!
Ардашев и Аткинсон, не сговариваясь, бросились вверх по лестнице. На втором этаже в одной из комнат была распахнута дверь. Заглянув туда, друзья увидели плачущую вдову. Рядом с ней стоял растерянный молодой человек в очках, обнимавший хозяйку. Увидев посторонних, он тут же отпрянул от неё.
— Что случилось, миссис Пирсон? — осведомился Ардашев.
— Вскрыт сейф! А в нём опять роза! — рыдала дама.
Клим осмотрел металлическую дверцу, выходящую из стены и сказал:
— Следов взлома не видно. А роза, действительно, очень похожа на ту, что оказалась рядом с профессором.
— Сейф открыт ключом, — всхлипывая, объяснила вдова. — Он находился в ручке трости мужа, которая отвинчивалась. Вторая часть трости была полой, примерно, на дюйм. Там и помещался ключ с гранями. Я видела его однажды.
— Убив профессора, преступник завладел тростью, а значит, ключом. Ему оставалось лишь пробраться в кабинет для того, чтобы получить содержимое сейфа, так? — спросил Ардашев.
— Да, — кивнула хозяйка.
— У кого ещё имелся ключ от сейфа? — спросил русский студент.
— Только у него. Он был в единственном экземпляре. Генри боялся, что кто-нибудь сможет его подделать, поэтому он почти никогда не расставался с тростью и даже не оставлял её при входе, а всегда уносил в кабинет, который обязательно замыкал. Но сегодня все комнаты открыты.
— А что хранилось в сейфе?
— Насколько я знаю, там лежали какие-то бумаги и три чёрных тетради. А теперь их нет.
— Что за тетради?
— С описанием опытов по обогащению руды, — пояснил молодой человек в очках. Профессор вносил туда записи, формулы и результаты экспериментов.
— Толстые?
— Да, примерно, как обычные книги. С твёрдой обложкой и переплётом. Разве что в длину немногим меньше. Почти квадратные.
— Мне очень страшно! — не переставая вытирать слёзы, лепетала миссис Пирсон. — Убийца мужа был здесь, да?
— К сожалению, вы правы, — ответил Клим.
— Он же мог убить и меня!
— Судя по всему, его интересовало содержимое сейфа.
— В моей комнате тоже есть сейф, — прерывисто вздыхая, выговорила мадам. — Там я держу драгоценности.
— Они на месте? — осведомился Ардашев.
— Я ещё не смотрела.
— Стоит проверить.
— Хорошо, — согласилась вдова и вышла. Было слышно, как она замкнула за собой дверь соседней комнаты.
Ардашев, Аткинсон и незнакомец в очках остались стоять у распахнутого сейфа с розой внутри. Возникла неловкая тишина.
— Позвольте представиться, — выговорил спутник вдовы, — Джозеф Эшби. Я ассистировал мистеру Пирсону во время его опытов по обогащению руд. Кроме того, он был моим научным руководителем.
— Роберт Аткинсон. Студент.
— Клим Ардашев, и тоже студент, — отрекомендовался российский подданный и подумал, что он совершенно точно определил род занятий мистера Эшби, когда только его увидел.
Молодые люди пожали друг другу руки.
— А вы, как я слышал, из России? — осведомился ассистент мистера Пирсона.
— Да, учусь на юриста.
— Я так и понял, — кивнул мистер Эшби. — Вижу, вы неплохо разбираетесь в полицейских премудростях.
Клим учтиво поклонился, но ему вдруг показалось, что кто-то наблюдает за ним сверху. Он поднял глаза к расписному потолку. С верхней части арки на него щерился лев, попирающий ногами змею. Под ним — восходящее над горизонтом солнце, затем шёл полукруг и цифра 30 над ним. Под солнцем надпись на латыни «Лев обгоняет солнце». Залюбовавшись увиденным, Ардашев проронил:
— Не потолок, а живая картина.
— Его расписывали так, как хотел профессор, — объяснил мистер Эшби. — Он гордился тем, что любое, даже самое маленькое украшение дома выполнено, согласно его замыслу.
Клим вдруг задумался, а потом обратился к Аткинсону:
— Послушайте, Роберт. Если фотограф ещё может стоять на ногах, сделайте одолжение — помогите ему подняться сюда вместе с аппаратом. Неплохо бы сфотографировать место преступления.
— Я понял, капитан, — бросил англичанин и поспешил вниз.
Вдруг щёлкнул дверной замок, и возникла вдова.
— Ничего не пропало, — сообщила она вполне спокойно. — А вас я помню. Вы были в коронерском суде. Это ведь вы оказались рядом с мужем под Темзой?
— Да, миссис Пирсон. Ещё раз примите мои самые искренние соболезнования.
— Спасибо. Вы мистер Ардашев?
— О да. Простите, что сразу не представился.
— Нет-нет, ничего страшного. Генри упоминал вас в день приезда. Он очень хорошо о вас отзывался. — Она подкатила глаза, промокнула их платочком и продолжила: — Полиция мне передала англо-арабский разговорник мужа. Инспектор сказал, что Генри хотел подарить его вам.
— Он обещал, но не успел.
— Подождите минуту.
Дама вновь удалилась, но вернулась почти сразу. Она держала небольшую книжицу.
— Вот, — протянула она. — Возьмите. На память о Генри.
— Признательно вам благодарен.
Послышался шум на лестнице. Все обернулись. Присутствующим открылась довольно необычная картина. Обнимая перила и, едва переступая ногами, нетрезвый фотограф героически покорял ступеньки. Позади него, с треногой в одной руке и фотографическим аппаратом в другой, тяжело ступал Аткинсон. Он каким-то образом умудрялся не только поддерживать мастера моментальной картинки от падения вниз, но и слегка подталкивать.
Видя недоумённый взгляд хозяйки дома, Ардашев пояснил:
— Миссис Пирсон, необходимо протелефонировать в Скотланд-Ярд и сообщить о краже и появлении тканевой красной розы. Надобно упомянуть инспектора Джебба. Он ведёт дело по убийству мистера Пирсона. Теперь ясно, что вскрытие сейфа и смертоубийство связаны между собой и, скорее всего, совершены одним и тем же лицом. Но ещё до приезда полиции не будет лишним сделать фотографический снимок места совершения преступления. Дабы не отрывать вас от траурных дел, разрешите мне связаться со Скотланд-Ярдом от вашего имени. Я заметил на углу дома автоматический телефонный киоск.
Вдова вновь окинула Клима оценивающим взглядом, поправила траурный чепец и провещала:
— Была бы вам очень признательна, если бы взяли на себя общение с полицией. Мне сейчас не до этого.
— Не беспокойтесь. Я помогу вам.
— Но это могу сделать и я, — вмешался мистер Эшби.
— Нет, пусть этим займётся мистер Ардашев.
— Чрезвычайно польщён вашим доверием, — выговорил русский студент, смущённо отведя глаза от пышной груди вдовы.
— Вы очень любезный молодой человек, — мягким голосом выговорила собеседница, заметив нескромный взгляд Клима. — Буду вам благодарна, если вы соблаговолите сообщать мне о ходе расследования. Хотя бы время от времени. Вас это не затруднит?
— Ни в коей мере.
— Вот и отлично. Как долго вы пробудите в Лондоне?
— Почти две недели, мадам.
Джозеф Эшби недовольно поджал губы.
— Вам нет надобности искать уличный телефонный киоск, — пропела вдова. На первом этаже есть телефонный аппарат. Мы уже два года на него подписаны. Мистер Эшби покажет, где он находится.
Ассистент профессора согласно кивнул.
— Я кое-что объясню фотографу и сразу же спущусь вниз.
Ничего не ответив, миссис Пирсон, точно чёрная лебедь, поплыла на первый этаж.
— Сэр, — обращаясь к фотографу, осведомился Ардашев, — вы можете снять комнату от входной двери до сейфа, а потом и сам сейф, но так чтобы роза в нём была хорошо видна?
Держась за стену и едва шевеля языком, англичанин просипел:
— Раз плюнуть. Сколько открыток надо?
— Два снимка.
— А кто платит?
— Я.
— Ладно.
— Не подскажете, где находится ваше ателье?
Порывшись в кармане, фотограф сунул Климу визитную карточку с адресом фотомастерской.
— Завтра к вечеру сделаю. Расчёт при получении.
— С вашего позволения, наведаюсь послезавтра.
— Как угодно-с.
Собрав волю в кулак и применяя титанические усилия, фотограф выполнял заказ. Когда он закончил, Роберт заметил:
— Сэр, вас попросили сделать два снимка, а вы крышку с объектива восемь раз снимали.
— А вам-то что? Это на всякий случай. Искал лучший ракурс, чтобы каждая пылинка была видна в косых солнечных лучах. Оплата будет только за два самых удачных фото… И нечего меня учить, юноша! Лучше помогите спуститься уважаемому джентльмену. И побыстрее! — скомандовал фотограф, перешагивая через ступеньку.
— Да не торопитесь вы так, а то упадёте, — предостерёг его Роберт.
— Упаду — не страшно. Страшно, если горничная уже унесла эль. А вы, джентльмены, не переживайте. Картинка будет, — он сложил губы трубочкой, — как у Рем…ранта.
Догадываясь, что речь идёт о великом голландском художнике, Клим и Роберт стащили вниз не только треногу с аппаратом, но и главную часть фотографического комплекта — самого светописца.
Телефонный аппарат Гоуэра-Белла высился на тумбочке, неподалёку от гардеробной. Соединение с помощником комиссара полиции было довольно быстрым, но из-за плохой слышимости и картавости собеседника Ардашеву приходилось несколько раз его переспрашивать. Изрядно намучившись, он повесил на рычаги обе трубки и сообщил:
— Пообещали прислать полицейского.
— Что ж, оставайтесь и ожидайте, господин будущий сыщик, — с издевкой провещал Эшби и удалился.
— Не понравились вы этой лабораторной крысе, — усмехнулся Аткинсон. — А вот вдова напротив, положила на вас глаз.
— А вы достаточно наблюдательны, друг мой, — улыбнулся Клим. — Я бы попросил вас проследовать на кладбище и понаблюдать за присутствующими. Вдруг обнаружите там что-нибудь подозрительное? А мне придётся остаться здесь до прибытия сыщика.
Ожидание растянулось для Ардашева ровно на три выкуренных папиросы. Инспектор появился, когда на город опустился туман, плавно переходящий в сумрак. В доме зажгли электрический свет. Джентльмены ещё не вернулись с похорон. К этому времени дамы почти разошлись. По традиции женщины не могли присутствовать на погосте.
Клим провёл мистера Джебба на верх и показал вскрытый сейф и розу. Искусственный цветок полицейский сунул в бумажный пакет и спустился вниз, чтобы опросить вдову. Потом он долго беседовал с дворецким и горничной. Ни помощника профессора, ни пастора квакеров в доме не было. И только после этого детектив кивком головы предложил студенту выйти. Ардашев, накинув крылатку и надев котелок, последовал за сыщиком.
Выйдя на свежий воздух, мистер Джебб, закурив сигарку, спросил:
— Что скажете, молодой человек? Какие у вас соображения?
— Преступник всё рассчитал заранее, — озвучивал Клим уже сложившиеся в голове мысли. — Его целью являлось содержимое сейфа. Убийство дало возможность не только завладеть ключом к сейфу, но и проникнуть в дом, поскольку похороны может посетить кто угодно и даже совершенно незнакомые люди. Двери во всех комнатах нараспашку, и потому не составляло большого труда отыскать сейф, тем более, учитывая, что он не был замаскирован, а находился в кабинете перед рабочим столом. Убийца мог свободно разгуливать по дому, заглядывая во все углы. В семью пришло горе, и никто не обращал внимания на посторонних.
— Теперь понятно, что вор и убийца — одно и тоже лицо, — выпустив струйку дыма, подытожил полицейский и спросил: — Вы с самого начала присутствовали на траурной церемонии?
— Нет. Я появился, когда она уже шла.
— Ничего подозрительного не заметили?
— Кто-то положил к гробу букет из пятнадцати роз.
— Именно роз?
— Да.
— Странно. У нас обычно приносят белые лилии.
— Меня смутило их количество — пятнадцать. На красной тканевой розе тоже пятнадцать лепестков, включая листики. И на той, что у вас в пакете — тоже.
— Но какое это имеет значение?
— Не знаю. Злоумышленник затеял с нами какую-то игру. Вообще-то, согласно древнегреческой легенде роза — символ тайны. Профессор либо её нарушил, либо отказался открыть. Другого объяснения у меня пока нет.
— Только этого мне не хватало, — покачал головой полицейский, — загадки, ребусы, головоломки… Вдова толком не знает, что было в сейфе. Говорит, что бумаги, записи, может быть, и ценности, деньги… Но что значит «может быть»? На «может быть» уголовное дело не построишь.
— Лаборант профессора мистер Эшби утверждает, что возможно, пропали три чёрных толстых тетради.
— Вот пусть и утверждает! — огрызнулся инспектор и взмахнул руками, как птица. — И этот туда же! Вслед за вдовой! У той «может быть», а у этого «возможно»! Это как понимать? Что значит «возможно»? Да и какую они представляют ценность? Я, конечно, понимаю, что для иного и засушенная в книге фиалка может быть дороже фунта золота, но какое это имеет значение для определения стоимости похищенного?
— Вы правы, мистер Джебб. А у профессора есть наследники?
— Только теперешняя вдова. Он прожил с ней пять лет. А перед этим браком овдовел. От первой жены у него детей не было. За последние пятнадцать лет в наших законах многое изменилось в пользу женщин. После смерти мужа они становятся прямыми наследницами. А миссис Пирсон и делиться наследством ни с кем не нужно. Всё теперь ей принадлежит…
— Так и у вдовы, в таком случае, есть заинтересованность в смерти мужа.
— Вы правы. В таких делах подозрение всегда падает на одного из супругов-наследников.
— Они жили вдвоём?
— Да. Её кузен Том Крук — называет себя пастором квакеров — снимает где-то комнату. Вероятно, сейчас он на кладбище. Вы видели его?
— Он сидел рядом с вдовой и мистером Эшби.
— Откровенно говоря, лаборант, или ассистент профессора Эшби вызывает у меня вполне обоснованное подозрение. Покойный был его научным руководителем. Но он тут не живёт. Дворецкий мне намекнул, что Эшби ухлёстывает за миссис Пирсон. Профессор то ли в самом деле этого не замечал, то ли делал вид. Ассистент часто бывал в их доме. И даже наведывался, когда мистер Пирсон уехал в Россию. Миссис Пирсон в такие дни отпускала и дворецкого, и горничную. Как думаете для чего? А вот тут, мой уважаемый русский коллега, мы обойдёмся без «возможно» и «может быть»! Тут явный адюльтер. И у Эшби даже прослеживается некая заинтересованность в убийстве, то есть мотив преступления: жениться на вдове и через неё завладеть состоянием профессора.
— Убийство и вскрытие сейфа совершены одним лицом. В этом нет никаких сомнений. Лаборант не производит впечатления хладнокровного убийцы, владеющим ножом Боуи. Если допустить, что Эшби убил профессора этим страшным американским оружием, то зачем ему вскрывать сейф? Ведь рано или поздно вдова и так попросит его это сделать?
— А вот здесь вы ошибаетесь, — поморщившись, покачал головой полицейский. — Насчёт вскрытия сейфа миссис Пирсон может обратиться к своему кузену, а не к ассистенту профессора. Эшби для неё — игрушка, мальчик для развлечений. Если даже между ними и есть близкие отношения, то она, как мне кажется, расценивает их, как забаву, не больше. Вдова умна, расчётлива и хладнокровна. Что касается самого Эшби — пока я ничего не могу о нём сказать. Я с ним не общался и сужу об этом парне лишь с чужих слов. Но замечу: самые жестокие и хладнокровные убийцы — это люди весьма образованные, хорошо воспитанные, на вид этакие хлюпики, маменькины сыночки. — Инспектор не моргая уставился на Ардашева и добавил: — А вот вы — исключение. Не знаю, как сложится дальнейшая ваша судьба, но для вас, мистер Ардашев, убить человека, что руку почесать. Из таких как вы выходят либо известные преступники, либо бесстрашные герои, служащие своему отечеству верой и правдой. Поверьте, я редко ошибаюсь в людях.
— Благодарю, мистер Джебб за откровенность… Но если вернуться к сегодняшнему происшествию, то замечу, что профессор никогда не оставлял трость у входа. Он уносил её в кабинет.
— Что вы говорите? Какая предусмотрительность!
— Но и она его не спасла.
— Так чаще всего и бывает. Человек изобретает заумные замки́ и механизмы, чтобы обезопасить то, что ему дорого, а злоумышленник овладевает этими предметами самым примитивным способом. Непонятно одно: хранил ли профессор в своём сейфе ценности, или нет? Сами понимаете, что записные книжки и блокноты ничего не стоят. Вдова так толком ничего на этот счёт и не сказала. И, по правде говоря, у меня нет оснований для расследования кражи. Да и была ли она? А что, если это некий отвлекающий манёвр с розой?
— Но для чего?
— Понятия не имею, — пожал плечами полицейский. — Миссис Пирсон похоже не ведала, где муж хранил деньги. Она даже не осведомлена о его банковских счетах.
— Странные отношения между супругами.
— Не знаю, молодой человек, не знаю. Жизнь полна неожиданностей. Не забывайте, что у них огромная разница в возрасте, а значит, и в темпераменте, поэтому молодой жеребец-лаборант и скачет вокруг вдовушки… Но меня беспокоит другое. Боюсь, что раскрыть убийство под Темзой будет очень трудно. Во-первых, стало ясно, что это не случайное преступление с целью ограбления и хождение агентов по злачным местам вряд ли поможет, а во-вторых, если преступник, открыв сейф, получил всё что хотел, то теперь он успокоится и ляжет на дно. А у меня нет ни одной зацепки. И что прикажете делать?
— Ответить на три вопроса. Первый: зачем убийца принёс букет из пятнадцати роз, хотя проще и незаметнее было прийти с любым нечётным количеством лилий. Второй: почему он не замкнул сейф, а оставил его открытым, если у него был ключ? Ведь тогда кражу обнаружили бы намного позднее, если бы узнали о ней вообще, учитывая, что вдова не знала, что там хранилось. И третий: зачем он вновь оставил нам красную розу?
— Первый вопрос — загадка для меня. А что касается второго и третьего, то преступник, сунув розу в сейф, мог услышать чьи-то шаги, запаниковать и скрыться, оставив открытую дверцу. Да и замок мог сразу не поддаться.
— Этот вариант нельзя сбрасывать со счетов, но хорошо бы поискать и другие возможные ответы.
— Вот и займитесь этим, мистер Ардашев. А мне пора возвращаться на службу. У меня ведь в производстве два десятка дел. И каждое из них надобно расследовать. Что касается проникновения в сейф, то у меня, как я уже говорил, нет никаких оснований для составления рапорта относительно кражи. По крайней мере, пока. Конечно, если вдова вдруг вспомнит, что в сейфе лежал «Великий Могол» в 800 карат, — криво улыбнувшись, изрёк инспектор, — то в таком разе, уж поверьте, весь Скотланд-Ярд вместе комиссаром полиции и тринадцатью тысячами лондонских полицейских бросится на его поиски. Но вторую розу я приобщу к материалам дела об смертоубийстве под Темзой… Кто знает, как дальше сложится расследование? И ещё. Я ведь не говорил вам, что мистер Пирсон был убит американским ножом, но вы это выяснили сами. Хвалю. Подумайте, может быть поиск преступников и есть ваша будущая профессия?
Ардашев улыбнулся, ответив:
— Нет, моё призвание — иностранные языки и восточные в особенности. Факультет правоведения мне уже наскучил. А сейчас я лишь стремлюсь выполнить последнюю волю профессора. Со злодеем у меня есть и личные счёты. По его вине я провёл сутки в английской тюрьме.
Инспектор бросил в урну окурок и, натянув перчатки, спросил:
— Признайтесь, вы собрались в Ливерпуль?
— Именно.
— Зря потратите время. Это ничего не даст, кроме вашего знакомства с городом моряков, торгашей и проституток.
— Возможно.
— Ладно. Удачи вам. Надеюсь, увидимся.
— Всего доброго, мистер Джебб.
Не успела полицейская карета скрыться за углом, как к дому подкатил экипаж, из которого выпрыгнул Роберт.
— Как дела, дружище? — обратился к нему Ардашев.
— Ничего особенного. Одиннадцать раз отбил колокол кладбищенской церкви, отгоняя злых духов и возвещая, что хоронят женатого мужчину, потом была молитва, произнесли прощальные слова, опустили в могилу гроб, бросили на него веточки розмарина и бедного профессора закопали. — Аткинсон помолчал немного и добавил грустно: — Вот так ходишь по земле ходишь, а потом опустят тебя на глубину семь футов и всё. Погост огромен. Целый город мертвецов. Страшно представить.
— Что за уныние, старина? Нам с вами некогда умирать. Завтра мы должны купить два билета в Ливерпуль на боут-трейн. Поезд отходит в девять. Вставать придётся с первыми лучами солнца.
— Подозреваю, что вы хотите проверить, куда собирался отправиться профессор?
— Вы удивительно прозорливы, — съязвил Клим. — Это можно сделать только в Ливерпуле. Пора расходиться.
— А может по кружке эля? Помянем профессора по-человечески.
— Не возражаю, но чур не усердствовать. Обещаете не мешать пиво с виски?
— «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство»: ни капли виски сегодня!
— Сдаётся мне, что начало вашей тирады взято из клятвы Гиппократа, а уж потом вы присовокупили «ни капли виски».
— Вы удивительно прозорливы! — в свою очередь съехидничал Роберт. — Однако я знаю одно местечко, где варят пиво уже не одно столетие. Это паб «Джордж Инн» («The George Inn»). Наш литературный гений Чарльз Диккенс упоминал его в романе «Крошка Доррит».
— Отлично! Тогда поднять паруса!
— Слушаюсь, капитан!
…Клим вернулся на баржу к полуночи. Хозяйка встретила постояльца с опечаленным лицом.
— Что случилось, Агнесса?
— Муж воротился из плаванья.
— Какая жалость! Значит, сегодня я проведу ночь в одиночестве, — с печальным вздохом выговорил Ардашев, мысленно обрадовавшись, что наконец-то он хорошенько выспится.
— Ничего подобного! Он пьян в стельку. И храпит так, что по стенам вот-вот побегут трещины. Рядом с твоей комнатой освободилась соседняя. Если он заметит моё отсутствие, я скажу ему, что, спасаясь от его храпа, ушла спать туда. По крайней мере, у нас с тобой точно есть пол часика. Я без ума от тебя, малыш.
— Ты толкаешь меня на форменное преступление. Это же прелюбодеяние!
— Хватит шутить. Пойдём скорее, милый, — потянув Клима за руку, прошептала она.
Агнесса угомонилась лишь под утро. Ардашев спал всего два часа.
Встретившись в условленном месте, Клим и Роберт спустились в подземку. Поезд довёз их до станции Гауэр-стрит, расположенной на углу улиц Юстон-роуд и Гауэр-стрит района Кэмден, известного тем, что именно на его территории находятся Лондонский университет и Британский музей. Отсюда до Юстонского вокзала они добрались пешком всего за пять минут.
Войдя в железные ворота Юстонской арки, украшенной грандиозными дорическими пропилеями высотой более семидесяти пяти футов[32] и портиком с надписью «Юстон», друзья оказались в просторном внутреннем дворе перед зданием вокзала, построенном в римско-ионическом стиле. Пять внешних дверей вели в вестибюль, а следующие пять открывали взору большую залу с рядом прямоугольных окон под антаблементом.[33] Наверх вела лестница из двух сторон окружности, переходящая затем в один широкий проход, который заканчивался площадкой, украшенной четырьмя колоннами (такие же высились в противоположной стороне залы) цвета тёмно-красного гранита, которые стояли на белых каменных основаниях. Центр помещения занимала мраморная статуя Джорджа Стефенсона — одного из основателей британских железных дорог. Сбоку на полу высился красный почтовый ящик и виднелись надписи телеграфа и справочного бюро. Поодаль — меняльная контора, книжные и газетные киоски. Ардашев остановился около одного из них и, отдав десять пенсов, купил «Азбуку железных дорог» («ABC Railway Guide») и целую кипу газет, чем несказанно удивил Аткинсона, удовлетворившегося лишь свежим номером «Таймс» («The Times»).
Из большой залы через стеклянные двери вояжёры направились к кассовым залам. Таковых было два: восточный и западный. Первый обслуживал основные направления, в том числе и Ливерпульское, а второй — сообщение между Лондоном и Йорком. Заплатив по восемнадцать шиллингов за каждый билет в вагон второго класса для курящих, спутники получили две картонки пурпурного цвета с цифрой два, каждая размером со спичечную коробку. До отправления боут-трейна, того самого, на который планировал сесть покойный профессор, оставалось ещё полчаса. Этого времени было достаточно, чтобы успеть перекусить в вокзальном буфете. Сыр, ветчина, тосты, варёные яйца и две чашки ароматного кофе улучшили настроение молодым людям, и они прошли на платформу.
Чёрный с синим оттенком паровоз и вагоны, раскрашенные в пурпурный цвет — признак принадлежности состава к Северо-Западной железнодорожной компании (LNWR) — стояли у дебаркадера, ожидая пассажиров. Крыша перрона поддерживалась чугунными колонами. Пути Юстонского вокзала выходили дугой, чтобы потом вновь обрести прямое направление.
Важные кондукторы в темно-синих сюртуках и фуражками с гербом компании, носильщики с нагруженными багажом тележками, беспокойные дамы в шляпках, невозмутимые джентльмены, кричащие дети и спешащие к вагонам старушки образовывали такое вавилонское столпотворение, от которого хотелось поскорее избавиться и пройти в свое купе. Пахло угольной пылью, дёгтем и сыростью, которая чувствуется в Лондоне перед дождём или густым туманом.
Найти нужный вагон не составило труда. Шагнув с платформы внутрь, Ардашев осмотрелся. Оказалось, что британские вагоны были разделены поперечными купе с закрывающимися дверьми с двух сторон и не имели коридора, как в России. На дверях виднелась цифра 2 и нарисованная трубка (вагон для курящих второго класса). Диваны были обтянуты тёмно-синим тиком. Тусклым огнём мерцали две масляные лампы у самого потолка. Вскоре появилось ещё несколько джентльменов совершенно разного возраста, приветствующих друг друга лёгкими кивками головы.
Раздался сигнал станционного колокола и почти сразу кондукторы принялись захлопывать двери купе, запирая их вагонными ключами. Перрон опустел. После второго удара послышался свисток старшего кондуктора. Состав тронулся. Покинув Юстонскую станцию, поезд набрал ход. В вагон проник дневной свет, ранее скрытый вокзальным навесом. Клим принялся изучать железнодорожный справочник, а затем перешёл к чтению газет.
Попутчики потянулись за кисетами и портсигарами. Запах разных сортов табака смешался, и густое дымное облако повисло под потолком. Вентиляция с ним не справлялась, и Роберт поднял вверх окно. Попутчики разговорчивостью не отличались и тоже углубились в просмотр прессы. Один пожилой англичанин быстро задремал, издавая то ли храп, то ли бульканье. Все покорно терпели. Разбудить старика никто не решился.
Статья в ежедневной вечерней газете «Пэлл Мэлл Газет» («The Pall Маll Gazette») привлекла внимание Ардашева уже с первых строк. Один из наследственных лордов английского парламента делился своими опасениями в отношении отставания британской армии от французской. Речь о шла о французском изобретении — бездымном порохе «Poudre B» превосходившем обычный чёрный порох по своей силе в несколько раз. «Франция, — сетовал лорд, — уже заканчивает перевооружение винтовкой Лебеля под патрон с бездымным порохом, изобретённым на берегах Сены химиком Полем Вьелем. Этот патрон втрое мощнее обычного дымного и менее чувствителен к влаге. Он увеличил дальность стрельбы более чем на тысячу ярдов. В этом, безусловно, заслуга президента Франции Сади Карно. Несмотря на то, что «Poudre B» продаётся в охотничьих магазинах Лондона, британская армия всё ещё пользуется дымным порохом, который не только быстрее загрязняет винтовочные стволы, но и демаскирует солдат».
«Дейли Ньюс» («The Daily News») в колонке «Из заграничной жизни» писала следующее: «Как свидетельствуют парижские газеты, на прошлой неделе в маленьком французском городке Пембеф, в департаменте нижней Луары, давал публичные сеансы гипноза некий господин из Вены Герхард Байер, называвший себя «профессором гипнотизма» и заявлявший притязание на чтение чужих мыслей и обнаружение самых заветных тайн. В числе посетителей профессора был местный следственный судья, который до того был поражён виденными им чудесами, что попросил Байера оказать ему помощь в одном запутанном следственном расследовании. Дело заключалось в краже у сапожника и его работника 230 франков и 90 сантимов; несмотря на все усилия полиции и следователю не удавалось найти ни украденных денег, ни улик, доказывающих виновность обвиняемого. Байер согласился посодействовать правосудию, и явившись в камеру следственного судьи, завязал себе глаза, подробно допросил обвиняемого Пишеро, держа всё время его за руку, потом с повязкой на глазах вышел из камеры и отправился в сопровождении следственного судьи и многочисленной толпы через целый лабиринт узеньких улиц и переулков к старинной каменной стене одного городского предместья. Там он стал топать ногой по земле и приказал рыть яму; через несколько минут под небольшим камнем в мешке была найдена украденная сумма. Потерпевший заявил, что это его деньги, и правосудие ликовало. Однако адвокат обвиняемого внимательно изучил обнаруженные деньги и узрел среди сантимов медную австрийскую монету в пол крейцера. Видимо, «профессор гипнотизма» случайно приобщил её к другим деньгам из своего кошелька. В результате разгорелся скандал. Байер сбежал, а обвиняемый Пишеро судом присяжных был оправдан. Радостный адвокат тут же сообщил репортёрам, что метод австрийца сразу вызвал у него недоверие, поскольку псевдо-профессор не применял никаких способов внушения, а прибегнул скорее к спиритизму, чем к гипнозу».
Временами, отрываясь от чтения газет, Клим любовался панорамой сельской местности. Роскошные луга, парки, старинные замки и новые изящные коттеджи радовали глаз. Англичане имели привычку обустраивать каждый клочок земли, приводя его в совершенный вид.
Состав остановился на небольшой станции. Кондукторы пробежали по купе и собрали у пассажиров билеты, чтобы они не могли ими воспользоваться в следующий раз. Поезд вновь тронулся, но больше уже не разгонялся, а шёл со средней скоростью. Боут-трейн прибыл на вокзал Лайм-стрит в Ливерпуле ровно через четыре с половиной часа после отправления из Лондона, преодолев расстояние почти в 186 миль.
Кондукторы открыли левые двери. Пассажиры, точно бобы из рваного мешка, высыпались на платформу.
Вокзал впечатлял. Он казался огромным. Аткинсон нанял кэб до причала Принца, и Ардашев с удовольствием разглядывал город, разбросанный амфитеатром по береговым холмам. Мимо проезжали конные трамваи, кэбы и кареты.
Роберт решил поделиться со своим другом известными ему сведениями о Ливерпуле. Прокашлявшись, он начал вещать:
— Замечу, капитан, что в переводе с кимрского или уэльского языка Ливерпуль означает «морская лужа». Город вырос, и его население достигло полумиллиона. В начале прошлого столетия на его месте стояла крохотная деревушка, не обозначенная даже на карте. Говорят, что в 1709 году впервые небольшой корабль отплыл отсюда в Африку, где взял несколько десятков негров и перевёз их в американские колонии. К своему стыду должен признать, что выгоды той американской экспедиции были так велики, что торговля неграми сделалась главным делом Ливерпуля, и через пятьдесят лет город уже имел сотню кораблей, занимавшейся этой прибыльной, но бесчеловечной торговлей. Негров привозили точно так же, как скот на бойни. Это и было началом расцвета города. Выйдя из Ливерпуля с грузом английских товаров, купцы обменивали их на негров, которых везли в Америку, а там грузили на борт сахар и ром.
— Уничтожение рабства, как я вижу, не разорило город.
— Да, владельцы судов нашли другие пути к обогащению и даже расширили торговлю с Америкой. Она-то и приносила самый большой профит. Мы уже подъезжаем к докам. Они построены в три ряда и составляют конкуренцию лондонским. Склады, лавки и офисы — всё подчинено коммерции. Горожане либо работают в доках, либо ходят в плавание, либо торгуют.
Чем ближе кэб подъезжал к порту, тем сильнее портилась картина за его окном и тем неприятнее запахи разносились по округе. Казалось, что экипаж попал на скотобойню. Ардашев не выдержал и приложил к носу платок. Наконец кэб добрался до причала.
Кучер объяснил, что устье реки Мерсей так мелководно, что пароходы бросают якорь мили за три от берега, и пассажиров доставляют на борт небольшими паровыми тендерами, отходящими от пристани. Это значительно облегчало задачу по поиску парохода, на котором покойным профессор собирался куда-то отправиться. К тому же, все суда уходили в послеобеденное время, когда прилив был максимальным.
— Послушайте Аткинсон, — выговорил Клим, — давайте разойдёмся в разные стороны пристани. Вы направо, я налево. Как видно из справочника, наш боут-трейн подоспел к отправлению нескольких трансатлантических рейсов. Нужно выяснить, куда собирался отправиться мистер Генри Пирсон. Выход один — справляться об этом на причале у всех подряд контролёров. У них есть списки пассажиров, купивших билеты на то или иное направление. Нам надо отыскать среди них нашего профессора.
— Капитан, вы иногда меня обижаете излишне подробными объяснениями. Неужели я похож на недотёпу? — британец обижено оттопырил нижнюю губу.
— Ни в коем случае, мой друг, ни в коем случае! Но не будем тратить время на бессмысленные реверансы друг другу, тем более, что его у нас совсем немного. Итак — за работу! Встречаемся на этом самом месте.
Прошло полчаса. Расспросы контролёров Ардашевым ни к чему не привели. Уже почти отчаявшись, он шагнул к длинной очереди отбывающих, выстроившихся у гигантской плавучей пристани — самой большой в мире. Картонная табличка «Нью-Йорк» была установлена в металлическую рамку, прикреплённую к столбу. Тут же было написано название пароходной компании и судна. Контролёр проверял билеты и делал отметки карандашом в толстой книге, которую он держал в левой руке. Затем, пассажиры по перекидному мостику заходили на паровой катер.
— Простите, сэр, я хотел бы узнать, нет ли в списке пассажиров моего дяди — мистера Генри Пирсона?
— Минуту, — он пробежал глазами одну страницу, потом другую и перелистнув на третью, спросил: — Генри Пирсон?
— Да.
— У него каюта первого класса. Так что не волнуйтесь. Встретитесь. Придёт, никуда не денется. Билет не дешёвый.
— Благодарю вас, сэр.
— Не стоит.
Клим вернулся на условленное место. Роберт уже ждал его. Он развёл руками и сказал:
— Я его не нашёл.
— Зато мне повезло. Наш профессор собирался в Нью-Йорк на «Аризоне», первым классом.
— Но зачем?
— Это нам и предстоит узнать.
— Но как?
— Для начала надобно пообщаться с вдовой. Возможно, ей что-то известно. — Ардашев щёлкнул крышкой карманных часов и сказал: — Нам следует поторопиться. В Ливерпуле больше делать нечего. Мы ещё успеем на обратный поезд.
— А вон и кэб! — Роберт дал знак, и кучер подкатил экипаж.
И вновь вокзал Лайм-стрит, буфет и опять вагон второго класса до Лондона и шесть попутчиков. Одним из них оказался уже немолодой господин, читающий сочинения Мартина Лютера. На её обложке виднелась белая роза с крестом внутри и в ней ещё пять лепестков. Клим обратил на это внимание Роберта и спросил шёпотом:
— Роза Лютера. Известна так же, как Печать Лютера. Что скажете, друг мой?
— Получается, что убийца профессора лютеранин?
— Трудно сказать.
— Если это так, то зачем ему таким образом себя выдавать?
— Вполне закономерный вопрос. Пока у меня нет на него ответа.
Поезд прибыл в Лондон, когда над город уже готовился ко сну. Обратная дорога на метрополитене была знакома и уже не казалось долгой. Выйдя со станции, Аткинсон спросил:
— Может, по кружке эля?
— Уверен, что парой кружек мы с вами не ограничимся. Поэтому предлагаю выспаться.
— Тоже неплохая идея. Я пытался подремать в поезде, но так и не смог. Тесновато.
— Тем более. Подъезжайте часам к одиннадцати к барже. Тогда и решим, что делать.
— До завтра.
Друзья разошлись в разные стороны. Клим нанял ландо. Оно было дешевле кэба.
Ночной Лондон оказался не столь интересен, как днём. Когда извозчик остановил экипаж рядом с речным домом, заморосил мелкий дождь. Ардашев отворил комнату, разделся и едва коснувшись подушки, провалился в сладкий, как патока, сон.
Клим проснулся рано. Обменявшись с Агнессой многозначительными взглядами во время завтрака, он поспешил к стоянке кэбов, чтобы добраться до фотоателье.
Закурив любимые «Скобелевские», Ардашев с интересом рассматривал Лондон. Дома не отличались особым архитектурным изыском. Почти все они имели от двух до пяти этажей и выглядели серыми из-за угольной пыли, оседавшей на стены зданий. В Англии топили углем. И потому перед каждым домом для его ссыпания имелось небольшое отверстие — яма, для безопасности закрытая железной решёткой.
Холодное небо, нависшее над городом, мрачные каменные дома навевали грустные мысли. Чтобы от них избавиться, Клим вспомнил «Путеводитель по Лондону», зачитанный до дыр ещё на пароходе. Автор уверял, что «город необъятен по своей величине: с севера на юг он имеет двенадцать вёрст, а с запада на восток — двадцать одну. Если можно было бы вытянуть все его восемьсот улиц в одну прямую линию, то она составила бы почти четыре тысячи пятьсот вёрст».
Кэб остановился рядом с фотоателье. Клим попросил кучера не уезжать.
Дверной колокольчик возвестил о новом клиенте. Из-за ширмы показалась уже знакомая голова.
— А! Это вы? Проходите. Ваши снимки готовы.
Мастер фотопортретов протянул конверт и сказал:
— Сэр, с вас шесть шиллингов.
— Вы не ошиблись? Дороговато за два фото.
— Снимки вставлены в паспарту с золотым тиснением. Взгляните.
— Простите, сэр, но зачем мне украшать фотоснимок комнаты и сейфа золотым паспорту?
— Вы не предупреждали, что вам это не нужно. Как видите, паспарту уже вставлены и приклеены к карточкам. Вам придётся за них заплатить.
— Делать нечего, — вздохнул посетитель. — Возьмите.
Фотограф замялся, почесал за ухом и сказал:
— Если хотите, в придачу отдам вам ещё шесть снимков. Но без паспарту. Я сделал их на всякий случай. Искал лучший ракурс. Они не очень хорошие, но вам, возможно, пригодятся.
— Было бы неплохо.
— Вы, насколько я понял, частный сыщик?
— Можно сказать и так.
Светописец исчез за ширмой и, явившись через мгновенье, протянул второй конверт.
— Вот, возьмите.
— Спасибо!
Находясь в кэбе, Клим принялся рассматривать фотографии. На одной из них в кадр попал книжный шкаф, в котором почти не было книг, а на другой — потолочная арка с росписью. «Это же сколько выпить, что так завалить камеру и сфотографировать люстры? — подумал Ардашев и вдруг его взгляд упал на последние снимки, из числа неудачных. На светлом ковре под столом лежал кружочек с ножкой — мужская чёрная запонка с узором. Таких фотографий было две. Он поднёс одну из них к окошку кэба, чтобы получше рассмотреть, и в этот момент увидел Аткинсона, ожидавшего, очевидно, свободный кэб. Британец курил сигарку и смотрел по сторонам.
— Остановите! — велел пассажир. Кучер натянул вожжи, и экипаж с ювелирной точностью замер напротив Роберта.
— Садитесь, друг мой, — открыв дверь двухместной кареты, предложил Клим.
Забравшись в кэб, Роберт воскликнул:
— О! Вы уже побывали у фотографа?
— Да. Взгляните вот на этот снимок.
— Так-так… И что?
— А вы разве не видите? Присмотритесь повнимательнее. — Клим показал пальцем: — Вот здесь.
— Запонка?
— Да. Она видна на фоне ковра. Можно разглядеть даже узор на ней.
— Но чья?
— Может вора, а может и мистера Эшби. Он находился там, когда вдова стала кричать, помните? Неудивительно, что он мог её потерять.
— Вы правы.
— Однако, если запонка не принадлежит ни лаборанту, ни профессору, то, стало быть, её потерял вор.
— Надо бы уточнить у вдовы.
— Именно это я и собираюсь сделать, — кивнул Клим.
— Кстати, а зачем вдова пошла в кабинет?
— Да мало ли… Может шаги чьи-то услыхала, а может, решила что-то взять.
— А что, если она заодно с убийцей, и он передал ей часть трости? — почти шёпотом пробормотал Аткинсон.
— Всё возможно. Во всяком случае, о том, что ключ от сейфа был в единственном экземпляре известно лишь с её слов. Но так ли на самом деле?
Ардашев смотрел в окно и молчал.
— О чём вы задумались, капитан?
— Может быть и совсем неожиданный вариант…
— И какой же?
— Слепок с ключа сняли раньше, чем произошло убийство под Темзой.
— Но зачем тогда нужно было нападать на профессора?
— Чтобы проникнуть во время похорон в его дом и вскрыть сейф.
— В таком случае, убийца не был близок к семье мистера Пирсона, — заключил Роберт. — Совершенно точно мы выяснили лишь то, что профессор намеревался отправиться в Америку. Но вот, где и у кого сейчас находится билет на «Аризону» нам неведомо.
— Он мог лежать и в похищенном бумажнике, а потом его просто выбросили вместе с портмоне. Какая разница? Этот кусок бумажки бесполезен в нашем расследовании. Меня больше волнует другой вопрос: с какой целью мистер Пирсон собирался в Нью-Йорк? Складывается ощущение, что он торопился… Или хотел убежать от кого-то, но не успел.
— Очень вероятно.
— Вот мы и приехали. Смотрите, у крыльца дома вдовы — две кареты и кучеры. И это не кэбы.
— Да тут всё понятно, — махнул рукой Роберт. — Один экипаж принадлежит моему отцу, а второй — его другу — сэру Эдварду Раймеру, он управляющий банка «Голдсмит» («Goldsmith»). Как и отец, он член попечительского совета Лондонского института. Мистер Раймер был на поминках и похоронах.
— В таком случае нам не стоит именно сейчас беспокоить вдову. Лучше подождать пока они закончат дела и уйдут.
— Пожалуй вы правы.
Расплатившись с извозчиком, друзья закурили.
— Роберт, а вы обратили внимание на роспись потолка в кабинете профессора?
— Честно говоря, нет. А что там?
— Чудесная живопись. Она попала на фото. — Клим вынул из конверта другую фотографию. — Вот, полюбуйтесь.
— Ага. Лев, змея, солнце… Что-то средневековое…
— С чего вы взяли?
— Не знаю. Возможно, видел в какой-то книге. Сейчас уже не вспомню.
— По словам вдовы, змея присутствовала и на ручке трости профессора, она обвивала крест.
— У мистера Пирсона, скажу я вам, была непонятная привязанность к пресмыкающимся.
Дверь дома открылась, и оттуда вышли два джентльмена. Заметив сына и его русского друга, Вильям Аткинсон оживился.
— Добрый день, молодые люди! Как движется расследование? — с язвительной усмешкой осведомился он. — Ещё не отыскали убийцу?
— Пока нет, зато выяснили, что профессор собирался отправиться из Ливерпуля в Нью-Йорк на пароходе «Аризона». Будь он жив, он бы сейчас любовался водами Атлантики, — хвастливо объявил Роберт.
Джентльмены переглянулись. По их лицам пробежала едва заметная тревога. Вдруг отец Роберта воскликнул:
— Вот же старая голова! Позвольте представить: мой давний друг Эдвард Раймер. С утра до вечера он занят перекладыванием гиней в банке «Голдсмит», коим и заведует. А это студент из России — мистер Ардашев. Судьба распорядилась так, что он познакомился с профессором Пирсоном ещё на пароходе по дороге к нам, а потом оказался и на месте его убийства. Теперь он вместе с Робертом занят поиском преступника. Скажу больше, мистер Ардашев заступился за Роберта, увидев, что на него накинулась шайка грабителей. После вмешательства нашего русского друга трущобное отребье ретировалось.
— Сэр, очень рад знакомству, — выговорил Клим, слегка приподняв край котелка и ожидая, пока старший по возрасту соблаговолит протянуть ему руку.
— Взаимно, мистер Ардашев, — холодно кивнул в ответ полный джентльмен лет пятидесяти трёх с обвислыми моржовыми усами и бритым подбородком. Он был в цилиндре, длинном пальто, белых перчатках и с тростью. Руку он так и не протянул.
— Вас привело сюда расследование? — поинтересовался Вильям Аткинсон.
Клим собирался ответить, но Роберт, выпалил с такой скоростью, что за ним не поспел бы ни один «Ремингтон»:
— Мы хотим выяснить, кто уронил запонку в кабинете профессора после вскрытия сейфа. Клим сделал фото. На одной из карточек её хорошо видно. Но чья она — неизвестно.
— Разрешите полюбопытствовать? — попросил банкир.
— Извольте, — достав из конверта фото, Клим передал его мистеру Раймеру. А тот показал её старшему Аткинсону. Последний поднёс фотографию к глазам и, вернув русскому студенту, сказал:
— Мистер Ардашев, я прошу прервать поиск преступника всего на два дня. Никуда он от вас не денется. Поверьте, я знаю, что говорю. Поедите на охоту в моё поместье? Очень советую. Не пожалеете. Я только что пригласил вдову профессора, мистера Эшби и мистера Крука. И все трое приняли предложение. Дамы в Англии редко стреляют из ружей, но на охотничьих пикниках присутствуют с большим удовольствием. Я хочу хоть немного отвлечь миссис Пирсон от грустных мыслей. Замечу, что этот диссидент,[34] именующий себя пастором квакеров, категорически против смертоубийства любых божьих тварей, в том числе и селезней. Однако, по его словам, он с удовольствием насладится красотой охотничьих угодий. Так что соглашайтесь, мистер Ардашев. Вряд ли вам когда-нибудь представится возможность увидеть тихую британскую провинцию, мой скромный замок и охоту на селезней. Заодно поведаете и о вашем расследовании.
— С большим удовольствием, но у меня нет ни охотничьего облачения, ни ружья, ни патронов.
— Одежду и обувь мы вам подберём. А ружей — два десятка. Патроны снаряжены и егерь ждёт. Неподалёку есть живописное озерцо. Ранним утром туда прилетают селезни, чтобы подкормиться. Охота начнётся завтра, а сегодня я познакомлю вас с замком и своими друзьями.
— В таком разе не смею отказаться.
— А как же вдова? — напомнил Роберт и его уши обиженно покраснели. — Нам ничего не мешает зайти к миссис Пирсон на пару минут и выяснить принадлежность запонки.
— Мой друг, ваш papá прав: преступник никуда не денется, да и выкладывание козыря на стол в начале партии не сулит ничего хорошего. Я не советую торопиться. При желании мы можем показать вдове эту фотографию вечером, когда прибудем в замок. Только надо ли нам торопиться?
— Вот и отлично! — обрадовался старший Аткинсон. — Тогда прямо сейчас и поедем. Прошу к нам… А вас, Эдвард, — он повернулся к банкиру, — жду к восьми пополудни уже в имении.
— Надеюсь, успеть, — ответил банкир и зашагал к собственному экипажу.
Более получаса карета Вильяма Аткинсона колесила по суматошному Лондону и наконец выбралась за город. Путь пролегал мимо живописных полей, аккуратных сельских домиков и каменных амбаров. Стада овец и коров паслись вдалеке. Годовалых жеребцов гнали на водопой к реке, и встречные лошадки в экипажах, поворотив головы, грустными взглядами провожали свободных сородичей.
Солнце стояло в зените. Крест на верхушке сельской церкви пускал солнечные зайчики, слепя возниц. В кронах придорожных дубов, ясеней и берёз слышалось беззаботное пение скворцов, зябликов и синиц. Птичий хор весёлым гомоном пытался перекричать грустную кукушку, отмеряющую кому-то срок на грешной земле. Пахло свежескошенной травой и придорожной пылью. Кучер знал своё дело, и пара каурых лошадок без устали бежала по вымощенной ещё древними римлянами дороге.
— В каждой английской деревне есть общественная баня, школа с помещениями для досуга взрослых и бесплатная библиотека, — с гордостью пояснял мистер Аткинсон. — Читальни появились благодаря парламентскому указу 1850 года, в котором говорилось, что каждый может устроить и поддержать общественную библиотеку при помощи налога на местных жителей, не превышающего 1 пенса с фунта стерлингов дохода. Для этого требовалось лишь вынести на общее собрание избирателей всего один вопрос: желает ли приход устроить и поддержать общественную читальню? Если ответ большинства был утвердительным — строилась библиотека. В этом и есть преимущество демократии перед единовластием. Сами люди решают, а не чиновники за них, что необходимо возвести в деревне в первую очередь и каков должен быть уклад местной жизни.
— Я сам из Ставропольской губернии, это юг России, — пояснил Ардашев. — В наших сёлах тоже введено общественное самоуправление. Есть и школы, и училища. Самоуправление открывает даже сельские банки. Под их векселя крестьяне покупают земледельческие орудия и семена. При поселении на новом месте в России сначала строят баню, а уж потом дом. А вот с шоссейными дорогами у нас прямо беда. В распутицу лошади по брюхо вязнут в грязи.
— Ваш пример — это не совсем то, о чём я говорил, — дымя сигарой, пояснил Вильям Аткинсон. — Дело в том, что Британское Королевство состоит из самоуправляющихся городов и сельских единиц — графств, разделённых на округа. И города, и графства, и округа имеют свой совет, заведующий местными делами. Простому человеку почти никогда нет надобности обращаться за своими нуждами к правительству. Всё, что ему необходимо он может получить у себя дома, из рук выборного совета, имеющего по закону самые широкие полномочия для комфортного устройства жизни обывателей. Этот местный совет даёт избирателю всё: и школы, и библиотеки, и какое хотите освещение в домах и на улицах, и земледельческие колонии для безработных, и муниципальные мастерские, и музыкальные классы, и многое другое. Местные газеты эту деятельность широко освещают. И любое злоупотребление сразу же становится достоянием общественности. Ведь маленького человека волнует прежде всего то, что происходит вокруг него.
— Мы уже довольно долго едем, а я не увидел ни одного поля с рожью или пшеницей.
— Вы правы. Последнее время всё больше обработанной земли идёт под луга для животноводства, потому что пшеница, импортируемая из Америки, Австралии и России настолько дёшева, что выращивать собственную стало невыгодно. Ржаной хлеб у нас уже не едят. Это время навсегда ушло. Все англичане питаются только пшеничным хлебом. Россия поставляет нам не только зерно, но и мясо, масло, яйца… Но, чтобы покупать товар, надо и что-то продавать. Как известно, ещё в XVIII веке Харгривс изобрёл бумагопрядильную машину, Картрайт — механический ткацкий станок, а Уайт усовершенствовал паровой двигатель. Англия — промышленная держава и потому мы продаём всему миру паровозы, сельскохозяйственные машины, станки, земледельческий инвентарь, охотничьи ружья, мануфактуру, бумагу, кожаные изделия, посуду, одежду… словом, всё в чём нуждается современный человек — от швейной иголки до океанского лайнера. Товар с маркировкой: «изготовлен в Соединённом Королевстве» — признак высокого качества. Мы не боимся конкуренции ни с Францией, ни с Германией, ни с Россией. И доказательство тому — отказ от ввозных пошлин. Это стало возможным лишь благодаря тому, что простой англичанин много работает не только ради собственного достатка, но и для благополучия своей страны. А правительство и королева, в свою очередь, заботятся о каждом гражданине.
— Но вы же сами сказали, что обывателю нет нужды взывать к правительству?
— Так потому и нет, что оно приняло законы дающие почти неограниченные права выборным органам местного самоуправления. Вестминстерскому дворцу незачем вмешиваться в жизнь каждого города или деревни. Доверие народу, уважающему законы и есть основополагающая черта демократии. Именно в этом, на мой взгляд, и заключается патриотизм.
Ардашев промолчал. Он не нашёл ответа. От этого он злился и на себя, и на велеречивых газетных писак, именовавших себя патриотами. Они разглагольствовали о величии России-матушки и пускали скупую слезу, глядя на лубочные картинки с чахлыми берёзками у покосившихся от времени серых деревенских изб, вместо того, чтобы призывать к строительству сельских больниц, мощённых дорог и гимназий. И Клим опять вспомнил Александра Ульянова. «Он ведь тоже хотел счастья народу, да только беда в том, что каждый народоволец счастье понимает по-своему, а всех, кто думает иначе, он готов забросать бомбами, включая невинных женщин и детей на Невском. Хороших террористов не бывает».
Погружённый в раздумья студент не заметил, как карета въехала в ворота и оказалась на территории парка. Молчавший до поры Роберт пояснил:
— Ну вот, мы в имении. Справа небольшой пруд. Карпа в нём так много, что он ловится даже на пустой крючок. Чуть поодаль — территория дендрария. Papá лично занимается выбором деревьев и кустарников для посадки и разведения.
— Это моя гордость, мистер Ардашев, — вновь заговорил лорд Аткинсон. Возможно, в Хрустальном дворце[35] экзотики больше. У меня нет крытых бассейнов с подогретой водой, как в Королевском Ботаническом саду Кью (Kew), где раскрывает лепестки Victoria regia — самое знаменитое растение Амазонии — гигантская лилия Виктория. Её цветы, достигающие диаметра в 6,5 футов,[36] распускаются вечером, а утром уходят под воду. Однако тот же самый сад Кью может позавидовать некоторым моим растениям, особенно, если учесть, что все деревья у меня живут не в гигантских оранжереях, а на свежем воздухе. Образцы доставляли на кораблях со всего света в специальных кадках с родной почвой, что особенно важно для финиковых пальм, сагового дерева, кипарисов, австралийской и японской сосны, сакуры, мексиканских кактусов, чайных кустов, бананов, агавы, юкки, драцены и бамбука. Я стараюсь покупать взрослые деревья, а не молодые саженцы, ведь наша жизнь довольно коротка. Для того чтобы не повредить ветви, перед транспортировкой продавцы сооружают специальный каркас вокруг каждого растения. В доках их перегружают на телеги. А сажаем их довольно просто: садовники выбивают нижнюю крышку, опускают в яму и засыпают землёй (тонкие боковые стенки перегнивают за несколько лет). В последнюю очередь разбирается каркас. В любое время, мистер Ардашев, вы можете осмотреть дендрарий. Роберт вам его покажет.
— С большим удовольствием, сэр!.. А что это за тележка с впряжённой лошадью, которой управляет человек?
— Это газонокосилка. Она заменяет труд десяти садовников. До её изобретения чего только не придумывали для подстрижки газона! Его косили косой, потом равняли ножницами, пасли овец, гусей или выпускали кроликов, чтобы травяной срез был ровным.
— Наверное, скоро изобретут и паровую газонокосилку, — предположил Роберт.
— Откровенно говоря, я бы не хотел, чтобы по лужайке, извергая дым, целый день носился закопчённый паровоз с машинистом, — недовольно поморщился лорд Аткинсон.
Ровная и кажется гладкая, как плюшевое покрывало, зелёная лужайки была украшена одиноко стоящим дубом и липой. По обеим сторонам были разбиты овальные клумбы. Они источали аромат нарциссов, цветущих рододендронов и роз. Дорога постепенно перешла в аллею. Впереди возник замок. Он казался настолько гигантским, что в нём могли запросто поселиться великаны Бробдингнега из популярного романа Джонатана Свифта «Путешествие Гулливера». Ардашев так и не смог определиться со стилем этого великолепного строения с готическими шпилями на четырёх углах дворца.
— А это наше родовое гнездо, — пояснил лорд Аткинсон. — Эта местность была заселена ещё в бронзовом веке. Об этом говорят археологические находки. Часть этих артефактов хранится у меня в специальной комнате. Само здание стоит на фундаменте ещё более древнего замка, построенного в XII веке. Время и войны разрушили его. Но в XVII веке мои предки воздвигли на его фундаменте новую неприступную цитадель в георгианском стиле. И лишь когда она перестал играть роль крепости, мой дед пригласил итальянского архитектора. Тот перестроил здание в духе итальянского возрождения. Но судя по всему, потомок воинственных римлян не верил в наступление всеобщего мира, гармонии и благоденствия и потому не только оставил орудийные башни, но и сделал верхние площадки настолько прочными, что на каждую из четырёх хоть сейчас можно водрузить по артиллерийскому орудию и обстреливать окрестные дороги на две мили вокруг, хотя было бы желательно и подальше. В поместье больше десяти тысяч акров земли[37]. — Лорд Аткинсон улыбнулся и примолвил: — Имея четыре пушки, одного толкового офицера и взвод гвардейцев, здесь можно было бы обороняться неделю против наступающего полка неприятеля.
Лошади стали, и кучер распахнул дверцу кареты. У входа в замок лорда встречал его камердинер, старшая горничная и первый лакей. Тут же ожидала и слегка располневшая леди лет сорока пяти. Морщины на её лице уже были хорошо заметны. Она прятала под чепец слегка оттопыренные уши. Не оставалось сомнений, что это мать Роберта.
— Прошу любить и жаловать нашего русского гостя — это мистер Клим Ардашев. Тот самый смельчак, бросившийся в толпу хулиганов, чтобы защитить нашего сына. Я пригласил его на охоту. — Слуги поклонились. Лорд Аткинсон повернулся к гостю, а потом к жене. — Знакомьтесь, этот миссис Кейт Аткинсон, моя супруга.
— Очень приятно, — поклонился Ардашев и сказал, улыбнувшись: — Мне кажется, моя роль в той случайной потасовке несколько преувеличена. Роберт и без меня бы прекрасно справился с грабителями.
— Не скромничайте, — махнул рукой хозяин поместья. — Извольте, сударь, я покажу вам свой охотничий арсенал… Роберт, ты пойдёшь с нами?
— О нет, я десятки раз слышал ту историю, о которой вы наверняка расскажете моему другу.
— Как знаешь. Тогда мы отправимся вдвоём. — Лорд Аткинсон обратился к Ардашеву. — Вы не возражаете, мистер Ардашев? Быть может, вы устали?
— Нисколько. Я люблю оружие и охоту. С большим удовольствием познакомлюсь с ружейными шедеврами английских мастеров.
— В таком случае, не будем терять время.
Внутренне убранство семейного гнезда Аткинсонов было достойным королей, принцев и герцогов, не говоря уже о баронах. Лорд не мог не поведать русскому гостю о деталях обстановки.
— Итак, мы в гостиной. Как видите, она окружена галереей со стрельчатыми арками. Расписная кожа для стен привезена мною лично из Испании. А как вам дубовая лестница?
— Произведение искусства.
— О да! Мастера потратили целый год на её изготовление. Каждая балясина собрана из двадцати частей. Есть и вторая лестница. Она безусловно скромнее и ведёт в комнаты прислуги. Гобелены на стенах работы известных европейских мастеров позапрошлого века. На картинах изображены мои предки, как по отцовской, так и по материнской линии. Всего во дворце пятьдесят комнат. Ваша — в правом крыле на втором этаже. Там будут жить и остальные гости. Итак, перед нами ружейная зала. Прошу!
Дверь открылась неслышно, без скрипа, будто на ней не было петель. Вдоль стены, в ряд, как в ружейной комнате солдатской казармы, в ячейках пирамиды красовались охотничьи ружья и несколько винтовок. На некоторых уже были привязаны картонные таблички с фамилиями гостей. В открытом шкафу висели патронташи с уже снаряжёнными патронами. В каждом Ардашев насчитал по тридцать штук. К ним тоже были привязаны картонки с фамилиями.
— А вот вам я ещё не успел подобрать ружьишко, — признался лорд Аткинсон. — Вы какое предпочитаете: двуствольное или одноствольное?
— Одноствольное.
— В таком случае рекомендую американское с сильным эжектором[38] Ивер Джонсон. Ствол из прессованной стали. Для охоты на селезня лучше не придумать.
Лорд Аткинсон вынул из пирамиды ружьё и протянул Климу. Тот преломил его, осмотрел и вполне довольный поставил на место.
Хозяин поместья взял карандаш и, вынув из стопки маленьких пустых картонок две штуки и написав на каждой «Мr. Ardashev», привязал одну к ячейке с американским ружьём, а другую — к патронташу с уже заряженными патронами.
— Теперь вы не ошибётесь, — улыбнулся он.
— Неужели вы знаете вкусы каждого охотника? — изумился Клим.
— Абсолютно! За исключением мистера Эшби. Но он признался, что никогда не охотился. И потому я дам ему детскую одностволку. Она самая безопасная. — Он протянул ружьё с резным цевьём и пояснил. — Модель «Монтекристо» с затвором системы «Варнан». Имеет хороший бой и красивое исполнение. Что касается остальных моих друзей, то их ружейные пристрастия мне отлично известны. Например, уже знакомый вам сэр Эдвард Раймер охотится только с этой вещицей. — Он взял ружьё с привязанной карточкой «Mr. Rymer» и протянул Ардашеву. — Вы только посмотрите! Модель «Бок-Бюксфлинт» производство фирмы «Шмидт и Габерман» в Зуле. Трёхстволка. Верхние два ствола — дробовые, а нижний нарезной — под винчестер. Незаменим на токах и перелётах, для промысловой и зверовой охоты. Стволы стальные, планка гильоширования, удлинённая, входящая в паз коробки, прицел в два щитика,[39] мушка с серебряным яблочком, затвор тройной, с рычагом под скобой, замки в шейку[40] со стальным механизмом, правый спуск для нарезного ствола со шнеллером;[41] ложа ореховая пистолетная, цевьё пружинное, все части отгравированы и закалены в мраморный цвет. Такому ружью — цены нет! Это мой подарок старому другу на пятидесятилетний юбилей.
— Потрясающе!
Лорд Аткинсон вынул из ячейки винтовку и, поглаживая приклад, сказал:
— Шестнадцатизарядная винтовка Генри. Заряжается с помощью рычажного затвора, который выталкивает стрелянную гильзу из патронника и автоматически взводит курок. Следующий патрон в затвор загоняет уже пружина магазина. Про эту винтовку говорили, что её заряжают в воскресенье и стреляют всю неделю. Именно это оружие спасло жизнь не только мне, но и вице-королю Индии Уиллу Боутону, позже возведённому в пэры. Девять лет назад его не стало. Королева воздвигла ему два памятника: один в Лондоне, другой в Калькутте. Барон Боутон, будучи главным комиссаром, сумел удержать штат Пенджаб во время восстания сипаев в 1857 году, а шестью годами позже его назначили вице-королём Индии. Он пригласил меня в гости, и мы охотились на винторогих антилоп га́рна. Я пробыл в Индии уже месяц, когда магараджа[42] Альвара сообщил, что в местечке Джитпура объявился огромный тигр людоед, который до такой степени обнаглел, что врывался в хижины индийцев и на глазах обезумевших родителей утаскивал детей. Понятное дело, что местные жители вызвали шикари (охотников), чтобы убить зверя. Но хищник был настолько хитер, что однажды забрался на тростниковую крышу сарая и, выждав, пока стрелок приблизится, неожиданным прыжком сбил его с ног и утащил в джунгли. Обглоданные кости бедолаги обнаружили через два дня. Когда весть о бесчинствах людоеда достигла полиции, в деревню прибыл младший инспектор. Опросив местных жителей, он в сопровождении старосты отправился осмотреть место расправы, расположенное в миле от деревни. Инспектор был вооружён винтовкой, а староста копьём, но обратно никто не вернулся. Стало ясно, что на них напал не один тигр, а два. И скорее всего, это была семья: самец и самка. Вероятно, оба хищника залегли в кустах у тропинки. Дождавшись, когда путники подставят спины, они набросились на них. Останки жертв, обглоданные шакалами, индийцы нашли на следующий день. На тропе валялась заряженная винтовка. Чуть поодаль — копьё… Сначала на поезде, а потом и в экипаже мы проехали несколько сот миль, чтобы поучаствовать в облаве на людоедов, восседая на слонах. Их собирали по всей округе. До Джитпура караван из двадцати слонов шёл неделю. Стояла адская жара, и передвигаться можно было только ночью. Каждое животное сопровождали три человека: махаут, нукар и сатмар. Первый — погонщик. Он своего рода всадник, сидящий в седле на шее слона. Если слон не слушается, то погонщик использует акоут (острый металлический крюк длинной в три фута). Им колют в самые больные места животного — рот или ухо. Второй — нукар — кормит, чистит и осматривает слона. В случае необходимости, он может заменить и погонщика. А третий — сатмар — следует за слоном с ко
Серия «Клим Ардашев. Начало»
Выражаю благодарность Климу Агаркову
Глава 1
Мёртвая роза
Лондон, 18 июня 1888 года, суббота
Клим Ардашев, студент факультета правоведения Императорского Санкт-Петербургского университета, облачённый в лёгкую крылатку, чёрный сюртук, жилетку и котелок, уже выкурил вторую папиросу, рассматривая вход в подземную галерею, проходящую под Темзой. В этот самый момент, когда раздался первый удар колокола часов на башне Вестминстерского дворца, Ардашев поправил чёрный галстук на белой сорочке с отложным воротником и щёлкнул серебряной крышкой часов. Стрелки «Qte САЛЬТЕР»[1] сошлись на двенадцати. Клим сунул часы в кармашек жилетки и досадливо посмотрел вокруг. Мимо проносились кебы, стучали аршинными[2] колёсами омнибусы, и, выбрасывая вперёд трость, прогуливались пожилые джентльмены в цилиндрах с напыщенными, как у всех аристократов, лицами. «Неужели он не придёт? – с горечью подумал молодой человек, поглаживая тонкую нитку усов. – А ведь договаривались… Может, профессор просто опаздывает? Вероятно, спешит, нервничает… В таком возрасте, когда тебе уже шестьдесят, торопиться опасно. Сердце может не выдержать. Что ж, пожалуй, пойду навстречу».
Пешеходный тоннель, обозначенный серой приземистой башней, начинался от самого Тауэра и заканчивался в южной части города, среди расположенных тут складов и фабричных зданий. Этот переход представлял собой чугунную трубу около сажени[3] в диаметре. Вход и выход осуществлялся по винтовым железным лестницам. За переход нужно было отдать полпенса. Сборщик оплаты находился у северного выхода, а с южного конца вход был свободен, но тот, кто, выбравшись к Тауэру, отказывался платить, был вынужден воротиться назад и вновь преодолевать двести саженей пути.
Расставшись с медной монетой, Ардашев вошёл в тёмное, тускло освещённое электрическими лампами пространство. Пахло сыростью. Шаги отдавались гулким стуком и, казалось, проникали в самое сердце. Встречных прохожих почти не было. Когда до южного берега реки оставалось менее половины пути, неожиданно раздался женский крик:
– Help![4]
Клим понёсся вперёд и остановился перед лежавшим на спине профессором. Вокруг уже собрались любопытные. Бедолага был ещё жив, но кровь хлестала из пробитого горла и попала на Ардашева. Мистер Пирсон пытался закрыть руками рану. Рядом с ним валялся окровавленный тесак и красная матерчатая роза на длинной ножке.
– Professor?[5] – склонившись над несчастным, вопросил Ардашев.
– Оh…[6]
– What`s happened?[7]
– Find him…[8] – просипел он, и его глаза остекленели.
Послышался полицейский свисток, и откуда-то из-за спины неожиданно появился констебль. Увидев, что жертва мертва, он с недоверием уставился на Клима, а потом сказал на английском:
– Вы застигнуты на месте преступления. Скрываться не советую. Вы арестованы.
– Позвольте! – запротестовал Ардашев. – Я не имею никакого отношения к этому убийству.
– А вот об этом вы расскажете уже в участке, – вымолвил полицейский, и на руках петербургского студента захлопнулись наручники.
Все остальные дни для Клима были одним жутким кошмаром. Казалось, стоит лишь проснуться, и он исчезнет, но ужас действительности никак не проходил.
Мысли невольно возвращались назад, в столицу, когда ректор Императорского Санкт-Петербургского университета Михаил Иванович Владиславлев решил поощрить лучшего студента юридического факультета двухнедельной поездкой в Лондон на казённый кошт с одним лишь условием: после возвращения Ардашев должен был подготовить подробный доклад на факультете о коронерском дознании, поскольку в прошлом, 1887 году парламент Великобритании принял новый закон о коронерах, базирующийся на De Officio Coronatoris 1276 года, утверждённом ещё во времена короля Эдуарда I. Ардашеву предписывалось посетить открытые судебные заседания и даже наведаться в Скотленд-Ярд, чтобы непосредственно увидеть, как работает самая отлаженная полицейская машина в мире. Для этой цели ему были выданы рекомендательные письма. В случае каких-либо затруднений студент должен был обратиться за помощью к российскому консулу в Лондоне.
Заграничный паспорт и въездная виза были получены быстро, и всего восемь дней назад транспортно-пассажирский трёхмачтовый[9] пароход «Эльвира» (Elvira) компании «Кьюнард Лайн» (Cunard Line) отчалил от пристани Санкт-Петербурга, держа курс на Лондон с коротким заходом в Копенгаген.
Каюта третьего класса предназначалась для четырёх человек, и потому Ардашев предпочитал большую часть дня находиться на палубе. Один из попутчиков, репортёр газеты «Неделя», узнав, что Клим окончил два курса юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета, поинтересовался, а не сталкивался ли он со студентом Ульяновым, казнённым за приготовление к покушению на Александра III. Клим непредусмотрительно ответил, что познакомился с ним два года тому назад, когда сдал вступительные экзамены. После этого признания отвязаться от навязчивого писаки было почти невозможно.
Надо сказать, что Александр Ульянов, ставший студентом этого университета ещё в 1883 году, сам подошёл к Ардашеву и представился. Оказалось, что его двоюродные братья и сестра из Казани по линии матери были однофамильцами Клима[10]. Разве мог недавний выпускник мужской гимназии провинциального городка с пятидесятитысячным населением представить, что его новый знакомец задумает совершить террористический акт на Невском проспекте возле Адмиралтейства и Казанского собора в воскресный день, когда там будет полно народу? Откуда Ардашеву было знать, что молодой душегуб не только изготовит взрывчатое вещество, но ради большего количества жертв начинит бомбу поражающими металлическими элементами, обработанными стрихнином? Кто тогда мог предположить, что Ульянов, лучший студент естественного отделения физико-математического факультета естествознания, получивший золотую медаль за научный труд по исследованию кольчатых червей, и любимчик профессора Менделеева, жаждал смерти самого государя Александра III? Слава богу, что Клим не продолжил с ним знакомство и не попал в число студентов, отчисленных из университета за неблагонадёжность. Планируемый Александром Ульяновым теракт привел к тому, что уже с 1888 года абитуриентами Санкт-Петербургского университета могли быть только лица, окончившие гимназию в Петербургском округе и имеющие в столице родственников, у которых они могли поселиться и быть под их присмотром. Получить стипендию стало намного сложнее, и плата за обучение была повышена вдвое. Государственный преступник Ульянов, закончивший жизнь на виселице во дворе Шлиссельбургской крепости, исковеркал судьбы сотен, если не тысяч сверстников, не говоря уже о трагической участи своих соумышленников.
Избавившись от общества надоедливого, как икота, газетчика, Клим выбрался на палубу, вынул из кожаного портсигара папиросу марки «Скобелевские» и закурил.
– Excuse me, would you be so kind to give me your matches?[11] – проговорил кто-то за спиной.
Студент обернулся. Перед ним стоял убелённый сединой подтянутый старик лет шестидесяти с бритым лицом и трубкой во рту.
– Yes, sir[12], – ответил Ардашев и, протянув коробку, добавил: – With great pleasure[13].
– You are so kind[14], – в ответ улыбнулся англичанин и, прикурив, вернул спички молодому попутчику.
Дальнейшая беседа постепенно стала доставлять удовольствие обоим, благо Ардашев по-английски изъяснялся свободно. Незнакомец оказался профессором химии из Лондонского института, возвращающимся на родину после участия в международном научном симпозиуме, проходившем в Императорском Санкт-Петербургском университете по инициативе всемирно известного учёного профессора Менделеева. Он, оказывается, интересовался русским языком, а Клим с удовольствием упражнялся в разговорном английском. Это и сблизило двух совершенно разных по возрасту и происхождению людей.
– Поверьте, мой юный друг, – выговорил профессор на английском, – наш язык прост и рационален по сравнению с русским. Возьмите, к примеру, слово defending, что в переводе на русский означает «защищающиеся». Сколько в нём букв?
– Девять.
– А в русском варианте?
Ардашев поднял глаза и, пошевелив губами, ответил:
– Двенадцать.
– Верно. Но чтобы написать его транскрипцию на английском, понадобится аж тридцать литер: zаshtshееshtshауоуshtshееkhsуа. Мы называем это jawbreaker – трудное для выговора слово.
– В языке Альбиона тоже много забавного, – улыбнулся Клим. – Я прихватил с собой словарь английского жаргона, изданный в Санкт-Петербурге… Что может быть безобиднее словосочетания under the rose (дословно «под розой»)? Однако, как повествует словарь, эта фраза употребляется в латинском значении sub rosâ – келейно, секретно или как обязательство хранить молчание, поскольку в древности роза была символом тайны.
– О да! Согласно классической легенде, этот цветок был подарен Купидоном Гарпократу в виде взятки за то, чтобы он не разгласил любовную связь с Венерой. Но мне кажется, что русский язык по своей трудности перещеголял все остальные. – Профессор вынул из кармана записную книжку в сафьяновом переплёте, полистал её и сказал: – К своему удивлению, я узнал, что значений «употребить алкоголь» в вашем языке великое множество: ахнуть, двинуть от всех скорбей, дербануть, дербалызнуть, дёрнуть, дерябнуть, заложить за галстук, залить за воротник, куликнуть, зарядиться, медведя хватить, набусаться, приложиться, поправиться, раздавить баночку, раздавить муху, садануть, собачку пропустить, тюкнуть, усидеть графин, хватить, хлестануть, хлобыстнуть, царапнуть… И это, как я понимаю, далеко не всё! Но что удивительно, пробыв в Петербурге почти неделю, я не видел ни одного пьяного.
– На этот счёт у нас есть забавный анекдот. Судья спрашивает у извозчика: «Вероятно, пьян был? Вы водку пьёте?» Извозчик: «Пить-то пью, а только пьяным никогда не бываю». Судья: «А что значит “быть пьяным”?» Извозчик: «У нас, у русских людей, “быть пьяным” – это коли человек валяется на мостовой, а собака ему морду лижет».
Профессор рассмеялся и заметил:
– А в Лондоне, скажу я вам, иногда у пабов и такую картину можно увидеть. Правда, не в центре. Полиция, к её чести, быстро подбирает подобных выпивох.
Глядя на белые барашки волн, Ардашев спросил:
– И всё-таки интересно было бы узнать ваше мнение о Санкт-Петербурге. Что вам понравилось, а что – нет?
– Санкт-Петербург – вполне европейский город, – вымолвил англичанин и, пожав плечами, добавил: – Я заметил, что тамошние улицы тщательно вымощены мелким булыжником. Однако из-за этого стоит такой грохот от колёс экипажей, что поддерживать разговор в карете невозможно. Нева и Темза – очень похожи, а Невский проспект мне напомнил нашу Бонд-стрит. И тут и там дорогие магазины и картинные галереи. Мне понравилось русское правило не пускать опоздавших зрителей в театр после третьего звонка. Жаль, что у нас этого нет, хотя для европейца многие британские привычки тоже покажутся странными.
– Например?
– Во Франции и России комнаты расположены рядом, а у нас одна выше другой, но это обусловлено нехваткой площади под домом. У вас окна открываются направо и налево, а у нас одна половинка опускается, а другая поднимается и нет форточек. Везде наружные ставни, и только у нас – внутренние. В Париже и Риме цветы в горшках крепятся на внутренней стороне окна, а в Англии – снаружи. Но в этом есть своя прелесть, потому что, идя по улице, любуешься маленькими цветниками, а стоит отворить окно – вместе с ветром в комнату врывается благоухающий аромат. В Петербурге, Риме или Берлине мужчина первый кланяется при встрече со знакомой дамой, а у нас джентльмен ждёт, чтобы сперва леди ему поклонилась, поскольку он не знает заранее, захочет ли она его признать. В Европе сельские жители съезжаются в столицу зимой, когда поля под снегом и больше свободного времени, а в Британии – летом. Да и кучера в Англии держатся левой стороны, а в России – правой. К тому же наш извозчик сидит сзади седока и правит лошадью через голову пассажира, а в Санкт-Петербурге – наоборот.
– Великобритания отрезана от континента проливом. Возможно, в этом всё дело.
Профессор пожал плечами.
– Как знать? А вы надолго к нам?
– На две недели. Мне поручено ознакомиться с коронерским дознанием и по возвращении выступить с докладом. Хотелось бы попасть и в Скотленд-Ярд.
– Учитесь на юриста?
– Да, но подумываю перевестись на факультет восточных языков. Увлёкся арабским. Как прибуду в Лондон, обязательно куплю учебник арабского для англичан. Я стараюсь овладевать новыми языками с помощью ранее освоенных.
– Похвально! – затянувшись трубкой, проговорил профессор. – Если вы не против, молодой человек, я подарю вам карманный англо-арабский разговорник Спиерса. Эта книжка мне уже без надобности. Я прочёл её недели три назад, когда ездил по делам в Бодмин. Кстати, позвольте рекомендоваться – профессор Генри Пирсон.
– Клим Ардашев, – ответил на рукопожатие студент.
– А по отцу как величать?
– Клим Пантелеевич, – смущённо выговорил молодой человек.
– Хм… Пан-те-лее-вич, – с трудом выговорил мистер Пирсон на русском. – Очень приятно… Я знаю восемнадцать языков. Если желаете, можем перейти на арабский.
– رائع! [15]
После этой беседы встречи с профессором на палубе «Эльвиры» стали ежедневными. Они были для Ардашева единственным развлечением за все восемь суток пути. Последний раз попутчики общались утром того дня, когда судно, преодолев 1396 морских миль, приблизилось к Альбиону. Главная английская река, впадающая в мелководное[16] окраинное (Немецкое)[17] море, здесь так широка, что без подзорной трубы разглядеть противоположный берег невозможно. Но через каких-нибудь шестьдесят миль Темза сужается до четырёхсот ярдов[18]. Из великого мирового потока она делается деревенской речушкой. Однако до самого Оксфорда река настолько глубока, что по ней ходят колёсные пароходы. А если потратить ещё несколько часов плавания, а потом и путешествия верхом, то можно добраться и до истока – крохотного ключа, бьющего из земли на возвышенности Котсуолд-Хилс.
Вдоль берега виднелось бесконечное число фабричных труб и выползающий из них чёрными червяками густой дым, закрывающий небо плотной завесой.
У причалов отдыхали торговые суда, прибывшие с товаром из заморских колоний Британской империи, занимающей одну четвёртую часть суши на планете. «Господи, – подумал Ардашев. – А ведь могущественнее и богаче Великобритании сегодня нет ни одной державы. Эта страна сумела полностью обеспечить свой народ всем необходимым. Арктический мир Лабрадора[19] даёт Англии кожи и зубы полярных животных, Центральная Африка – слоновую кость. Канада шлёт пшеницу, лес и дорогие меха. В Австралии добывают золото, производят мясо, шерсть и вино. Южная Африка снабжает империю драгоценными камнями, ангорской шерстью, вином и страусовыми перьями. Индия производит рис и хлопок, джут, индиго, пряности и пшеницу. Цейлон – кофе, чай, шоколад и ваниль. Вест-Индия – табак и сахар, ром и кофе. Острова Индийского океана шлют в Лондон жемчуг. Из Западной Африки идут гуммиарабик, золото, растительные масла, из Сомали – меха и те же страусовые перья, из Египта – хлопок и пшеница».
Пароходов и парусников было так много, что мачты казались лесом. Слышались крики грузчиков, визг строгальных машин и удары паровых прессов на близлежащих фабриках, перерабатывавших только что привезённое морем сырьё.
Ближе к городу картина стала немного меняться. Между фабриками показались восемь огромных доков с широкими каналами и корабли, пришедшие из всех частей света и ставшие на якорь.
Дым рассеялся. Замелькали приятные взору зелёные фермы с каменными домиками и лужайками. Только сельская идиллия властвовала недолго. И вновь упёрлись в небо кирпичные трубы, пускавшие едкий дым, а из мастерских опять раздавался скрежет и вой металла, и паровые лебёдки, точно волки, выли на пристани. Вдоль каменных набережных работали, скрепя от натуги, краны: ручные, гидравлические и паровые.
Когда «Эльвира» проплывала мимо старой башенки, мистер Пирсон сказал:
– Справа вход в тоннель под Темзу. Видите?
– Да, – кивнул Клим.
– Если хотите, буду ждать вас завтра в полдень у этого самого места. Я принесу вам обещанный разговорник и заодно покажу Лондон. Позже, если угодно, напишу вам несколько рекомендательных писем.
– Был бы очень вам признателен, профессор.
– Стало быть, договорились. А вы где планируете остановиться?
– Пока ещё не решил. Найду какую-нибудь гостиницу.
– Приличные отели довольно дороги. Советую вам обратиться в адресный стол. Они тут на каждом углу. Вам подберут комнату по вашему кошельку. Лондонцы часто сдают жильё внаём.
– Благодарю. Пожалуй, так и поступлю.
Пароход причалил к пирсу, и вояжёры, точно горох, высыпались на берег. Таможенные формальности не заняли много времени.
Попрощавшись с профессором, Ардашев нанял извозчика. Стала накрапывать морось. Благо пассажир в английском кебе совершенно защищён от дождя, поскольку, кроме верха (в непогоду опускается рама со стёклами), имелись дверцы до высоты груди. Переговоры с кучером, сидящим сзади, проходили через небольшое окошечко. В стенки кеба были вделаны два зеркальца, имелась пепельница, спички и особый карман с платяной щёткой и сегодняшней газетой. В данном случае это была «Таймс» (The Times). Кабина была идеально чистой. Извозчик с бритым лицом, в недорогом, высотой в десять дюймов[20], цилиндре, сюртуке, белоснежной сорочке и таких же перчатках, с цветком в петлице оказался ушлым малым. Перво-наперво он отвёз клиента в меняльную контору. Курс фунта к рублю был один к десяти, хотя, как позже узнал из газет Клим, Банк Англии (Bank of England) брал за фунт на сорок шесть копеек меньше, то есть 9 рублей 54 копейки. Смекнув, что пассажир ещё не решил, где остановиться, кебмен предложил доставить его в одно, по его словам, уютное и недорогое гнёздышко.
Пока добирались до места, Клим то и дело глазел по сторонам. Один за другим посередине улицы двигались возы, гружённые мешками и бочками, их обгоняли двухэтажные, похожие на исполинов, омнибусы, раскрашенные в разные цвета и носящие на своих боках названия конечных пунктов маршрута; непрерывным потоком по тротуарам плыли чёрные мужские котелки клерков, фетровые шляпы рабочих, изредка цилиндры и канотье, а также элегантные женские шляпки; шум водяных колёс речных пароходов и свист выпускаемого пара сливались воедино, образуя общий живой гул Лондона – самого большого города на земном шаре. Если бы Рим и Византия, две столицы Древнего мира, могли в эпоху их наибольшего процветания слиться в один город, это был бы всего-навсего небольшой лондонский район.
Неожиданно кеб замер у причала, где нашла своё последнее пристанище баржа с трёхэтажной надстройкой. На её борту красовалась надпись: «Agnes» («Агнесса»). Видя недоуменный взгляд иностранца, возница пояснил:
– Сэр, предлагаю вам снять комнату в boat-house. Как видите, это плавучий дом. Он имеет массу преимуществ. Во-первых, вы живёте в центре, но стоимость жилья здесь несравненно ниже, чем в обычном кирпичном особняке, во-вторых, сейчас лето и нет необходимости пользоваться камином, так зачем вам за него платить? В-третьих, перед вами прекрасный речной пейзаж. Тут есть всё необходимое и, как изволите убедиться, даже кресло-качалка на палубе. Многие лондонцы не уезжают за город, а проводят в таких плавучих квартирах всё лето. У воды и дышится легче, меньше угольного смога и больше солнца. В кронах деревьев поют птицы. Здесь же вы сможете и столоваться. Миссис Агнесса Тейлор весьма приветлива.
– Баржа названа её именем?
– Да. Так решил её муж. Он боцман на торговом судне, ходит в Индию и дома появляется редко. Он купил её в прошлом году. Если вас устроит цена, я сниму чемодан. А если нет – поедем искать новое пристанище. Но имейте в виду, сэр, скорее всего, в любом другом месте будет дороже.
– Что ж, посмотрим, – проронил студент.
– А вот и хозяйка, – кебмен указал на привлекательную даму лет тридцати, появившуюся на сходнях в длинном платье с турнюром.
Кучер спрыгнул с задних козел, поправил цилиндр и, расплывшись в улыбке, поинтересовался:
– Миссис Тейлор, не найдётся ли у вас свободной комнаты для гостя?
– Есть одна, наверху.
Клим вышел из кеба и, подняв край котелка, выговорил:
– Добрый день, миссис Тейлор! Я бы хотел прожить здесь две недели с завтраком и ужином. Позвольте узнать, во сколько это мне обойдётся?
Хозяйка окинула молодого человека внимательным взглядом, поправила непокорный локон, упавший на лоб, улыбнулась и пролепетала:
– Два фунта, сэр. Я не обещаю вам блюда, как в Букингемском дворце, но яичница с ветчиной на завтрак и ростбиф с кружкой портера к ужину будут всегда.
– Хорошо. Я остаюсь.
Обернувшись к вознице, Ардашев спросил:
– Не занесёте ли мой чемодан в комнату?
– Простите, сэр, – сняв багаж, надменно изрёк кучер. – Я всего лишь кебмен, а не носильщик.
– Сколько с меня?
– Двадцать пенсов.
К неудовольствию извозчика, пассажир расплатился медью.
– Прошу прощения, сэр, – недовольно промямлил кебмен, – но я видел у вас монеты серебром. Не могли бы вы рассчитаться со мной ими?
– К сожалению, нет, – поднимая жёлтый чемодан с металлическими уголками, бросил Ардашев. – Я не уличный торговец, чтобы копаться в фартингах[21].
Комната оказалась хоть и узкой, как гроб, но вполне сносной. Кроме кровати (чемодан упокоился под ней), стула и вешалки, в углу приютился небольшой столик с керосиновой лампой. Но главным преимуществом было большое окно, расположенное как раз напротив двери. И лёжа на кровати, можно было любоваться рекой и проходящими мимо парусниками. Их было гораздо больше, чем пачкающих небо баркасов и пароходов. Ужин тоже был неплох и подавался на первом этаже, в столовой, куда спускались остальные постояльцы. Не прошло и десяти минут после заселения, как миссис Тейлор принесла кувшин с тёплой водой, полотенце и таз для умывания. Побрившись, Клим надел свежую сорочку и спустился вниз, где его ждал приличный кусок свинины с картофелем и свежими овощами. Обещанная кружка портера оказалась очень кстати. Выкурив папиросу, он прогулялся вдоль реки и в первом же газетном киоске купил карту Лондона с подробной схемой метро и номерами маршрутов омнибусов с обозначенными остановками.
К своему удивлению, Ардашев заметил, что из-за тумана газовые фонари в Лондоне не гасили даже днём. Правда, газовое освещение уже уходило в прошлое, и центральные улицы освещались электричеством. Повсюду были протянуты телеграфные и телефонные провода, опутавшие город проволочной паутиной. Технический прогресс шагал по планете быстрее, чем обычный человек мог к нему привыкнуть. В столице Британии это было особенно видно.
Вечером усталость дала о себе знать. Новый постоялец плавучей гостиницы провалился в сон почти сразу, стоило лишь коснуться подушки.
А на следующий день, полный сил и надежд, поблагодарив миссис Тейлор за яичницу с ветчиной и ароматный кофе, русский студент первым делом проехал по городу на экскурсионном омнибусе, а потом отправился к Тауэрскому тоннелю на встречу с профессором Пирсоном.
Ардашева доставили в полицейское управление на Кингс-Кросс-Роуд. Российского поданного сначала завели в комнату регистрации и, отобрав заграничный паспорт, составили протокол задержания, но сразу почему-то не допросили. Полицейский снял с Клима наручники и повёл по коридору с зарешечёнными окнами. Камера находилась в южном конце здания.
Когда за спиной захлопнулась обшитая железными листами дверь, студент огляделся. Он оказался в небольшом, примерно две сажени в длину и два с половиной аршина в ширину, кирпичном помещении с белёными стенами, сводчатым довольно высоким потолком и цементным полом. В дверь был врезан глазок, отверстие для подачи пищи, а под ним крепилась деревянная полка, куда ставили миску с едой. Тут же находился электрический звонок для вызова охранника и одно зарешечённое окно. Оно располагалось над дверью, и с его наружной стороны имелась газовая горелка с рефлектором. У противоположной от двери стены – деревянные нары шириной не более аршина. На них – соломенный матрас и такая же подушка с грубым серым одеялом. При входе – ватерклозет. Водяной бачок был выведен наружу. В камеру выходило только кольцо для смыва. Вскоре в дверь просунули еду: полпинты супа[22], пять унций[23] белого хлеба и фунт[24] варёного картофеля. К еде узник не притронулся. Он пил только воду, стоявшую в железном баке, к которому прикрепили небольшой ковш на цепи. Сильно хотелось курить, но папиросы, спички, часы и деньги отобрали при личном обыске после регистрации задержания.
В голове арестанта проносились десятки мыслей. Они перемешивались, точно в чане, и, превратившись в непонятную массу, улетучивались в небытие, но им на смену приходили другие, ещё печальнее. Клим, сидя на нарах, тёр ладонями лицо, пытаясь прийти в себя, но ничего не помогало. Даже пальцы рук предательски дрожали, и влажным голышом в горле вставал противный комок, которой никак не удавалось проглотить. На глазах наворачивались слёзы. Он поднимался и нервными шагами мерил камеру: три с половиной шага вперёд, три с половиной – назад. В конце концов он не выдержал и нажал на электрический звонок. Громыхнула дверная кормушка.
– Что случилось? – прокашлял охранник на английском.
– Почему меня до сих пор не допросили? – возмутился Ардашев.
– Не могу знать.
– В таком случае я требую вызова российского консула! – прокричал узник.
– Хорошо. Я передам начальству, – ответствовал страж и захлопнул окошко.
Когда стало темнеть, с коридорной стороны окна загорелся газовый рожок, и в дверной кормушке появился ужин: пинта[25] овсяной каши и пять унций[26] белого хлеба. И вновь арестант отказался от еды. Он решил прилечь и развернул матрас. Заснуть мешал шорох, раздававшийся в углу. Вглядываясь в темноту, Клим увидел огромную крысу, появившуюся из канализационного отверстия. Она сидела и смотрела на арестанта, точно это была её камера, а он – новичок, невесть как тут оказавшийся. По всему было видно, что эта британская тварь не только не боялась человека, но и презирала его. Клим резко поднялся и с такой силой ударил ногой по серой наглой морде, что послышался хруст костей и жалобный писк. Он загнал незваную мерзость в угол и топтал каблуками до тех пор, пока та не испустила дух. Ардашев вновь надавил на пуговицу электрического звонка. По коридору послышались шаги, и кормушка открылась. Послышалось уже знакомое:
– Что случилось?
– В камеру проникла крыса. Я убил её. Уберите.
– Ещё чего! Уборка завтра, – огрызнулся стражник.
Не раздеваясь, Ардашев прилёг. Укрывшись крылаткой, он смотрел на колеблющееся газовое пламя, выбивавшееся из розетки, пытаясь сосредоточиться, и не заметил, как уснул. Пригрезился кошмар. Ему привиделось, что над ним склонился Александр Ульянов с петлёй на шее, вытаращенными глазами и высунутым языком. Труп хохотал, пытаясь дотянуться до горла острожника. Клим схватил нападавшего выше локтей, но они оторвались, точно бумажные, и остались у него в руках. Знакомое лицо казнённого студента разразилось гомерическим смехом, помахало обрубками и вдруг стало крысиным. Ардашев открыл глаза и сел. Сердце билось, точно пойманная птица угодила в силки. Тыльной стороной ладони он вытер со лба липкий пот и только потом вспомнил, что у него остался носовой платок. Он выпил воды и, смочив платок, вытер лицо. Стало легче. Пламя, выходившее из газовой горелки, весело колебалось за коридорным стеклом, бросая тени решёток на стены и пол. «Интересно, который час? – подумал студент. – Тут даже луну не видно. В российских тюрьмах, говорят, через окно проступает небо. А у них – стена. Удивительно, что британцы кормят заключённых белым хлебом, хотя, наверное, я ещё только подозреваемый. Помнится, в словаре английского жаргона читал, что словом “Вилль” называют показательную Пентонвильскую тюрьму Её Величества на севере Лондона. Там арестанты при выходе из камер обязаны надевать маски, чтобы они не могли узнать друг друга. Запрещены всякие разговоры. Здесь, слава богу, такого нет… Но кто знает, куда меня переведут завтра? И почему не появляется судебный следователь?..» Мысли становились неясными и размытыми. Постепенно они увели заключённого в мир снов.
Утро пришло с уже знакомым скрипом открывающейся двери. На пороге возник полицейский.
– Подъём! – приказал он, глядя на дохлую крысу.
Ардашев поднялся.
– На выход!
Обратная дорога была длинна и неприятна. Его завели в комнату через две двери от регистрационного отделения. За столом восседал человек с усами-саблями и острой бородкой. На вешалке висело пальто честерфилд с чёрным воротником. Тёмный сюртук отливал новизной, а головка серебряной булавки на атласном галстуке, украшенная агатом, выдавала в нём завзятого модника. На вид ему было лет сорок.
– Садитесь, – кивнул он на стул и, окинув арестанта ледяным взглядом, представился: – Я инспектор Чарльз Джебб, веду дело профессора Пирсона, вернее, расследую смертоубийство, совершённое вами.
– Сэр, я никого не убивал, – глядя в пол, уверенно заявил студент.
– А откуда у вас этот огромный нож? С собой привезли? С такими в России на медведя ходят?
– На бегемота, – огрызнулся Ардашев. – Нож я впервые увидел в тоннеле. И вам это прекрасно известно.
– Зря отпираетесь, – буркнул полицейский. – Ваша вина уже почти доказана. Вы ведь вместе с профессором плыли на пароходе из Санкт-Петербурга, так?
– И что? – Клим поднял глаза на инспектора. – С нами ещё несколько сотен пассажиров прибыли в Лондон.
– Вот и признайтесь чистосердечно. – Он поднялся и заходил по комнате, иногда останавливаясь и глядя в лицо подозреваемому. – Поверьте, молодой человек, ваша вина будет доказана. В этом нет никаких сомнений. Мне осталось лишь отыскать мотив убийства. И я его найду. Да, вероятно, будет много работы. Придётся опросить пассажиров и провести опознания с вашим участием. И поверьте: всё станет на своё место. Я никогда не ошибаюсь в своих предположениях и потому советую сократить время ваших страданий. К тому же у вас останется надежда на возможное снисхождение присяжных. В противном случае вы попадёте в тюрьму и, скорее всего, в Пентонвиль, в одиночную камеру. Через восемь месяцев ваше лицо приобретёт характерную бледность, выдающую любого камерника, а через двенадцать – вы заболеете чахоткой. Ещё через полгода у вас начнётся мерещенье, а за ним всегда наступает помешательство.
– Думаю, милостивый государь, вам не составило труда опросить свидетелей убийства. Я услышал крик о помощи и только после этого подбежал к профессору, который уже получил смертельное ранение. Это был женский голос. Стало быть, какая-то дама увидела сам момент убийства, но меня там ещё не было. Даже если вы не нашли именно эту леди, то вы не могли не допросить других свидетелей, слышавших её вопль. Соответственно, мои показания совпадают с их показаниями. А значит, я невиновен в убийстве профессора Пирсона. Не забудьте также полюбопытствовать у них насчёт ножа. Они не могли его не заметить. И поинтересуйтесь, было ли на полу орудие убийства перед моим появлением.
– А с чего вы взяли, что свидетели не разбежались?
– Сначала раздалась трель свистка городового, а уж потом появился он сам. Понятное дело, что, услышав звук тревоги, кассир закрыл выход на ту сторону Темзы, откуда шёл я, то есть от Тауэра. Я читал, что применяемый в лондонской полиции металлический свисток Джозефа Хадсона с горошиной внутри слышен на расстоянии мили. А когда меня выводили, то констебль велел своему коллеге остановить всех пешеходов, следовавших в моём направлении. Все, кто уже вошёл в тоннель, оказались запертыми в нём, точно мухи в бутылке. Преступник мог выбраться в противоположном от Тауэра направлении лишь в одном случае: если он успел проследовать мимо полисмена до того момента, как тот подал тревожный сигнал. Смею предположить, что вы не допрашивали меня вчера именно потому, что были заняты допросом свидетелей. – Клим посмотрел внимательно на полицейского и сказал: – Сэр, будучи абсолютно убеждённым в моей невиновности, вы решили на всякий случай проверить меня, обвинив в убийстве, которое я не совершал, не так ли?
– А не кажется ли вам, молодой человек, что вы слишком самоуверенны? – недовольно поморщившись, изрёк инспектор.
– Нет, сэр, не кажется. Во-первых, вы обязаны известить о моём задержании русского консула; во-вторых, при встрече с ним я изложу ему свои доводы, и в-третьих, адвокат, который мне полагается по закону, после беседы со мной легко разобьёт все ваши подозрения в суде. А в-четвёртых, через защитника и российского дипломата мне придётся обратиться за помощью к английской прессе. Ведь она – второй, после парламента, краеугольный камень в стене свободного гражданского общества Англии, которым гордится каждый британец. Не так ли?
Инспектор плюхнулся на место. Он вздохнул и, покачав головой, сказал:
– А вы, я вижу, парень не промах. Далеко пойдёте. Не буду скрывать, я наблюдал за вами через глазок двери вашей камеры. Мне показалось, что вы настолько расстроены случившимся, что потеряли всякую способность рассуждать здраво. Я приятно удивлён. Думаю, вы будете освобождены, если коронер, а потом и присяжные согласятся с моими доводами о вашей невиновности. Но, чтобы устранить последние сомнения, мне придётся допросить вас. – Он щёлкнул крышкой часов фирмы Camerer Kuss & Co и добавил: – Если хотите, я прикажу принести тюремный завтрак прямо сюда. Вас ждёт десять унций[27] хлеба и три четверти пинты[28] какао. Всё за счёт Её Величества.
– Нет уж, – усмехнулся Ардашев. – Я пожертвую гостеприимностью королевы Виктории ради скорейшего выхода из её крепких тюремных объятий.
– Я вас понимаю. – Инспектор обмакнул перо в чернильницу и спросил: – Итак, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с профессором Пирсоном?
Клим подробно изложил всю историю взаимоотношений с потерпевшим, но полицейский не унимался.
– А как вы объясните матерчатую розу рядом с убитым?
– Понятия не имею.
– Она могла предназначаться вам?
– Мне? С какой стати? Он обещал подарить мне англо-арабский разговорник Спиерса, но не розу.
– Да, мы нашли его во внутреннем кармане пальто убитого, – кивком подтвердил Джебб. – Там есть дарственная надпись вам. А вы знаете арабский?
– Немного. Мистер Пирсон говорил, что он брал разговорник с собой, когда ездил в Бодмин. Правда, я не знаю, что это за город. Помню лишь название.
– Это административная столица графства Корнуолл. А он не обмолвился, когда там был?
– Нет, но, естественно, ещё до посещения России.
– Интересно, – задумчиво вымолвил полицейский. – А перед смертью профессор вам ничего не сказал?
– Он произнёс всего одну фразу.
– Какую?
– Найдите его.
– А кого именно, он не уточнил?
– Нет.
– Жаль.
– А могу ли я получить этот разговорник?
– Мы вернём его жене покойного. Вы можете обратиться к ней.
– Так и сделаю.
– Вы придёте на похороны?
– Хотел бы, но я не знаю ни адреса покойного, ни даты похорон.
– Он жил в доме номер семь по Кенсингтон Парк Гаденс (Kensington Park Gardens). Улица находится в районе Ноттинг-Хилл (Notting Hill). Тихое местечко, облюбованное писателями и учёными. Раньше там была деревушка, относящаяся к графству Мидлсекс (Middlesex), но потом её присоединили к Лондону, и этот район преобразился. Его застроили новыми домами. Хоронить его будут во вторник на местном кладбище.
– Спасибо.
Инспектор Джебб кивнул в ответ, поставил точку в конце предложения и, придвинув Климу протокол, сказал:
– Извольте поставить подпись в двух местах. Здесь и здесь.
Перо заскрипело от размашистых, точно рисованная пружина, линий. Глядя на замысловатые завитушки, полицейский хитро улыбнулся и вымолвил:
– Судя по подписи, мистер Ардашев, у вас серьёзные карьерные планы.
– Пока у меня лишь один план – поскорее выбраться отсюда.
– Как я уже сказал, вашу судьбу решит суд. Вас доставят туда не на «чёрной Марии» (тюремном фургоне), а в полицейской карете в сопровождении констебля как важного свидетеля.
– Благодарю вас, сэр.
Через пятнадцать минут Клим Ардашев, морщась от июньского солнца, вышел из ворот тюрьмы на Кингс-Кросс-Роуд в сопровождении констебля. Полицейский благосклонно разрешил задержанному покурить. Дорога в здание суда заняла две четверти часа.
Коронерское дознание во многом походило на судебное заседание, не раз посещаемое студентом Ардашевым в России. Правда, тут были свои особенности.
Коронер – сухопарый, напоминающий профилем ворона человек лет сорока пяти, облачённый в строгий костюм, белоснежную сорочку и чёрный галстук, – пригласил судебного медика.
В залу вошёл невысокий, толстый и круглый, как бильярдный шар, человек. Промокнув платком потную лысину, он зачитал выводы медицинского исследования трупа профессора Генри Пирсона. Из него следовало, что смерть означенного лица наступила в результате колото-резаного проникающего ранения гортани и повреждения сонной артерии. Закончив чтение, он положил на стол коронера заключение и удалился.
Дознание перешло к допросу свидетелей. Первым была приглашена тридцативосьмилетняя леди, обнаружившая ещё живого, но уже получившего ранение потерпевшего. Назвав свои данные, адрес проживания и род занятий, свидетельница показала, что присутствующий в судебном заседании молодой человек подбежал к лежавшему профессору с противоположной стороны уже после того, как она к нему приблизилась и позвала на помощь. Дама также сообщила, что видела незнакомца, который шёл ей навстречу. Он был среднего роста и, скорее всего, в котелке. Лица его она не запомнила и каких-либо других особых примет назвать не смогла, поскольку лампы в тоннеле светили тускло. Второй свидетель – констебль, поспешивший на место происшествия, также ничего толкового сообщить не смог, кроме того, что увидел склонившегося над телом свидетеля, находящегося в зале. Полицейский арестовал его, потому что на его одежде и руках были следы крови. Это и послужило основанием для задержания. Третьим свидетелем оказался клерк из банка. Ничего дельного он сообщить не смог, кроме того, что видел окровавленное тело, окружённое любопытными прохожими. Четвёртым очевидцем, представшим перед судом, был старик лет шестидесяти пяти. Он также заявил, что задержанный на его глазах молодой человек подбежал уже к лежавшему на спине потерпевшему. Наконец, пришёл черёд Ардашева. Он в точности повторил всё, что двумя часами ранее показал под протокол инспектору Джеббу. Коронер задал студенту несколько малозначимых вопросов, кивнул и пригласил детектива. Полицейский поведал о найденных рядом с профессором ноже и розе из красной материи, а также о золотом брегете и англо-арабском разговорнике Спиерса. В него был вложен билет на поезд до Ливерпуля, а в боковых карманах пальто – пенковая трубка и кожаный кисет с табаком.
– Билет? – глядя в блокнот, осведомился коронер.
– Да, в Ливерпуль, на боут-трейн[29], – ответил инспектор.
– Больше ничего не нашли?
– Нет.
– А трость? – воскликнула с места симпатичная блондинка лет двадцати пяти в траурном одеянии. – У мужа была трость с ручкой из рога носорога в виде креста и змеи, обвивающей верхнюю часть ствола. Он вышел с ней из дома.
– Миссис Пирсон, я понимаю ваше горе, но порядок есть порядок. Вы можете задавать вопросы только с моего разрешения, – уточнил коронер.
– Простите, – вытирая слёзы платочком, ответила дама.
– Так что насчёт трости? – глядя на детектива, проронил коронер.
Джебб растерянно пожал плечами.
– На месте преступления её не оказалось.
– А вы? – обращаясь к констеблю, выговорил коронер. – Трость видели?
– Никак нет.
– А вы, мадам? – глядя на первую свидетельницу, осведомился коронер.
– Не помню, – поднявшись с места, заметила леди. – Кажется, нет.
– Кто-нибудь из свидетелей видел трость?
Ответа не последовало. В зале стояла тишина.
– Сэр, позволите вопрос? – вновь воскликнула миссис Пирсон.
– Да, пожалуйста.
– А куда делось портмоне мужа? Дорогое, из крокодильей кожи, – всхлипывая, осведомилась вдова.
– Что скажете? – вновь обратился к инспектору коронер.
– Мы его не обнаружили.
– Что ж, – вздохнул судебный чиновник, – очень похоже на убийство с целью ограбления. И в связи с этим у меня вопрос: не было ли подобного портмоне у мистера Ардашева?
– Подобного у него не было, – ответил мистер Джебб. – При обыске мы нашли коричневый изрядно потрёпанный бумажник с монетницей и кожаный портсигар с папиросами, спички и носовой платок.
На этом допрос свидетелей был закончен.
Присяжным теперь предстояло ответить на два вопроса. Первый был сформулирован следующим образом: было ли совершено насильственное смертоубийство профессора Генри Пирсона? И второй: имеются ли основания для возбуждения уголовного преследования в отношении подданного Российской империи Клима Ардашева?
В совещательной комнате присяжные заседатели долго не задержались. Получив от старшины свёрнутый лист бумаги, коронер объявил:
– Итак, на первый вопрос (было ли совершено насильственное смертоубийство профессора Генри Пирсона?) ответ – да. На второй (имеются ли основания для возбуждения уголовного преследования в отношении подданного Российской империи Клима Ардашева?) ответ – нет. Таким образом, российский подданный с этой минуты свободен, а дело по убийству профессора Генри Пирсона передаётся на рассмотрение Высокого суда, поскольку преступление совершено в районе Большого Лондона. На этом заседание закрыто.
Выйдя на улицу, инспектор сказал Ардашеву с иронией:
– Как вы указали в допросе, главная цель вашего визита – познакомиться с британской системой уголовного расследования. С наручниками, констеблями и камерой предварительного заключения вы уже подружились. А теперь и побывали на заседании коронерского суда. По-моему, всё складывается как нельзя лучше, не находите?
– Ага, как говорится, хлебнул дёгтя полной ложкой, – горько заметил студент и закурил папиросу.
– Ничего не поделаешь, – пожал плечами инспектор, – с кем не бывает… Но у меня к вам одна пустяковая просьбица: не стоит доводить до сведения русского консула о том, что вы здесь находились. Если вы уведомите дипломатов, то они пошлют запрос комиссару, и мне придётся писать кипу объяснительных рапортов. А у меня и без этого дел невпроворот.
– Не волнуйтесь, сэр, это останется между нами, – выпустив дым, кивнул Клим.
– О! Это по-джентльменски! Благодарю вас, мистер Ардашев. Как долго вы собираетесь пробыть в Лондоне?
– У меня двухнедельная виза.
– Прекрасно. Я помогу вам посетить Скотленд-Ярд.
– Буду вам очень признателен, сэр.
– Обращайтесь ко мне просто – мистер Джебб. Договорились?
– Как скажете, мистер Джебб, – улыбнувшись, выговорил Клим.
– Вот и хорошо! – Инспектор протянул визитную карточку. – Возьмите. Если предъявите её на входе в Скотленд-Ярд, меня обязательно вызовут или вас проведут ко мне. Я не раздаю визитные карточки кому попало. На ней указан телефонный номер комиссара. Аппарат лишь у него. В случае крайней необходимости можно протелефонировать и туда. На звонки отвечает помощник. Только назовите мою фамилию, чтобы было понятно, кто ведёт расследование. И мне всё передадут.
– Спасибо, мистер Джебб. Но у меня тоже есть к вам одна небольшая просьба. Нельзя ли мне ещё раз взглянуть на розу, оказавшуюся рядом с профессором, и на нож? И ещё я хотел бы полистать англо-арабский разговорник.
– Уж не собираетесь ли вы самостоятельно отыскать убийцу, молодой человек?
– А почему бы не попробовать?
– Только зря потеряете время. Вы же видите, что произошло банальное ограбление. На месте потерпевшего мог оказаться кто угодно. В Лондоне хватает отребья.
– Меня смущает роза.
Полицейский махнул рукой.
– Не забивайте себе этим голову.
– А трость? Куда она делась?
– Хорошая трость стоит немалых денег, а уж из рога носорога и подавно. Цена может доходить до ста фунтов. Это роскошь, доступная немногим. Неудивительно, что грабитель её прихватил.
– Возможно.
– Так что не ввязывайтесь вы в это дело. И не стоит ошиваться по лондонским трущобам. А то, не ровён час, отправитесь вслед за профессором.
– И всё-таки могу я завтра к вам наведаться?
Полицейский вздохнул, погладил усы и сказал:
– Я вижу, вы настырный малый. Что ж, поскольку вы мне оказали услугу, то я не могу вам отказать. Приходите завтра к десяти.
– Исключительно вам благодарен.
Детектив улыбнулся и спросил:
– Вы говорите по-английски почти без акцента. И словарный запас у вас как у образованного британца. Откуда такие знания?
– У нас в доме жила миссис Томсон. Она учила меня с семи лет.
– Ах да, я слыхал, что у русских была мода выписывать из Британии гувернанток.
Ардашев кивнул.
– И из Франции тоже. Мадмуазель Кюри учила французскому.
– Жили не бедно?
– Грех жаловаться.
– Из дворян?
– Да.
– А вы куда сейчас? На баржу?
– Признаться, я голоден. Мечтаю о скромном завтраке, – докурив папиросу, выговорил студент.
– Верное решение, – кивнул сыщик. – Не грех будет пропустить и кружечку портера. Ведь сегодня ваша жизнь могла бы пойти совсем другим курсом. И кто знает, что бы с вами случилось, окажись вы среди каторжан.
Полицейский протянул руку. Клим, ответив на рукопожатие, вымолвил:
– Премного благодарен.
– Могу довезти вас до станции подземки или остановки омнибуса. Надеюсь, полицейская карета вас не смущает?
– Спасибо за предложение, мистер Джебб, но у меня с ней связаны не особенно приятные переживания. Лучше я прогуляюсь. Всего доброго!
– До свидания, мистер Ардашев.
Клим понял, что оказался в Сити. Эта часть города была менее заселена, чем остальной Лондон. В ней располагались правительственные учреждения, банки и конторы. Улицы напоминали широкую реку во время ледохода, покрытую сплошною массой плывущих по течению льдин: снующих прохожих, быстрых кебов и флегматичных омнибусов, уносимых непрерывным потоком в бескрайнее жизненное море. Пабы, встречающиеся на пути, имели роскошные вывески и резные дубовые двери. Глядя на них, становилось понятно, что цены в этих английских трактирах были отнюдь не студенческие. Ардашев пересёк одну площадь и две улицы. Он свернул наугад в небольшой переулок, прошёл через арку и вдруг увидел драку. Вернее, это было избиение. Трое молодых людей в кепках и простой одежде мутузили одного бедолагу со съехавшим набекрень котелком. Они зажали его у самой стены. Парень едва отбивался и всё чаще пропускал удары. Клим аккуратно снял крылатку и котелок. Положив одежду на каменный парапет, он кинулся на нападавших, один из которых – широкоплечий верзила – был обращён к нему спиной. Получив по затылку, тот осел на землю. Двум другим хватило трёх точных ударов. Хрустнула чья-то челюсть, и раздался дикий вопль. Нападавшие бросились прочь, исчезнув в подворотне.
Осмотрев сбитую на кулаках кожу, Ардашев вздохнул и принялся искать золотую манжетную запонку, выпавшую во время драки.
– Спасибо, сэр, – окровавленными губами пролепетал молодой человек со слегка оторванным стоячим воротником а-ля Гладстон.
– Не стоит благодарностей.
– Вы что-то потеряли?
– Запонку.
Англичанин поднял с земли небольшой предмет и протянул спасителю.
– Вот она.
– Благодарю. Их мне подарил отец в честь окончания гимназии.
– Вы иностранец?
– Да, из России.
– Не думал, что в вашей стране так распространён английский бокс.
– Простите?
– Вы мастерски нанесли сначала хук справа, потом слева, а затем последовал разящий апперкот…
– Разве? А я и не знал. Это мой обычный стиль в драке.
– И часто вам приходится махать кулаками?
– Нет, ну что вы! Пару раз в год, не больше. В России нельзя быть слабым. А что им от вас было нужно?
– Деньги и часы. Это уличные грабители.
– Ясно.
Подав незнакомцу открытый кожаный портсигар, Клим предложил папиросу.
– О! Russian cigarettes?[30] У нас их не найти.
Молодые люди с удовольствием задымили.
– Меня зовут Роберт Аткинсон. Студент. Учусь на хирургическом отделении Лондонского университета.
– Клим Ардашев. Окончил два курса факультета правоведения Императорского университета в Санкт-Петербурге, – отрекомендовался русский студент и пожал руку британцу.
– О! Будущий адвокат? Судья?
– Не знаю, – пожал плечами Клим. – Возможно, переведусь на факультет восточных языков. Последнее время я увлёкся арабским и турецким. Хочется поездить по миру, а не протирать штаны в судебных заседаниях.
– Тогда вас надо познакомить с моим отцом. Он бывший дипломат. Служил консулом в Константинополе. За заслуги перед Британией королева Виктория поощрила его высшей наградой – орденом Подвязки. Он введён в палату лордов. Сейчас занимается политикой.
– Надо же, – усмехнулся Ардашев. – Я только что спас сына члена палаты лордов.
Россиянин окинул взглядом нового знакомого. Он был немного ниже ростом, имел рыжие волосы. Его оттопыренные уши смешно светились на солнце. Большой открытый лоб и пытливые глаза свидетельствовали если не о недюжинном уме, то, по крайней мере, о любознательности.
– И за это, сэр, я очень вам благодарен. Я был бы польщён возможностью пригласить вас на кружечку эля, – выговорил молодой человек.
– С радостью! Я мечтал об этом больше суток.
– Тогда идёмте. Тут совсем рядом, на Флит-стрит, есть отличное местечко.
…Остальную часть дня Ардашев помнил хорошо, но лишь до определённого момента.
Открыв под утро глаза, он обнаружил на своём плече мирно спящую миссис Тейлор. «Господи, – пронеслись едкие, точно щёлочь, мысли, – как хозяйка баржи оказалась в моей постели? Но раз уж она меня обнимает, значит, не всё так плохо».
От тепла нежного женского тела и аромата духов стало немного легче, но адски раскалывалась голова, и чертовски хотелось курить. Во рту пересохло. Он попытался высвободить плечо из-под женской головки и встать, но Агнесса проснулась. На её лице появилась похотливая улыбка.
– Дорогой, – прошептала она, касаясь уха губами. – Прошу тебя ещё раз сделать со мной всё то, что ты вытворял вчера. Я была на седьмом небе… Ну пожалуйста… – простонала она и добавила: – Мой мальчик, будь послушным, взрослым леди нельзя отказывать…
Первый луч солнца проник в комнату Клима как раз тогда, когда миссис Тейлор поднялась с постели и стала одеваться. Клим стоял у открытого окна, курил и любовался её фигурой. Хозяйка баржи вышла, но скоро вернулась, держа стакан с мутной жидкостью.
– Выпей до дна, – сказала она, – и тебе станет легче.
– Надеюсь, это не яд? – осведомился Ардашев. – Ты ведь не отравишь меня, как Лукреция Борджиа?
– Зачем же убивать такого красавчика? – вымолвила миссис Тейлор, глядя на Клима влюблёнными глазами. – Я приготовила эгг-ног. Тут два яйца, немного молока и совсем чуть-чуть бренди. Не пройдёт и получаса – тебе станет легче.
– Римляне лечились от похмелья совиными яйцами. Я читал об этом у Плиния Старшего. Подозреваю, что он украл эту идею у египтян, – Ардашев усмехнулся и проронил: – А не разворошить ли нам несколько совиных гнёзд в Гайд-парке?
– В любом случае свежий воздух тебе не помешает. Хочешь, я накрою завтрак на палубе?
– Было бы неплохо, дорогая.
– Не кажется ли тебе, что мы называем друг друга так, будто мы муж и жена?
– А ты против?
– Наоборот. Но даже если бы я была свободна, нам всё равно нельзя было бы венчаться.
– Это почему? – недоуменно вымолвил Клим.
– Я старше тебя лет на десять. Пройдёт ещё десять, моя кожа огрубеет, морщины станут заметнее, и ты меня бросишь, потому что тебе захочется юного и нежного женского тела. К тому же такие умелые любовники, как ты, никогда не живут с одной женщиной. Ты не создан для брака.
– Позволю с тобой не согласиться. Когда-нибудь я создам крепкую и большую семью. Я буду любить жену, невзирая на её морщины и возраст, ведь её кровь будет течь в жилах наших детей. А что касается измен – ничего сказать не могу. Один Господь знает, что будет с нами в будущем.
– Все вы так говорите, пока молоды, – вздохнула миссис Тейлор.
– Послушай, Агнесса, я мало что помню о вчерашнем вечере. Как случилось, что мы оказались в одной постели?
Леди улыбнулась и сказала:
– На дороге остановился кеб. Ты едва выбрался из него и долго обнимался с каким-то ушастым парнем. Вы пили шампанское прямо из горлышка. А потом, как говорит мой муж, меняя галс и лавируя, корабль с трудом выдерживал курс… к сходням. Слава богу, на палубе никого из постояльцев не было. Я решила помочь тебе и довела до комнаты. Но когда мы вошли, ты принялся осыпать меня поцелуями, и я не смогла устоять…
– Стало быть, я не сделал ничего дурного и мне нечего стыдиться?
– Но я не знаю, что ты вытворял до возвращения на баржу.
– Спасибо, мэм, утешили, – вздохнул Клим, погладив тонкую нитку усов.
– Через четверть часа завтрак будет готов. Постояльцы ещё спят, и тебе никто не будет мешать.
– Великолепно.
Миссис Тейлор удалилась. Ардашев вышел на воздух и закурил новую папиросу. По зеркальной глади Темзы, уже окрашенной розовым солнечным светом, скользили пароходы и парусники. Туман, прозрачный как кисея, клубился над водой, точно опасаясь замочить в реке свою нежную материю.
Будто фокусница, хозяйка речной гостиницы лёгким мановением руки накинула на стол белоснежную скатерть. И на ней, как по волшебству, появились: тарелка с поджаренной ветчиной, пустивший скупую слезу голландский сыр и яйцо пашот с тостами и зеленью. Не обошлось и без стакана свежевыжатого апельсинового сока.
– Прошу, – просияв, выговорила она и, усевшись напротив, сказала: – А хочешь, вечером я покажу тебе Лондон? Погуляем вместе, ты не против?
– Хорошая идея, – приступив к завтраку, кивнул Клим. – Знаешь, у меня за два дня случилось столько событий, сколько у других не происходит за всю жизнь. Ты только представь: я приезжаю в самый большой город мира, на следующий день становлюсь свидетелем убийства в тоннеле под Темзой, попадаю в английскую тюрьму, затем меня везут в суд, отпускают, я ввязываюсь в драку и спасаю сына члена палаты лордов, пускаюсь с ним во все тяжкие и оказываюсь в постели с самой очаровательной женщиной на свете. А утром едва живого, но счастливого русского студента английская красотка возвращает к жизни удивительным нектаром, а потом и завтраком. Разве такое бывает?
На лице миссис Тейлор заиграл счастливый румянец.
– Так-так, – с хитрым прищуром проговорила она. – Ты из России, значит? Там, я слыхала, медведи по улицам ходят. Они такие же хитрые, как ты?
– И не только ходят, но и ездят, – отрезая кусок ветчины, кивнул Ардашев. – И даже управляют экипажами. А самые образованные служат коридорными в гостиницах. Те же, у кого музыкальный слух, ревут вместо труб в оркестрах.
– Не может быть! Ты меня разыгрываешь?
– Конечно.
– Какой же ты бесстыжий!
Клим с невозмутимым видом доел яйцо пашот.
– Послушай, – встрепенулась дама, – так, значит, это тебя подозревали в убийстве профессора Лондонского института?
Ардашев удивлённо уставился в собеседницу и спросил:
– Откуда, милая Агнесса, тебе известно об убийстве сего учёного мужа?
– Вчера за ужином об этом болтали мои постояльцы. Я поняла, что об этом трезвонили все газеты. – Она помолчала и спросила: – Так, значит, твой собутыльник – сын настоящего лорда?
– А что в этом удивительного?
– Да так… Я не знаю, сколько он заплатил кучеру, чтобы тот разрешил ему забраться на его место и управлять кебом, сидя наверху. Если бы вы попались вчера на глаза полиции, то извозчика бы точно лишили лицензии. К тому же твой пьяный дружок чуть не вывалился оттуда. И даже лошадь била копытом и ржала от смеха, глядя на творимое вами безобразие.
– В Петербурге на Татьянин день – в русский студенческий праздник – и не такое увидишь. Но тебе лучше этого не знать. А то будешь плохо думать о России и русских.
– Нашёл чем удивить! Я слыхала, что ваш Пётр I, когда приехал в Лондон и поселился на Сейес-Корт, устраивал здесь такие кутежи и дебоши, что у лондонцев лопнуло терпение, и английский король Вильгельм III намекнул ему, что пора и честь знать.
Клим промокнул губы салфеткой и провещал:
– Государь наш Пётр Алексеевич Романов, последний царь всея Руси и первый Император Всероссийский, прозванный позже Великим, в 1698 году был ненамного старше меня. А людям в этом возрасте, как ты успела заметить, свойственны некоторые шалости и легкомысленные поступки. Однако замечу, что, кроме сих проказ, он целых три с половиной месяца плотничал на Дептфордских королевских доках, постигая искусство кораблестроения, изучал устройство обсерватории, интересовался чеканкой монет, учился литью пушек. Словом, царь, несмотря на молодость, старался перенять всё лучшее, чего достигла Британия.
– Я не спорю, но русский король не должен был вести себя как заурядный портовый пропойца. Это же грешно. Разве нет?
– У нас в народе говорят: кто не грешил, тот Богу не маливался… Скажу тебе откровенно: я знаю всего одного безгрешного человека – это Иисус Христос. Все остальные – грешники. Он единственный, кто отдал себя в жертву ради всего человечества. Ради богатых и бедных, добрых и злых, ради праведников и грешников. А ведь что такое человечество? Это аморфное понятие. Оно как бы есть, но никто его целиком никогда не видел. Это как Млечный Путь. Мы вроде бы и наблюдаем некую звёздную дорожку, но на самом деле не представляем, каков он… Знаешь, если народ какой-нибудь страны вдруг разуверится в заповедях Сына Божьего и начнёт их осмеивать, эти люди будут обречены на муки, нищету и голод, потому что отречение от добра всегда приводит к вселенскому злу. В таком государстве будет править дьявол в человеческом обличье. На смену одному злодею придёт другой. Ведь князь тьмы не имеет материального облика. Это злой дух, вселяющийся в людей.
– А ты не думал стать священником? – заворожённым голосом вымолвила миссис Тейлор. – Я бы тебя слушала и слушала… Ты такой умный!
– Нет, всю жизнь вещать проповеди, крестить младенцев и читать заупокойные молитвы – скука монастырская. Мне бы мир посмотреть. Вот моряком я бы мог стать. Если бы мой город был на берегу моря…
Ардашев не успел договорить. За спиной раздался знакомый голос:
– Доброе утро, капитан!
Повернувшись, Клим увидел вчерашнего знакомца. Солнце, словно издеваясь, раскрасило его уши в красный цвет, но мистер Аткинсон сей природной шалости светила не замечал.
– Прибыл, как и договаривались, – отрапортовал англичанин.
– Доброе утро! – протянул руку Ардашев и произнёс неуверенно: – А напомните-ка, друг мой, о чём это мы договаривались?
– Как? – удивился тот, отвечая на рукопожатие. – Вы разве не помните? Мы же решили вместе расследовать убийство профессора Пирсона.
– Простите, сударь. Мой фрегат вчера попал в шторм, и меня укачало.
– А мой налетел на рифы, – махнул рукой Роберт.
– Но по вам не скажешь. Вы свежи, как гвардеец у Букингемского дворца.
– Рецепт прост: в кружку эля вливается три столовых ложки спиртовой настойки полыньи, столько же джина и немного специй. Et voilà![31]
Агнесса, едва сдерживаясь от смеха, спешно удалилась.
– Что за красотка? – шёпотом поинтересовался Аткинсон.
– Хозяйка баржи.
– Замужем?
– Да.
– Эх, и везёт же кому-то! – с огорчением проронил Роберт. Он щёлкнул крышкой золотых часов и заметил: – До нашей встречи в Скотленд-Ярде ещё есть время. Предлагаю прогуляться.
– Неплохая идея. Только общаться с инспектором мне придётся tête-à-tête. Иначе он не согласится. Но потом обещаю всё вам рассказать.
– Не возражаю, капитан.
– А почему, Роберт, вы зовёте меня капитаном?
– Как? Мы же вчера условились, что вы главный в расследовании. Стало быть, капитан. Или забыли?
– Что-то припоминаю, – нетвёрдо согласился Клим. – Но я не против. Было бы неплохо, если бы нашли свободный кеб.
– Не переживайте. За углом стоянка извозчиков.
– Тогда вперёд!..
Глава 2
Скотленд-Ярд
Кеб, стуча железными колёсами, доставил Ардашева и Аткинсона прямо к департаменту уголовного расследования, расположенному в двух домах – номер восемь и девять по улице Большой Скотленд-Ярд. Аткинсон расплатился с кучером и остался ждать Клима на улице.
Визитная карточка инспектора Джебба и правда обладала волшебными свойствами. Дежурный констебль Скотленд-Ярда тут же вызвал сыщика. Полицейский появился почти сразу.
– Доброе утро, мистер Ардашев! Что ж, для начала я покажу вам, как работает лучшая в мире английская машина уголовного сыска. Как видите, прямо перед вами находится комната регистрации арестованных. Они отгорожены от стражей порядка стальными перилами. Рядом – стол дежурного инспектора. Его задача – заносить в журнал данные арестованных, а также кратко описывать выдвинутые против них обвинения. Тут же, на стене, помещена футовая линейка с отметками. Благодаря ей дежурный может определить рост задержанного. Здесь же он проводит и первый личный обыск подозреваемых.
– Теперь я понимаю, почему меня не обыскивали в тоннеле, – проронил Клим.
– Совершенно верно. Обыск на месте предполагаемого преступления категорически запрещён. Обращаю внимание на то, что сначала дежурный опрашивает свидетелей и лишь затем переходит к допросу арестованного. Согласитесь, это вполне логично.
– Безусловно.
– Как вы можете заметить, перед вами висит доска с объявленными в розыск преступниками. Это очень удобно. Можно сразу сопоставить данные задержанного и разыскиваемого лица. У нас бывали случаи, когда скучающие свидетели случайно опознавали на фотографиях своих знакомых. Точно так же оборудованы и все полицейские участки Лондона. В них, как и здесь, имеются альбомы разыскиваемых преступников, а также данные тех, кто недавно освободился из мест заключения. Но у нас создана специальная картотека подобных личностей. Очевидно, наш опыт будет внедрён и в полицейских участках, так как альбомы занимают слишком много места. Но самая живая информация содержится в «Иллюстрированных полицейских новостях» (The Illustrated Police News) и «Полицейской газете» (The Police Gazette). Она выходит еженедельно и предназначена исключительно для внутреннего пользования. В ней имеются сведения и о международных преступниках. Современная связь позволяет полицейским всего мира обмениваться данными о злоумышленниках в течение минуты. За работу телеграфного аппарата Уитстона отвечает специально обученный полицейский. В эту комнату вас я провести не могу, поскольку посторонним туда вход запрещён. Замечу, что директор нашего департамента – человек прогрессивных взглядов. Он стремится внедрить самые последние технические новшества в работу полиции. По его инициативе телеграфная сеть Скотленд-Ярда была подключена к почтовому телеграфу Великобритании. По сути, это единое целое, и любой полицейский Соединённого Королевства может связаться по телеграфу со Скотленд-Ярдом. А теперь прошу проследовать в мой кабинет. Он в конце коридора.
– Благодарю за экскурсию. Теперь мне будет о чём рассказать студентам факультета правоведения.
– Насколько я знаю, русские полицейские в большей степени перенимают опыт французов, а не наш. Видимо, в России ещё остался горький осадок поражения в Восточной войне.
– У нас её называют Крымской. Но я думаю, дело в другом. Наше законодательство во многом копирует французскую систему права, а не английскую.
– Возможно. Но полиции Парижа ещё очень далеко до показателей Скотленд-Ярда по раскрываемости преступлений. Французы ленивы, впрочем, как и ваши соотечественники.
Клим счёл невежливым вступать в спор с инспектором, хотя чувство негодования и обиды за свою страну его переполняло.
Кабинет инспектора имел всего одно окно и большими размерами не отличался. На стене висели часы. Мебель была скромной: два шкафа, вешалка, три стула и стол. Полицейский предложил Ардашеву сесть. Он вынул из укупорочного ящика красную матерчатую розу с бурыми следами крови и положил перед Ардашевым. Вторым последовал нож.
– Вы это хотели увидеть?
– Да, благодарю вас. Именно этот цветок лежал подле профессора и нож, – сказал студент. Достав блокнот, он осведомился: – У вас не найдётся линейки?
– Пожалуйста, – проронил полицейский и, вынув её из ящика стола, протянул Ардашеву. Инспектор сдвинул вверх оконную фрамугу и закурил.
Студент тщательно вымерил искусственный цветок, а потом принялся за нож. Записав размеры предметов, Клим принялся делать карандашные наброски. Полицейский с любопытством наблюдал за художеством недавнего подозреваемого. Наконец, визитёр закрыл блокнот и выговорил задумчиво:
– С ножом всё понятно, а вот для чего убийца оставил розу – понять не могу.
– Некоторые головорезы любят щегольнуть, показать свой неповторимый почерк. Этот душегуб выбрал розу. Не стоит обращать внимания на такие мелочи. Факт один: в результате нападения, повлёкшего смерть, пропал бумажник и трость. Стало быть, совершено убийство с целью ограбления. Если хотите знать, мои люди уже начали наведываться в злачные места Лондона. Рано или поздно мы отыщем преступника и вздёрнем на виселице.
– На лицевой стороне розы крови нет, есть только на обратной, – продолжал рассуждать Клим. – Значит, она была рядом с профессором ещё до того, как убийца нанёс удар… Стоп! Я всё понял. Преступник догнал мистера Пирсона и окликнул. Тот повернулся. Он протянул ему розу. Профессор машинально взял её правой рукой. И в этот момент злоумышленник нанёс удар ножом в горло жертве. Кровь попала на заднюю часть цветка. Мистер Пирсон упал и выронил цветок.
– Фантазируете, молодой человек, – покачал головой инспектор. – Роза ведь могла случайно оказаться в этом месте. Мусорщик просто не успел её подобрать. Кстати, искусственные букеты продают по всему Лондону. Это могильные цветы. Кто-то шёл и выронил её, либо она выпала из букета. Если следовать вашей гипотезе, то, будь я на месте преступника, я бы протянул профессору, допустим, свёрнутую газету, а потом бы ударил его ножом. Правда, я бы метил в сердце. Так надёжнее. И смерть мгновенная.
– Но тогда бы, как вы изволили заметить, потерпевший умер бы сразу. А при ударе в горло даже в случае повреждения сонной артерии жертва ещё живёт несколько секунд. А что, если злодей хотел, чтобы профессор понял перед смертью, кто его убил и за что?
– Рискованно, – затушив сигарку, выговорил полицейский. – Ведь в таком случае мистер Пирсон мог назвать имя убийцы любому свидетелю, хоть вам например. Да и рассчитать удар так, чтобы повредить сонную артерию, не каждый сможет. Я ещё раз вам повторю: совершено убийство с целью ограбления.
– Всё может быть. Разрешите взглянуть на разговорник?
Инспектор развёл руками.
– После того как мы с вами расстались у здания суда, я вернулся в Скотленд-Ярд. Не прошло и получаса, как дежурный констебль вызвал меня на проходную. Меня ожидала миссис Пирсон. Она попросила разрешения забрать вещи покойного до похорон. Они состоятся сегодня. Я вернул ей брегет, пенковую трубку, кисет с табаком и разговорник Спиерса вместе с билетом. Ведь его ещё можно было сдать и вернуть деньги.
– А вы не помните, в котором часу завтра отходит поезд в Ливерпуль?
– В девять утра, с Юстонского вокзала.
– Получается, билет был куплен профессором либо семнадцатого июня вечером, в день нашего с ним прибытия в Лондон, либо восемнадцатого утром, то есть в день убийства.
– А что вас смущает?
– Получается, что он собрался в Ливерпуль по какому-то важному делу, раз уж купил билет практически сразу после возвращения из России. Хотел бы я знать, что это за дело, – задумчиво проронил Ардашев, поглаживая усы. Его взгляд упал на циферблат настенных часов, и он вдруг спросил: – А похороны мистера Пирсона в котором часу?
– Мне это неизвестно, но если поедете сейчас, то наверняка успеете. Утром ведь не хоронят. Чаще всего в два пополудни. Честно говоря, не пойму, почему вдова так торопится закопать почти не остывший труп мужа.
– Благодарю вас, мистер Джебб, – поднимаясь, проговорил Клим.
– Не стоит, – хитро сощурился полицейский. – Будут новости – заходите. Чем смогу – помогу. Мне чертовски интересно наблюдать, как вы пытаетесь найти в заурядном ограблении некий смысл. Напрасно тратите время. Лучше бы посетили достопримечательности Лондона, раз уж приехали за казённый счёт.
– Обязательно. Честь имею кланяться.
– Всего доброго, молодой человек!
Не успел Ардашев выйти из Скотленд-Ярда, как ему навстречу бросился Аткинсон.
– Что узнали нового? – спросил он.
– Практически ничего. Зато нож и розу срисовал. Нож, судя по размерам, огромен. От такого не спастись. Хотите взглянуть?
– Непременно.
– Извольте.
Клим открыл блокнот и передал Роберту.
– Нож – да. У отца такой есть. Это американский тесак. Называется нож Боуи. У него узнаваемая форма клинка со скосом, напоминающим щучий нос, и обязательно гарда. Их делают и у нас в Шеффилде, но у английских ножей обух не затачивается, как у американских. А тут – всё правильно, как у отца. Он специально заказывал, чтобы привезли из Нью-Йорка полтора десятка таких на подарки друзьям.
– А кто этот Боуи?
– Какой-то герой времён войны за отделение Техаса от Мексики. Янки чтят его. Говорят, в одной схватке этот головорез прикончил подобным ножом пять или шесть человек.
– А что скажете про розу?
– Роза как роза. Ничего особенного.
– Если не считать одной закономерности. Обратите внимание, мой друг, центральный плод обрамлён пятью лепестками, а те, в свою очередь, окружены еще пятью, между последними находятся пять маленьких листиков. Всего пятнадцать.
– И что с того?
– Уверен, это неспроста.
– У вас есть доказательства?
– Пока нет. Нужно время, чтобы их отыскать. Меня смущает один факт: преступник вытащил бумажник профессора и даже польстился на его трость, а золотой брегет не взял.
– Действительно, странно, – согласился Роберт. – Такие часики стоят не меньше пятидесяти фунтов. А что говорит инспектор?
– Он уверен, что это обычное ограбление.
– А что вы хотели? Это же копэ. У него мозги работают иначе.
– Простите?
– Слово сopper на жаргоне означает «полицейский». Оно пришло к нам из Индии. Глагол «коп» (to cop) означал «берегись!». Потом он получил второе значение – «арестовывать». И уже затем превратился в существительное «копэ» (copper) – «полицейский». Я не удивлюсь, если американцы, относящиеся к британскому английскому по-варварски, превратят «копэ» в короткое «коп» (cop).
– И тогда всё вернётся на круги своя.
– Ну да бог с ним, с языком. Но что мы будем делать дальше, капитан? Каким курсом нам следовать?
– Поедем на похороны профессора. Надеюсь, мы успеем.
Аткинсон открыл луковицу часов и сказал:
– Конечно, успеем. Похороны в два.
– А вы откуда знаете?
– Мой отец там будет. Он и сказал мне об этом.
– Ваш отец знал мистера Пирсона?
– Ну да. Он входит в попечительский совет Лондонского института, где читал лекции профессор.
– Что же вы раньше мне об этом не поведали?
– А вы и не спрашивали.
– Тогда нам нужен кеб.
– На этот раз предлагаю воспользоваться подземкой. Так будет и дешевле, и быстрее, но потом всё равно придётся нанимать коляску.
До ближайшей станции паровой подземной железной дороги друзья добрались пешком.
Купив в кассе билеты в вагон второго класса, Ардашев и Аткинсон спустились по каменной лестнице. Контролёр проверил билеты и указал на платформу, куда должен был прибыть состав. Красная стрелка на стене сообщала о направлении движения поезда. Ардашев, впервые увидевший метрополитен, с интересом смотрел по сторонам. Посередине тоннеля проходили два пути, и составы беспрепятственно двигались в обоих направлениях. Дым, гарь и пар, идущие от паровозов, частично уходили вверх благодаря своеобразным вентиляционным шахтам, но большая их часть оседала на стены, пол и проникала в лёгкие лондонцев.
Вдоль платформы высились чугунные столбы с коваными узорами под потолком. На одном из них висели круглые часы. Поезда шли от Паддингтона до Фарингдон-стрит и обратно через Юстон и Кингс-Кросс и приходили через каждые пять минут. Внутреннее пространство станции освещалось электрическими лампами, упрятанными в стеклянные плафоны.
Раздался длинный гудок, и показался локомотив, тянувший за собой восемь вагонов. Он летел на полной скорости и, выпустив пар, вдруг замер, точно приклеился к рельсам. Такая внезапная остановка стала возможной благодаря специальной системе тормозов, разработанной для метрополитена. Белые буквы на паровозе сообщали о конечной станции данной линии. Захлопали двери. Людская толпа рекой хлынула на платформу. Ардашев замешкался, уступая дорогу дамам.
– Поторопитесь, капитан, – предупредил Аткинсон. – Поезд стоит недолго. Нужно успеть зайти в вагон.
Паровоз тронулся и, набирая ход, понёсся по тоннелю. Вагон освещался слабо. Женщины и мужчины восседали на оббитых кожей скамьях, установленных вдоль вагона. Сильная половина человечества, невзирая на присутствие слабого пола и задраенные окна, невозмутимо дымила трубками и сигарками. За порядком следил кондуктор, выкрикивающий на остановках названия станций.
Когда локомотив, подрагивая на стрелках, остановился, Роберт поднялся и вернул билет кондуктору. Его примеру последовал и Клим. Захлопали двери вагонов. Народ устремился к выходу.
Выбравшись по лестнице на свет божий, Аткинсон спросил:
– Как вам путешествие?
– Необычно, но на свежем воздухе дышится легче, и даже уличный запах конского навоза – ничто по сравнению с душной гарью метрополитена.
– Это лишь первое впечатление. В будущем многое может измениться. Технический прогресс не стоит на месте. Изначально метрополитен строился открытым способом. Вырывали траншею глубиной до десяти ярдов. На дно укладывали рельсы, воздвигали стены и кирпичные своды. Сверху всё засыпали землёй. Фактически подземка пролегает в четырёх футах от поверхности дорожного полотна. Инженеры спроектировали движение составов с помощью сжатого воздуха. Но при строительстве выяснилось, что невозможно добиться стопроцентной герметизации тоннелей. От первоначального проекта отказались и вернулись к паровозной тяге. Правда, решили использовать локомотивы с паровыми машинами конденсаторного типа. Они используют отработанный пар. Но, как видите, это не особенно помогает. Дым и гарь обволакивают состав. Как бы там ни было, но открытие первой ветви подземки состоялось двадцать один год тому назад – за четыре года до моего рождения. С тех пор построили новые линии.
– Двумя годами раньше в России только отменили крепостное право, – грустно усмехнулся Ардашев.
– Знаете, я всё хотел у вас спросить: почему в России до сих пор нет парламента? Ведь самодержавие тормозит развитие прогресса, не так ли?
– Сложный вопрос, – вздохнул Ардашев. – Русский народ, как и власть, пока не готов к таким переменам. Вероятно, когда-то это и произойдёт, но только хотелось бы, чтобы этот переход прошёл безболезненно для моей страны, без виселиц и погромов.
Навстречу двигалась странная процессия. Четырнадцать каторжников, скованных попарно, гремя кандалами, плелись под охраной вооружённого конвоя. Их головы были выбриты на арестантский манер, а на куртках виднелась цифра 14. Всё стало понятно, когда позади строя показался пятнадцатый арестант с плакатом, на котором было написано: «В театре-варьете “Альгамбра” премьера! Мюзикл “14 дней тюремного заключения”. Ждём!»
– Оригинально! – покачал головой русский студент. – И смело. Не могу представить подобный рекламный розыгрыш где-нибудь на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Городовой немедленно бы всех задержал и доставил бы в участок.
– В этом и есть отличие либеральной формы правления от единовластия. Каждый гражданин имеет право на свободу самовыражения. Разрешено всё, что не запрещено законом. А законы принимает парламент, члены которого выбираются народом.
Клим не ответил. Он остановился рядом с уличной торговкой цветами.
– Мне нужно два букета, – сказал он. – На похороны.
– Живые или искусственные?
– Живые.
– Тогда возьмите белые лилии.
– Хорошо.
Студент расплатился и протянул другу один букет.
– Я заболтался и совсем не подумал о цветах, – виновато проронил Роберт.
– Не беда.
– Вот и кабриолет, – обрадовался Аткинсон. – Нам ехать минут десять, не больше.
На этот раз друзьям попался не двухколёсный кеб конструкции Чапмена, а четырёхколёсный брогам. По сути, это была обычная одноконная коляска с откидным верхом для двоих человек и ко́злами кучера впереди. Неожиданно пошёл мелкий дождь, и кожаный полог экипажа пришёлся весьма кстати.
Глава 3
Взлом сейфа
Роберт оказался прав, и поездка заняла немного времени. Не стоило большого труда определить, какой из трёхэтажных особняков по улице Кенсингтон Парк Гаденс принадлежал покойному профессору. Катафалк с четвёркой лошадей, мирно переступавших с ноги на ногу, украшенных, фиолетовыми попонами и плюмажами, стоял у дома номер семь, как и длинная вереница траурных карет. Несколько человек, прячась от дождя под зонтами, курили рядом с окнами. На козлах, запахнувшись в плащи и макинтоши, мокли кучера в цилиндрах. Дверь была открыта. У входа пригорюнился плакальщик с посохом, перевязанным траурным бантом. Его высокий цилиндр со свисающим до пояса чёрным шарфом пояснял, что хоронят взрослого – на детских похоронах надевали белый шарф. Соболезнующие то входили в дом, то покидали его. Входной механический колокольчик с отвязанным шнуром молчал, а электрическим звонком на похоронах не пользовались. Двое молодых людей с траурными повязками из крепа, очевидно студенты, несли венок. За ними торопился фотограф с треногой и фотоаппаратом в чехле. Экипажи то и дело останавливались неподалёку, высаживая пассажиров. Пожилые дамы по старинке были облачены в чёрные плащи с капюшонами, а джентльмены, родившиеся, вероятно, ещё при Георге III, в дополнение к плащам обвязали цилиндры траурными лентами.
Солнце спряталось за тучи. Пахло сыростью, угольной гарью и конским навозом.
Расплатившись с возницей, Ардашев и Аткинсон вошли в дом и сразу же сняли головные уборы. Верхнюю одежду приняла горничная и повесила в шкаф. Зеркала в передней были завешены. Заметив, что Клим обратил на это внимание, Роберт пояснил:
– В доме покойного у нас всегда закрывают зеркала. Это всё из-за страха увидеть мертвеца за спиной. Суеверия живучи.
Ардашев оглядел комнату. Полированный дубовый гроб с телом профессора стоял посередине. Окна были открыты. Вдова – привлекательная блондинка – хоть и носила траурный наряд (чёрную шляпку, украшенную такими же страусовыми перьями, вуаль, платье из бомбазина, отделанное крепом), но выглядела очаровательно. Тонкие и правильные черты лица, присущие аристократкам, и стройная фигура не позволяли и помышлять, что после смерти мужа она останется без мужского внимания. С левой стороны её пышного бюста сияла брильянтовая брошь, выделявшаяся на фоне чёрного платья. Украшение представляло собой равносторонний треугольник из платины с брильянтами – по четыре на каждой стороне и одним по центру. Центральный камень свисал на едва заметной платиновой нитке. «А профессор-то баловал свою молодую цыпочку», – заключил Ардашев. Рядом с женой покойного с грустным лицом сидел мужчина лет сорока, вероятно родственник то ли вдовы, то ли усопшего. Благодушный вид его лицу придавал широкий нос, большие добрые глаза, толстые, точно негритянские, губы и живот, который уже нельзя было скрыть. «Судя по широкополой шляпе в его руках, чёрной сорочке, жилету и короткому сюртуку, он не просто исповедует вероучение квакеров, а, возможно, является их пастором, если, конечно, они у них есть, – предположил русский студент. – Этакий сельский английский священник». Подле него на стуле умостился молодой человек в сюртуке и очках, лет двадцати пяти. Его пышные курчавые каштановые волосы свидетельствовали о молодости, а умный взгляд из-под очков, покоившихся на прямом носу, говорил об образованности. Он искоса поглядывал на вдову, а она, поймав его взгляд, тотчас подносила к сухим глазам кружевной платочек с чёрной каймой. «Скорее всего, помощник профессора», – мысленно отметил незнакомца Ардашев.
Клим и Роберт положили к гробу цветы и втесались в окружение соболезнующих.
– Ишь бесстыжая! – донёсся до Ардашева женский шёпот. – Смотри-ка, уже и брильянты напялила!
– Наглая срамница! – вторил другой, уже немолодой скрипучий голос. – Первый год после смерти мужа вдове дозволяется носить только дешёвый гагат и ничего другого!
– Вот-вот! А брильянты можно надевать лишь через два года и один месяц после кончины супружника. Не могла дотерпеть, охальница!
Ардашев повернулся вполоборота. У него за спиной судачили две ветхозаветные англичанки в чёрных плащах, наверняка перешагнувшие девятый десяток. Время высушило морщинистую кожу на их лицах, и лишь влажные пожелтевшие белки глаз то вспыхивали, то угасали угольками, как в юности.
Мёртвый профессор почти не отличался от живого. Только раненая шея была закрыта стоячим воротником, нос заострился, и кожа пожелтела. Фотограф, установив аппарат, делал снимки для carte-de-visite с тем, чтобы родственники могли раздавать друзьям семьи посмертные фотографии покойного. Электрического света в комнате было достаточно, и жечь магний в тарелках не было необходимости.
Пышно декорированный гроб утопал в белых лилиях.
Католический священник дал знак, и скорбящие стали подходить к гробу по очереди, кладя ладонь на грудь профессора. Ардашев повернулся к спутнику и спросил:
– А что они делают?
– Мистер Пирсон погиб насильственной смертью. И в таких случаях каждый из скорбящих по заведённому издревле обычаю должен положить покойному руку на грудь.
– Зачем?
– Чтобы убедиться, что среди пришедших нет убийцы.
– А как это можно определить?
– Считается, что если душегубец коснётся дланью тела усопшего, то его раны начнут тотчас же кровоточить.
– Прекрасно. Сейчас мы это и проверим.
– Ага, – иронично хмыкнул Аткинсон. – Вам ведь тоже придётся тронуть мёртвое тело, вот и посмотрим, прав или нет был коронерский суд, отпустив вас на все четыре стороны.
– Что ж, давайте.
Уже приблизившись к профессору и коснувшись его рукой, Ардашев почувствовал, как у него забилось сердце. Профессор, казалось, улыбался ему с закрытыми глазами. И хоть Клим знал, что у покойников сохраняется на лице подобие улыбки из-за специфических мышечных изменений, но студенту почудилось, что своим насмешливым выражением лица старик спрашивал у него, почему убийца, находящийся на похоронах, до сих пор не уличён.
– Ну вот теперь я вижу, что вы невиновны, капитан, – продолжал шутить Роберт.
– А вы?
– Я же шёл за вами. Неужели вы не обратили внимания на моё прикосновение к покойному?
– Я не мог этого видеть. Вы находились за моей спиной, и не факт, что вы дотронулись до усопшего, – усмехнулся Клим.
– За мной наблюдали десятки глаз, и миновать прикосновения было невозможно.
– Скажите, друг мой, а почему торговка цветами продала мне белые лилии?
– Потому что англичане их чаще всего кладут к гробу и на могилу.
– А розы?
– Только белые, но очень редко.
– В таком случае смею вас заверить, что способ определения преступника не сработал.
– Что вы хотите этим сказать?
– Ничего, кроме того, что убийца профессора Пирсона находится среди нас.
– С чего вы взяли?
– Среди лилий я заметил букет белых роз. Всего пятнадцать бутонов. Столько же лепестков и листиков насчитывалось на искусственной розе, найденной под Темзой.
– Да кто же он, чёрт возьми! – прошептал Роберт и принялся озирать присутствующих. Неожиданно он уставился на высокого джентльмена с проплешиной, бакенбардами типа «баранья отбивная» и бритым лицом. Встретившись взглядами, оба кивнули друг другу.