Louis Énault
Londres
ИЛЛЮСТРАЦИИ ГЮСТАВА ДОРЕ
© Е. В. Трынкина, перевод, статья, примечания, 2023
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбука®
В 1876 году парижское издательство «Hachette et Cie» выпустило книгу «Лондон», на титульном листе которой рядом с прославленным именем Гюстава Доре (1832–1883) стояло имя известного французского писателя и журналиста Луи Эно (1824–1900). Но прежде чем рассказать о том, кто такой Луи Эно и почему именно он стал соавтором Доре, необходимо вернуться на несколько лет назад и перенестись в Англию.
Считается, что идея книги родилась у английского журналиста Уильяма Бланшара Джерролда (Blanchard Jerrold; 1826–1884), которого вдохновил трехтомный альбом «Microcosm of London», изданный крупным издателем Рудольфом Аккерманом в 1808–1811 гг.[1] Джерролд понимал, что за прошедшие шестьдесят лет Лондон в результате бурного экономического развития изменился во всех отношениях, и, как журналист, мечтал запечатлеть новый облик города — города, который в ту пору восхищал, поражал, ужасал и казался будущим всего человечества.
Как корреспондент английской газеты «Daily News», Джерролд много лет работал в Париже и в 1855 году познакомился с Гюставом Доре: они вместе делали для лондонской газеты «The Illustrated News» репортаж о визите королевы Виктории во Францию — Джерролд писал, Доре рисовал.
В 1867 году, после выхода Библии с иллюстрациями Доре, в Лондоне прошла персональная выставка французского художника, которая имела ошеломляющий успех, а в 1869 году Доре — уже знаменитый и всеми любимый — приехал в Лондон на открытие галереи «Doré Gallery» (Нью-Бонд-стрит), которую лондонские поклонники создали исключительно ради демонстрации его работ (в 1917 году здание галереи было продано аукционному дому «Сотбис»). Джерролд воспользовался благоприятным моментом и предложил Доре сделать книгу о Лондоне и его жителях, справедливо полагая, что подобная книга с иллюстрациями знаменитого художника никого не оставит равнодушным. Эта идея по духу своему была близка Доре, который уже обладал сходным опытом: в 1855 году он написал серию полотен большого формата на тему «Париж, как он есть», которую Джерролд прекрасно знал, ибо именно тогда подружился с художником.
Джерролд к тому времени уже приобрел известность не только как журналист, но и как драматург и писатель, при этом с 1857 года и до самой смерти являлся главным редактором газеты «Lloyd’s Weekly Newspaper» — одной из первых воскресных газет Англии.
Джерролд становится проводником Доре по лондонским «джунглям», и эта роль ему нравится: он чувствует себя первопроходцем и первооткрывателем, по-новому видит родной город и одну за другой раскрывает его тайны. Доре одновременно очарован и потрясен контрастами огромного города: фантастическим блеском его богатства и невиданной нищетой. Недостатка в заказах художник не испытывал, наоборот, каждый автор мечтал, чтобы он проиллюстрировал его книгу, и каждый издатель, публиковавший книгу, стремился выпустить ее с иллюстрациями Доре. Но Лондон увлекает французского художника, и в итоге он соглашается подписать с английским издательством «Grant&Со» четырехлетний контракт, по которому обязуется проводить в Лондоне не менее трех месяцев в году. Он получает аванс в 10 тысяч фунтов стерлингов на первый год и, отложив все прочие заказы, берется за работу.
Доре и Джерролд обходят весь Лондон, в особо опасных кварталах их сопровождают полицейские, иногда к ним присоединяются священник и топограф. Они бродят по городу днем и ночью, и художник чувствует себя новым Данте, спускающимся в ад. В биографии Доре Джерролд рассказывает, что они провели две ночи в Уайтчепеле — беднейшем и самом страшном районе Лондона, облазили доки, ночлежки и притоны, проплыли по Темзе на барже, два дня провели в театре Друри-Лейн, посетили Ньюгейтскую тюрьму, побывали на скачках в Эпсоме и на лодочных гонках, пообедали со студентами Оксфорда и Кембриджа, погуляли в Гайд-парке, в общем, как позже сказал Джерролд: «Я провел Доре через тени и свет огромного мира по имени Лондон». «Мы делаем великое дело», — вновь и вновь повторял художник.
Тут надо вспомнить, что Доре обладал феноменальной зрительной памятью и редко делал зарисовки. Подобно фотографу, который, вернувшись домой, проявляет и печатает сделанные за день снимки, Доре начинал рисовать только на свежую голову прямо на досках в специально оборудованной под эти цели мастерской. Затем над его рисунками трудилась целая бригада граверов.
Работа над книгой прервалась из-за начавшейся в июле 1870 года Франко-прусской войны. Родной город Доре — Страсбург — был захвачен немцами, художник поспешил во Францию и вступил в Национальную гвардию, созданную для обороны осажденного Парижа. Он борется за свободу не только как солдат, но и как художник: в этот период он создает серию обличающих антинародное правительство сатирических рисунков «Версаль и Париж в 1871 году», которая была опубликована только через тридцать шесть лет. Затем Доре возвращается в Англию, где в течение полугода заканчивает работу над иллюстрациями к книге Джерролда, наведываясь в случае необходимости в тот или иной уголок Лондона. Книга, которая вышла уже в 1872 году под названием «Лондон: паломничество», включала 191 страницу текста, 55 гравюр на полную страницу и 125 иллюстраций меньшего размера и виньеток, а также предисловие, введение и 21 главу. Она имела успех и у читателей, и у почитателей Доре. Зато официальная критика приняла ее в штыки: писателя обвиняли в очернительстве, а Доре — в том, что он «больше выдумывал, чем подсматривал», что в его Лондоне «теней» больше, чем «света». «Westminster review» заявила, что «Доре предлагает нам карикатуры, в которых отражает лишь самые грубые и вульгарные внешние детали».
Кроме того, многие замечали расхождение между страстным тоном Джерролда и спокойной, объективной манерой Доре: там, где писатель описывает закоренелого преступника, художник рисует бедного, но улыбающегося горемыку… Добавим, что там, где Джерролд кричит и возмущается, Доре либо проникается сочувствием и даже уважением к своим персонажам, либо относится к ним с мягкой иронией.
Критики наших дней, отдавая должное огромной работе, проделанной Джерролдом, отмечают, что текст книги больше говорит о его собственном мировоззрении и взглядах, чем о том, что он описывал, тогда как иллюстрации Доре повествуют о Лондоне, а не о самом художнике в 1872 году[2]. И потому со временем напыщенная и многословная проза Джерролда во многом утратила свое воздействие, а черно-белые гравюры Доре приобрели еще большую ценность — и художественную, и историческую.
О том, насколько глубоко Доре проникал в суть того, что видел, свидетельствует сам Джерролд. «Когда мы посетили тюрьму Ньюгейт, Доре попросил тюремщика, сопровождавшего нас, оставить его на несколько минут у окна, через которое был виден двор с бродящими по кругу заключенными. Когда мы вернулись к нему, то увидели, что он не рисовал, но глаза его вбирали каждую деталь сцены. „Я скажу вам, — обратился Доре к тюремщику, — что представляет собой каждый из этих людей“. И он указал вора, подделывателя документов, грабителя с большой дороги, взломщика. Тюремщик поразился, ибо художник точно угадал „ремесло“ каждого из его подопечных».
Заметим в скобках, что результатом этих наблюдений стала гравюра «Тюремный двор» (с. 285 наст. изд.), которая до такой степени потрясла Ван Гога, назвавшего Доре «народным художником», что он написал картину — живописную копию этой гравюры — и на первом плане, в кольце идущих по кругу заключенных, изобразил самого себя.
В общем, неудивительно, что в прошлом веке некоторые издатели выпускали альбомы с иллюстрациями Доре к книге «Лондон: паломничество» без текста Джерролда. Хотя нельзя не признать, что в свое время он все же сыграл определенную роль: подобно первопроходцу, описав лондонское дно, Джерролд открыл добропорядочным лондонцам глаза на то, что творится у них под боком, и голос писателя, соединившись с голосами Диккенса, Мейхью, Дизраэли, Гюго, Маркса, Энгельса и других, прозвучал не напрасно: в 1878 году образовалась Армия спасения, а к концу двадцатого столетия Британия справилась с массовой нищетой и преступностью — болезнью, которую Джерролд называл неизлечимой.
Джерролд умер, работая над биографией Доре, которая вышла в 1891 году (London, W. Н. Allen) под названием «Life of Gustave Doré» («Жизнь Гюстава Доре»). В эту книгу были включены сто тридцать восемь рисунков французского художника.
Сразу после выхода книги «Лондон: паломничество» Доре предложил парижскому издательству «Hachette et Cie» выпустить аналогичную книгу о Лондоне на французском языке и поручить перевод Луи Эно — журналисту, писателю, путешественнику и полиглоту, который объездил полмира и много раз бывал в Англии. Шотландия, Германия, Ближний Восток, Северная Европа — вот неполный перечень стран, по которым он путешествовал. В результате поездок рождались книги: «Прогулки по Бельгии и берегам Рейна» (1852), «Святая земля, путешествие четырех паломников в 1853 году» (1854), «Константинополь и Турция, картина Оттоманской империи» (1855), «Путешествие в Лапландию и Норвегию» (1857), «Англия, Шотландия, Ирландия, живописное путешествие» (1859), «Средиземное море, его острова и берега» (1863), «Центральная и Южная Америка» (1866) и другие.
Помимо этого перу Эно принадлежали романы, повести и рассказы, среди которых особую известность завоевали романтические и сентиментальные истории «Кристина» (1858), «Надеж» (1859), «Альба» (1860) и эпистолярный роман «Эрмина» (1860). Все эти книги много раз переиздавались на протяжении всего девятнадцатого столетия и продолжают выходить до сих пор.
Луи Эно родился в городе Изиньи (провинция Кальвадос), окончил факультет права и филологии университета города Кана (столицы Кальвадоса и Нижней Нормандии), защитил дипломную работу об Эсхиле, переехал в Париж и начал карьеру журналиста в газете «Chronique de Paris», где публиковались его «полные тепла и жизни»[3] отчеты о ежегодных художественных выставках — салонах 1852 и 1853 годов. Эти работы сразу же снискали ему заслуженный успех. Затем Ипполит де Вильмессан приглашает его к сотрудничеству в своей новой еженедельной газете «Le Figaro». Эно публикует портреты современников — его слог деликатен, тонок, почти женственен[4]. Он пишет о разных странах: один из номеров «Le Figaro» под названием «Восток» был полностью написан им одним. Он добивается успеха благодаря своему обаянию и остроумию, читательницы становятся его поклонницами, а вслед за ними и их мужья[5]. Одаренный необыкновенной энергией, он легко справлялся с любой работой; он говорил на одиннадцати языках (французы до сих пор читают «Хижину дяди Тома» и «Страдания юного Вертера» в его переводах); он вращался в обществе художников и писателей, был завсегдатаем светских гостиных. Параллельно с работой в «Le Figaro» Луи Эно сотрудничал с иллюстрированными журналами «La vie à la campagne» (Франция), «L’Illustration» и «Le Nord» (Бельгия), газетами «Le Constitutionnel» (Франция) и «La Gazette de France» (Франция). Он очаровал императрицу Евгению, а Наполеон III, прочитав его статьи о Константинополе и средиземноморских островах, не только пожелал познакомиться с писателем, но и наградил его крестом ордена Почетного легиона.
Обладая прекрасной памятью, Эно изобрел собственный метод изучения иностранного языка: он составил словарь из четырехсот слов и выражений, необходимых каждому человеку, оказавшемуся в чужой стране, и, собираясь в очередное путешествие, в течение недели заучивал их. В дороге он пополнял свой словарный запас, а находясь в стране, совершенствовал произношение.
Щеголеватый, изящный, подчеркнуто вежливый — таким его описывают современники. Сохранилось несколько портретов Эно — художники любили рисовать этого красивого мужчину с пышной копной вьющихся волос, ухоженной бородкой, лихо закрученными усами, тонкими чертами и серьезными, вдумчивыми глазами.
«Эно можно было бы упрекнуть, — заключает Ипполит Вильмессан, — только в том, что он слишком много времени отдает публицистике. Если бы он не писал для всех газет, которые обращаются к нему за содействием, а научился выдавать свою прозу маленькими порциями, то, вне всякого сомнения, поднялся бы в литературе на место еще более высокое, чем то, которое он занимает и которое, несмотря ни на что, является весьма завидным»[6].
Заключив договор с издательством на подготовку французского варианта книги «Лондон: паломничество», Эно быстро справился с поставленной задачей, но то, что вышло из-под его пера, нельзя назвать ни переводом, ни пересказом. Опираясь на книгу Джерролда, Эно пишет текст, сопровождающий иллюстрации Доре, для французов, причем для французов обеспеченных, поскольку с самого начала предполагалось, что парижское издание будет дорогим[7]. Он меняет структуру и уплотняет текст: теперь в ней восемнадцать глав и короткий эпилог. С согласия Доре он соответственно упорядочивает и иллюстрации, сократив их число до 174 (в основном за счет виньеток), но упомянув одну из них («Темза-батюшка») в первой главе книги.
Вместе с языком поменялись и стиль, и тональность текста, и название книги: «Лондон: паломничество» превратилось просто в «Лондон»[8]. И если книгу Джерролда можно назвать репортажем о жизни Лондона, то книга Эно — это путевые заметки, жанр, которым французский писатель владел в совершенстве. Джерролд погружается в жизнь Лондона со всеми ее проблемами, а Эно почти все время сохраняет позицию стороннего наблюдателя и изучает столицу Соединенного Королевства как иностранец, или, говоря языком современным, как турист: порой он сравнивает Лондон с Парижем, порой с другими столицами, денежные суммы, как правило, переводит во франки и, очень методично описывая все лондонские достопримечательности, добавляет пояснения, которых не было в английском издании. Он восхищается тем, чем можно восхищаться, и ужасается тому, что вызывает ужас и возмущение, но рассказывает обо всем лаконично и просто, иногда даже наивно, а в целом очень благожелательно. Он как бы следует за Джерролдом и Доре, но смотрит на Лондон все-таки своими глазами и видит то, на что англичанин в силу привычки не обращает внимания. Некоторые фрагменты его книги напоминают настоящий путеводитель по музеям и соборам (главы «Храмы», «Дворцы», «Музеи и собрания»), некоторые — живые рассказы о нравах лондонцев (главы «Лошади», «Жокей», «Дерби», «Сезон») или даже репортажи с места событий (рассказ о вступлении в должность лорд-мэра, об открытии музея Бетнал-Грин в главе «Музеи и собрания», глава «Лодочные гонки»).
Луи Эно признается: «В ходе этого смелого предприятия мы не раз ощущали, что задача превосходит наши возможности, и теперь, несмотря на приложенные усилия и старание, мы лучше кого бы то ни было понимаем, до какой степени несовершенно это сочинение. Впрочем, мы с самого начала сознавали, что оно будет неполным. Нельзя одной книгой объять необъятное, как нельзя ковшом вычерпать море». Не стоит воспринимать его слова как кокетство: к семидесятым годам девятнадцатого столетия Лондон действительно поражал своими масштабами и размахом — с начала века его население выросло от одного до пяти миллионов человек, и каждые восемь минут один человек умирал, и каждые пять минут рождался один ребенок. В городе насчитывалось сорок тысяч торговцев фруктами и рыбой, сто тысяч бездомных, в нем проживало больше ирландцев, чем в Дублине, и больше католиков, чем в Риме. Здесь было двадцать тысяч пабов на пятьсот тысяч мест и полмиллиона жилых домов. В Лондоне работала целая армия клерков и бухгалтеров, и, как писал Джерролд, «лондонских стариков, сирот, хромых и слепцов хватит, чтобы населить город обычных размеров». Конечно, осветить все стороны жизни такого города в одной книге было невозможно. И потому вслед за писателями XVIII и XIX веков, которые посвящали британской столице свои труды, о ней продолжают писать и в наши дни[9]. И многие авторы включают в свои книги по истории Лондона те или иные иллюстрации Доре как бесценные и неоспоримые свидетельства гениального очевидца.
В итоге у Эно получился текст, который, не слишком задевая самолюбие соседей, отвечал интересам его соотечественников и в достаточно полной мере комментировал иллюстрации Доре. В силу этого книга Эно была благосклонно встречена критикой и при этом чудесным образом не устарела: современные читатели могут как почерпнуть из его работы вполне актуальные сведения, поскольку многое в Лондоне сохранилось до наших дней, так и сравнить Лондон викторианский с Лондоном XXI века. К тому же им дана удивительная привилегия: читая увлекательную книгу, рассматривая потрясающие гравюры, они видят Лондон начала 1870-х годов с расстояния в сто сорок лет и потому имеют возможность не только окунуться в бурную и разнообразную жизнь огромного викторианского города, но и оценить прогнозы Джерролда, Эно и Доре.
Что ж, в главном они оказались правы: не прошло и ста лет, как Британская империя распалась и, пережив немало трудностей, утратила власть и над всеми своими заморскими территориями, и над большей частью Ирландии, но Англия и Лондон стоят и простоят еще много веков, в частности и потому, что, несмотря на проблемы, присущие всем развитым странам и крупным городам, обладают, как говорится в эпилоге к этой книге, «главными качествами, которые обеспечивают народу долгую жизнь: здравомыслием во всем, рассудительностью и практицизмом, любовью к прошлому и привязанностью к традициям в сочетании со стремлением к развитию; уважением прав и законов и тем благочестивым чувством сострадания… которое не позволяет остаться в стороне от чужой беды и заставляет при виде зла немедленно стремиться к его искоренению», а также верой в Бога, которая защищает и сохраняет все лучшее, что есть в душе страны.
Такими увидели английский народ авторы этой необычной книги. Возможно, в чем-то они его приукрасили, в чем-то ему польстили, но бережного отношения к традициям отрицать нельзя: так же как и полтора века назад, каждое утро гарцуют по Гайд-парку наездники, ежегодно проводятся скачки в Дерби и лодочные состязания между студентами Оксфорда и Кембриджа, каждый вечер проходит церемония закрытия Тауэра, даются спектакли в Ковент-Гардене и концерты в Альберт-Холле, скверы на площадях остаются доступны только для жителей соседних домов, а питейные заведения не испытывают недостатка в посетителях. Пивоварни варят пиво, и его развозят по местным пабам на тех самых огромных лошадях, которые с таким восхищением описаны в главе «Пивоварни». Кипит работа в доках, бурлит деловая жизнь в Сити, улицы запружены транспортом, город разрастается и по-прежнему привлекает толпы туристов и говорящих на плохом английском эмигрантов.
Е. Трынкина
Благодаря частым и продолжительным поездкам в Лондон нам удалось погрузиться в жизнь столицы Соединенного Королевства. Снова и снова изучая многоликий и переменчивый ее характер, мы постигли его противоречивость и проникли в его тайны. И, несмотря на это, сомнения и нерешительность овладели нами, когда, взяв в руки перо, дабы написать первую страницу книги под названием «Лондон», мы осознали величие и сложность задачи. Удручающе очевидной стала невозможность охватить всё и вся, а вслед за ней родилась уверенность в том, что картина получится неполной. Да, мы многое повидали, но можно ли ручаться, что мы всё видели, всё запомнили и обо всем рассказали? Нам предстоит воскресить в памяти и показать читателям не один город, а несколько городов в одном или, лучше сказать, целый мир — мир, где соприкасаются разные крайности и излишества, где вас ослепляет чудо высочайшей цивилизации и удручает такая душераздирающая и беспросветная нищета, какой не встретишь даже в самых отсталых странах. Здесь соседствуют, никогда не пересекаясь, аристократия высочайшей пробы и чернь самая низкая и отвратительная; сокровища, на которые можно купить десятка два королевств, и тысячи умирающих с голода пролетариев; обширные кварталы, где каждый особняк похож на утопающий в зелени садов дворец, выстроенный на границе великолепных парков, таких бескрайних, что кажется, будто город вышел на сельский простор, и в двух шагах от них — нагромождение хижин и лачуг, в которых человеческим существам не хватает даже воздуха, чтобы наполнить свои легкие и выжить.
Лондон в Средние века
Надеемся, нашу задачу упростит то, что в Лондоне — этом сомножестве смежных, но неравноценных городов — границы всегда четко обозначены и всегда непреодолимы. Есть столицы, скажем Париж, Вена, Мадрид, Берлин, чья жизнь образует единое целое. В них люди и вещи сплавляются и формируют нечто более или менее гармоничное. В Лондоне ничего похожего! Там общество разделено так же глубоко, как неотъемлемы политические права его членов. И потому надо бы написать не одну книгу, а двадцать, ибо только так можно было бы дать представление о Лондоне и справиться с задачей.
Тем не менее мы попытаемся искренне и немногословно изложить на этих страницах результаты наших изысканий — разных по времени, но объединенных одной и неизменной целью. В самом деле, уже давно нам хотелось набросать картину, возможно, самого любопытного города в мире, города, в котором человеческое общество является в противоположностях, поднимаясь к самым высоким идеалам цивилизации, каких только можно достичь, и опускаясь на дно самой постыдной на свете низости.
И пусть те, кто оказал нам честь доброжелательным отношением к нашим сочинениям другого плана, соблаговолят принять от нас признательность за помощь и выказать такую же симпатию к нашей новой работе. Их высокая оценка послужит самой лестной наградой автору этих строк.
Если верно, что все дороги ведут в Рим, то не менее верно, что надо знать, через какие ворота входить в город цезарей и пап. Это утверждение справедливо для всех поистине прекрасных городов. В Неаполь лучше всего приплыть с его залива, в Константинополь — через Дарданеллы и Золотой Рог; в Париже в первую очередь надо увидеть Триумфальную арку на площади Звезды, Елисейские Поля и площадь Согласия, ну а Лондон начинается с Темзы.
Нашему веку, который сделал уже немало чудесных открытий и совершил огромный скачок в будущее, захотелось напоследок передать потомкам еще одно творение — более поразительное, гигантское и многообещающее, чем все предыдущие. Вознамерился он вопреки Природе и Провидению, которые разделили Англию и Францию, говоря словами поэта, враждебными волнами
соединить их мостом над проливом или подводным тоннелем. Путешествие выиграет в легкости и удобстве, но потеряет в живописности. К царице морей следует приближаться исключительно на корабле, оставив международные вагоны континенту. И пока океан омывает своими непокорными водами три королевства, пока Англия навевает образ пришвартованного к краю Европы парусника, пусть ее берегов достигают только мореплаватели!
Когда в ясную погоду остаются позади Кале или Булонский порт, когда удаляешься от «милого сердцу края», как пела в далеком прошлом прекрасная и очень несчастная королева Мария Стюарт[11], постепенно все четче вырисовываются на горизонте белесые скалы, коим обязана Англия своим прозванием Альбион[12]. Вскоре появляется высокий силуэт замка Дувр, а за ним — мыс Саут-Форленд. Залив Даунс раскрывает свои объятия, а перед ним тут и там выглядывают из воды отмели — остатки затонувшей земли, которую называют Песками Гудвина. Высокие скалы Рамсгейта и Маргейта стоят как часовые, охраняющие берег. Они, однако, пропускают вас, и вы благополучно огибаете мыс Норт-Форленд и, повернув на запад, попадаете в устье Темзы.
Кругом — справа, слева, позади и впереди — бесчисленные парусники и пароходы держат курс к фарватеру, обозначенному разноцветными бакенами и буями. Миновав остров Шипи и Ширнесс, небольшой порт с бесчисленными арсеналами, вы приближаетесь к light ship, то есть к плавучему маяку, который стоит на якоре в самом устье Темзы, в месте ее слияния с Медуэем. По правую руку остается Саутхенд — милый курортный городок с длинной деревянной дамбой, а по левую — Грейвсенд, его особняки и церкви. Затем вы проходите под ныне умолкшими пушками форта Тильбюри — главного защитника Лондона, и внезапно видите Темзу, которая до сей поры выглядела как широкий эстуарий, а теперь благородно сужается и становится похожей на реку.
Гринвич поздней осенью
Впрочем, таков характер многих рек Великобритании: к какому бы морю ни устремлялось их течение, они никогда не отличаются большой протяженностью и почти три четверти пути струятся подобно всем равнинным ручьям, вышивая узоры на зеленом бархате лугов и переговариваясь с ивами, которые погружают в их воды зеленые пряди поникших ветвей. Но в низовье своем их русло резко расширяется и, подобно рукам, распахивает объятия всем волнам мира. Так ведут себя и Темза, и Форт, и Мерси.
Но вернемся на Темзу и продолжим наше непростое путешествие.
За фортом Тильбюри число всевозможных кораблей и лодок возрастает так, что им становится тесно, они снуют во всех направлениях или спят, застыв около берегов в ожидании отплытия. Здесь может показаться, что ты уже в лондонской гавани, но нет, чем дальше, тем больше возрастает суета.
Создается впечатление, что вас захватывает вихрь вечного движения. Мачты устремляются ввысь, паруса раздуваются, снасти переплетаются, каждая секунда грозит столкновением, и если ты раза два не пошел ко дну, прежде чем коснуться дебаркадера, то поторопись поставить свечку святому Петру, покровителю матросов.
Не бойтесь, это мнимая угроза! Суда сталкиваются, соударяются и разбиваются только на просторах морей, где они могут встретиться лишь чудом, а здесь, в этом муравейнике из бригов, шхун, трехмачтовиков, лодок и шлюпок, которые обходят друг друга без передышки на таком узком пространстве, что катастрофа кажется неизбежной, неразбериха каким-то чудом организуется, ловкие лоцманы творят порядок из беспорядка и зачарованный наблюдатель наслаждается самым чудесным зрелищем на свете — зрелищем в высшей степени напряженной человеческой деятельности. Позже Лондон заинтересует вас своими чудесами и сокровищами, но он не сумеет вас поразить. Увидев Темзу, вы имеете полное право ожидать всего самого невероятного, и потому уже ничто не застигнет вас врасплох.
И вот вдоль берегов выстраиваются огромные пакгаузы, необъятные доки и бесконечные склады, верфи, рядом с которыми дремлют на якоре мощные военные корабли, пароходы-броненосцы и мониторы в тройных панцирях. С утра и до вечера гигантские заводы выбрасывают клубы дыма, а за их крышами, не слишком далеко, как раз так, чтобы образовать видимый глазу фон, на склонах холмов вырисовываются очаровательные домики, которые дают вам первое представление о тишине и уюте семейной жизни под их кровом и о прелести английского пейзажа. Затем вам являются доки Виктории, а на смену им приходят доки Восточной и Западной Индии. Один их вид внушает подозрение о колоссальном богатстве, лежащем в основе британской торговли. Военный госпиталь Гринвич, обсерватория на вершине холма, плавучий госпиталь — Dreadnought — верфи Дептфорда дополняют этот бесподобный ансамбль и довершают картину.
Чем ближе город, тем гуще смог — это страшное бедствие Лондона, и вы попадаете под настоящий купол из дыма, который заменяет английской столице лазурный свод Неаполя и Константинополя. Вы продвигаетесь по величественному проспекту из кораблей, который превращает в реальность поэтическую картину большого порта с лесом мачт, и приближаетесь к зданиям таможни (Custom House) — конечному пункту плавания.
Итак, мы не ошиблись, повторив слова Генри Бульвера, который имел все основания утверждать, что чужеземец в первый раз должен попадать в британскую столицу с берега Темзы. Второй раз он может выбирать, но начинать знакомство с Лондоном нужно только так.
Широкая река, строгие и темные здания прибрежных фабрик, густой туман, сквозь который едва различаются бесчисленные смутные тени гигантских очертаний, таинственная тишина, царящая повсюду… Вы проскальзываете в город мимо больших кораблей — символов могущества империи, и грусть, торжественность, грандиозность и даже темнота, окружающая вас, — одним словом, все готовит вас к серьезному и мрачному величию.
Англичане называют свою реку the Thames[13]. Мы, французы, со свойственным нашему народу неуважением к орфографии иностранных названий, а также равнодушием к истории и географии превратили Thames в Tamise[14], a London — в Londres, к великому возмущению наших соседей, которые дают себе труд писать и произносить Сена и Париж[15] так, как это делаем мы. Но это к слову, маленькая деталь, на которой мы не станем долее задерживаться.
Паскаль с присущей его фразам красочной меткостью назвал реки движущимися дорогами, англичане прозвали Темзу бесшумной магистралью (the silent highway). Она и в самом деле является наиболее оживленной дорогой Англии, нерукотворной улицей Лондона, чьи изгибы рисуют на его теле гигантскую букву «М». Ниже Челси она направляется прямо на север, затем, пройдя под Вестминстерским мостом, делает поворот на восток и следует этому курсу до Лондонских доков, расположенных уже за городскими стенами. Отсюда она устремляется на северо-восток, затем расширяется между илистыми берегами и заворачивает на юг, обнося свои желтоватые воды вокруг острова или, говоря точнее, полуострова Собачьего. У мостов Блэкфрайерз и Воксхолл ширина Темзы достигает двухсот десяти метров. И она становится вдвое шире у моста Ватерлоо.
Баржи с сеном на Темзе
Англичане в своем патриотизме легко доходят до неумеренных восторгов и дифирамбов, когда надо восславить все, что касается их мужественной нации и ей принадлежит, и потому они расхваливают и воспевают Темзу на все лады. Поверить им, так она несравненна и на всем белом свете не сыскать такой прекрасной, большой и великолепной реки. По примеру римлян англичане охотно наделяют свою любимую реку отеческими правами. The Father Thames, Темза-батюшка — такое выражение часто слышится из уст лондонцев. Разным художникам нравится изображать the Father Thames — и именно так поступил Доре, готовя наш фронтиспис, — в облике величественного и почтенного старца, с микеланджеловским лбом, могучими плечами, бородой из тины, спускающейся волнами на широкую грудь, и мощной рукой, лежащей на кормиле судна. Люди с воображением, которые повсюду ищут совпадения, схожесть и символичность, нашли аналогии между обликом Темзы и духом англичан. И река представляется им, как и этот дух, сумрачной, глубокой и сильной.
Вечер на Темзе. Пригород Лондона
Здравомыслящий иностранец довольствуется тем, что просто любуется чарующим зрелищем, которое разворачивается перед его взором. Он стоит на носу корабля и видит, или думает, что видит, в грандиозном параде Вестминстер, собор Святого Павла, Сомерсет-Хаус и тысячи шпилей всех форм и размеров, похожих на призраки в туманных саванах.
Надо заметить, что увидеть Темзу можно лишь с воды или с моста. Ей не хватает того, что придает очарование всем рекам, а именно берегов и набережных. Практические интересы убили в англичанах чувство прекрасного, доки, пакгаузы, верфи везде спускаются почти к самой кромке воды, и порой над ней нависают огромные краны, с помощью которых разгружаются корабли. Это удобно, но некрасиво: столица Англии таким образом лишается того, что могло бы доставить всем огромное удовольствие. Темза отказывает гражданам Лондона в приятных прогулках, которые дарят берега Сены парижанам, Тибра — римлянам, Арно — флорентийцам, Мансанареса — мадридцам (когда в нем есть вода)[16]. И если бы не приходилось время от времени пересекать Темзу, чтобы переправиться на другой берег, можно было бы всю жизнь прожить в Лондоне и не подозревать, что рядом есть река. И можно даже подумать, что кто-то нарочно спрятал ее от взглядов любопытных иностранцев.
Вечер на Темзе. В черте Лондона
Зато мосты, переброшенные через Темзу, позволяют любоваться самыми прекрасными видами. Впереди — кипучая деловая жизнь города, справа и слева — великолепные памятники столицы Соединенного Королевства, которые возвышаются над крышами зданий, подобно скалам или островкам над волнами океана, а наверху, над нашими головами — небесный простор, и порой, правда очень редко, луч солнца проскальзывает между облаками, а затем теряется и угасает в клубах дыма, которые неустанно и беспрерывно извергают тысячи заводских труб.
Лондонский мост — самый первый по пути от моря к Лондону, и он так же знаменит в Англии, как у нас — парижский Новый мост. Это самый старый мост британской столицы, который долгое время оставался единственным. Живопись, поэзия и романы наперебой оспаривали его друг у друга. Он был и является до сей поры их излюбленной темой, вдохновляя на все новые и новые творения.
Лондонский мост в 1694 году
В первых годах одиннадцатого столетия почти на том же месте стоял деревянный мост, который соединял Лондон с Саутворком. На этом мосту разыгрывались сражения между датчанами и норвежцами, этими властителями морей, чьи ивовые лодки захватывали берега, сея повсюду разруху, опустошение и смерть.
В 1008 году войска норвежского короля Олафа разрушили Лондонский мост, захватили реку выше его развалин, обложили город и вынудили его сдаться.
Но мост в этом месте был слишком необходим, ибо только он соединял бо́льшую область Англии с югом страны и Европой. Поэтому его быстро восстановили и укрепили, превратив в подобие крепости на воде. В 1091 году ужасная буря снесла мост и вместе с ним шестьсот домов старого города. Его опять отстроили, но в 1136 году случился пожар, и только в 1163 году его смогли снова восстановить. Все это обходилось очень дорого, поскольку каждый раз строился деревянный и не очень надежный мост. Наконец Питер Коулчерч в 1176–1209 годах выстроил каменный мост, который, несмотря на ряд разрушений и частичных перестроек, простоял до 1832 года. Высотой восемнадцать метров, длиной двести восемьдесят два метра и шириной от одного парапета до другого двенадцать метров, он состоял из двадцати арочных пролетов.
Этот мост был и величествен, и красив, однако ошибка состояла в том, что на нем разместили два ряда домов, которые превратили его в узкую и темную улицу. Над центральным пролетом возвышалась изящная часовня, возведенная в память о благословенном Томасе Бекете, архиепископе Кентерберийском, который пал жертвой собственной верности обязанностям пастыря. На южном конце моста находились Саутворкские ворота с площадкой, где выставлялись насаженные на пики головы преступников, казненных за оскорбление величества. Среди тех, кто по справедливости или из-за мести и ревности попал в лапы палача, были и знаменитости. И чаще всего вспоминают Фальконбриджа, который хотел захватить Лондонский мост, чтобы освободить томившегося в Тауэре Генриха IV, Уильяма Уоллеса — легендарного героя, чье имя живет в сердце каждого шотландца, и, разумеется, Томаса Мора.
Семья моряка
Несколько месяцев голова великого гуманиста с улыбкой на устах оставалась в целости и сохранности, как будто тлен и смерть не смели ее тронуть. Это чудо сочли оскорблением его величества, и голову, упорно не желавшую расстаться с жизнью, сбросили в реку.
Рядом с этими побелевшими от костей воротами члены городского парламента встречали своих государей, когда они, одержав славную победу, возвращались с войны в добрый старый Лондон. Там же проходили рыцарские турниры, которые были в большой моде в те феодальные времена, когда физическая сила играла определяющую роль.
Как любой другой мост, Лондонский пережил всякого рода разрушения и неоднократно частично перестраивался. То пожар, то буря, сегодня — ураган, завтра — вскрытие реки и ледоход. Порой два-три пролета сносило, дома рушились, и река поглощала их вместе со злосчастными обитателями. Мост и здания восстанавливали, их ненадежность никого не смущала. И только в 1757 году цеховые старейшины Сити приказали снести постройки-паразиты, которые не только портили вид, но и мешали движению транспорта.
В 1822 году парламент постановил возвести новый мост, более широкий и прочный, чем старый, — одним словом, более монументальный.
Поставленная задача была в точности исполнена Джоном Ренни и его сыновьями, архитекторами нового моста. И можно сказать, плод их трудов получился весьма внушительным.
Постоянное движение наблюдается как на Лондонском мосту, так и под ним. Внизу с трудом расходятся самые разные суда, а наверху царит самая настоящая неразбериха: пешеходы, всадники, экипажи — кебы, телеги, повозки — все находится в безумном смешении; так и кажется, что здесь ни пройти ни проехать и что вот-вот все застопорится.
В окрестностях Лондонского моста и всех причалов, к которым подходят пассажирские пароходы, путешественник впервые сталкивается с гнетущей английской нищетой, возможно самой глубокой и разительной в юдоли слез, данной человеку для жизни. Именно здесь его в первый раз окружает бледная толпа отверженных; потом она часто будет вставать на его пути: впалые от голода щеки, лихорадочный блеск глаз, гнусные, развратные губы, печать порока на лбах, безобразное и в то же время тупое выражение лиц… И вдруг эти призраки, вампиры и упыри оживают: надежда заработать шиллинг или просто получить шестипенсовик вселяет в них пыл и жар, ибо открывает дорогу к порции джина или бренди! Они набрасываются на узлы и чемоданы, расхватывают ваши вещи и охотно порвали бы вас на кусочки, лишь бы доказать свое усердие и желание услужить и хоть что-то урвать от ваших щедрот. Нигде попрошайки не выглядят столь корыстно и отталкивающе, как в Лондоне, и нигде нужда и обездоленность не проявляются в столь душераздирающей форме. В других странах от согретого и освещенного солнцем нищенства веет кое-какой романтикой, и это смягчает его горечь и приукрашивает его ужасающую суть. В испанском и итальянском нищем есть даже что-то театральное. Южные лохмотья так и просятся на карандаш; они вдохновляют художников, обещая на полотне выглядеть прилично. В Лондоне все не так, там нищета — это нищета, и только, хотя нищий наряжается в поношенный фрак джентльмена и нахлобучивает на голову то, что некогда было шелковой шляпой, а теперь не имеет названия ни на одном из языков.
Если вы хотите найти в Лондоне уединенный уголок, то ищите его на мосту Саутворк. Это платный мост, возведенный между двумя другими — Лондонским и Блэкфрайерз, — проезд по которым свободный.
Архитектор Джон Ренни, тот самый, что выстроил Лондонский мост, возвел Саутворкский мост в самом узком месте Темзы. Это сооружение покоится на каменных быках, которые, в свою очередь, стоят на огромных сваях, и имеет три чугунных арочных пролета: ширина центрального пролета семьдесят три метра, каждого из боковых — шестьдесят четыре. Общая длина моста (между двумя устоями) двести шестнадцать метров. Первый камень моста Саутворк был заложен в 1815 году, строительство продолжалось четыре года и обошлось в двадцать миллионов. По нему ездят, только когда очень спешат, он как прямая, соединяющая две точки и потому кратчайшая. Люди праздные никогда не выбирают его для того, чтобы попасть на другой берег.
Мост Блэкфрайерз (Черные монахи) обязан своим названием доминиканскому монастырю, который находился поблизости на левом берегу Темзы. Возведенный между 1760 и 1769 годом знаменитым инженером Робертом Милном (Mylnes), этот мост поначалу получил имя премьер-министра Питта. Мост имеет триста с небольшим метров в длину и девять пролетов разной длины и высоты. К внешним сторонам быков лепятся ионические колонны, которые кажутся чистым излишеством, ибо от них нет никакой пользы. Архитектура — самое строгое из искусств, она не допускает пустых украшательств, все, что нельзя оправдать, не радует ни ум, ни глаз.
Лондонский мост в 1875 году
Я не знаю ничего прекраснее прогулки по мосту Блэкфрайерз в лунную июньскую ночь, когда рассеявшаяся толпа уступает его мечтательным поэтам и созерцательным художникам. Внизу простирается подвижная бездна. Зияющая и темная, она как будто манит вас. Но если поднять глаза, то открывается панорама бесчисленных зданий, похожая на каменные волны в барашках крыш, над которыми высится гигантский купол собора Святого Павла. На востоке чернеет мрачный силуэт лондонского Тауэра — величественный, страшный и грозный, на западе — прекрасный дворец Сомерсет-Хаус и бесподобное и не имеющее себе равных во всей Англии Вестминстерское аббатство.
Лондонский Тауэр
Даже те, чей взгляд не туманится фимиамом патриотического самолюбия, признают, что мост Ватерлоо — один из красивейших в мире. Его строительство продолжалось шесть лет — с 1811 по 1817 год. Он был открыт 18 июля, во вторую годовщину битвы при Ватерлоо, в честь которой и получил свое название. Джон Ренни воплотил грандиозные замыслы и проекты инженера Радла Додела.
Это великолепное сооружение состоит из девяти пролетов, каждый шириной в тридцать шесть и высотой в десять с половиной метров. От парапета до парапета — двадцать один метр, а общая длина моста четыреста четыре метра. Двадцать семь кирпичных арок служат продолжением моста в направлении Суррея, и еще шестнадцать соединяют его со Стрэндом; таким образом, общая длина составляет семьсот сорок восемь метров. Мост отделан гранитом, добытым в карьерах Корнуолла, Дербишира и Абердина. Каждая из опор украшена двумя дорическими колоннами, поддерживающими округлые площадки, так смело вынесенные за пределы моста, что дух захватывает. Даже будки сборщиков платы за проезд[17] выстроены в дорическом стиле, что довершает поистине величественный облик сооружения. И каждый день по мосту Ватерлоо проходят около двадцати тысяч человек.
Еще более оживленное движение наблюдается на мосту Черинг-Кросс, который соединяет вокзалы Брайтонской и Саутгемптонской железных дорог с Трафальгарской площадью, куда сходятся почти все столичные улицы.
Черинг-Кросс ничем не примечателен, главное в нем — его полезность. Это чисто английский мост: опорами ему служат стальные сваи, стоящие на металлических цилиндрах, которые уходят глубоко в речной грунт; полотно проезжей части сложено из листов кованого железа. Длина каждого пролета сорок восемь метров, и даже во время самого высокого прилива между водой и мостом остается восемь метров.
Черинг-Кросс — это четыре железнодорожных пути и по бокам от них два тротуара для пешеходов, которые постоянно бороздят люди, спешащие по делам с одного берега на другой.
Вестминстерский дворец очень долго оставался отрезанным от южных районов Лондона. Чтобы пересечь реку, надо было или подняться вверх по ее течению, или спуститься вниз. Такое положение доставляло слишком много неудобств и потому не могло длиться вечно.
Бухта Лаймхаус
В начале прошлого столетия прямо перед дворцом начали возводить деревянный мост. Сейчас мы научились быстро строить даже гигантские сооружения, а тогда все делали медленно, без спешки. Но во время строительства произошло столько несчастных случаев, что работы были прерваны, и в 1738 году Шарлю Лабели, швейцарцу, натурализованному в Англии, поручили создать каменный мост. Его строительство продолжалось больше одиннадцати лет, и в 1750 году мост был наконец открыт. Он стал самым великолепным мостом во всем Соединенном Королевстве. Триста шестидесяти метров в длину и тринадцати — в ширину, он состоял из пятнадцати арочных пролетов разной величины: от шестнадцати до двадцати трех метров. Но оказалось, что надежность его сильно уступает красоте. Спустя совсем непродолжительное время Вестминстерский мост, который обошелся в десять миллионов, стал грозить обрушением, и его смогли укрепить лишь с помощью жалких ухищрений и постыдных лесов. Возникла необходимость его перестройки. Надо отдать должное англичанам: практичность руководит ими во всем. Как только они осознают, что надо что-то сделать, они делают. Современный мост был построен по проекту и под руководством архитектора Пейджа, которому удалось создать весьма пропорциональное сооружение. Ширина нового моста составила двадцать шесть метров, из которых пятнадцать метров занимает проезжая часть. С двух сторон ее обрамляют великолепные тротуары шириной в четыре с половиной метра каждый. Высокие арки моста лежат на быках, и каждый бык опирается на двести тридцать три сваи из стали и стволов вяза, уходящие на шесть метров в прочную и водонепроницаемую глину, из которой слагается речное дно. Пролеты арок эллиптической формы имеют от двадцати девяти до тридцати шести метров в ширину. Замковые камни их сводов и верхние части эллипсов сделаны из кованого железа, все прочие конструкции — из чугуна. Таким образом, удалось добиться одновременно легкости и прочности, тогда как обычно при строительстве приходится жертвовать первой ради второй.
Мост Воксхолл, менее значительный, сначала назывался мостом Регента, но близость к садам Воксхолла, которые благодаря мосту сообщаются с противоположным берегом, привела к смене названия. Мост этот является творением пяти или шести инженеров, и некоторые из них довольно знамениты. Ральф Додд, Джереми Бентам, Джон Ренни и Джеймс Уокер по очереди руководили строительством, которое началось в 1811-м, а закончилось в 1816 году. Мост состоит из девяти чугунных арок с шириной пролета в двадцать четыре метра каждая. Эти арки покоятся на быках, сложенных из камня и романцемента. Длина моста двести сорок метров, ширина — одиннадцать (между парапетами).
Мост Виктория, строительство которого начал в 1859 году сын архитектора Фоулера на деньги компании железных дорог «Виктория», является типичным для нашего времени сооружением. В их создании англичане особенно блистают. Мост целиком сделан из кованого железа. Без всякого сомнения, это не лучшее изобретение для монументальной архитектуры. Но увы! Похоже, красота в наше время утратила пальму первенства.
Выше моста Виктория и совсем рядом с ним находится подвесной мост Челси, который соединяет прекрасный парк Бэттерси с густонаселенными кварталами Пимлико и Челси, в честь которого он и был назван. Мост подвешен к двум стальным столбам высотой двадцать семь и шириной шесть метров, которые поддерживаются сваями из стали и вязов, уходящими в грунт на глубину десять метров. Над пилонами возвышаются две изящные башенки в китайском стиле. Кассы с виду тоже напоминают беседки. Английских архитекторов отличает скорее хорошая память, чем воображение, и многие пытаются понять, что означают под туманным небом Лондона эти фантазии, заимствованные на Дальнем Востоке, утопающем в лазури и солнечном свете.
Если Лондонский мост — первый по пути от моря к британской столице, то мост Бэттерси — последний, и расстояние между ними — пять миль. Назначение моста Бэттерси почти такое же, как у моста Челси. Он был возведен в 1771 году и стоил всего шестьсот тысяч франков. Это немного не только для Англии, но и для моста через Темзу. Два десятка разных по величине неказистых арок, там и сям укрепленные массивными лесами, не идут ни в какое сравнение с великолепием Лондонского и Вестминстерского мостов, а также с мостом Ватерлоо. Но, видимо, его создатели сочли, что для отдаленного и населенного простонародьем района, который обслуживается этим мостом, сойдет и это.
На борту
Длинные и широкие улицы связывают Темзу с разными кварталами Лондона и ведут к ее мостам. Так, Уайтхолл и Кинг-стрит, прекрасные улицы, окруженные дворцами, простираются от Трафальгарской площади и Стрэнда до Вестминстерского моста, а Веллингтон-стрит соединяет эти же кварталы с мостом Ватерлоо; Бридж-стрит, продолжение Фаррингдон-стрит, приводит к мосту Блэкфрайерз, транспортные потоки Чипсайда и Ладгейт-Хилла напрямую выходят к Лондонскому мосту по улицам Кэннон и Кинг-Уильям. Далее, в районе, известном под названием Вест-Энд, пролегают широкие дороги, ведущие к мостам Воксхолл, Челси и Бэттерси.
Не станем утверждать, что эти широкие и красивые улицы, какими бы широкими и красивыми они ни были, являются характерной чертой Лондона. Похожие есть в Париже и Вене, Мадриде и Санкт-Петербурге, во всех столицах и даже во всех тех крупных городах Европы, куда проник дух современной цивилизации.
Если вы хотите получить верное представление о Лондоне и Англии, если в самом деле хотите понять, что это за город и страна, на знамени которых, похоже, начертано слово «Труд» (а слово это когда-нибудь отразит смысл существования всего человечества), то надо пройтись по более скромным улочкам, что тянутся вдоль Темзы или с разных сторон выводят к ее берегам. Именно там человеческая энергия проявляется в самой лихорадочной форме, там сосредотачиваются промышленность и торговля, там необходимая обществу конкуренция, которая является одновременно залогом прогресса и угрозой для него, являет свету свои чудесные и уродливые порождения. Кто не бывал на этих темных и узких улицах, тот не знает не только до чего доводит человек развитие производства и торговли, но и как промышленность и торговля превращают человека в машину и цифру, в живой совершенный двигатель, способный извлечь из себе подобных все, что те могут дать не умирая. Там сосуществуют в близком и вынужденном соседстве торговец, ворочающий пятнадцатью или даже двадцатью миллионами, и чернорабочий, который всю свою жизнь гнет спину на самых тяжелых работах — нет, не для того, чтобы жить, а чтобы не дать погибнуть своей жене и детям. Там вы увидите толпы неимущих, которые бродят в поисках случая, что позволит им заработать на скудный ужин или что-нибудь стащить. Если бы их глаза, иногда загорающиеся зловещим огнем, могли видеть сквозь черные стены, их взгляду открылись бы богатства, рядом с которыми блекнут самые буйные фантазии сказочников и поэтов… и в двух шагах от этого изобилия они влачат самое жалкое, нищенское существование.
Улица
Здесь, как нигде во всей Британской империи, англичанин чувствует себя как дома, на своей земле. Здесь все говорит о его величии и могуществе, он видит и может прикоснуться к громадным результатам, которых он достиг, покупая и продавая перец и корицу, хлопок и шерсть. С полным правом он может смотреть на свою конторку как на трон, а свой деревянный метр считать скипетром. Порой он чувствует себя ровней королям и принцам, порой даже глядит на них свысока. И если бы торговцы Сити обладали хоть мало-мальски героической душой, к ним вполне подошли бы слова Корнеля, сказанные о гражданах Рима:
На этих улицах, чей грязный вид вызывает отвращение, куда поначалу мы боялись даже ступить, а потом зашли, преодолев брезгливость, каждое здание является складом или оптовым магазином. Смотрите под ноги, ибо люк может открыться — и вы упадете в бездонный подвал. Берегите голову, как бы не попасться на крюк, который медленно, со скрежетом и скрипом, на длинной железной цепи спускается с чердака. За каждым окном прячется какой-нибудь удивительный фокус: то и дело от оконных проемов отделяются платформы и устремляются в пустоту, разворачивая целую систему блоков, крюков, кронштейнов, тросов. Они переносят по воздуху с невиданной силой и мощью самые тяжелые грузы, непрерывно поднимая и опуская их, к радости продавца и покупателя.
В этих извилистых переулках, часто шириной всего в несколько метров, царит неустанная суета. Какое вечное движение! Какой бесконечный людской поток! Все говорит о закалке и неутомимости, о несокрушимой стойкости: эти люди не успокаиваются, пока не доведут дело до конца, и, закончив одну работу, уже готовы приступить к следующей! Но здешняя суета не означает беспорядок. Каждый знает, что ему делать, куда идти, и делает что до́лжно, и идет куда следует. Люди заняты своей работой и не обращают внимания на других, в этой толпе всякий играет за себя и действует так, как если бы рядом никого не было. Французу тут было бы неуютно и беспокойно, ему не под силу преодолеть столько препятствий. Англичанин их едва замечает: он прямо идет к своей цели, потому что видит только ее. И в этом секрет его силы и успеха.
Иностранец, не обладающий закаленными нервами, впервые оказавшись на этих кипящих работой улицах, испытывает сильное замешательство. Ему режет слух мешанина из шума и грохота. Люди кричат, ругаются, неистовствуют; лошади ржут и бьют копытами, цепи гремят, тросы скрежещут, оси скрипят, моторы рычат, и в этом ужасающем хаосе невозможно ни что-либо расслышать, ни что-либо понять.
Двойной поток, чье движение никогда не прерывается, беспрестанно увлекает и уносит за собой транспорт и людей с севера на юг и с юга на север, то есть от реки к Сити и от Сити к реке. Там и сям то и дело возникают ужасные заторы, движение останавливается. И тогда образуется неописуемая каша из экипажей, всадников и пешеходов, начинается борьба между теми, кто спешит и не хочет опоздать, и теми, кто везет тяжелый груз и не желает уступить дорогу. Порой сталкиваются даже пешеходы, и часто на запруженных перекрестках и узких улочках кажется, что уже не пройти ни взад ни вперед.
Чтобы восстановить порядок, освободить проезд и отрегулировать движение, нужны бесстрастная твердость, холодная отвага и неоспоримый авторитет полицейских.
Мне жаль того, кто, впервые сойдя на берег Темзы, в силу неуемного и безрассудного любопытства собьется с дороги и попадет в эту толпу, в эту сутолоку и неразбериху. Мне жаль его, если он не обладает трезвым умом, зорким глазом, широкой грудью, крепкими боками и острыми локтями. Ему не удастся ни просеку проложить, ни дорогу пробить. Беднягу поднимет и понесет людской поток, и будет он болтаться наподобие обломков кораблекрушения по улицам Миллс-Лейн, Дакс-Фут-Лейн и у Пикл-Херринг, где с восьми утра и до пяти вечера не прекращается жаркая схватка.
Товарные доки Святой Екатерины
Но если вы смогли бросить вызов толпе, которая везде отличается грубостью и неуправляемостью, а в Англии тем более, то вы будете вознаграждены зрелищем, подобного которому не найдете ни в одной стране.
Кажется, что вся мировая промышленность и торговля договорились собраться в этой точке мира — единственной в своем роде. Со всех краев они устремляются сюда как к единственному центру. Не меньшее впечатление производит и разнообразие этого зрелища: картина меняется ежеминутно со скоростью детского калейдоскопа. Каждую минуту видишь что-то новое, каждый шаг открывает новую перспективу и новую сцену.
Все товары свозятся сюда и выставляются именно здесь, продукция с севера обменивается на продукцию с юга, самые разные фрукты из самых отдаленных уголков земли с изумлением встречаются на столь ограниченном пространстве.
Ваши органы чувств разом пробуждаются, стоит только вдохнуть мощные ароматы гвоздики, корицы и имбиря, смешанные с менее приятными запахами, доносящимися со складов соленой рыбы.
В этом столпотворении, в этом Вавилоне люди являют не меньше контрастов и разнообразия, чем вещи. Если вы наблюдательны и внимательны, то мгновенно заметите множество любопытных деталей. И среди лиц, отмеченных печатью борьбы за хлеб насущный, легко обнаружите десятка два типажей. Англичан здесь большинство, но вы непременно натолкнетесь на представителей многих других народов, до которых дотянул свою когтистую лапу британский лев или, говоря точнее, английский леопард.
Работа кипит
Работа, изнурительная работа вызывает аппетит и иссушает глотку: надо восстановить силы, надо есть, надо пить. Слева и справа, на перекрестках и во дворах распахивают двери трактиры, там вы видите людей за столами, которые едят, а точнее, торопливо заглатывают пищу, ибо даже во время этих необходимых антрактов их преследует мысль о тяжелой работе и незаконченном деле, и люди спешат поскорее покончить с обедом — мясом и картошкой — и запить его морем пива, чтобы вновь приняться за труд. Так ведут себя настоящие рабы своего дела, коих трубы Страшного суда застанут с инструментами в руках или с ношей на плечах.
В то же время, ибо где, как не здесь, жизнь идет бок о бок со смертью, то там, то здесь попадается кладбище, где хоронят уже много веков. Никто не посмел выгнать вон их печальных обитателей, несмотря на крайнюю дороговизну земли в этом кипучем деловом центре. И вот посреди мастерских, лавочек, контор, складов и хранилищ вдруг натыкаешься на травку, сквозь которую виднеются гробницы, полустертые имена и даты, которые, кажется, говорят живым о бесплодности их усилий и тщетности их трудов в поте лица своего… ибо все заканчивается устрашающим небытием… Эти камни напоминают о Божественном всем, кто погряз в земном, всем, кто, оторвав взгляд от земли, никогда не обращает его в небо, всем, в ком всепоглощающие земные заботы заглушили даже мысль о назначении их бессмертной души!
Эти наблюдения над жизнью Темзы будут неполными, если забыть о доках, выстроившихся по ее бокам, — доках, которые служат ей своего рода придатками и отростками.
Затор
Работяга
Доки находятся в непосредственной близости от лондонских достопримечательностей, вернее, чудес. Уже снаружи доки кажутся величественными и внушительными, но вы получите лишь поверхностное представление о том, что такое торговля в британской столице, если не зайдете внутрь. Доки — это сама бескрайность. Легко вообразить, что они бесконечны. Это хранилища и склады всего, что продается, и всего, что покупается, — одним словом, всего, что привозится в Лондон и ждет своего следующего или конечного пункта назначения.
Доки появились на свет относительно недавно.
До конца прошлого века корабли, прибывавшие в Лондон, должны были стоять на реке и ждать, пока их не разгрузят маленькие беспалубные лодки. В 1792 году насчитывалось без малого четыре тысячи таких лодок. Бесценные товары неделями лежали на набережных и становились добычей тех, кто должен был их охранять. Служащие таможни участвовали в разграблении, а укрыватели краденого устроили на обоих берегах реки большие оптовые магазины, куда торговцы в открытую и безо всякого стыда являлись за закупками. Честные торговцы терпели огромные убытки от хищений, чья безнаказанность была не только вопиющей, но и оскорбительной для закона и порядка.
В 1780 году один человек по имени Перри вырыл рядом с берегом гавань, которую он назвал Брунсвикским доком. Эта гавань вмещала и охраняла сразу двадцать восемь больших кораблей и шестьдесят малотоннажных судов. Шаг был значительным, но еще недостаточным.
Десять лет спустя, в 1789 году, после бурных парламентских дебатов сторонники новой системы хранилищ провели через парламент Билль о строительстве доков.
Это прекрасное начинание было дополнено учреждением варрантов[19], право на выдачу которых получили компании доков. Эти документы обеспечивали фиктивное движение помещенных на хранение товаров, аналогично векселям или денежным ордерам. Сахар и табак, вино и индиго, таким образом, не перевозились с одного склада на другой с помощью транспорта, а перемещались из одного портфеля в другой путем передаточных надписей или еще проще — простой передачей документов о праве собственности. В результате товар превращался в деньги по первому желанию продавца. Это стало настоящей, практичной и умной организацией торгового кредитования в самом широком смысле.
Сейчас в Лондоне насчитывается шесть главных доков, чей акционерный капитал составляет от двадцати пяти до пятидесяти миллионов франков. Есть еще пять менее значительных доков, которые называются legal quays[20], потому что они были построены по указу парламента. Восемьдесят семь частных доков (sufferance wares, что означает что-то вроде товаров льготного хранения) были организованы с разрешения таможни для некоторых групп товаров. И наконец, еще пятьдесят подобных заведений могут взять на хранение товары до момента их отпуска. Бесспорно, доки являются одним из самых прекрасных творений, порожденных английской практичностью, здравомыслием и коммерческой хваткой.
В первое мгновение посетитель, попавший в док, испытывает удивление, близкое к ошеломлению. Ему кажется, что его захватывает общее движение, некий водоворот. Его подавляет грандиозность и ослепляет многообразие окружающей обстановки. Повсюду, на сколько хватает глаз, громоздятся тюки, корзины, мешки, бочонки, тележки, повозки, и они не поддаются ни охвату, ни подсчету. Кажется, ни один счетовод не в силах справиться с подобными объемами. Из глубин дока поднимается глухой и смутный рокот, сравнимый лишь с шумом волнующегося моря.
Доки изнутри
Склад в Сити
Вырытые в земле и сообщающиеся с рекой, эти доки-амфибии как будто обладают двойной природой, и, осмелюсь сказать, в этом состоит одна из их главных особенностей. Корабли задевают бортом стены домов, реи пробивают двери и стучатся в окна, как бы прося впустить их внутрь. Трапы и реи, сходни и снасти поднимаются и спускаются с бортов на берег и с берега на борта.
А какое смешение людей всех обличий, повадок и профессий! Крепкие возчики встречаются с мощными грузчиками, празднично одетые матросы, только что сошедшие на берег, идут неторопливо, вразвалочку; хорошо одетые приказчики с блокнотами в руках и карандашом за ухом следят за отправкой и прибытием товара; молодые господа ведут под руку изумленных мисс и дают им разъяснения, которые те едва ли слышат. Все народы представлены на этом конгрессе-базаре. Негры и ласкары, немцы и португальцы, французы и шведы, норвежцы и русские, северные и южные американцы и меднокожие индусы бродят посреди рабочих, не отвлекая их от дел, и с праздным удовольствием наблюдают за ними. Все эти подробности, которые я набрасываю слишком торопливым пером, образуют поистине захватывающее целое, ни с чем не сравнимое зрелище, одновременно поразительное и величественное, — зрелище, которое хочется видеть снова и снова. Все, что находится здесь, обладает фантастическими пропорциями, меняющими основы всех ваших представлений. Речь идет о снабжении не одного города, а целого мира, и Лондон является лишь его посредником и промежуточным звеном.
Самыми знаменитыми лондонскими доками являются доки Святой Екатерины. Они названы так в честь больницы Святой Екатерины, которая находилась тут прежде. Эта больница, основанная около середины XII века женой короля Этьена королевой Мод Булонской, позже была перенесена в Риджентс-парк, а доки сохранили за собой имя ее доброй покровительницы.
Строительство доков Святой Екатерины началось в 1827 году под руководством инженера Телфорда и архитектора Хардвика. Оно велось с такой скоростью, что было закончено уже через год. Тысяча двести пятьдесят домов пошли под снос, чтобы освободить землю для огромного хранилища, одиннадцать тысяч триста граждан свободной Англии переселились ради общественной пользы по ходатайству тюков и бочек, которые жаждали занять их место. Расходы составили солидную цифру, и акционеры компании возместили сорок два миллиона пятьсот тысяч франков. Доки Святой Екатерины расположились на площади в девять гектаров шестьдесят аров. Половину этой площади занимают гавани, другую половину — причалы и хранилища. Гавани соединяются с Темзой каналом длиной в пятьдесят семь и шириной в четырнадцать метров. Он заполняется и опорожняется с помощью паровой машины мощностью сто лошадиных сил, и за три часа до прилива в него могут войти корабли, общий тоннаж которых составляет шестьсот морских тонн. Общая длина причалов тысяча четыреста метров, а склады вместимостью до ста тридцати тысяч тонн товаров представляют собой огромные и прочные конструкции высотой в пять этажей. Они стоят так близко к воде, что гигантские краны забирают груз прямо с палубы корабля и простым поворотом перемещают его прямо на склад. Разгрузка судна в пятьсот тонн, на которую раньше уходило не меньше двух недель, сегодня занимает всего два дня. Капитал доков Святой Екатерины равен почти шестидесяти миллионам, они дают работу тысяче семистам человек и приносят держателям акций от четырех до пяти процентов годовых.
Вид товарных доков Святой Екатерины
Доки Святой Екатерины расположены рядом с лондонским Тауэром. Мрачное соседство с башнями, которые в недавнем прошлом внушали ужас, сегодня мало волнует граждан великой страны, по праву заслужившей свободу.
Лондонские доки, которые находятся между доками Святой Екатерины и Ратклиф-хайвей, примечательны своим грандиозным, монументальным видом.
Самая обширная из его гаваней была построена под руководством инженера Ренни и открыта в 1805 году. С тех пор к старым сооружениям добавились новые. Пять каналов соединяют Лондонские доки с Темзой. Один из этих каналов — Шедуэлл — оборудован огромными шлюзами и камерой в триста метров, позволяющей принимать самые большие суда, за исключением гигантского парохода «Грейт-Истерн»[21], который из-за своих размеров может заходить далеко не во всякий порт. Лондонские доки занимают общую площадь в тридцать шесть гектаров. Из них четырнадцать занимают гавани, восемь — Западный док, два гектара двадцать четыре ара — Восточный и сорок аров — Табачный док. Остальную площадь занимают причалы и переходы.
Строительство и материальное оснащение Лондонских доков стоило сто миллионов франков. Их коммерческий оборот возрастает день ото дня. Ежегодно они принимают пятьдесят тысяч кораблей, одновременно в них могут стоять триста два больших судна, каждое из которых имеет право находиться под разгрузкой шесть недель. Казна получает в среднем триста двадцать пять миллионов налогов на товары, выходящие из Лондонских доков.
На складах доков помещаются двести восемьдесят тысяч тонн товаров, а в подвалах могут храниться до восьмидесяти семи тысяч бочек вина.
Табачное хранилище, которое называется также Королевским — Queen’s Warehouse, — арендуется правительством за триста двадцать тысяч франков в год. Оно вмещает двадцать четыре тысячи мешков. Их связывают попарно и располагают в строгом шахматном порядке. Подобная симметрия создает внушительную картину. Большой табачный зал считается крупнейшим в мире и занимает два гектара. Его крыша, сконструированная архитектором парламента Чарльзом Бэрри, сделана целиком из стали и опирается на тонкие столбы исключительного изящества, которые, так сказать, теряются вдали и придают всему сооружению воздушную легкость. На этом складе хранится обычно запас табака общим весом до ста двадцати миллионов тонн. Зал сигар — cigar floor — является частью этого дока и вмещает около четырех миллионов тонн. Гид покажет вам в углу большого табачного зала столбик с табличкой:
«То the kiln»,
что значит «К печи». Если следовать этому указателю, то вскоре доходишь до огромной печи, которую англичане, с присущей им любовью к шутке, называют «трубкой королевы» (несомненно, из-за близости этой печи к табаку). В ее устье, в котором постоянно, днем и ночью горит огонь, — говорят, что печь ни разу не тушилась с того самого дня, как ее разожгли, — бросают испорченный товар: чай, табак и прочее, вплоть до медных часов, которые хитроумные фабриканты порой пытаются ввезти в страну, выдавая за золотые и пытаясь обмануть пункты контроля.
На Лондонских доках работают три тысячи чернорабочих и четыреста приказчиков.
Док в Попларе
Доки Западной Индии (West India Docks) располагают самыми обширными гаванями в мире и занимают общую площадь в сто девятнадцать гектаров. По правде говоря, дух захватывает, когда попадаешь под их крышу. Проспект из мачт, лес такелажа, тросов и канатов простираются куда-то в бесконечность. Кажется, все торговые флотилии собрались в их просторных водах. Отсюда отправляются и сюда прибывают все, кто рыщет по свету в поисках сокровищ и привозит их в Лондон — эту бездонную пропасть, способную вместить в себя целую вселенную.
Доки Западной Индии расположены на левом берегу Темзы, между бухтами Лаймхаус и Блэкуолл. Их строительство, которым руководил инженер Уильям Джессоп, было начато в 1800 году, и они частично были открыты в 1802 году. Северная их гавань, или док импорта, имеет почти квадратную форму, ее длина составляет сто пятьдесят, а ширина — сто пятьдесят два метра, и она вмещает двести четыре судна общим объемом в триста морских тонн. Южная гавань, или док экспорта, вмещает только сто девяносто пять кораблей. В длину она такая же, как северная, но ее ширина всего сто двадцать три метра.
Бывший канал, известный под названием «канал Сити», был также перестроен под док в пользу колоссального предприятия доков Западной Индии; ныне он сообщается с большой прямоугольной гаванью, которая называется Timber Dock, то есть док лесоматериалов. Из этого названия уже ясно его назначение. В самом деле, здесь разгружаются суда, привозящие строительный лес, который Англия использует на собственные нужды или продает третьим странам.
Канал этот имеет в длину тысячу сто метров, большая система шлюзов соединяет все гавани между собой, таким образом Лаймхаус, Блэкуолл и доки Западной Индии представляют собой единое целое. Несколько цифр дают представление о масштабах и значении доков Западной Индии. Они могут единовременно вместить сто сорок восемь тысяч пятьсот тюков сахара, семьдесят тысяч восемьсот семьдесят пять бочек и четыреста тридцать три тысячи шестьсот сорок восемь мешков кофе, тридцать пять тысяч сто пятьдесят восемь больших бочек с ромом и мадерой, четырнадцать тысяч двадцать одно бревно красного дерева, двадцать одну тысячу триста пятьдесят тонн красителя из кампешевого дерева, не считая значительных объемов других товаров самого разного происхождения и назначения. Не правда ли, там представлен весь мир? Название доки Западной Индии не должно вводить в заблуждение: их огромные хранилища в настоящее время ничем не ограничивают свою деятельность, принимая корабли со всех концов света и под любыми флагами.
Доки Восточной Индии (East India Docks) находятся в Блэкуолле, неподалеку от места впадения в Темзу речки Ли. Они были вырыты между 1803 и 1806 годом. Импортный док занимает площадь в семь гектаров двадцать аров, экспортный док — всего пять гектаров шестьдесят аров. Их бассейны соединены с Темзой через входную гавань площадью в один гектар двадцать аров. Глубина этой гавани семь метров, что позволяет ей принимать корабли самого большого водоизмещения. Большая гавань вмещает одновременно двадцать восемь крупных кораблей и пятьдесят шесть малотоннажных судов. Доки Восточной Индии отделяются от Темзы причалами Брунсвика, общая длина которых равна двумстам десяти метрам. Именно здесь швартуются почти все пароходы, идущие с низовьев Темзы.
Док в Лаймхаусе
В прошлом разъединенные и соперничавшие между собой, доки Восточной Индии и доки Западной Индии ныне слились в одну акционерную компанию, и их общий капитал составляет пятьдесят один миллион пятьсот тысяч франков.
Торговые доки (Commercial Docks) находятся в Ротерхите, на правом берегу Темзы. Они были открыты в 1807 году под названием Гренландские доки. Именно здесь разгружали свои суда китобои. Сейчас доки встречают бо́льшую часть судов, идущих из Прибалтики и Норвегии. Торговые доки имеют пять гаваней, покрывающие площадь в шестнадцать гектаров, к которой следует прибавить площадь хранилищ: три гектара шестьдесят аров, вмещающих пятьдесят тысяч единиц лесоматериала, сто пятьдесят тысяч мешков сахара и четыре миллиона досок. Одновременно к их причалам могут подойти до трехсот пятидесяти кораблей.
Большой док канала Суррея находится также в Ротерхите, на западе от Торговых доков. По правде говоря, это всего лишь входная гавань канала, который пересекает болота Саутворка. Он насчитывает триста строений, а его хранилища, которые берут на хранение только зерно и лес, могут принять не более четырех тысяч тонн товаров.
Доки Виктории, которые завершают впечатляющий ряд Лондонских доков, находятся дальше всего от центра города, в болотистой местности Плэстау, выше Боу-крик[22]. До них просто так не добраться, надо сесть на пароход или поезд. Они были открыты совсем недавно, в ноябре 1855 года, и вокруг них, на болотах, как по мановению волшебной палочки, уже вырос большой жилой район, который называется предместьем Холливелл.
Доки Виктории по форме похожи на большой прямоугольник, вытянутый с востока на запад. Они состоят их двух разделенных шлюзом гаваней: приливной гавани, соединяющейся с рекой, и доков в прямом смысле слова. Общая площадь этих гаваней больше сорока гектаров, а территория, которую занимает компания, имеет площадь двести сорок гектаров. В этих доках есть также судоремонтная гавань, оборудованная с таким совершенством, что корабль в шестьсот тонн поднимается на верфь за тридцать пять минут. Обычно доки Виктории хранят товаров общей стоимостью до ста миллионов франков.
Док Святой Екатерины
В четыре раза больше товаров хранятся на пяти legal quays, восьмидесяти семи sufferance wares и других хранилищах, не считая таможни, которую можно считать естественным продолжением доков.
Доки притягивают к себе особый народ, чья жизнь напрямую зависит от их работы. Это люди особенные, которых ни с кем не спутаешь и не встретишь больше нигде, даже в Лондоне. В переулках, окружающих доки, живут чернорабочие, посыльные, водоносы и целая толпа людей разного сорта. Все они перебиваются случайными заработками и живут, как правило, довольно бедно за счет тех неопределенных ремесел, что требуются только в морских портах, и тех отраслей, которые я назвал бы акватическими, то есть связанными с водой. Вы не сделаете и двадцати шагов, не наткнувшись на лавку, забитую корабельными инструментами и матросской формой. Секстанты, хронометры, астролябии, компасы, подзорные трубы оспаривают право на сердце и последние экю моряков, отправляющихся в плавание. Торговцы поношенной одеждой и перелицованными шляпами, напротив, пытаются завлечь тех, кто только что сошел на берег, и выкладывают на прилавки наряды вопиюще дурного вкуса. Эти лавки и магазины предпочитают одну из двух вывесок: «Лорд Нельсон» и «Jolly Tar» (читай «Веселый моряк»).
Не стану уверять, что эта разношерстная публика является сливками Соединенного Королевства. В Вест-Энде и в палате лордов найдется кое-что получше. И если днем тяжелая работа и заботы делают сильные руки почти беззащитными, то ночь освобождает их, и тогда все эти работяги представляют серьезную угрозу для неосторожного зеваки, который не побоится зайти в их владения. Там нередки неописуемые пьяные драки, ссоры, порой доходящие до убийства, бесчестные игры и распутство, граничащее с развратом. То, что к рабочим присоединяются матросы, делает подобные сцены еще ужаснее. Накопившиеся деньги и длительное отсутствие каких-либо развлечений, вполне естественные для тех, кто ходит в море, вызывают неуемную жажду удовольствий и дают средства для ее удовлетворения. Отсюда вывод: если вам интересно побывать в доках, идите туда днем, когда свет и общая занятость послужат вам двойной защитой. Досужие ночные часы не порождают ничего, кроме преступления и погибели.
Корабль «Конкордия» в доках
Иные картины ждут того, что поднимается вверх по Темзе от Лондонского моста. Этот великолепный мост может считаться границей морского порта, имя которому Лондон. Берега между Лондонским и Вестминстерским мостами, так сказать, населены сейчас воспоминаниями и тенями тех, кто в прошлом олицетворял славу и могущество Англии. Там жили богатые и великие. Темза несла свои воды между дворцами и видела экипажи со знатными господами и дамами в сопровождении гвардейцев и пажей. Сколько раз она качала на своих волнах исполненного сомнениями и тревогами великого кардинала[23], когда он направлялся из монастыря Блэкфрайерз в Вестминстер, того самого кардинала, чья голова оказалась слабее его ума! Здесь свадебный кортеж Генриха IV ослепил своим блеском еще наивный народ; этой дорогой Анну Болейн, трогательную жертву кровожадного сластолюбия, провожали к ее страшному супругу Генриху VIII — коронованной Синей Бороде; по этим же местам один из Стюартов, Чарльз I, тогда на вершине королевского могущества, провез на триумфальной барке дитя Франции, свою жену Марию Генриетту — дочь Беарнца, сестру Людовика XIII, тетку Людовика XIV — дочь, жену, сестру и мать королей, которой суждено было узнать, сколько слез способны пролить глаза одной королевы!
В ту блестящую эпоху берег, который тянется вдоль Миддлсекса, не был погребен, как в наше время, слоем черного и зловонного ила. Он спускался к воде в газонах и садах, посреди которых, на зависть особнякам и дворцам, высились роскошные дома богатых и знатных. Тогда катались по чистой и прозрачной воде на барках с гербами, а на веслах сидели нарядные гребцы. Ветер раздувал шелковые паруса. В наши дни на простые, прозаичные лодки черными хлопьями опускаются клубы дыма. Чем была раньше Темза? Речной дорогой удовольствий, тем же, что в одном из лондонских парков называется Lady’s Mile[24], то есть модным местом для прогулок. Сегодня поэтичная флотилия изысканных барок уступила место пароходам, билет на которые стоит два шиллинга.
Дело в том, что Темза стала рабочей рекой, по ней передвигаются служащие и торговцы, моряки, возвращающиеся с доков в Ротерхите, Гринвиче или Блэкуолле, солдаты, спешащие в Вулвич, слуги, получившие отгул, и гуляки, направляющиеся в сады Рошервиля.
На берегах реки тоже попадаются люди простые. Разносчики газет, девочки, предлагающие прохожим связки лаванды, наглые плуты, продающие «огонек» джентльменам, желающим прикурить, негры-музыканты, которые только и делают, что превращают арфы и скрипки в орудия пытки, истощенные женщины, раздавленные тяжкой нуждой и бременем забот о целом выводке детей, курящие подростки, которые, слишком рано переняв дурные вкусы и привычки взрослых, щеголяют галстуками кричащих расцветок, цветком в петлице и дешевыми безделушками. Судейские чиновники в синих кожаных нарукавниках направляются в сторону Тэмпла[25]; девушки с белыми воротничками и манжетами, румяными щечками и пышными прическами семенят по тротуарам к мастерским, барам, лавочкам и магазинам. Добавьте сюда чернорабочих, закрепощенных тяжким трудом и суровой нуждой, которые, несомненно, выглядели бы гораздо приличнее и достойнее, если бы одевались в соответствии со своим положением, а не рядились в мятые и потрепанные обноски, которые когда-то служили светским щеголям, а теперь смотрятся нескромно и глупо.
Ночная суматоха в доках
Если взглянуть с высот Лондонского моста на запад — вверх по течению Темзы, — то перед глазами разворачиваются разнообразные и почти бесконечные дали.
Над людским потоком и городским шумом, между небом и землей высится купол столичного собора. Его незыблемость и непостижимое спокойствие кажутся наделенными Божественным величием, коему и посвятил его великий английский народ. И в то же время у наших ног и над головами, везде и повсюду кипит работа. Река покрыта лодками, идущими в разных направлениях, поезда несутся по подвесным мостам и устремляются к городу так, как будто хотят вспороть его ударом бешеных локомотивов. Все приобретает лихорадочный вид, темный и болезненный, который создает у иностранца, впервые созерцающего эту картину, ощущение неблагополучия. Все беспощадно подавляют корыстные заботы. Все приносится в жертву практической пользе. Каждый как будто хочет уже быть там, куда еще не вышел; тюки с лодок не выгружаются, а выбрасываются; вокруг рыбного рынка — а это большое здание, которые мы видим справа, — такое движение, какое нам в Париже даже не снилось! Это целый мир внутри другого мира! Рядом высится большая Лондонская пивоварня, с чьими масштабами не сравнится ничто на нашем жалком континенте! Она олицетворяет силу и мощь лондонской деловитости и энергии.
Между мостами Саутворк и Блэкфрайерз картина другая: здесь ничто не поражает своим величием — старые и унылые сооружения еще не ощутили свежего веяния нового времени. Кажется, тут все остановилось, и невозможно представить ничего мрачнее универсальных магазинов господ Чаплиных, примыкающих к Саутворкскому мосту. Возможно, они приносят немалую прибыль этим крупным торговцам и оказывают немалые услуги их соседям, но выглядят они весьма удручающе и нелепо. Ближе к набережной Святого Павла картина становится еще печальнее: плотные клубы дыма от бесчисленных фабрик скрадывают их формы и погружают в хмурые сумерки. На фасадах зданий, высящихся вдоль реки, вместо окон и дверей зияют пустые проемы, и через них ежесекундно принимаются мешки и бочонки. Дальше, по направлению к станции Ладгейт, возвышается пирамида мельницы, похожая на великана. А если посмотреть в сторону Суррея, то там, на горизонте, словно вехи, торчат трубы заводов и шпили саутворкской церкви.
После моста Блэкфрайерз река немного расширяется и отклоняется к югу. Пейзаж меняется и становится более жизнерадостным. Зелень, окружающая Тэмпл, прекрасные пропорции здания библиотеки, благородные линии Сомерсетского дворца — все приносит глазам долгожданный отдых. Слева и справа виднеются башни и колокольни, которые помогают оценить размеры огромного города, из центра которого они устремляются в небо. За мостом Ватерлоо, который старый Дюпен, не отличавшийся восторженностью, называл памятником, достойным Сесостриса[26] и римских императоров, все здания внезапно приобретают современные очертания, столь же отрадные, сколь неожиданные. Со всех сторон возвышаются крупные памятники: это и Шот-Тауэр, и пивоварня Лайон, и целый район братьев Адельфи[27], и острая крыша международной гостиницы «Черинг-Кросс», большой Южный вокзал, недавно построенная грандиозная больница, сады Уайтхолла, с которыми теперь в сердце каждого англичанина связано имя сэра Роберта Пила[28], и, наконец, главная башня Вестминстерского аббатства, дворец герцога Баклей и роскошное здание парламента. Разумеется, кое-какие детали могут вызвать нарекания, архитектура и строительство часто давали нам более совершенные образцы творений рук человеческих, но в целом картина поражает.
Куда бы вы ни смотрели, на восток, на запад, на север или на юг, везде открывается поистине прекрасная панорама… Темза и ее берега — это смешение старого и нового, они счастливо соседствуют друг с другом и радуют глаз; воспоминания о прошлом соединяются, но не путаются, и везде видны следы ушедших столетий, оставленные на земле, которая познала немало глубоких перемен.
Собор Святого Павла
Напротив Дома парламента, чьи крупные и благородные линии выглядят по-настоящему величественно, темнеют стены Ламбетского дворца, выстроенного по приказу папы архиепископом Бонифацием во искупление грехов. Развалины башни Лолларда — и было бы ошибкой перестроить их на современный лад — создают весьма живописный эффект. Между Вестминстером и Воксхоллом и глаза, и мысли печалятся при виде мрачных стен Миллбэнка, который можно назвать лондонским Мазасом[29] и который уже много лет считается образцовой тюрьмой и идеалом исправительных заведений Объединенного Королевства.
Суда на реке встречаются все реже и реже, но до самого Воксхолла виднеются по обоим берегам высокие заводские трубы. Здесь, между Вестминстером и местом, где в далеком прошлом аристократы встречались на рыцарских турнирах и конных состязаниях, сосредоточились необходимые, но малоприятные производства: здесь делают костяной уголь и свечи. И как ни пытаются укрыть эти предприятия от наших глаз, их выдает тошнотворный запах.
Торговый дом в Сити
Дойдя до Челси и Бэттерси, мы наконец избавляемся от заводского дыма и шума. Берега светлеют, все чаще попадаются деревья, трава и цветы. Чувствуется, что здесь пространство отмеряется каждому уже не так строго. Дома превращаются в коттеджи и загородные домики, окруженные садами. Все это очень мило… но это уже не Лондон, а Лондон является единственной целью нашего паломничества.
Справедливо говорится, что Лондон — это не просто город, а объединение нескольких близлежащих городов, связанных между собой теми отношениями, которые рождает близкое соседство, а по сути очень разных. Порою трудно поверить, что речь идет об одном и том же народе, об одной и той же стране. Возможно, нигде на земном шаре не найдется второго примера такой сильной диверсификации на таком узком пространстве. Это противоречие бросается в глаза даже тем, кто не отличается проницательностью. Берега Темзы и Сити — это лихорадочная активность торговли и промышленности; Риджентс-стрит и Риджентс-кводрент — средоточие дорогих магазинов; Сент-Джайлс предлагает исключительно трактиры, нищету и грязь; Вест-Энд — парки и дворцы; квартал Белгравия состоит исключительно из роскошных, монументальных и величественных зданий. В этих благородного вида домах, расположенных рядом с площадью Белгравии и Итона, на землях, принадлежащих маркизу Вестминстерскому, одному из богатейших людей в мире, мы найдем цвет английского дендизма и аристократии. Одного вида этих прекрасных зданий достаточно, чтобы понять, как велико состояние и высоко социальное положение тех, кто в них живет. Расположенная рядом с Белгравией лощина Бромптона дарит слабым легким — а таких в Англии немало — свой влажный и теплый воздух. Тайберния возникла недавно, между 1839 и 1850 годом, и разрослась так же быстро, как население Лондона. Построенный в одно время, с одной целью и под влиянием определенных идей, весь квартал Тайберния отличается изысканностью и благородством. Единственное, в чем можно его упрекнуть, так это однообразие. Здесь много красивых площадей, разделенных просторными улицами, полными воздуха и света, дома высокие и величественные. В них живут люди свободных профессий, богатые торговцы и семьи, чье положение я охотно назвал бы промежуточным, потому что они находятся посередине между миром коммерции и высшим светом. Но все улицы на одно лицо, все площади похожи одна на другую, дома копируют друг друга… так же как и люди.
Архитектура района Пимлико пошловата и при этом претенциозна, вокруг площади Рассела она выглядит комфортабельно и буржуазно, в Ислингтоне она более скромна и благочестива, как говорят англичане, которые очень любят эпитеты, заимствованные из словаря проповедников.
Рядом с Риджентс-парком и площадями Портленда, Манчестера и Кавендиша, где живет в основном средний класс, еще встречаются красивые дома. Но чем дальше уходишь на восток, тем меньше следов хорошего вкуса. На юге от Риджентс-парка, поблизости от площадей Лейчестер и Хеймаркет, находятся не слишком респектабельные кварталы, там селятся иностранцы, плохо знакомые с лондонскими нравами, а те, кто хочет надолго обосноваться в этом большом городе, завязать серьезные отношения с англичанами и завоевать прочную репутацию, их сторонятся.
Вам нужны более точные и подробные сведения? Если Сити — это штаб-квартира британской коммерции, а говоря об этой стране, все время приходится возвращаться к теме торговли, то большие улицы, такие, например, как Стрэнд, отводятся в основном для розничной распродажи, а узкие улочки и темные тупики привечают в своих глубинах оптовую продукцию Манчестера и Бирмингема. На берегу Темзы вы найдете управление таможни (Custom House) со всеми его подразделениями. В его окрестностях осуществляются все крупные сделки по купле-продаже зерна, угля, рыбы и заморских фруктов; менялы и банкиры восседают за зарешеченными окошками на улице Ломбардов; евреи и все, чем они занимаются, сосредоточены на Хаундсдиче; книготорговцы выставляют литературные новинки по обеим сторонам улицы Патерностер-роу. Вокруг банка и биржи, основы основ лондонской жизни, дома от подвалов до чердаков переполнены конторами маклеров, перед глазами которых проходят, частично оседая и в карманах, все богатства мира.
Собор Святого Павла связывает при помощи религии эти разрозненные и разнородные элементы, и люди, которые никогда и нигде не сталкиваются, каждое воскресенье встречаются под его сводами.
Не удивляйтесь! В глубине души каждый англичанин верит в Бога, и каким бы торговцем ни был Джон Булл[30], он всегда найдет местечко для Библии между своим ежедневником и гроссбухом.
Вид с железной дороги, идущей над крышами зданий
Городской железнодорожный вокзал
За границами Сити территория, простирающаяся к северу вплоть до Блэкуолла, занята доками, складами и хранилищами, а вокруг них живут многие из тех, кто снабжает флот. Именно здесь надо искать производителей якорей, парусов и канатов; чуть дальше Спиталфилдс и Бетнал-Грин приютили даже ткачей, чьи шелковые творения, свешиваясь из окон, цепляются за поезда Восточной железной дороги. Еще дальше начинается Ислингтон. Это почти деревня, там, в тишине и покое, живут преимущественно мелкие собственники, отошедшие от дел.
Если пересечь Темзу, то попадаешь в районы Саутворк и Ламбет: в первом живут дурнопахнущие кожевенники, а во втором находятся главным образом мануфактуры.
Дешевые и ветхие дома Шедуэлла и Ротерхита отданы матросам и их непременной спутнице — сомнительной публике. Аристократам Вест-Энда эти грязные кварталы так же неведомы, как австралийские земли и антиподы.
Так выглядит лицо разных кварталов огромной столицы Соединенного Королевства с высоты птичьего полета.
Достаточно нескольких деталей, чтобы дать представление о размерах Лондона. Город заходит на территории четырех графств: Миддлсекса — на севере, Суррея — на юге, Кента — на юго-востоке и Эссекса — на востоке. Центр его делится на три больших района (city): лондонский Сити, Вестминстер и Гринвич, вокруг центра располагаются еще пять районов (bourgs): Марилебон, Фенсбург, Тауэр-Хамлетс, Ламбет и Саутворк. И если быть точным, к этому надо добавить многочисленные пригородные коммуны, такие как Хамстед, Камден-таун, Ислингтон, Лаймхаус, Дептфорд, Ротерхит, Вулвич, Бэттерси, Челси-Фулем, Кенсингтон и Килберн.
Лондонский Сити, который часто называется просто Сити, находится почти в самом центре столицы, но является лишь малой его частью. Площадь его, равная примерно двумстам двадцати одному гектару, поделена между ста восьмью приходами, в которых проживает около ста двадцати пяти тысяч человек. Сердце Лондона является главной конторой Англии, ее деловым и банковским центром. Торговцы, собирающиеся там каждое утро, находят все учреждения, необходимые для промышленности и торговли страны: банк, биржу, монетный двор, таможню, почту, суды, тюрьмы, муниципальный совет. Но все, кого притягивают к Сити деловые интересы, живут совсем не там. Они приезжают в Сити, делают свои дела, уезжают… а потом возвращаются вновь и вновь. Они прибывают в Сити утром и покидают его вечером. Численность жилых домов в Сити уменьшается день ото дня, освобождая место для магазинов и контор — одним словом, для торговли. Разбитые на то, что называется здесь офисами, эти дома сдаются в аренду деловым людям, которые приезжают по утрам или из периферийных районов Лондона, или из загорода. Легкость и простота передвижения, которую обеспечивают железные дороги, способствовали переселению промышленников и коммерсантов в пригороды. Есть деловые люди, которые живут в сорока милях от своего офиса, но это не мешает им каждое утро являться на работу с точностью хронометра.
Башня Виктория
Сити оживает в восемь часов утра, а в десять все уже на месте. Люди добираются туда разными способами: одни приходят пешком, другие — верхом, третьи — в кебах, четвертые — на омнибусах, а железная дорога отбирает хлеб у лодочников — перевозчиков через Темзу.
Работа начинается в десять часов утра. К полудню все уже кипит, в три часа начинает затихать, чтобы закончиться в пять. С десяти по пяти главным артериям Сити, которые сходятся к Лондонской фондовой бирже, движется плотный людской поток. Разговоров не слышно… зато стоит оглушительный шум от экипажей, подвод и повозок. Проезжая часть переполнена. Тротуары тоже, и человеку наблюдательному тут есть на что посмотреть и что взять на заметку. Английская толпа не имеет ничего общего с французской. Здесь чувствуется, что все поглощены одним: своим бизнесом, своей работой. Алчные взгляды, вытянутые, сосредоточенные и холодные физиономии, частое дыхание. В этой плотной и озабоченной толпе нет ни праздных гуляк, ни бездельников. Даже полицейским, которые в других местах отличаются невозмутимостью, передается общее лихорадочное возбуждение. Завидев иностранца, застывшего посреди людского потока и мешающего движению, они недоумевают… и пассивный наблюдатель, нарушающий общую картину, тут же попадает под подозрение. «Что тут надо человеку, который ничего не делает?» — спрашивают они себя, и вскоре тот ощущает легкий толчок в спину и слышит короткое: «Move on, Sir!» — что означает то же самое, что «Проходите, господа!», которое мы слышим от наших полицейских.
Собачник
Торговец устрицами
Когда рабочий день заканчивается, все с облегчением сбрасывают ярмо, чтобы назавтра снова подставить под него шею, и отправляются по домам насладиться честно заработанным отдыхом в кругу семьи. Следующий день будет похож на предыдущий, и так до тех пор, пока если не состояние, то хотя бы скромный достаток позволит жить, ничего не делая… и от этого умереть.
Два других центральных района — Гринвич и Вестминстер, а также пять уже перечисленных выше городских районов мало отличаются друг от друга. Их границы довольно произвольны, а само деление на районы имеет чисто политическое значение, поскольку это деление на избирательные округа, и ничего больше. И лишь два названия приходят на ум, когда хотят противопоставить одну другой две крупные общественные силы Англии — торговлю и аристократию: это Сити, о котором мы только что рассказали, и Вест-Энд, с которым мы намерены познакомить читателя.
Вест-Энд, что в переводе означает «Западный край», действительно находится на западе Лондона и почти во всем является самым стильным, богатым и приличным районом города.
Даже тому географу, который хорошо знаком со светскими широтами, трудно точно определить границы королевства по имени Вест-Энд. Они немного размыты, мало того, исследователи этих краев вынуждены признать, что они непостоянны.
Торговка напитками
Старый Вест-Энд образовывал своего рода трапецию между Риджентс-стрит, площадью Пикадилли, Гайд-парком и Оксфорд-стрит. Но эти границы уже давно нарушены, и Вест-Энд вышел в пригороды, правда двигаясь только на запад. Таким образом, название Вест-Энд перестало отвечать чему-то строго определенному. На востоке он начинается с Риджентс-стрит и площади Ватерлоо, на юге граничит с аллеей Молл в парке Сент-Джеймс, на севере — с Оксфорд-стрит (от Риджентс-стрит до Гайд-парка). На западе он день ото дня расширяется в сторону Челси, Бромптона, Кенсингтона и Ноттинг-Хилла. На этом обширном пространстве живет английская знать, которая везде, но в Лондоне особенно, любит отгородиться от толпы, суеты и шума. Однако стиль и дендизм обречены: человеческое море наступает, промышленность и торговля, от которых так хочется быть подальше, становятся все ближе и завоевывают великосветскую цитадель главным образом со стороны Оксфордской улицы и Риджентс-стрит.
Этот прекрасный и изысканный район, который не имеет себе подобных ни в одной европейской столице, возник буквально на глазах всего за несколько лет. Болота и пустыри, будто по волшебству, превратились в улицы и парки. Из земли выросли огромные, словно дворцы, здания, которые были раскуплены или взяты в аренду задолго до окончания строительства.
В этих кварталах, возведенных силами самой знати или для нее, все предусмотрено, все заранее рассчитано, чтобы предупредить потребности и удовлетворить капризы любимцев фортуны, ради которых как будто и были созданы и рождены все прочие люди. Нигде в Лондоне город и природа не слиты воедино с такой изобретательностью. Нигде жизнь тех, кто способен платить за роскошь, не окружена такой заботой и изыском. Дома прячутся в огромных, как парки, садах, а общественные места для прогулок похожи на настоящий и прекрасный лес. Длинная полоса зелени, тени и ручейков, не прерываясь, проходит по всему Вест-Энду и создает ощущение вечной свежести и прохлады. Широкие улицы, с которыми не сравнятся даже парижские Большие бульвары, почти везде пересекаются под прямым углом и благодаря отсутствию высоких зданий пропускают воздух и свет. Ничто здесь не напоминает о работе, бедности или тесноте, которые — увы! — являются обычными условиями человеческого существования. Здесь нет ничего, что могло бы оскорбить или опечалить зрение и слух. Экипажи не едут, а скорее проскальзывают по дорогам, чье мягкое и пружинистое покрытие скрадывает даже стук копыт; каретные сараи и конюшни располагаются позади домов, в аллеях и тупиках, которые называются mews[31], откуда экипажи выезжают в строго определенное время, чтобы доехать до Риджентс-стрит и остановиться перед модным магазином. Там миледи покупает одну-другую изысканную вещицу, а чуть погодя отправляется в Гайд-парк на прогулку.
Ходячая реклама
Несмотря на то что Вест-Энд распростерся уже по отдаленным пригородам Лондона, площадь Гросвенор, находящаяся на востоке Гайд-парка, остается штаб-квартирой аристократии. Только там — и нигде больше — вы встретите высших должностных лиц государства, чужеземных послов и министров, лордов, епископов и других представителей церкви, которая в Англии называется Высокой — High Church. Одним словом, к этому уникальному, привлекательному и престижному месту тяготеют все, кто по наследству или благодаря собственным энергии, отваге и настойчивости получил богатство и почет. Их жаждет человек любой национальности, но англичанину они необходимы, как никому другому.
Другого такого — полного напускных манер и условностей — общества не найти во всем мире; но в то же время надо признать, что никто не сравнится с Англией в целеустремленности и упорстве, благодаря которым она достигает поразительных результатов. И невозможно забыть того глубокого впечатления, того почти благоговейного чувства, которое возникает, когда одинокие прогулки в первый раз приводят в величественную и тихую Белгравию: ее широкие улицы, способные пропустить через себя население целого города и при этом всегда свободные; длинные ряды одинаковых домов, порой сомнительного и эклектичного стиля, но всегда монументальных. Благодаря их фронтонам, колоннам, аттикам и капителям кажется, что идешь между двумя Парфенонами; просторные площади Белгравии и Итона с их зелеными скверами, обрамленными высокими деревьями и металлическими решетками, образуют прекрасные ансамбли, которыми все англичане могли бы по праву гордиться, если бы забыли, какой ценой они были созданы. Однако подобного зрелища вы не найдете ни в одной другой столице.
Улица Вест-Энда в три часа пополудни
Аристократия подобна полевым лилиям, о которых в Евангелии говорится, что они не ткут, не прядут, а одеваются так, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них[32]. Это означает, что все прочие должны трудиться, чтобы произвести на свет, а потом поддержать и сохранить эту часть человеческого общества, часть высшую, которая является его цветом и подобна нежной лилии. Чтобы удовлетворить потребности этой великосветской колонии, живущей в сердце Лондона, но не имеющей с ним ничего общего в том, что касается вкусов, привычек и нравов, три старые деревни: Пимлико на востоке и юге, Челси на юго-западе и Бромптон на западе — превратились в полупромышленные-полукоммерческие кварталы, в которых сосредоточились производство и торговля, обеспечивающие этих чистых потребителей всем необходимым для их широкого образа жизни.
Но это соседство никого не вводит в заблуждение, и, хотя Белгравия граничит с Пимлико, Челси и Бромптоном, люди великосветские никогда там не селятся. Правда, некоторые состоятельные буржуа и представители нетитулованного мелкопоместного дворянства — gentry — имеют право жить в Пимлико, на одной определенной улице, не боясь навсегда лишиться своих прав, а что до Челси и Бромптона, то там нельзя обосноваться, не отступив от традиций и не унизив себя. Семьи состоятельные и с положением, которые по той или иной причине не смогли найти подходящее жилье в эдеме Белгравии, предпочитают уехать подальше, за сады Кенсингтона, чем остановить свой выбор на Челси или Бромптоне, которые гораздо ближе к центру Белгравии. Они оставляют лежащий в низине Бромптон с его теплой и влажной атмосферой больным чахоткой, столь многочисленным в Соединенном Королевстве, и особенно в Лондоне, а Челси — людям разорившимся, банкротам, неудачникам и людям, стыдящимся собственной бедности, которые хотят создать видимость достатка и сойти за людей приличных.
Цветочница
Тайберния обязана своим названием виселице Тайберн, которая когда-то стояла неподалеку от современных Мраморных ворот Marble Arch, что высятся на углу Гайд-парка, напротив Грей-Чемберлен-стрит. Это обширный квартал, который возник около тридцати лет назад на пустошах, принадлежавших лондонскому епископу. Народ называет этот новый район Паддингтоном. На севере он граничит с Гайд-парком, на северо-востоке — с Эджвер-роуд, а на западе заканчивается у симпатичных кварталов Бейсуотер и Норленд. Здесь находится красивейшая улица в мире — Вестбурн-террас, которая описывает длинную дугу между Гайд-парком и Большой западной железной дорогой. Эта уникальная в своем роде улица, которая по праву могла бы служить образцом для всех европейских столиц, с обеих сторон обрамлена бульварами и купами деревьев, которые превращают ее в парковую аллею. Между этими прекрасными бульварами и фасадами домов с каждой стороны проходят дороги — очень широкие и ухоженные, по которым экипажи могут подъехать прямо к дому и по которым разрешается ездить только жителям Вестбурн-террас.
Все дома на этой великолепной улице были построены по одному проекту: перед каждым из них высятся перистили с колоннами из искусственного мрамора, которые придают их облику величественный вид. Но эта прекрасная архитектура требует теплого южного солнца. Безжалостный лондонский климат портит слишком деликатные материалы, и копии памятников Греции и Италии плачут по яркому свету, заливающему и, похоже, защищающему храмы Акрополя и Пестума.
Принц Уэльский, который очень долго носил титул регента, а затем стал королем под именем Георга IV, захотел основать в районе Риджентс-парка новую штаб-квартиру аристократии. Он поручил двум в то время очень модным архитекторам Нэшу и Децимусу Бертону построить с юга от парка ряды монументальных домов, наподобие тех, что образуют прекрасные террасы в Йорке, Камберленде и Корнуолле. Но, несмотря на его королевское пожелание, несмотря на гигантские усилия, капризная особа по имени мода так никогда и не приняла окрестности Риджентс-парка. Немного представителей буржуазии и те, кого называют gentry, — вот и все, кто смог приспособиться к этим краям. Что до обширного пространства, заключенного между Риджентс-парком на востоке, Нью-роуд — на юге, Эджвер-роуд — на западе и Северо-Восточной железной дорогой — на севере, то его можно считать самым очаровательным кварталом Лондона. Он называется Лес Святого Иоанна: это восхитительное единство садов и домов — коттеджей и особняков, утопающих в цветах и увитых разнообразными вьющимися растениями. Этот Лес — излюбленное место жительства мелких торговцев, которым тридцать-сорок лет напряженной работы дали право на спокойную старость.
Партия в крокет в саду Белгравии
Мраморные ворота (Marble Arch)
На востоке от Риджентс-парка тянутся тихие проспекты Камден-тауна, Камден-Нью-тауна и Кентиш-тауна, а также находится торговый квартал Сомерс-таун, где еще можно найти приличное жилье за умеренную плату.
Обширный прямоугольник района Марилебон, который находится на юге от Риджентс-парка, теперь почти полностью покинут обеспеченными семьями: их можно найти в окрестностях площади Кавендиш, где продолжительное время жили самые знаменитые лондонские врачи. Крупные адвокаты и некоторые богатые торговцы охотно селятся вокруг прекрасных площадей-скверов Рассела, Бедфорда и Монтегю, а бывшие королевские особняки, построенные вокруг Королевской площади и площади Блумсбери во времена королевы Анны для знатных и богатых, сегодня отданы мелкой буржуазии — впрочем, как и наша парижская Плас-Руайаль — и поделены на крохотные квартирки для мелких служащих и рабочих. Sic transit Gloria mundi![33]
Мы уже упоминали космополитический квартал вокруг Лейчестерской площади, который расположен между улицами Лонг-Акр и Хеймаркет и между Национальной галереей и улицей Оксфорд. Уважающие себя англичане предоставляют этот район малопритязательным иностранцам. Тут встречаются выходцы из самых разных стран — из Франции, Германии, Польши и Испании. Что до англичан, то здесь живут бакалейщики, трактирщики и мелкие лавочники всех сортов, которые счастливы тем, что могут наживаться за счет презренных инородцев.
На холмах, возвышающихся на севере от Сити, расположил свои скромные и мирные дома Ислингтон — тут живут мелкие собственники. На восток и юго-восток от Ислингтона, между границей Сити и Окружной железной дорогой, нет ничего, кроме жалких предместий: Спиталфилдса, Бетнал-Грина, Уайтчепела, Вэппинга, Боу и Степни, где обретаются в жалких лачугах печальные жертвы английского обнищания — самого жестокого, ужасного и, возможно, самого непоправимого на земле.
Если теперь пересечь Темзу и направиться на юг, то мы попадем в кварталы Ротерхилл и Бермондси, где живут моряки, лодочники, кожевенники и прочие ремесленники и чернорабочие, которые довольствуются грязным и ветхим жильем в этом богом забытом углу. А еще в нескольких милях на юг от Лондонского моста находятся округ Кемберуэлл — излюбленное место жительства немецких торговцев, а также Невингтон, Брикстон и Клапхэм, где проживают буржуа. Эти кварталы снова заполняются по-настоящему английскими домами, то есть домами простыми, чистыми и удобными.
И кстати, поговорим об английском доме. Его знают и ценят во всем мире, и тот, кто видел его хоть раз, никогда не забудет. Его столько раз описывали, что, даже если вам ни разу не довелось побывать в Англии, вы хорошо представляете, о чем речь. Так вот, в Англии порой кажется, что каждая улица, каждый квартал являются творением одного архитектора, который хотел строить все в одном стиле и которому нравится тиражировать единственный свой проект в тысячах экземпляров. Английские дома так похожи, что их можно отличить только по номеру. Исключением являются аристократические кварталы, которые мы попытались описать, а в других районах царят посредственность и однообразие, на которые всякий, даже не обладающий взыскательным вкусом иностранец смотрит с непониманием и даже раздражением. Зато англичан их дома более чем удовлетворяют: они ими гордятся и считают идеальными. Как правило, это двух-, изредка трех— и совсем редко четырехэтажные здания. Никаких въездных ворот, поскольку лошади и экипажи стоят отдельно. Ров, защищенный заборчиком или накрытый решеткой, отделяет дом от довольно широкого тротуара и проезжей части. Глубина этого рва доходит до нескольких метров, и в нем прячутся кухни, кладовки, подвалы — одним словом, все служебные помещения. Туда доставляются продукты, и это никоим образом не нарушает покоя хозяев. Обычно в таком доме живет одна семья, что избавляет его от наказания Господня в лице портье или консьержки, и потому на его довольно узком фасаде виднеется два-три окна, не больше. Английские окна открываются не так, как у нас: каждое окно состоит из двух частей и нижняя рама, подвижная, может подниматься и опускаться, что дало этой конструкции зловещее название «гильотина». Белокаменная плита, которая лежит надо рвом наподобие мостика, служит проходом к выкрашенной под дуб двери в дом. На ней висит медная табличка с черными буквами: там указываются имя, звание и профессия хозяина. Разные колокольчики и молоточки предназначены для разных посетителей, и каждый знает, как ему следует звонить или стучать, и никто никогда не ошибается. Почтальон стучится совсем не так, как посыльный, а громкий и продолжительный звонок возвещает о прибытии важной персоны, коей считает себя каждый настоящий джентльмен. Здесь мы опять сталкиваемся с делением общества на классы и с его иерархией, которая представляется необходимым и неотъемлемым условием жизни англичан.
Утро в саду аристократа (Holland House)
Шарманщик
Говоря о том, что является общим для английских домов, надо добавить еще одну характерную для их облика черту. Я имею в виду их удручающий цвет. Все лондонские дома покрыты грязно-черным налетом из-за мелкой угольной пыли, которую исторгают тысячи заводов и которая подобна невидимому и всепроникающему дождю. Исходная окраска стен исчезает под этой своего рода проказой, которая на все здания без разбору надевает траурную униформу. Разве может она сравниться с рыжеватыми и красновато-коричневыми тонами, которые солнце придает каменным стенам в богоугодных южных краях, пронизывая их, лаская, придавая теплый колорит, так что они, кажется, навечно хранят в себе отражение солнечного блеска.
Мы уже говорили о роскоши и чудесных достопримечательностях Лондона. Но картина будет однобокой и неполной, если мы не остановимся на его темных сторонах.
Англия поражена в самое сердце, и ее глубокая и кровоточащая рана станет смертельной, если ее не лечить. Речь идет о пауперизме, этом страшном биче современности, который обрушивается на страны с высокоразвитыми промышленностью и торговлей, — страны, в которых рост производительных сил и накопление капитала не находятся в необходимом равновесии с социальными институтами, нравами и порядками.
Читатель уже познакомился с лицом Лондона. Мы поднялись вместе с ним вверх по течению Темзы сквозь множество кораблей из разных стран. Мы провели его по Сити, где торговцы, в жизни не читавшие ничего, кроме гроссбухов, восседают в глубине темных контор и диктуют законы всему миру. Мы видели высокомерные кварталы Вест-Энда с его роскошными домами, величественными и прекрасными, словно дворцы, которые выстроили вокруг площадей и скверов, вдоль парков и на тенистых террасах чистые контуры своих аттиков, фронтонов и колоннад.
Мы показали, как между Сити и Вест-Эндом — между полюсами богатства и капитала Соединенного Королевства — распростерся на бесконечных пространствах собственно город — город промышленный и работящий, торговый и буржуазный, который дает пристанище, кормит и поит, обеспечивает работой и заработком два миллиона маленьких людей, ремесленников и рабочих, которые живут своим трудом и благодаря ему получают прежде всего пищу, а потом скромные удобства и благополучие, без которых для англичанина жизнь не жизнь, не vita vitalis[34], как говорил римский поэт Энний.
Нищий
Но нам остается решить еще одну задачу, чтобы дать более или менее цельное представление о том, что такое Лондон во всем его разнообразии и необъятности. Надо проникнуть в последние круги земного ада, ада социального, над входом в который можно было бы тоже начертать страшные слова старого флорентийца:
Как ни в одном другом городе мира, в Лондоне прозябают тысячи обездоленных, выброшенных самой судьбой на обочину прогресса людей. Цивилизация перемалывает их при малейшей попытке приблизиться к ее жерновам. Весь земной шар не сумеет явить нам столь болезненное зрелище. Лишения этих людей, обреченных на нищету, их нравственное падение и полное невежество возрастают год от года. Ужасает своей справедливостью утверждение о том, что экономические законы, которые вознесли Англию на вершину мирового господства, в то же время бросили в грязь и растоптали ее народ. Эти парии страны, которая называет саму себя веселой Англией — Merry England, рождаются, растут и умирают в темных закоулках, где густая завеса едкого дыма отнимает у них последнее достояние бедных, которое поэты величают светом небесным; в этих переулках намокшая земля превращается в отвратительную липкую грязь; влага сочится сквозь голые стены подвалов, кишащих существами со впалыми щеками, поблекшими чертами, блуждающими взорами, существами, в которых не осталось ничего человеческого. Они влачат свою жизнь в грязи и мусоре, а в их радостях есть нечто более душераздирающее и ужасающее, чем в их горестях, ибо они свидетельствуют о непоправимой деградации. Статистика, чьи цифры порой бывают весьма красноречивы, утверждает, что в Лондоне ежегодно тысячи людей умирают от нехватки воздуха и света и что сто тысяч работоспособных мужчин каждое утро думают, что им делать днем, чтобы поужинать вечером. Дабы списать с натуры эту зловещую сторону английской жизни, достаточно провести полдня в любом полицейском суде, не в том суде, где заседает жюри из таких же простых и обездоленных, а в том, где перед одним-единственным судьей, который решает их судьбу одним словом, одним кивком, предстают бродяги, уличные фигляры, попрошайки, оборванцы, старьевщики, продающие самые разные и не поддающиеся определению вещи, дети-сироты и женщины без имени… Человек, представляющий закон, не знает для них никаких законов, кроме собственного произвола, и выносит приговор с сознанием полной своей безнаказанности… И порой эта неописуемая нищета без всякого перехода, который мог бы бережно подготовить нервы слишком чувствительного зрителя, сталкивается с самой ошеломляющей роскошью. Беднейший приход в Лондоне — Сент-Джайлс, одно его имя подводит черту под всеми мыслимыми и немыслимыми бедами и пороками, которые лишают людей всякого достоинства. И этот ад находится в двух шагах от Оксфорд-стрит и Пикадилли, сверкающих золотом, словно воды Пактола. Экипажи не рискуют заезжать в его отвратительные кварталы, по его разбитым дорогам надо идти пешком. Там стайки детишек в лохмотьях копошатся рядом со зловонными лужами, там почти раздетые девушки смотрят на вас с вызовом и отчаянием. Целомудрие, эта женская добродетель и достоинство, неведомо этим про́клятым душам, которые даже в детстве не знали, что такое невинность, и утратили ее прежде, чем поняли, что ее можно лишиться. И теперь их уродливые маски, вызывающие ужас и омерзение, несут следы всех грехов и унижений.
Сценка из жизни
Порок всегда, а преступление часто идут рука об руку с нищетой. Сент-Джайлс уже давно стал кварталом темных личностей. Столетиями на него смотрели как на прибежище лондонских преступников.
Клеркенвелл, приход на севере от Смитфилда и Холборна, относится к той же опасной категории. Это еще одна излюбленная обитель невежества и порока. Только полицейский знает ее изгибы и повороты, но и он проникает туда, чтобы взять на месте какого-нибудь опасного злодея, только переодевшись. Улицы, дома, их жители — весь квартал пропитан грязью. И потому, когда в Лондоне начинается эпидемия, смерть выкашивает плотные ряды обитателей этих мест и устилает землю снопами своей богатой жатвы.
На востоке от Клеркенвелла находится квартал Спиталфилдс, где живут ткачи, в основном потомки тех французских протестантов, которых Нантский эдикт вынудил покинуть родину-мать, к великому ее сожалению. Ни в одной части Лондона, пожалуй, не найти таких тесных и гнусных развалюх… Но только такое жилье способны оплатить те, чье жалованье сведено до такого минимума, что меньше уже никто платить не осмеливается. И кажется, чем хуже жизнь этих обездоленных, тем они становятся уродливее и ниже ростом, и вырождаются они с ужасающей скоростью.
Блошиный рынок старого тряпья
Блошиный рынок старых башмаков
В Бетнал-Грине, приходе с восемьюдесятью тысячами жителей, расположенном между Спиталфилдсом и парком Виктория, в большинстве своем люди живут в бараках, сколоченных из плохо подогнанных досок, и под всеразрушающим действием погоды и смога эти бараки очень быстро превращаются в грязные и ветхие трущобы. Дожди размывают дороги, до которых городским властям нет никакого дела, и на них мгновенно образуются зловонные болота, источники вредных испарений и порою смертельных эпидемий. Но беднота размножается быстро, и жизнь неустанно трудится, дабы поставлять смерти новые жертвы и бесперебойно обеспечивать ее добычей. В этих логовах, на чей порог не решается ступить даже полиция, которая во всем остальном отличается бдительностью и отвагой, происходят такие драмы, что не в силах передать ни кисть, ни перо. Так, газеты сообщали, что когда в одном из этих домов, ценой четыре су за ночь, на служившей постелью куче тряпья скончался некий бедолага, то его труп тут же разорвали и съели собаки и крысы.
Только один лондонский квартал может соперничать с этими ужасами и даже превзойти их. Это Уайтчепел, чьи дома как снаружи, так и внутри выглядят весьма удручающе. Сложный лабиринт узких кривых улочек и мрачных дворов на севере граничит со Спиталфилдсом и Бетнал-Грином, а на юге примыкает к лондонскому Тауэру и докам, и насчитывается в нем не меньше восьми тысяч домов. Там живут изможденные мужчины, плохо одетые, исхудавшие женщины и мертвенно-бледные дети, которые валяются в грязи вместе со свиньями. Над улицами натянуты веревки, на них сушатся тряпки и рваное белье, которые загораживают тусклый свет, льющийся со скупого неба. Повсюду зловонные лужи и кучи отбросов, и они никогда никем не убираются. Есть нищета, от которой у Англии опускаются руки: она чувствует, что тут не в силах что-то поправить. Странная штука! Улицы этого уродливого квартала получили самые поэтичные имена: улицы Розы и Ангела, улицы Цветочная и Жемчужная, улица Овечки, улица Ангела — увы и ах! — и Пастуший двор.
Беднота
Евреи, которые повсеместно в силу инстинкта самосохранения или воспоминаний о гонениях, унижениях и несправедливости, выпадавших на их долю, стараются держаться вместе, уже давно остановили свой выбор на Уайтчепеле. Там они открыли свои конторы, свои кладбища, свои благотворительные и филантропические заведения. Ни один народ не сравнится с ними в милосердии к ближним: потомки библейских старцев никогда не забывают о том, что надо защищать и помогать братьям по крови. Как ни странно, но в отличие от того, что мы видим во Франции, в Италии и Германии, улицы Уайтчепела, населенные евреями, выглядят более чистыми и ухоженными, чем улицы, на которых проживают христиане. Последние, к сожалению, демонстрируют финальную стадию человеческой деградации… Целые семьи, а у бедных англичан, как правило, очень большие семьи, теснятся в одной-единственной комнате, которая служит им для всех целей. И они прозябают и чахнут в самой возмутительной скученности и постыдной близости.
Улица в Уайтчепеле
Под звездами
Улица в бедном квартале
И посреди этого падения нравов и нищеты Уайтчепел притягивает туриста, наблюдателя и художника своими достопримечательностями и особенностями. Я говорю о Мясном ряде (Bathers Row) и о барахолке (Rag Fair). Мясной ряд вдохновил Рембрандта и точно так же вдохновил Доре. Здесь огромные бычьи туши висят под ветхими навесами, необъятные баки наполнены кусками мяса, на земляном полу валяются ужасающие горы потрохов, повсюду выставлены окорока и вырезки, кровь течет прямо под ноги, и они скользят по ее застывшим сгусткам, а воздух насыщен плотными испарениями и тошнотворными запахами. Вот он, мясник, стоит перед дверью: толстые губы, красные скулы, отвислые щеки, нож заткнут за окровавленный фартук. Его наряд традиционен: шерстяные чулки, синие штаны и толстая куртка из плотной ткани, доходящая до колен.
Мамы и дети
Барахолка находится на улице со странным названием Houndsditch, что в переводе означает Собачья канава. Вместо домов слева и справа тянутся длинные ряды отвратительных лавок, открытых всем ветрам, с неохватными грудами тряпья и поношенной одежды всех форм и размеров, или, говоря точнее, бесформенных и безразмерных. Это старье когда-то принадлежало лордам и леди, а теперь в результате нескольких смен владельцев превратилось в уродливое рубище нищих. То, что народ одевается в обноски, является характерной особенностью Англии и Америки. Чистильщик водостоков после десяти-двенадцати предшественников донашивает фрак от Пула (Pull) с Сэквилл-стрит, фрак, в котором поначалу прогуливался по Белгрейв-сквер щеголеватый денди. Господа из городского совета полагают более чем правильным и соответствующим приличиям, что они носят одежду, пошитую специально для них, подобающую их состоянию и положению или их образу жизни и работы… И в то же время в Лондоне на каждом шагу попадается то нищий во фраке на голое тело, то распутница в шелковой шляпке герцогини, нахлобученной на нечесаную шевелюру.
Собачья канава
Пройдем не останавливаясь через Бермондси, который находится совсем рядом с Темзой, на южном берегу, точно так же поспешим проследовать через Шедуэлл и Поплар, печальное царство нищих… Но заметим: душераздирающие картины этих краев мало отличаются от тех, что можно увидеть в самых красивых районах Лондона. Так, например, в Кенсингтоне, неподалеку от великолепных королевских садов, есть целые улицы из нор, вырытых в земле, а точнее, в свалках мусора, а немного дальше оголодавшие бездомные прячутся в цыганских кибитках, наполовину увязших в грязи, или в снятых с колес фиакрах, которые им сдают за двенадцать су в неделю. Тем, кто не в состоянии оплатить даже такое ненадежное укрытие, остается лишь бродить холодными ночами, когда Лондон погружается в туман или снег, по пустынным улицам или под аркадами, окружающими некоторые площади. Они воюют за место на скамейках Молла или улицы Бёрдкейдж-вок, идущей вдоль парка Сент-Джеймс. Усталость берет свое, они мерзнут и, повторяя лживую и малоутешительную поговорку «Кто спит, тот обедает», погружаются в сон, который дарит им несколько часов забытья. Нам встречались люди, которые признавались, что вот уже восемь или десять лет спят только под лондонскими мостами.
Семья
Трактир
Блюгейт-филдс
В этих низах плетутся все заговоры против общественного порядка, в этих последних кругах человеческого ада посреди проклятий и кощунства мечутся отверженные миром люди. В Лондоне совершается огромное число преступлений, больше, чем в любом другом городе: посягательства на жизнь и собственность, убийства разного рода, отравления, драки, ссоры, ранения и увечья, воровство мелкое и крупное, изготовление фальшивых монет — и это еще не полный перечень. А сколько преступлений остаются нераскрытыми, несмотря на усилия полиции, которая, надо отдать ей должное, отличается бдительностью и хваткой! Сколько исчезновений, тайна которых навсегда остается неразгаданной! Кто знает, сколько ночных прохожих поглотила Темза? Сухая статистика скажет больше, чем красноречивые фразы моралиста. Тридцать пятая часть населения ежегодно изобличается в преступлении или нарушении закона, и из каждых четырнадцати человек по меньшей мере один побывал в Casual wards — это почти то же самое, что наши кутузки в полицейских участках, — или в работных домах.
Ни философы, ни филантропы, ни политики Англии не заблуждаются насчет масштабов и серьезности зла. Они пытались исправить положение самыми разными способами, от остроумных экспериментов до энергичных мер. Но всегда оказывалось, что так называемое решение приносит всего лишь временное облегчение… Обнищание продолжается, оно выходит из берегов, а иногда к нему добавляется какое-нибудь отягчающее обстоятельство — война, эпидемия, рост безработицы в результате остановки производства. Не пора ли властям перевязать эти глубокие раны и избавиться наконец от тяжелых болезней? Смертельный пауперизм, видимо, является закономерным следствием бурного роста производства и беспощадной конкуренции, в которую ввязалась Англия, как внутри страны, так и за ее пределами. Необходимость снижения затрат на производство неизбежно налагает на производителей жестокие ограничения, которые ужасающим образом сказываются на рабочих. Прибавьте сюда неумение нищих заглядывать в завтрашний день, нищих, которые вопреки Мальтусу остаются плодовитыми, и множество детей, которых надо кормить, когда даже бездетная семья, состоящая из мужа и жены, едва сводит концы с концами, и суровый климат, и потерю сил и здоровья при отсутствии нормального питания. Может быть, это все? Да, если не вспомнить об одной особенности англосаксов, а именно о некоторой неповоротливости, которая способствует глубине падения, об инертности и отсутствии гибкости, которые не позволяют человеку падшему вновь подняться на прежний уровень. Все это делает болезнь английской нищеты неизлечимой; само Милосердие опустило бы руки, если бы это дитя Господне не чувствовало, как вместе с несчастными, которые взывают к нему, растут его самоотверженность и силы.
Под мостом
Нигде в Англии мы не встретим такой сильной и глубокой любви к природе, как в Лондоне. Человек, который целый день, согнувшись под бременем тяжких задач, трудится в поте лица своего в душном Сити, с совершенно естественным нетерпением ждет мгновения, когда ему дадут возможность подышать свежим воздухом, когда он сменит контору на домик, утопающий в клематисах и лилиях. Богатые англичане, владеющие землей, не довольствуются тем, что обрабатывают ее ради урожая и прибыли. Они украшают и преображают ее так, чтобы она радовала глаз. Английский сад — это не что иное, как уголок природы, за которым следит и ухаживает его хозяин. И что может сравниться с великолепными парками, которыми окружены в Соединенном Королевстве роскошные замки аристократов? Видели ли вы где-нибудь еще что-то прекраснее, чем коттедж в пригороде Лондона с его маленьким, покрытым райграсом газоном — ухоженным, гладким, густым, насыщенным влагой и таким зеленым, что рядом с ним блекнут даже изумруды, с кустами роз и жасмина, наполняющими воздух сладкими ароматами? Повсюду отчаянная, но удивительно разумная и даже поэтичная любовь к зеленым насаждениям борется с промышленностью, этой настоящей королевой Англии, даже за самые крохотные участки земли. Если нет другой возможности, то англичанин убирает камень от входной двери и на его место высаживает плющ или ползучий фикус, и его стебли карабкаются по стенам и легкими гирляндами обрамляют двери и окна, свисают с края крыши. А если и это нельзя, то цветок стоит на столе! Во всем мире нет города, где продажа цветов достигает такого размаха, как в Лондоне на протяжении всего трех месяцев сезона, то есть в апреле, мае, июне. Подсчитано, что только в день дерби продается три миллиона роз!
Скверы и парки, куда ходят гулять те, у кого нет собственного садика, играют в Лондоне огромную роль. Ни в одной столице нет столь большого числа столь обширных парков. Порой они так велики, что посреди города с двухмиллионным населением кажется, что ты находишься далеко за его пределами. Здесь — вольно пасутся коровы и овцы, как будто только для того, чтобы картина еще больше напоминала деревню. Там — на речках и тихих прудах плавают лебеди и целые эскадры водоплавающих птиц из самых разных краев земли; чуть подальше — под сенью прекрасных деревьев, которым давно уже перевалило за три, а то и четыре сотни лет, мелькают всадницы с развевающимися волосами; а здесь — в избранных высшим светом местах — выстраиваются вереницы украшенных гербами экипажей.
Жители Лондона не просто счастливы тем, что у них есть такие парки, они ими гордятся. Они расхваливают их по поводу и без повода и с явным удовольствием показывают иностранцам. Для их описания они находят самые пышные эпитеты и самые смелые сравнения. Чаще всего они называют парки легкими столицы (London’s lungs) и уверяют, что без них Англии нечем было бы дышать. Заслуживает сожаления правительство, которое захотело бы разрушить эти парки, или закрыть их, или даже просто ограничить доступ посетителей. Оно познало бы ярость Джона Булла и испытало бы на собственных боках силу кулаков этого мощного боксера.
Окрестности Лондона
Все большие парки расположены на западе Лондона, рядом с кварталами, где проживает лондонская знать. Парки делают их роскошные особняки еще более комфортными и привлекательными. Они дарят им воздух и свет, которые в других местах невидимая скупая рука как бы неохотно и маленькими дозами отмеряет простому народу.
Поначалу лондонские парки имели другое назначение. Они принадлежали королям, которые предавались в них такой благородной забаве, как охота. На обширном пространстве между Вестминстером и Сент-Джайлсом, Ислингтоном, Хамстедом и Хайгейтом водились кролики и фазаны, куропатки и цапли. Это лакомые кусочки, и браконьерство жестоко каралось, причем мера наказания зависела исключительно от воли и настроения монарха. Но после смерти Генриха VIII парки мало-помалу захватила буржуазия.
В парке
Во время короткого царствования юного Эдуарда приходилось заниматься вещами более серьезными, чем королевская охота; позднее королева Мэри с таким великим рвением преследовала еретиков, что ей тоже было не до зайцев, а королева Елизавета имела слишком много причин оставаться в добрых отношениях с лондонскими торговцами, чтобы настаивать на столь непопулярной мере, как сбор средств на содержание парков. Начиная с этого периода большая часть лесов и лугов между Ислингтоном и Вестминстером стала застраиваться домами, тогда как народ получил право заходить на территории, прежде являвшиеся исключительно королевской собственностью.
По правде говоря, в Лондоне пять больших парков, из которых три находятся в таком близком соседстве, что кажутся продолжением один другого: Сент-Джеймс, Грин— и Гайд-парк. Два других парка называются Риджентс-парк и Бэттерси-парк. Четыре первых парка находятся на севере от Темзы, пятый — на юге. Все они расположены на западе города. Впрочем, давно замечено, что почти во всех европейских столицах богатые и знатные как бы инстинктивно тяготеют к западу, и там же почти всегда появляются парки, променады, леса и всякого рода заведения, которые служат театром великосветской жизни, или high life, как говорят в Англии.
Первый парк, который попадается на нашем пути, если двигаться с востока на запад, — это парк Сент-Джеймс — площадью тридцать три гектара. Он стоит на болотистых землях, принадлежавших монастырю Сент-Джеймс, разрушенному Генрихом VIII. В 1608 году Яков I приказал высадить там большое количество тутовых деревьев и построить питомник для разведения шелковичных червей. Это могло принести выгоду, но было некрасиво. Новый проект парка был подготовлен французским архитектором Ленотром после того, как на трон снова взошел Карл I. Этот король приказал вырыть канал, проходящий через весь парк, насадить липовые аллеи и выделить особую аллею для игры в мяч (Moll). Он приказал также сделать пруды для его любимых уток, а вольеры расположить вдоль южной границы парка, на улице, которую теперь англичане называют Бёрдкейдж-вок (Birdcage Walk), «аллеей птичьих клеток». Сент-Эвремон, блестящий французский мыслитель, во время своего изгнания получил придворную должность смотрителя уток. Поистине, великие люди велики даже в малом!
Аллея
Совсем недавно, при Георге IV (с 1827 по 1829 год), парк снова был преобразован. Прямой как стрела канал Карла I превратили в пруд с извилистыми, ускользающими от взгляда волнистыми и мягкими береговыми линиями. Несколько живописных островков украсили водную гладь, по берегам зазеленели купы деревьев, а через пруд перебросили очаровательный мостик, под которым плавает целая флотилия птиц в радужных доспехах.
Парк Сент-Джеймс имеет форму вытянутого треугольника. В его вершине, то есть на западе, находится Букингемский дворец, на северо-западе — аллея для игры в мяч, по бокам от которой выстроились дворцы Стаффорд-Хаус, Мальборо-Хаус, Карлтон-Террас и Сент-Джеймс. На противоположной стороне простирается площадь Парадов, а вокруг нее стоят здания адмиралтейства, конной гвардии и министерства финансов. За Бёрдкейдж-вок находятся казармы Веллингтона, которые закрывают южный горизонт, не позволяя заглянуть дальше. В северо-восточном углу парка на великолепном пьедестале с величественного вида каменной лестницей высится тридцативосьмиметровая гранитная колонна, на которой стоит бронзовая статуя герцога Йоркского, второго сына Георга III. Практичные англичане использовали эту колонну в черные дни сплина и кончали жизнь бесплатным самоубийством, бросаясь головой вниз с высокой балюстрады на мостовую. Затылок разбивался вдребезги. Но это было нарушением приличий, и, дабы избежать таких шокирующих сцен, балюстраду окружили толстой решеткой. В итоге бедный герцог стал похож на человека в клетке, но мало того, создается впечатление, что он посажен на кол, потому что автор памятника, не менее практичный, чем его соотечественники, установил на голове статуи громоотвод. Никто не обращался столь непочтительно с особой королевских кровей так, как лондонские подписчики, ибо колонна была сооружена благодаря сбору средств по подписке.
Променад
Пусть эта маленькая смехотворная деталь, которая теряется в огромном целом, не мешает нам полюбоваться видом парка Сент-Джеймс. Как великолепны его большие деревья! Какая мощь, какие кроны! Стадо овец, которое пасется на газоне, своим неожиданным присутствием в центре города добавляет сельскую нотку в эту пасторальную симфонию. Она показалась бы нежной и чарующей везде, но здесь обладает особой прелестью в силу контраста, ибо ты наслаждаешься ею в двух шагах от многолюдного Стрэнда и шумного Сити.
Грин-парк, то есть Зеленый парк, который отделен от парка Сент-Джеймс всего одной улицей, когда-то был огромным лугом, от которого Георг III отрезал бо́льшую часть, чтобы разбить сад у своего Букингемского дворца. Сегодня площадь Грин-парка равна всего двадцати восьми гектарам. Как и соседний Сент-Джеймс, он имеет форму почти правильного треугольника, и, по сути, это большой луг посреди города. Высокие деревья растут только в той части, которая примыкает к Пикадилли, а его единственный водоем был засыпан. Это был квадратный пруд, находившийся на вершине маленького холма. Тем не менее Грин-парк дарит окрестным улицам свободное пространство и воздух. Вот и вся его выгода.
В экипажах
Гайд-парк. Сход с площади Пикадилли
На северо-западе парк ограничен улицей Пикадилли, на северо-востоке — большим дворцовым ансамблем, куда входят Спенсер-Хаус, Бриджуотер-Хаус и Стаффорд-Хаус, на юге — широким проспектом Конститьюшн-Хилл, который соединяет между собой парк Сент-Джеймс и Гайд-парк. Этот проспект неоднократно служил ареной народных манифестаций, благодаря которым выходят на поверхность общественные и политические страсти Англии, но еще ни разу более или менее красноречивые призывы народных трибунов не вылились в настоящие противоправные действия.
На западной оконечности Грин-парка, напротив дворца Эпсли-Хаус, стоит одна из тех массивных и приземистых триумфальных арок, которые так любит Англия. Эта арка служит пьедесталом для скверной статуи Веллингтона, которая повернута боком к улице и потому вызывает в памяти малопочтительный образ сидящего на упрямом осле Полишинеля. И осел этот застыл на месте, упрямо отказываясь перейти реку.
Мы же пересечем широкую улицу Пикадилли, похожую на наши Большие бульвары, и пройдем под воротами, которые находятся напротив ворот Эпсли-Хаус и вид имеют не менее триумфальный. Это вход в Гайд-парк. Он украшен барельефами — копиями знаменитых фризов Парфенона. Неподалеку от этих ворот в самом парке стоит смешная статуя Ахилла на гранитном пьедестале. Это обнаженный черный колосс, возведенный благодаря патриотизму английских дам в память об Артуре Веллингтоне. Однако духовные и физические качества сего великого полководца, чье величие мы познали на собственном опыте[36], кажутся весьма шокирующей аналогией с теми качествами, которые божественный Гомер приписывал бесстрашному и горячему сыну Фетиды и Пелея. Добавим также, что несколько лет назад британская стыдливость, разбуженная насмешками и критикой со стороны иностранцев, почувствовала необходимость купить Веллингтону фиговый лист.
Но опустим эти скабрезные подробности, тем более что наши соседи уже раскаялись, и пройдемся по великолепному модному парку, который два-три раза в день во время сезона балов становится местом встречи самых знаменитых, богатых и знатных лондонцев.
Гайд-парк простирается на площади в сто шестьдесят гектаров. Своим названием он обязан усадьбе Гайда, находящейся на его территории, которая в царствование Генриха VIII принадлежала Вестминстерскому аббатству Святого Петра. На севере парк граничит с Аксбридж-роуд, которая есть не что иное, как продолжение Оксфорд-стрит; на востоке — с великолепным рядом домов или, скорее, дворцов, принадлежащих первым английским фамилиям; на юге — с Найтсбриджем; на западе — с прекрасными садами Кенсингтона.
Практически Гайд-парк — это английский Булонский лес: без него Лондон лишился бы зрелища светской жизни, он не просто нужен, он необходим. Там катаются на лошадях и в роскошных экипажах. Описать жизнь Гайд-парка — это все равно что поведать историю цвета английского общества.
Геометрия парка очень проста, главное в ней — это размеры. И еще парк отличается высокими и мощными столетними деревьями, далеко простирающими свои зеленые ветви. В опытных руках Альфанов, Варе и некоторых других ландшафтных декораторов, имена которых всем известны, парк не замедлил бы быстро и выгодно преобразиться. Но чего ради? Англичане любят его таким, какой он есть, им хватает того, что он им дает, они им довольны. И вместе с ними можно вспомнить, что лучшее — враг хорошего. Аллея Роттен-роу, которая является искажением древнего французского названия la Route du Roi (Королевская дорога), на взгляд лондонцев, самая прекрасная в мире. Она пересекает парк с востока на запад по всей его длине и специально отведена для верховых прогулок. Под кронами ее деревьев можно увидеть самых великолепных лошадей на свете.
Амазонки
Хотя публика осаждает парк на протяжении всего дня, есть три отрезка времени, о которых стоит рассказать подробно. Утром, до того как солнце пронижет воздух жаркими лучами, в тот час, который отличается особой прелестью везде, а в Лондоне — в особенности, в пору, когда роса еще блестит на траве, в парк через все его ворота въезжают настоящие любители верховой езды, те, кто любит лошадей ради них самих, а не ради показухи, кто любит в свое удовольствие проскакать легким галопом (canter) так, как если бы вокруг были бескрайние поля. В этот же час на прогулку выходят семьи: в седло садится лорд семи лет или маленькая леди, едва покинувшие детскую (nursery). Англичане отличаются здравом смыслом и практичностью во всем, что касается спорта, и потому они понимают, что добиться успехов в физических упражнениях можно, только если начинать с раннего детства, когда юные члены еще не утратили своей гибкости. Вся эта прелестная публика едет шагом, рысью и галопом под бдительным надзором отца или деда, который счастлив тем, что видит себя возродившимся в новом поколении.
К часу пополудни начинаются прогулки светские. Теперь на аллеях самые модные мужчины и женщины и самые роскошные лошади. Надо быть отличным наездником, чтобы не ударить в грязь лицом на этом взаимном смотре. Красавцы и красавицы, денди, как называют их в Лондоне, по три-четыре раза проезжают прекрасную аллею Роттен-роу, с хлыстом или стеком в руке, с розой в петлице, одетые по последней моде, безукоризненно элегантные и так похожие один на другого в своем совершенстве, что кажется, одна и та же гравюра со страниц «Фолле», «Бон-Тон», «Сильфиды» или «Розовой газеты» размножена в двух тысячах экземпляров на лощеной бумаге.
Гайд-парк. Lady’s Mile — променад для дам
Позднее, между пятью и семью часами, начинается парад экипажей. Их много, и гербы, которые их украшают, говорят о том, что перед нашими глазами проходит в эти минуты вся аристократическая Англия. Лошади — и чистокровные, и полукровки — выглядят наилучшим образом, без той неестественной и излишней полноты, которая так часто наблюдается во Франции у дорогих лошадей. Похоже, английские тягловые лошади находятся почти в такой же форме, как и верховые, — в форме, которая способствует укреплению их мышц, но при этом не лишает стройности и грации. Конская сбруя отличается простотой и в то же время новизной и безупречностью. Экипажи, широкие и удобные, с виду немного тяжеловаты: в них нет той легкости и, так сказать, изящества, которые так восхищали нас в больших восьмирессорных колясках, проезжавших по берегу озера в те золотые деньки Булонского леса, которые были последними днями Второй империи, увидевшими конец… временный конец нашей дорогой Франции.
Англичане, которых очень часто и не без повода обвиняют в недостатке вкуса, каждый день совершают одну и ту же ошибку, которую никогда не позволяют себе живущие на широкую ногу парижане. Весь сезон по улицам Лондона и аллеям парков разъезжают почтовые кареты с гигантскими империалами, забитыми многочисленными семействами и багажом. Эти огромные, более удобные и совершенные, чем наши, кареты на самом деле пригодны для путешествий по сельским дорогам, но превратить ее в городской экипаж, более того, в модный экипаж для прогулок — это нонсенс, один из тех, за которые критики так часто упрекают англичан.
Упряжки four in hand (что в переводе означает «четверка в одной руке») довольно часто попадаются в Гайд-парке. Такого мы не видели никогда, даже в самый блестящий период истории нашего общества и нашего высшего света. Эти несравненные четверки лошадей запряжены с невиданным совершенством и отличаются необыкновенным удобством, говорят, что некоторые из них стоят четыре тысячи фунтов, подумайте только, сто тысяч франков! Напудренные добела кучера в парадных ливреях с важным видом сидят на козлах, словно римские сенаторы на курульных креслах, и правят с поразительной ловкостью одной рукой. В самом деле, four in hand!
Кто не видел Гайд-парка, не имеет никакого представления о любви англичан к лошадям. Роттен-роу и все прилегающие аллеи заполняются до отказа. Экипажи теснят друг друга, следуя по пять-шесть в ряд и только шагом, иначе не получается. Что до наездников, то тут достаточно одной подробности: иногда они уже не помещаются на аллеях парка. Однажды утром я насчитал тысячу сто наездниц. Когда в нашем Булонском лесу появляется пятьдесят, мы готовы принять это за чудо.
Помимо прекрасных деревьев, длинных аллей, Роттен-роу, газонов и площадки для игры в мяч, в Гайд-парке есть еще нечто очень привлекательное для его посетителей. Я имею в виду знаменитый водоем, известный под именем река Серпентайн.
Эта река, которая в южной части парка течет параллельно улице Найтсбридж, была создана королевой Каролиной, женой Георга II. Она приказала прокопать довольно широкое русло для реки и нескольких прудов, в которые пустили воду из небольшого ручья, протекающего под домами Паддингтона.
Серпентайн берет начало в источнике, который находится в садах Кенсингтона около Аксбридж-роуд, затем, следуя извилистым путем, которому она обязана своим названием, загибается на восток, потом проходит под кирпичным мостиком, построенным инженером Ренни, и проникает в Гайд-парк. Здесь русло реки расширяется, а потом за казармами на улице Найтсбридж она внезапно заканчивается маленьким водопадом, который орошает искусственные камни, красиво уложенные в тени высоких деревьев.
Воды Серпентайна покрывают почти семнадцать гектаров земли. Для творения рук человеческих это не так уж мало. К несчастью, эта вода почти всегда грязная и зловонная. В сильную жару утром и вечером от нее исходит отвратительный запах. Вот уже не первое столетие в ней накапливается ил, и толщина этих отложений, которые никто не вычищает, в ряде мест достигает уже шести метров. Очистка давно стала необходимой, но никто за нее не решается взяться, потому что потребовалось бы выбрать более ста пятидесяти тысяч кубометров грязи. Через несколько лет, если не принять серьезных мер, к которым взывает общественное мнение, Серпентайн превратится в страшную клоаку, полную зловонных нечистот, в настоящую сточную канаву. Но пока мода защищает Серпентайн, экипажи и летучий эскадрон денди и леди каждый день мелькают на его берегах, над которыми, несмотря на заросли рододендронов, парит неистребимая вонь.
В жаркую летнюю пору утром и вечером, когда тени уже заволакивают парк, на берегах Серпентайна появляется запыхавшаяся толпа купальщиков — служащих, мелких коммерсантов и даже рабочих, у которых нет ни времени, ни денег, чтобы уехать в Рамсгейт или Брайтон. Они ныряют в грязь, чтобы искупаться. Хочется спросить этих неуемных приверженцев водолечения, где они будут мыться после того, как вылезут из подобной клоаки. Лодки, принадлежащие Королевскому гуманитарному обществу (Royal Humane Society), беспрерывно курсируют во всех уголках Серпентайна, чтобы прийти на помощь неосторожным пловцам, которые утопают в тине или попадают в ямы. Некоторые лодки стоят под мостом, чтобы вылавливать несчастных, ищущих смерти в тухлой воде. В Англии, как известно, под каждой скалой можно найти самоубийцу.
Гайд-парк. Экипажи и наездники
Гайд-парк. Серпентайн
Серпентайн используется и для спорта. В сентябре яхт-клуб проводит здесь регату, а зимой скейтинг-клуб организует соревнования по бегу на коньках, столь любимых всеми северными народами.
На южном берегу реки в 1855 году для Всемирной выставки был возведен Хрустальный дворец, который позднее был перенесен в Сайденхем, а на противоположном берегу находится аллея для прогулок, где знатные дамы любят кататься и самостоятельно править своими фаэтонами и легкими одноместными колясками, которые называются Poney chaise. Здесь находится также кольцо (ring), или круглая площадь, которая служила местом встречи придворным щеголям времен первых двух Стюартов.
На северо-восточном углу, напротив улицы Грейт-Камберленд, с 1851 года стоят Мраморные ворота (Marble Arch), которые раньше находились перед Букингемским дворцом. Чуть дальше, на том месте, где в прошлом находилась виселица Тайберн — английский Монфокон[37], лежит камень с соответствующей надписью. Когда место казни было перенесено отсюда в Сент-Джайлс, несчастные приговоренные, чей крестный путь из-за этого удлинился, получили право останавливаться у ворот лепрозория, основанного в этом приходе королевой Матильдой, и выпить кружку пива, дабы набраться сил и отдышаться перед тем, как их задушат.
В Гайд-парке часто проводятся военные парады, а иногда народные митинги. Они служат не только для проверки настроений общества, но и для формирования общественного мнения. Это своего рода парламенты под открытым небом, и отголоски его споров слышны даже в правительстве.
Гайд-парк, можно сказать, находит свое продолжение в Кенсингтонских садах, то есть за своими границами.
Эти сады открыты только для пешеходов и наездников, туда не допускаются ни слуги в ливреях, ни дамы в сандалиях (даже порядочные), ни собаки (даже в намордниках). В Кенсингтонских садах еще живы аристократический дух и манеры, которых теперь уже не найдешь в других садах и парках Лондона. Эти великолепные сады расширялись постепенно, и теперь их площадь составляет сто сорок гектаров. На севере они граничат с Аксбридж-роуд, на востоке — с Кенсингтон-роуд, на западе — с Кенсингтонским дворцом и прилегающими к нему зданиями. Здесь нет неровностей и поворотов, таких как в Сент-Джеймс— или в Гайд-парке, напротив, сад состоит из прямых аллей, которые напоминают величие и помпезность Версаля. Прекрасный зеленый газон начинается прямо у подножия дворца и тянется вплоть до берега Серпентайна. В центре его находится большой водоем, в котором плавают птицы всевозможных пород. Нигде не увидишь столь разнообразной и хорошо подобранной стаи. Посетители, как правило, предпочитают гулять по широкой тенистой аллее, параллельной дворцу. На берегу Серпентайна разбиты цветочные бордюры, которые содержатся с любовью и прилежанием, о которых во Франции давно забыли. У источника реки, как будто для того, чтобы украсить его и защитить, был создан, точнее построен, один из тех итальянских садов, в которых скульптуре и архитектуре отводится первое место. Там больше статуй, чем деревьев. Англичанам очень нравится монументальный фонтан с группой поддерживающих мраморную чашу тритонов и наяд, из чьих кувшинов льется вода. Вся эта мифологическая компания трясется, дрожа от холода, и зарастает мхом в сыром лондонском тумане. Англия пока еще не нашла собственного стиля в архитектуре, и безвкусные заимствования иноземного искусства находятся как будто бы в вечном противоречии с ее холодным климатом.
Гигантское дерево в Кенсингтоне
Риджентс-парк на три гектара больше Гайд-парка. Когда-то он был частью огромного парка — Марилебон. Его пересекала речка Тайберн, которая сегодня рассталась со своей славой, уйдя в сточные лондонские канавы. Парк был заложен в 1812 году, тогда же началось строительство прекрасных дворцов на террасах Йорка, Корнуолла и Камберленда, которыми руководили знаменитые в то время архитекторы Джон Нэш и Децимус Бертон.
Настоящим создателем этого парка был регент, который правил после смерти Георга IV. Ему хотелось собрать в окрестностях парка всю знать королевства и построить там роскошную резиденцию, которую Риджентс-стрит, подобно великолепному связующему звену, соединил бы с его усадьбой в Карлтон-Террас. Но даже особам королевской крови не всегда удается добиться исполнения своих желаний: высший свет не принял Риджентс-парка, несмотря на его красоту и простор для строительства.
Над Риджентс-парком слегка возвышается Примроз-Хилл (холм Первоцветов), эта трибуна под открытым небом, с которой столько раз со страстными речами обращался к английскому народу венгр Кошут. Границами парка на юге служит Йорк-Террас, на юго-западе — Парк-роуд, на севере — канал Регента, на востоке — Колизей, больница Святой Екатерины и террасы Честера, Кембриджа и Камберленда. Он имеет почти круглую форму и соответственно две концентрические аллеи, на его территории находится ботанический сад Королевского ботанического общества, просторные оранжереи и восхитительные газоны, зимний сад, который дает членам общества драгоценную возможность погулять в тепле и дивных ароматах в самые непогожие дни. Между зимним садом и Йорк-Террас отвели лужайку для тира, в котором тренируются лучники. Постоянный прогресс Шасспо, Дрейса и Ремингтона[38] не позволяет поставить под сомнение полезность подобного заведения. Лук призван сыграть определяющую роль в войнах будущего. Только он способен послужить противовесом зловещему распространению пулеметов и пушек Круппа. Вот почему мы не удивляемся тому, какое значение придают стрельбе из лука девушки многих английских селений, которые, к счастью, ради этих воинственных упражнений не стали приносить ту же жертву, что и древние амазонки.
Одной из удивительных особенностей Риджентс-парка является то, что некоторым частным лицам здесь разрешили построить собственные виллы. И это самое приятное во всем Лондоне место для
Louis Énault
LONDRES
ИЛЛЮСТРАЦИИ ГЮСТАВА ДОРЕ
© Е. В. Трынкина, перевод, статья, примечания, 2023
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбука®
Книга о жизни столицы объединенного королевства богатых и бедных
В 1876 году парижское издательство «Hachette et Cie» выпустило книгу «Лондон», на титульном листе которой рядом с прославленным именем Гюстава Доре (1832–1883) стояло имя известного французского писателя и журналиста Луи Эно (1824–1900). Но прежде чем рассказать о том, кто такой Луи Эно и почему именно он стал соавтором Доре, необходимо вернуться на несколько лет назад и перенестись в Англию.
Считается, что идея книги родилась у английского журналиста Уильяма Бланшара Джерролда (Blanchard Jerrold; 1826–1884), которого вдохновил трехтомный альбом «Microcosm of London», изданный крупным издателем Рудольфом Аккерманом в 1808–1811 гг.[1] Джерролд понимал, что за прошедшие шестьдесят лет Лондон в результате бурного экономического развития изменился во всех отношениях, и, как журналист, мечтал запечатлеть новый облик города – города, который в ту пору восхищал, поражал, ужасал и казался будущим всего человечества.
Как корреспондент английской газеты «Daily News», Джерролд много лет работал в Париже и в 1855 году познакомился с Гюставом Доре: они вместе делали для лондонской газеты «The Illustrated News» репортаж о визите королевы Виктории во Францию – Джерролд писал, Доре рисовал.
В 1867 году, после выхода Библии с иллюстрациями Доре, в Лондоне прошла персональная выставка французского художника, которая имела ошеломляющий успех, а в 1869 году Доре – уже знаменитый и всеми любимый – приехал в Лондон на открытие галереи «Doré Gallery» (Нью-Бонд-стрит), которую лондонские поклонники создали исключительно ради демонстрации его работ (в 1917 году здание галереи было продано аукционному дому «Сотбис»). Джерролд воспользовался благоприятным моментом и предложил Доре сделать книгу о Лондоне и его жителях, справедливо полагая, что подобная книга с иллюстрациями знаменитого художника никого не оставит равнодушным. Эта идея по духу своему была близка Доре, который уже обладал сходным опытом: в 1855 году он написал серию полотен большого формата на тему «Париж, как он есть», которую Джерролд прекрасно знал, ибо именно тогда подружился с художником.
Джерролд к тому времени уже приобрел известность не только как журналист, но и как драматург и писатель, при этом с 1857 года и до самой смерти являлся главным редактором газеты «Lloyd’s Weekly Newspaper» – одной из первых воскресных газет Англии.
Джерролд становится проводником Доре по лондонским «джунглям», и эта роль ему нравится: он чувствует себя первопроходцем и первооткрывателем, по-новому видит родной город и одну за другой раскрывает его тайны. Доре одновременно очарован и потрясен контрастами огромного города: фантастическим блеском его богатства и невиданной нищетой. Недостатка в заказах художник не испытывал, наоборот, каждый автор мечтал, чтобы он проиллюстрировал его книгу, и каждый издатель, публиковавший книгу, стремился выпустить ее с иллюстрациями Доре. Но Лондон увлекает французского художника, и в итоге он соглашается подписать с английским издательством «Grant&Со» четырехлетний контракт, по которому обязуется проводить в Лондоне не менее трех месяцев в году. Он получает аванс в 10 тысяч фунтов стерлингов на первый год и, отложив все прочие заказы, берется за работу.
Доре и Джерролд обходят весь Лондон, в особо опасных кварталах их сопровождают полицейские, иногда к ним присоединяются священник и топограф. Они бродят по городу днем и ночью, и художник чувствует себя новым Данте, спускающимся в ад. В биографии Доре Джерролд рассказывает, что они провели две ночи в Уайтчепеле – беднейшем и самом страшном районе Лондона, облазили доки, ночлежки и притоны, проплыли по Темзе на барже, два дня провели в театре Друри-Лейн, посетили Ньюгейтскую тюрьму, побывали на скачках в Эпсоме и на лодочных гонках, пообедали со студентами Оксфорда и Кембриджа, погуляли в Гайд-парке, в общем, как позже сказал Джерролд: «Я провел Доре через тени и свет огромного мира по имени Лондон». «Мы делаем великое дело», – вновь и вновь повторял художник.
Тут надо вспомнить, что Доре обладал феноменальной зрительной памятью и редко делал зарисовки. Подобно фотографу, который, вернувшись домой, проявляет и печатает сделанные за день снимки, Доре начинал рисовать только на свежую голову прямо на досках в специально оборудованной под эти цели мастерской. Затем над его рисунками трудилась целая бригада граверов.
Работа над книгой прервалась из-за начавшейся в июле 1870 года Франко-прусской войны. Родной город Доре – Страсбург – был захвачен немцами, художник поспешил во Францию и вступил в Национальную гвардию, созданную для обороны осажденного Парижа. Он борется за свободу не только как солдат, но и как художник: в этот период он создает серию обличающих антинародное правительство сатирических рисунков «Версаль и Париж в 1871 году», которая была опубликована только через тридцать шесть лет. Затем Доре возвращается в Англию, где в течение полугода заканчивает работу над иллюстрациями к книге Джерролда, наведываясь в случае необходимости в тот или иной уголок Лондона. Книга, которая вышла уже в 1872 году под названием «Лондон: паломничество», включала 191 страницу текста, 55 гравюр на полную страницу и 125 иллюстраций меньшего размера и виньеток, а также предисловие, введение и 21 главу. Она имела успех и у читателей, и у почитателей Доре. Зато официальная критика приняла ее в штыки: писателя обвиняли в очернительстве, а Доре – в том, что он «больше выдумывал, чем подсматривал», что в его Лондоне «теней» больше, чем «света». «Westminster review» заявила, что «Доре предлагает нам карикатуры, в которых отражает лишь самые грубые и вульгарные внешние детали».
Кроме того, многие замечали расхождение между страстным тоном Джерролда и спокойной, объективной манерой Доре: там, где писатель описывает закоренелого преступника, художник рисует бедного, но улыбающегося горемыку… Добавим, что там, где Джерролд кричит и возмущается, Доре либо проникается сочувствием и даже уважением к своим персонажам, либо относится к ним с мягкой иронией.
Критики наших дней, отдавая должное огромной работе, проделанной Джерролдом, отмечают, что текст книги больше говорит о его собственном мировоззрении и взглядах, чем о том, что он описывал, тогда как иллюстрации Доре повествуют о Лондоне, а не о самом художнике в 1872 году[2]. И потому со временем напыщенная и многословная проза Джерролда во многом утратила свое воздействие, а черно-белые гравюры Доре приобрели еще большую ценность – и художественную, и историческую.
О том, насколько глубоко Доре проникал в суть того, что видел, свидетельствует сам Джерролд. «Когда мы посетили тюрьму Ньюгейт, Доре попросил тюремщика, сопровождавшего нас, оставить его на несколько минут у окна, через которое был виден двор с бродящими по кругу заключенными. Когда мы вернулись к нему, то увидели, что он не рисовал, но глаза его вбирали каждую деталь сцены. „Я скажу вам, – обратился Доре к тюремщику, – что представляет собой каждый из этих людей“. И он указал вора, подделывателя документов, грабителя с большой дороги, взломщика. Тюремщик поразился, ибо художник точно угадал „ремесло“ каждого из его подопечных».
Заметим в скобках, что результатом этих наблюдений стала гравюра «Тюремный двор» (с. 285 наст. изд.), которая до такой степени потрясла Ван Гога, назвавшего Доре «народным художником», что он написал картину – живописную копию этой гравюры – и на первом плане, в кольце идущих по кругу заключенных, изобразил самого себя.
В общем, неудивительно, что в прошлом веке некоторые издатели выпускали альбомы с иллюстрациями Доре к книге «Лондон: паломничество» без текста Джерролда. Хотя нельзя не признать, что в свое время он все же сыграл определенную роль: подобно первопроходцу, описав лондонское дно, Джерролд открыл добропорядочным лондонцам глаза на то, что творится у них под боком, и голос писателя, соединившись с голосами Диккенса, Мейхью, Дизраэли, Гюго, Маркса, Энгельса и других, прозвучал не напрасно: в 1878 году образовалась Армия спасения, а к концу двадцатого столетия Британия справилась с массовой нищетой и преступностью – болезнью, которую Джерролд называл неизлечимой.
Джерролд умер, работая над биографией Доре, которая вышла в 1891 году (London, W. Н. Allen) под названием «Life of Gustave Doré» («Жизнь Гюстава Доре»). В эту книгу были включены сто тридцать восемь рисунков французского художника.
Сразу после выхода книги «Лондон: паломничество» Доре предложил парижскому издательству «Hachette et Cie» выпустить аналогичную книгу о Лондоне на французском языке и поручить перевод Луи Эно – журналисту, писателю, путешественнику и полиглоту, который объездил полмира и много раз бывал в Англии. Шотландия, Германия, Ближний Восток, Северная Европа – вот неполный перечень стран, по которым он путешествовал. В результате поездок рождались книги: «Прогулки по Бельгии и берегам Рейна» (1852), «Святая земля, путешествие четырех паломников в 1853 году» (1854), «Константинополь и Турция, картина Оттоманской империи» (1855), «Путешествие в Лапландию и Норвегию» (1857), «Англия, Шотландия, Ирландия, живописное путешествие» (1859), «Средиземное море, его острова и берега» (1863), «Центральная и Южная Америка» (1866) и другие.
Помимо этого перу Эно принадлежали романы, повести и рассказы, среди которых особую известность завоевали романтические и сентиментальные истории «Кристина» (1858), «Надеж» (1859), «Альба» (1860) и эпистолярный роман «Эрмина» (1860). Все эти книги много раз переиздавались на протяжении всего девятнадцатого столетия и продолжают выходить до сих пор.
Луи Эно родился в городе Изиньи (провинция Кальвадос), окончил факультет права и филологии университета города Кана (столицы Кальвадоса и Нижней Нормандии), защитил дипломную работу об Эсхиле, переехал в Париж и начал карьеру журналиста в газете «Chronique de Paris», где публиковались его «полные тепла и жизни»[3] отчеты о ежегодных художественных выставках – салонах 1852 и 1853 годов. Эти работы сразу же снискали ему заслуженный успех. Затем Ипполит де Вильмессан приглашает его к сотрудничеству в своей новой еженедельной газете «Le Figaro». Эно публикует портреты современников – его слог деликатен, тонок, почти женственен[4]. Он пишет о разных странах: один из номеров «Le Figaro» под названием «Восток» был полностью написан им одним. Он добивается успеха благодаря своему обаянию и остроумию, читательницы становятся его поклонницами, а вслед за ними и их мужья[5]. Одаренный необыкновенной энергией, он легко справлялся с любой работой; он говорил на одиннадцати языках (французы до сих пор читают «Хижину дяди Тома» и «Страдания юного Вертера» в его переводах); он вращался в обществе художников и писателей, был завсегдатаем светских гостиных. Параллельно с работой в «Le Figaro» Луи Эно сотрудничал с иллюстрированными журналами «La vie à la campagne» (Франция), «L’Illustration» и «Le Nord» (Бельгия), газетами «Le Constitutionnel» (Франция) и «La Gazette de France» (Франция). Он очаровал императрицу Евгению, а Наполеон III, прочитав его статьи о Константинополе и средиземноморских островах, не только пожелал познакомиться с писателем, но и наградил его крестом ордена Почетного легиона.
Обладая прекрасной памятью, Эно изобрел собственный метод изучения иностранного языка: он составил словарь из четырехсот слов и выражений, необходимых каждому человеку, оказавшемуся в чужой стране, и, собираясь в очередное путешествие, в течение недели заучивал их. В дороге он пополнял свой словарный запас, а находясь в стране, совершенствовал произношение.
Щеголеватый, изящный, подчеркнуто вежливый – таким его описывают современники. Сохранилось несколько портретов Эно – художники любили рисовать этого красивого мужчину с пышной копной вьющихся волос, ухоженной бородкой, лихо закрученными усами, тонкими чертами и серьезными, вдумчивыми глазами.
«Эно можно было бы упрекнуть, – заключает Ипполит Вильмессан, – только в том, что он слишком много времени отдает публицистике. Если бы он не писал для всех газет, которые обращаются к нему за содействием, а научился выдавать свою прозу маленькими порциями, то, вне всякого сомнения, поднялся бы в литературе на место еще более высокое, чем то, которое он занимает и которое, несмотря ни на что, является весьма завидным»[6].
Заключив договор с издательством на подготовку французского варианта книги «Лондон: паломничество», Эно быстро справился с поставленной задачей, но то, что вышло из-под его пера, нельзя назвать ни переводом, ни пересказом. Опираясь на книгу Джерролда, Эно пишет текст, сопровождающий иллюстрации Доре, для французов, причем для французов обеспеченных, поскольку с самого начала предполагалось, что парижское издание будет дорогим[7]. Он меняет структуру и уплотняет текст: теперь в ней восемнадцать глав и короткий эпилог. С согласия Доре он соответственно упорядочивает и иллюстрации, сократив их число до 174 (в основном за счет виньеток), но упомянув одну из них («Темза-батюшка») в первой главе книги.
Вместе с языком поменялись и стиль, и тональность текста, и название книги: «Лондон: паломничество» превратилось просто в «Лондон»[8]. И если книгу Джерролда можно назвать репортажем о жизни Лондона, то книга Эно – это путевые заметки, жанр, которым французский писатель владел в совершенстве. Джерролд погружается в жизнь Лондона со всеми ее проблемами, а Эно почти все время сохраняет позицию стороннего наблюдателя и изучает столицу Соединенного Королевства как иностранец, или, говоря языком современным, как турист: порой он сравнивает Лондон с Парижем, порой с другими столицами, денежные суммы, как правило, переводит во франки и, очень методично описывая все лондонские достопримечательности, добавляет пояснения, которых не было в английском издании. Он восхищается тем, чем можно восхищаться, и ужасается тому, что вызывает ужас и возмущение, но рассказывает обо всем лаконично и просто, иногда даже наивно, а в целом очень благожелательно. Он как бы следует за Джерролдом и Доре, но смотрит на Лондон все-таки своими глазами и видит то, на что англичанин в силу привычки не обращает внимания. Некоторые фрагменты его книги напоминают настоящий путеводитель по музеям и соборам (главы «Храмы», «Дворцы», «Музеи и собрания»), некоторые – живые рассказы о нравах лондонцев (главы «Лошади», «Жокей», «Дерби», «Сезон») или даже репортажи с места событий (рассказ о вступлении в должность лорд-мэра, об открытии музея Бетнал-Грин в главе «Музеи и собрания», глава «Лодочные гонки»).
Луи Эно признается: «В ходе этого смелого предприятия мы не раз ощущали, что задача превосходит наши возможности, и теперь, несмотря на приложенные усилия и старание, мы лучше кого бы то ни было понимаем, до какой степени несовершенно это сочинение. Впрочем, мы с самого начала сознавали, что оно будет неполным. Нельзя одной книгой объять необъятное, как нельзя ковшом вычерпать море». Не стоит воспринимать его слова как кокетство: к семидесятым годам девятнадцатого столетия Лондон действительно поражал своими масштабами и размахом – с начала века его население выросло от одного до пяти миллионов человек, и каждые восемь минут один человек умирал, и каждые пять минут рождался один ребенок. В городе насчитывалось сорок тысяч торговцев фруктами и рыбой, сто тысяч бездомных, в нем проживало больше ирландцев, чем в Дублине, и больше католиков, чем в Риме. Здесь было двадцать тысяч пабов на пятьсот тысяч мест и полмиллиона жилых домов. В Лондоне работала целая армия клерков и бухгалтеров, и, как писал Джерролд, «лондонских стариков, сирот, хромых и слепцов хватит, чтобы населить город обычных размеров». Конечно, осветить все стороны жизни такого города в одной книге было невозможно. И потому вслед за писателями XVIII и XIX веков, которые посвящали британской столице свои труды, о ней продолжают писать и в наши дни[9]. И многие авторы включают в свои книги по истории Лондона те или иные иллюстрации Доре как бесценные и неоспоримые свидетельства гениального очевидца.
В итоге у Эно получился текст, который, не слишком задевая самолюбие соседей, отвечал интересам его соотечественников и в достаточно полной мере комментировал иллюстрации Доре. В силу этого книга Эно была благосклонно встречена критикой и при этом чудесным образом не устарела: современные читатели могут как почерпнуть из его работы вполне актуальные сведения, поскольку многое в Лондоне сохранилось до наших дней, так и сравнить Лондон викторианский с Лондоном XXI века. К тому же им дана удивительная привилегия: читая увлекательную книгу, рассматривая потрясающие гравюры, они видят Лондон начала 1870-х годов с расстояния в сто сорок лет и потому имеют возможность не только окунуться в бурную и разнообразную жизнь огромного викторианского города, но и оценить прогнозы Джерролда, Эно и Доре.
Что ж, в главном они оказались правы: не прошло и ста лет, как Британская империя распалась и, пережив немало трудностей, утратила власть и над всеми своими заморскими территориями, и над большей частью Ирландии, но Англия и Лондон стоят и простоят еще много веков, в частности и потому, что, несмотря на проблемы, присущие всем развитым странам и крупным городам, обладают, как говорится в эпилоге к этой книге, «главными качествами, которые обеспечивают народу долгую жизнь: здравомыслием во всем, рассудительностью и практицизмом, любовью к прошлому и привязанностью к традициям в сочетании со стремлением к развитию; уважением прав и законов и тем благочестивым чувством сострадания… которое не позволяет остаться в стороне от чужой беды и заставляет при виде зла немедленно стремиться к его искоренению», а также верой в Бога, которая защищает и сохраняет все лучшее, что есть в душе страны.
Такими увидели английский народ авторы этой необычной книги. Возможно, в чем-то они его приукрасили, в чем-то ему польстили, но бережного отношения к традициям отрицать нельзя: так же как и полтора века назад, каждое утро гарцуют по Гайд-парку наездники, ежегодно проводятся скачки в Дерби и лодочные состязания между студентами Оксфорда и Кембриджа, каждый вечер проходит церемония закрытия Тауэра, даются спектакли в Ковент-Гардене и концерты в Альберт-Холле, скверы на площадях остаются доступны только для жителей соседних домов, а питейные заведения не испытывают недостатка в посетителях. Пивоварни варят пиво, и его развозят по местным пабам на тех самых огромных лошадях, которые с таким восхищением описаны в главе «Пивоварни». Кипит работа в доках, бурлит деловая жизнь в Сити, улицы запружены транспортом, город разрастается и по-прежнему привлекает толпы туристов и говорящих на плохом английском эмигрантов.
Е. Трынкина
Лондон
Благодаря частым и продолжительным поездкам в Лондон нам удалось погрузиться в жизнь столицы Соединенного Королевства. Снова и снова изучая многоликий и переменчивый ее характер, мы постигли его противоречивость и проникли в его тайны. И, несмотря на это, сомнения и нерешительность овладели нами, когда, взяв в руки перо, дабы написать первую страницу книги под названием «Лондон», мы осознали величие и сложность задачи. Удручающе очевидной стала невозможность охватить всё и вся, а вслед за ней родилась уверенность в том, что картина получится неполной. Да, мы многое повидали, но можно ли ручаться, что мы всё видели, всё запомнили и обо всем рассказали? Нам предстоит воскресить в памяти и показать читателям не один город, а несколько городов в одном или, лучше сказать, целый мир – мир, где соприкасаются разные крайности и излишества, где вас ослепляет чудо высочайшей цивилизации и удручает такая душераздирающая и беспросветная нищета, какой не встретишь даже в самых отсталых странах. Здесь соседствуют, никогда не пересекаясь, аристократия высочайшей пробы и чернь самая низкая и отвратительная; сокровища, на которые можно купить десятка два королевств, и тысячи умирающих с голода пролетариев; обширные кварталы, где каждый особняк похож на утопающий в зелени садов дворец, выстроенный на границе великолепных парков, таких бескрайних, что кажется, будто город вышел на сельский простор, и в двух шагах от них – нагромождение хижин и лачуг, в которых человеческим существам не хватает даже воздуха, чтобы наполнить свои легкие и выжить.
Лондон в Средние века
Надеемся, нашу задачу упростит то, что в Лондоне – этом сомножестве смежных, но неравноценных городов – границы всегда четко обозначены и всегда непреодолимы. Есть столицы, скажем Париж, Вена, Мадрид, Берлин, чья жизнь образует единое целое. В них люди и вещи сплавляются и формируют нечто более или менее гармоничное. В Лондоне ничего похожего! Там общество разделено так же глубоко, как неотъемлемы политические права его членов. И потому надо бы написать не одну книгу, а двадцать, ибо только так можно было бы дать представление о Лондоне и справиться с задачей.
Тем не менее мы попытаемся искренне и немногословно изложить на этих страницах результаты наших изысканий – разных по времени, но объединенных одной и неизменной целью. В самом деле, уже давно нам хотелось набросать картину, возможно, самого любопытного города в мире, города, в котором человеческое общество является в противоположностях, поднимаясь к самым высоким идеалам цивилизации, каких только можно достичь, и опускаясь на дно самой постыдной на свете низости.
И пусть те, кто оказал нам честь доброжелательным отношением к нашим сочинениям другого плана, соблаговолят принять от нас признательность за помощь и выказать такую же симпатию к нашей новой работе. Их высокая оценка послужит самой лестной наградой автору этих строк.
Если верно, что все дороги ведут в Рим, то не менее верно, что надо знать, через какие ворота входить в город цезарей и пап. Это утверждение справедливо для всех поистине прекрасных городов. В Неаполь лучше всего приплыть с его залива, в Константинополь – через Дарданеллы и Золотой Рог; в Париже в первую очередь надо увидеть Триумфальную арку на площади Звезды, Елисейские Поля и площадь Согласия, ну а Лондон начинается с Темзы.
Нашему веку, который сделал уже немало чудесных открытий и совершил огромный скачок в будущее, захотелось напоследок передать потомкам еще одно творение – более поразительное, гигантское и многообещающее, чем все предыдущие. Вознамерился он вопреки Природе и Провидению, которые разделили Англию и Францию, говоря словами поэта, враждебными волнами
соединить их мостом над проливом или подводным тоннелем. Путешествие выиграет в легкости и удобстве, но потеряет в живописности. К царице морей следует приближаться исключительно на корабле, оставив международные вагоны континенту. И пока океан омывает своими непокорными водами три королевства, пока Англия навевает образ пришвартованного к краю Европы парусника, пусть ее берегов достигают только мореплаватели!
Когда в ясную погоду остаются позади Кале или Булонский порт, когда удаляешься от «милого сердцу края», как пела в далеком прошлом прекрасная и очень несчастная королева Мария Стюарт[11], постепенно все четче вырисовываются на горизонте белесые скалы, коим обязана Англия своим прозванием Альбион[12]. Вскоре появляется высокий силуэт замка Дувр, а за ним – мыс Саут-Форленд. Залив Даунс раскрывает свои объятия, а перед ним тут и там выглядывают из воды отмели – остатки затонувшей земли, которую называют Песками Гудвина. Высокие скалы Рамсгейта и Маргейта стоят как часовые, охраняющие берег. Они, однако, пропускают вас, и вы благополучно огибаете мыс Норт-Форленд и, повернув на запад, попадаете в устье Темзы.
Кругом – справа, слева, позади и впереди – бесчисленные парусники и пароходы держат курс к фарватеру, обозначенному разноцветными бакенами и буями. Миновав остров Шипи и Ширнесс, небольшой порт с бесчисленными арсеналами, вы приближаетесь к light ship, то есть к плавучему маяку, который стоит на якоре в самом устье Темзы, в месте ее слияния с Медуэем. По правую руку остается Саутхенд – милый курортный городок с длинной деревянной дамбой, а по левую – Грейвсенд, его особняки и церкви. Затем вы проходите под ныне умолкшими пушками форта Тильбюри – главного защитника Лондона, и внезапно видите Темзу, которая до сей поры выглядела как широкий эстуарий, а теперь благородно сужается и становится похожей на реку.
Гринвич поздней осенью
Впрочем, таков характер многих рек Великобритании: к какому бы морю ни устремлялось их течение, они никогда не отличаются большой протяженностью и почти три четверти пути струятся подобно всем равнинным ручьям, вышивая узоры на зеленом бархате лугов и переговариваясь с ивами, которые погружают в их воды зеленые пряди поникших ветвей. Но в низовье своем их русло резко расширяется и, подобно рукам, распахивает объятия всем волнам мира. Так ведут себя и Темза, и Форт, и Мерси.
Но вернемся на Темзу и продолжим наше непростое путешествие.
За фортом Тильбюри число всевозможных кораблей и лодок возрастает так, что им становится тесно, они снуют во всех направлениях или спят, застыв около берегов в ожидании отплытия. Здесь может показаться, что ты уже в лондонской гавани, но нет, чем дальше, тем больше возрастает суета.
Создается впечатление, что вас захватывает вихрь вечного движения. Мачты устремляются ввысь, паруса раздуваются, снасти переплетаются, каждая секунда грозит столкновением, и если ты раза два не пошел ко дну, прежде чем коснуться дебаркадера, то поторопись поставить свечку святому Петру, покровителю матросов.
Не бойтесь, это мнимая угроза! Суда сталкиваются, соударяются и разбиваются только на просторах морей, где они могут встретиться лишь чудом, а здесь, в этом муравейнике из бригов, шхун, трехмачтовиков, лодок и шлюпок, которые обходят друг друга без передышки на таком узком пространстве, что катастрофа кажется неизбежной, неразбериха каким-то чудом организуется, ловкие лоцманы творят порядок из беспорядка и зачарованный наблюдатель наслаждается самым чудесным зрелищем на свете – зрелищем в высшей степени напряженной человеческой деятельности. Позже Лондон заинтересует вас своими чудесами и сокровищами, но он не сумеет вас поразить. Увидев Темзу, вы имеете полное право ожидать всего самого невероятного, и потому уже ничто не застигнет вас врасплох.
И вот вдоль берегов выстраиваются огромные пакгаузы, необъятные доки и бесконечные склады, верфи, рядом с которыми дремлют на якоре мощные военные корабли, пароходы-броненосцы и мониторы в тройных панцирях. С утра и до вечера гигантские заводы выбрасывают клубы дыма, а за их крышами, не слишком далеко, как раз так, чтобы образовать видимый глазу фон, на склонах холмов вырисовываются очаровательные домики, которые дают вам первое представление о тишине и уюте семейной жизни под их кровом и о прелести английского пейзажа. Затем вам являются доки Виктории, а на смену им приходят доки Восточной и Западной Индии. Один их вид внушает подозрение о колоссальном богатстве, лежащем в основе британской торговли. Военный госпиталь Гринвич, обсерватория на вершине холма, плавучий госпиталь – Dreadnought – верфи Дептфорда дополняют этот бесподобный ансамбль и довершают картину.
Чем ближе город, тем гуще смог – это страшное бедствие Лондона, и вы попадаете под настоящий купол из дыма, который заменяет английской столице лазурный свод Неаполя и Константинополя. Вы продвигаетесь по величественному проспекту из кораблей, который превращает в реальность поэтическую картину большого порта с лесом мачт, и приближаетесь к зданиям таможни (Custom House) – конечному пункту плавания.
Итак, мы не ошиблись, повторив слова Генри Бульвера, который имел все основания утверждать, что чужеземец в первый раз должен попадать в британскую столицу с берега Темзы. Второй раз он может выбирать, но начинать знакомство с Лондоном нужно только так.
Широкая река, строгие и темные здания прибрежных фабрик, густой туман, сквозь который едва различаются бесчисленные смутные тени гигантских очертаний, таинственная тишина, царящая повсюду… Вы проскальзываете в город мимо больших кораблей – символов могущества империи, и грусть, торжественность, грандиозность и даже темнота, окружающая вас, – одним словом, все готовит вас к серьезному и мрачному величию.
Англичане называют свою реку the Thames[13]. Мы, французы, со свойственным нашему народу неуважением к орфографии иностранных названий, а также равнодушием к истории и географии превратили Thames в Tamise[14], a London – в Londres, к великому возмущению наших соседей, которые дают себе труд писать и произносить Сена и Париж[15] так, как это делаем мы. Но это к слову, маленькая деталь, на которой мы не станем долее задерживаться.
Паскаль с присущей его фразам красочной меткостью назвал реки движущимися дорогами, англичане прозвали Темзу бесшумной магистралью (the silent highway). Она и в самом деле является наиболее оживленной дорогой Англии, нерукотворной улицей Лондона, чьи изгибы рисуют на его теле гигантскую букву «М». Ниже Челси она направляется прямо на север, затем, пройдя под Вестминстерским мостом, делает поворот на восток и следует этому курсу до Лондонских доков, расположенных уже за городскими стенами. Отсюда она устремляется на северо-восток, затем расширяется между илистыми берегами и заворачивает на юг, обнося свои желтоватые воды вокруг острова или, говоря точнее, полуострова Собачьего. У мостов Блэкфрайерз и Воксхолл ширина Темзы достигает двухсот десяти метров. И она становится вдвое шире у моста Ватерлоо.
Баржи с сеном на Темзе
Англичане в своем патриотизме легко доходят до неумеренных восторгов и дифирамбов, когда надо восславить все, что касается их мужественной нации и ей принадлежит, и потому они расхваливают и воспевают Темзу на все лады. Поверить им, так она несравненна и на всем белом свете не сыскать такой прекрасной, большой и великолепной реки. По примеру римлян англичане охотно наделяют свою любимую реку отеческими правами. The Father Thames, Темза-батюшка – такое выражение часто слышится из уст лондонцев. Разным художникам нравится изображать the Father Thames – и именно так поступил Доре, готовя наш фронтиспис, – в облике величественного и почтенного старца, с микеланджеловским лбом, могучими плечами, бородой из тины, спускающейся волнами на широкую грудь, и мощной рукой, лежащей на кормиле судна. Люди с воображением, которые повсюду ищут совпадения, схожесть и символичность, нашли аналогии между обликом Темзы и духом англичан. И река представляется им, как и этот дух, сумрачной, глубокой и сильной.
Вечер на Темзе. Пригород Лондона
Здравомыслящий иностранец довольствуется тем, что просто любуется чарующим зрелищем, которое разворачивается перед его взором. Он стоит на носу корабля и видит, или думает, что видит, в грандиозном параде Вестминстер, собор Святого Павла, Сомерсет-Хаус и тысячи шпилей всех форм и размеров, похожих на призраки в туманных саванах.
Надо заметить, что увидеть Темзу можно лишь с воды или с моста. Ей не хватает того, что придает очарование всем рекам, а именно берегов и набережных. Практические интересы убили в англичанах чувство прекрасного, доки, пакгаузы, верфи везде спускаются почти к самой кромке воды, и порой над ней нависают огромные краны, с помощью которых разгружаются корабли. Это удобно, но некрасиво: столица Англии таким образом лишается того, что могло бы доставить всем огромное удовольствие. Темза отказывает гражданам Лондона в приятных прогулках, которые дарят берега Сены парижанам, Тибра – римлянам, Арно – флорентийцам, Мансанареса – мадридцам (когда в нем есть вода)[16]. И если бы не приходилось время от времени пересекать Темзу, чтобы переправиться на другой берег, можно было бы всю жизнь прожить в Лондоне и не подозревать, что рядом есть река. И можно даже подумать, что кто-то нарочно спрятал ее от взглядов любопытных иностранцев.
Вечер на Темзе. В черте Лондона
Зато мосты, переброшенные через Темзу, позволяют любоваться самыми прекрасными видами. Впереди – кипучая деловая жизнь города, справа и слева – великолепные памятники столицы Соединенного Королевства, которые возвышаются над крышами зданий, подобно скалам или островкам над волнами океана, а наверху, над нашими головами – небесный простор, и порой, правда очень редко, луч солнца проскальзывает между облаками, а затем теряется и угасает в клубах дыма, которые неустанно и беспрерывно извергают тысячи заводских труб.
Лондонский мост – самый первый по пути от моря к Лондону, и он так же знаменит в Англии, как у нас – парижский Новый мост. Это самый старый мост британской столицы, который долгое время оставался единственным. Живопись, поэзия и романы наперебой оспаривали его друг у друга. Он был и является до сей поры их излюбленной темой, вдохновляя на все новые и новые творения.
Лондонский мост в 1694 году
В первых годах одиннадцатого столетия почти на том же месте стоял деревянный мост, который соединял Лондон с Саутворком. На этом мосту разыгрывались сражения между датчанами и норвежцами, этими властителями морей, чьи ивовые лодки захватывали берега, сея повсюду разруху, опустошение и смерть.
В 1008 году войска норвежского короля Олафа разрушили Лондонский мост, захватили реку выше его развалин, обложили город и вынудили его сдаться.
Но мост в этом месте был слишком необходим, ибо только он соединял бо́льшую область Англии с югом страны и Европой. Поэтому его быстро восстановили и укрепили, превратив в подобие крепости на воде. В 1091 году ужасная буря снесла мост и вместе с ним шестьсот домов старого города. Его опять отстроили, но в 1136 году случился пожар, и только в 1163 году его смогли снова восстановить. Все это обходилось очень дорого, поскольку каждый раз строился деревянный и не очень надежный мост. Наконец Питер Коулчерч в 1176–1209 годах выстроил каменный мост, который, несмотря на ряд разрушений и частичных перестроек, простоял до 1832 года. Высотой восемнадцать метров, длиной двести восемьдесят два метра и шириной от одного парапета до другого двенадцать метров, он состоял из двадцати арочных пролетов.
Этот мост был и величествен, и красив, однако ошибка состояла в том, что на нем разместили два ряда домов, которые превратили его в узкую и темную улицу. Над центральным пролетом возвышалась изящная часовня, возведенная в память о благословенном Томасе Бекете, архиепископе Кентерберийском, который пал жертвой собственной верности обязанностям пастыря. На южном конце моста находились Саутворкские ворота с площадкой, где выставлялись насаженные на пики головы преступников, казненных за оскорбление величества. Среди тех, кто по справедливости или из-за мести и ревности попал в лапы палача, были и знаменитости. И чаще всего вспоминают Фальконбриджа, который хотел захватить Лондонский мост, чтобы освободить томившегося в Тауэре Генриха IV, Уильяма Уоллеса – легендарного героя, чье имя живет в сердце каждого шотландца, и, разумеется, Томаса Мора.
Семья моряка
Несколько месяцев голова великого гуманиста с улыбкой на устах оставалась в целости и сохранности, как будто тлен и смерть не смели ее тронуть. Это чудо сочли оскорблением его величества, и голову, упорно не желавшую расстаться с жизнью, сбросили в реку.
Рядом с этими побелевшими от костей воротами члены городского парламента встречали своих государей, когда они, одержав славную победу, возвращались с войны в добрый старый Лондон. Там же проходили рыцарские турниры, которые были в большой моде в те феодальные времена, когда физическая сила играла определяющую роль.
Как любой другой мост, Лондонский пережил всякого рода разрушения и неоднократно частично перестраивался. То пожар, то буря, сегодня – ураган, завтра – вскрытие реки и ледоход. Порой два-три пролета сносило, дома рушились, и река поглощала их вместе со злосчастными обитателями. Мост и здания восстанавливали, их ненадежность никого не смущала. И только в 1757 году цеховые старейшины Сити приказали снести постройки-паразиты, которые не только портили вид, но и мешали движению транспорта.
В 1822 году парламент постановил возвести новый мост, более широкий и прочный, чем старый, – одним словом, более монументальный.
Поставленная задача была в точности исполнена Джоном Ренни и его сыновьями, архитекторами нового моста. И можно сказать, плод их трудов получился весьма внушительным.
Постоянное движение наблюдается как на Лондонском мосту, так и под ним. Внизу с трудом расходятся самые разные суда, а наверху царит самая настоящая неразбериха: пешеходы, всадники, экипажи – кебы, телеги, повозки – все находится в безумном смешении; так и кажется, что здесь ни пройти ни проехать и что вот-вот все застопорится.
В окрестностях Лондонского моста и всех причалов, к которым подходят пассажирские пароходы, путешественник впервые сталкивается с гнетущей английской нищетой, возможно самой глубокой и разительной в юдоли слез, данной человеку для жизни. Именно здесь его в первый раз окружает бледная толпа отверженных; потом она часто будет вставать на его пути: впалые от голода щеки, лихорадочный блеск глаз, гнусные, развратные губы, печать порока на лбах, безобразное и в то же время тупое выражение лиц… И вдруг эти призраки, вампиры и упыри оживают: надежда заработать шиллинг или просто получить шестипенсовик вселяет в них пыл и жар, ибо открывает дорогу к порции джина или бренди! Они набрасываются на узлы и чемоданы, расхватывают ваши вещи и охотно порвали бы вас на кусочки, лишь бы доказать свое усердие и желание услужить и хоть что-то урвать от ваших щедрот. Нигде попрошайки не выглядят столь корыстно и отталкивающе, как в Лондоне, и нигде нужда и обездоленность не проявляются в столь душераздирающей форме. В других странах от согретого и освещенного солнцем нищенства веет кое-какой романтикой, и это смягчает его горечь и приукрашивает его ужасающую суть. В испанском и итальянском нищем есть даже что-то театральное. Южные лохмотья так и просятся на карандаш; они вдохновляют художников, обещая на полотне выглядеть прилично. В Лондоне все не так, там нищета – это нищета, и только, хотя нищий наряжается в поношенный фрак джентльмена и нахлобучивает на голову то, что некогда было шелковой шляпой, а теперь не имеет названия ни на одном из языков.
Если вы хотите найти в Лондоне уединенный уголок, то ищите его на мосту Саутворк. Это платный мост, возведенный между двумя другими – Лондонским и Блэкфрайерз, – проезд по которым свободный.
Архитектор Джон Ренни, тот самый, что выстроил Лондонский мост, возвел Саутворкский мост в самом узком месте Темзы. Это сооружение покоится на каменных быках, которые, в свою очередь, стоят на огромных сваях, и имеет три чугунных арочных пролета: ширина центрального пролета семьдесят три метра, каждого из боковых – шестьдесят четыре. Общая длина моста (между двумя устоями) двести шестнадцать метров. Первый камень моста Саутворк был заложен в 1815 году, строительство продолжалось четыре года и обошлось в двадцать миллионов. По нему ездят, только когда очень спешат, он как прямая, соединяющая две точки и потому кратчайшая. Люди праздные никогда не выбирают его для того, чтобы попасть на другой берег.
Мост Блэкфрайерз (Черные монахи) обязан своим названием доминиканскому монастырю, который находился поблизости на левом берегу Темзы. Возведенный между 1760 и 1769 годом знаменитым инженером Робертом Милном (Mylnes), этот мост поначалу получил имя премьер-министра Питта. Мост имеет триста с небольшим метров в длину и девять пролетов разной длины и высоты. К внешним сторонам быков лепятся ионические колонны, которые кажутся чистым излишеством, ибо от них нет никакой пользы. Архитектура – самое строгое из искусств, она не допускает пустых украшательств, все, что нельзя оправдать, не радует ни ум, ни глаз.
Лондонский мост в 1875 году
Я не знаю ничего прекраснее прогулки по мосту Блэкфрайерз в лунную июньскую ночь, когда рассеявшаяся толпа уступает его мечтательным поэтам и созерцательным художникам. Внизу простирается подвижная бездна. Зияющая и темная, она как будто манит вас. Но если поднять глаза, то открывается панорама бесчисленных зданий, похожая на каменные волны в барашках крыш, над которыми высится гигантский купол собора Святого Павла. На востоке чернеет мрачный силуэт лондонского Тауэра – величественный, страшный и грозный, на западе – прекрасный дворец Сомерсет-Хаус и бесподобное и не имеющее себе равных во всей Англии Вестминстерское аббатство.
Лондонский Тауэр
Даже те, чей взгляд не туманится фимиамом патриотического самолюбия, признают, что мост Ватерлоо – один из красивейших в мире. Его строительство продолжалось шесть лет – с 1811 по 1817 год. Он был открыт 18 июля, во вторую годовщину битвы при Ватерлоо, в честь которой и получил свое название. Джон Ренни воплотил грандиозные замыслы и проекты инженера Радла Додела.