Нюрнбергский приговор — это дамоклов меч, который всегда будет висеть над головами тех, кто вновь попытался бы нарушить спокойствие народов и ввергнуть человечество в новую войну.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
© С. Нечаев, текст, 2023
© Издательство АСТ, 2023
Сегодня, когда прошло уже почти 80 лет со дня начала Нюрнбергского процесса, отчетливо видно, какую колоссальную роль он сыграл в историческом, юридическом и общественно-политическом планах.
Нюрнбергский процесс — это первый в истории международный суд. Он стал итогом Второй мировой войны, осудившим нацизм и преступления его сторонников. Он стал историческим событием прежде всего как торжество Закона перед нацистским беззаконием. Он осудил вероломную политику и расистскую идеологию нацизма, его планы уничтожения целых государств и народов, его запредельную жестокость и аморальность.
В Нюрнберге впервые был установлен принцип индивидуальной уголовной ответственности, гласящий, что «преступления против международного права совершаются людьми, а не абстрактными субъектами, и только посредством наказания физических лиц, совершивших такие преступления, может быть обеспечено соблюдение положений международного права». Но при этом осуждению была подвергнута и вся тоталитарная система нацизма в целом. Тем самым были созданы предпосылки для развития современного международного уголовного права, была воздвигнута морально-нравственная преграда для возрождения нацизма в будущем.
Нюрнбергский процесс, без всякого сомнения, стал беспрецедентным образцом международного правосудия — как по своим масштабам, так и по юридической чистоте. А его приговор стал генератором, обеспечившим строительство нового правопорядка в мире. И совершенно справедливо Нюрнбергский процесс называют «Судом истории».
Нюрнбергский трибунал родился в результате сотрудничества государств антигитлеровской коалиции. При этом понятно, что у четырех союзных держав, создавших Международный военный трибунал в Нюрнберге, был разный опыт войны. Советский Союз пережил страшную оккупацию значительной части своей территории, а число его жертв как среди военных, так и среди мирного населения «поражало воображение» (по некоторым оценкам, почти 27 миллионов человек). Великобритания, в течение года в одиночестве противостоявшая Третьему Рейху, израсходовала более половины своих капиталовложений (ее внешний долг к концу войны достиг 3 млрд фунтов стерлингов) и утратила роль мирового лидера, пропустив в первый ряд сверхдержав США и СССР. Французским представителям невозможно было не считаться с наследием режима Виши, сотрудничавшего с нацистами. Правительство США в 1940-х гг. вышло из многолетней изоляции и было готово сыграть самую активную роль в решении мировых проблем.
Соответственно, представители всех недавних союзников намеревались использовать суд, чтобы изложить свою собственную историю этой войны, придать ей «свой смысл» и сформировать послевоенное будущее. Но их общим убеждением было то, что немецкой элите требовалась «чистка», прежде чем могло начаться политическое и моральное восстановление поверженной Германии.
Финальное политическое решение о создании Международного военного трибунала было принято на Ялтинской конференции. Хотя на самом деле в Советском Союзе о создании такого трибунала заговорили еще в начале 1942 года.
Участник Нюрнбергского процесса М. Ю. Рагинский в своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» отметил, что советское правительство и его органы, как подчеркивалось в заявлении Народного комиссариата иностранных дел СССР еще от 6 января 1942 года, вели «подробный учет всех преступлений гитлеровской армии, за которые негодующий советский народ справедливо требует и добьется возмездия».
А впервые о необходимости международного суда над нацистскими преступниками было сказано в заявлении советского правительства от 14 октября 1942 года. Там было написано: «Всему человечеству уже известны имена и кровавые злодеяния главарей преступной гитлеровской клики — Гитлера, Геринга, Гесса, Геббельса, Гиммлера, Риббентропа, Розенберга и других организаторов немецких зверств из числа руководителей фашистской Германии».
Суровое и неотвратимое наказание руководителей Третьего Рейха советское правительство рассматривало как неотложный долг перед их бесчисленными жертвами.
Именно Советский Союз первым выдвинул идею создания Международного военного трибунала. В ноте НКИД от 14 октября 1942 года говорилось: «Советское правительство считает необходимым безотлагательное предание суду специального международного трибунала и наказание по всей строгости уголовного закона любого из главарей фашистской Германии, оказавшихся уже в процессе войны в руках властей государств, борющихся против гитлеровской Германии».
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
В докладе 6 ноября 1942 года на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся И. В. Сталин предупредил: «Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов».
На Западе такие высказывания не всегда воспринимались однозначно. Следует напомнить, что с мая 1941 года в плену в Великобритании находился Рудольф Гесс, ближайший соратник Гитлера, заместитель фюрера в нацистской партии. Точнее, он не попал в плен, а сам накануне нападения Германии на СССР инкогнито прилетел в Великобританию с целью вступить в переговоры с англичанами.
Понятно, что советское правительство было озабочено явным нежеланием Лондона предать суду высокопоставленного нациста. Сталин неоднократно поднимал этот вопрос в беседах и в переписке с британскими дипломатами. Это действительно выглядит невероятно: считавшийся одним из преемников Гитлера человек был размещен со всем возможным комфортом в красивом викторианском замке. Например, Альберт Шпеер, общавшийся с Гессом после войны в тюрьме Шпандау, вспоминал, как Гесс рассказывал, что у него в заключении было две комнаты с ванной, собственный сад, а для ежедневных прогулок ему даже предоставлялся автомобиль. В меню нацистского преступника были баранина, паштеты, пудинг, овощи, фрукты, он мог пользоваться винным погребом, а в свободное время для него музицировал комендант замка.
5 ноября 1942 года Сталин встретился с британским послом Арчибальдом Кларком Керром, и тот заявил о нецелесообразности предания суду международного трибунала главных нацистских преступников. Руководство Великобритании настаивало на их «коллективном расстреле» без суда и следствия, как только они будут схвачены. В Лондоне хорошо понимали, что на процессе возникнут неприятные темы: предвоенная политика «умиротворения агрессора» с подталкиванием Гитлера к войне с СССР, «Мюнхенский сговор» 1938 года и т. п.
Но Сталин остался непреклонен. Он настаивал на проведении публичного трибунала. Он был убежден на основе опыта процессов 1930-х гг. над так называемыми «врагами народа», что результат суда предрешен и что он должен носить «показательный характер».
Однако и Керр стоял на своем. 24 ноября 1942 года он поднял спорный вопрос в беседе с наркомом иностранных дел СССР В. М. Молотовым. Но и тот отнесся резко отрицательно к предложению наказать главных военных преступников не в соответствии с приговором международного трибунала, а в результате совместного политического решения.
Твердая позиция советского руководства и победы Красной Армии в Сталинградской и Курской битвах способствовали тому, что уже в октябре 1943 года на Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании западные дипломаты публично с предложением Кремля не спорили.
2 ноября 1943 года была опубликована декларация И. В. Сталина, президента США Франклина Делано Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. В ней говорилось, что после войны немцы, принимавшие участие в массовых расстрелах, казнях или истреблении населения, будут отправлены в места их преступлений и судимы народами, над которыми они совершали преступления, а главари Третьего Рейха «наказаны совместным решением правительств-союзников».
Позднее этот вопрос согласовали на уровне лидеров трех держав уже в феврале 1945 года в Ялте. Но формально трибунал, вошедший в историю как первый крупный процесс такого рода, был создан лишь во время Лондонской конференции, проходившей с 26 июня по 8 августа 1945 года.
В течение шести недель представители четырех стран решали в Лондоне сложные проблемы, связанные с созданием МВТ. По инициативе советской делегации решили готовить два документа — собственно соглашение о создании МВТ и его Устав. Предложенный Никитченко 2 июля проект соглашения был взят за основу и вошел в окончательный текст.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
Таким образом, организацию и деятельность Нюрнбергского трибунала определяли три документа: Соглашение об учреждении трибунала, подписанное в Лондоне представителями СССР, США, Англии и Франции, Устав Международного военного трибунала, являющийся частью Соглашения, и Регламент трибунала.
Что интересно, идея суда над теми, кто развязывает войны и совершает в ходе них военные преступления, была не нова. Впервые подобный процесс состоялся по окончании Первой мировой войны. 23 мая 1921 года в Лейпциге начался суд над 45 гражданами Германии, обвиняемыми в совершении военных преступлений. Но в «Лейпцигском трибунале» рассматривались дела лишь исполнителей, поскольку имена германских генералов и адмиралов, отдававших приказы, за исполнение которых и отправились под суд их подчиненные, из списка вычеркнули.
С этой точки зрения Нюрнбергский процесс, проведенный Международным военным трибуналом с 20 ноября 1945 года по 1 октября 1946 года, стал беспрецедентным. Впервые на скамье подсудимых оказались первые лица целого государства, обвиняемые в совершении военных преступлений и геноциде[1] (кстати, само это слово тоже впервые открыто прозвучало именно в Нюрнберге).
Все это и дает право называть Нюрнбергский трибунал главным судом XX столетия, который поставил фактическую точку в истории Второй мировой войны и отправил на виселицу ее главных виновников.
Международный военный трибунал не мог не быть создан, так как мировое общественное мнение никогда не примирилось бы с освобождением преступников от наказания.
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ СМИРНОВ, участник Нюрнбергского процесса
Самым логичным местом проведения процесса над нацистскими военными преступниками был бы Берлин, и именно на этом настаивал Советский Союз.
Советский Союз предлагал, чтобы процесс проходил в советской зоне оккупации в Берлине. Американцы настаивали на проведении процесса в Нюрнберге. В противном случае они были готовы совсем отказаться от совместных действий и отказывались финансировать подготовку и проведение процесса. А это были большие деньги.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
Однако союзники, отношения с которыми к тому времени уже начали понемногу портиться, настояли на проведении процесса в американской зоне оккупации. Формальной причиной переноса стало наличие в Нюрнберге практически не пострадавшего за годы войны Дворца юстиции, соединенного подземным ходом с тюрьмой, в которой можно было содержать обвиняемых. В Берлине таких возможностей точно не было. Еще одним аргументом стало то обстоятельство, что именно Нюрнберг в течение многих лет был цитаделью и символом фашизма, «городом партийных съездов» национал-социалистов, и проведение процесса над ними именно здесь приобретало символический характер.
Тем не менее формальной штаб-квартирой Международного военного трибунала стал все-таки Берлин. Именно здесь 18 октября 1945 года в здании Союзнического контрольного совета (Allied Control Council) состоялось первое и единственное заседание трибунала, на котором его членам было передано обвинительное заключение по делу 24 подсудимых, подписанное б октября 1945 года прокурорами четырех союзных держав. А все остальные слушания и вынесение приговора прошли в Нюрнберге.
Дворец юстиции c флагами четырех стран, сформировавших Международный трибунал. 1945 год
В своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» юрист М. Ю. Рагинский писал о Нюрнбергском процессе, в котором он лично принимал участие, следующее:
«Нюрнберг не без оснований был избран местом, где должен был осуществиться акт международного правосудия над главными нацистскими военными преступниками. Свыше 900 лет существует этот старинный баварский город, бывшая резиденция баварских королей. В течение многих столетий служил он символом захватнической политики Священной Римской империи. Его особо жаловал Фридрих Барбаросса, всю жизнь бредивший мировым господством. А кровавый маньяк и авантюрист Гитлер во всем старался подражать своему божку — Барбароссе. Фюрер тоже мечтал о завоевании всей планеты <…> В Нюрнберге гитлеровцы издали пресловутые расовые законы, названные потом „нюрнбергскими“. „Мой любимый, верный город“, — напыщенно восклицал Гитлер. Здесь происходили сборища нацистского отребья — „партайтаги“ (партийные съезды), отрабатывалась быстрая концентрация значительных формирований вооруженных сил. В 1935 году на нюрнбергский съезд прибыли 464 специальных поезда и неисчислимое количество автомобилей, доставивших около 500 тысяч гитлеровцев и их „гостей“ из других государств. В 1938 году на одном из плацeв Нюрнберга собралось 120 тысяч, на другом — так называемом Цеппелиновом поле — 140 тысяч участников сборища и 100 тысяч зрителей. В Нюрнберге придворный архитектор Гитлера, военный преступник Шпеер соорудил колоссальный асфальтированный стадион и главную трибуну для фюрера, перед которой выстраивались плотными рядами десятки тысяч штурмовиков, эсэсовцев, юнцов из „гитлерюгенда“ с бесчисленными знаменами, транспарантами, факелами — „элита расы господ“, готовая двинуться в поход для завоевания мира».
По словам М. Ю. Рагинского, «потому-то именно в Нюрнберге совершился суд народов над гитлеризмом, ставший как бы эпилогом Второй мировой войны в Европе. Войны, закончившейся полным военным и морально-политическим разгромом фашизма — этого концентрированного выражения варварства и преступлений против человечества».
Финальный список обвиняемых военных преступников был опубликован 29 августа 1945 года. В список вошли Герман Геринг, Иоахим фон Риббентроп, Рудольф Гесс, Эрнст Кальтенбруннер, Альфред Розенберг, Ганс Франк, Мартин Борман (заочно), Вильгельм Фрик, Роберт Лей, Фриц Заукель, Альберт Шпеер, Вальтер Функ, Ялмар Шахт, Франц фон Папен, Густав Георг Крупп, Константин фон Нейрат, Бальдур фон Ширах, Артур Зейсс-Инкварт, Юлиус Штрейхер, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Эрих Редер, Карл Дёниц и Ганс Фриче.
Именно эти 24 человека должны были предстать перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге. Именно они входили в высшее руководство фашистской Германии.
Суду предавались:
1. Герман Геринг — рейхсмаршал, главнокомандующий военно-воздушными силами гитлеровской Германии, ближайший помощник Гитлера с 1922 года, организатор и руководитель штурмовых отрядов (СА), один из организаторов поджога Рейхстага и захвата власти нацистами.
2. Рудольф Гесс — заместитель Гитлера по руководству нацистской партией, министр без портфеля и член тайного совета.
3. Иоахим фон Риббентроп — уполномоченный фашистской партии по вопросам внешней политики, затем посол в Англии и министр иностранных дел.
4. Роберт Лей — один из видных руководителей фашистской партии, главарь так называемого «Трудового фронта».
5. Вильгельм Кейтель — фельдмаршал, начальник штаба вооруженных сил Германии (ОКВ).
6. Эрнст Кальтенбруннер — обергруппенфюрер СС, начальник главного имперского управления безопасности (РСХА) и начальник полиции безопасности, ближайший помощник Гиммлера.
7. Альфред Розенберг — заместитель Гитлера по вопросам «духовной и идеологической» подготовки членов фашистской партии, имперский министр по делам оккупированных восточных территорий.
8. Ганс Франк — рейхслейтер фашистcкой партии по правовым вопросам и президент Германской академии права, затем имперский министр юстиции, генерал-губернатор Польши.
Подсудимые: Г. Геринг, Р. Гесс, И. фон Риббентроп, В. Кейтель, К. Дёниц, Э. Редер, Б. фон Ширах, Ф. Заукель.
9. Вильгельм Фрик — имперский министр внутренних дел, протектор Богемии и Моравии.
10. Юлиус Штрейхер — один из организаторов фашистcкой партии, «идеолог» антисемитизма, издатель ежедневной антисемитской газеты «Der Stürmer» («Штурмовик»).
11. Ялмар Шахт — основной советник Гитлера по вопросам экономики и финансов.
12. Вальтер Функ — заместитель имперского министра пропаганды, затем имперский министр экономики, президент Рейхсбанка и генеральный уполномоченный по военной экономике, член совета министров по обороне империи и член центрального комитета по планированию.
13. Густав Георг Крупп — крупнейший промышленный магнат, директор и совладелец заводов Круппа, организатор перевооружения германской армии.
14. Карл Дёниц — гросс-адмирал, командующий подводным флотом, затем главнокомандующий военно-морскими силами Германии и преемник Гитлера на посту главы государства.
15. Эрих Редер — гросс-адмирал, главнокомандующий военно-морскими силами Германии, затем адмирал-инспектор военно-морского флота.
16. Бальдур фон Ширах — организатор и руководитель гитлеровской молодежной организации «Гитлерюгенд», гауляйтер Вены.
17. Фриц Заукель — обергруппенфюрер СС, генеральный уполномоченный по использованию рабочий силы.
18. Альфред Йодль — генерал-полковник, начальник штаба оперативного руководства верховного командования вооруженных сил Германии.
19. Франц фон Папен — крупнейший международный шпион и диверсант, один из организаторов захвата власти гитлеровцами, был посланником в Вене и послом в Турции.
20. Артур Зейсс-Инкварт — видный руководитель фашистской партии, имперский наместник Австрии, заместитель генерал-губернатора Польши, имперский уполномоченный по делам оккупированных Нидерландов.
21. Альберт Шпеер — близкий друг Гитлера, имперский министр вооружений и боеприпасов.
22. Константин фон Нейрат — имперский министр без портфеля, председатель тайного совета министров и член имперского совета обороны, протектор Богемии и Моравии.
23. Ганс Фриче — ближайший сотрудник Геббельса, начальник отдела внутренней прессы министерства пропаганды, затем руководитель отдела радиовещания.
24. Мартин Борман — глава партийной канцелярии, секретарь и ближайший советник Гитлера.
Итак, на скамье подсудимых в Нюрнберге уместилось целое правительство. По своим масштабам это был самый большой судебный процесс во всей истории человечества. В него надлежало включить события целых десятилетий, жизнь целого континента. Впервые закон настиг людей, которые, приобретя огромную власть, использовали ее самым преступным образом во вред человечеству.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала:
«На скамье подсудимых за деревянным барьером сидели самые обыкновенные люди, на которых при встрече на улице вряд ли обратишь внимание. Исключение составляли, пожалуй, два человека, внешний вид которых вызывал резкую неприязнь, более того — какое- то внутреннее отвращение. Я имею в виду обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера и идеолога антисемитизма Юлиуса Штрейхера.
Уверена, что, если бы к вам в комнату неожиданно вошел ближайший помощник Гиммлера Кальтенбруннер, вы бы содрогнулись. Его удлиненный череп с тяжелым подбородком, обтянутый темной кожей со шрамами, которые были получены в молодости на студенческих дуэлях, и холодный ненавидящий взгляд выдавали в нем беспощадного палача.
Организатор еврейских погромов в Баварии Штрейхер выглядел совсем иначе: маленький старичок с редкими кустиками седых волос на плешивой головенке. Казалось, он не мог своим видом вызывать резко отрицательных эмоций, но его гадливо искривленный рот и какой-то липкий взгляд маленьких бегающих глаз вызывали особое отвращение. Не меньшее отвращение возбуждали и статьи, печатавшиеся в издаваемой Штрейхером бульварной газетенке „Der Sturmer“ („Штурмовик“), в которых с нескрываемым удовольствием смаковались главным образом сексуальные измышления редактора и его антисемитской команды».
В начале сентября 1945 года прокурор Роберт Джексон, назначенный президентом Гарри Трумэном представителем США на будущем процессе, отправился на родину, чтобы ускорить принятие решения о назначении в трибунал американских судей. Главным судьей от США был выбран бывший генеральный прокурор Фрэнсис Биддл, ушедший в отставку 26 июня 1945 года по требованию президента. Заместителем Биддла, в тот момент считавшегося «дублером» без права голоса, стал судья из Северной Каролины Джон Паркер, недобравший в 1930 году одного голоса в Сенате при номинации в Верховный суд США.
Парижанин Робер Фалько стал заместителем главного французского судьи, профессора уголовного права Анри Доннедьё де Вабра, бывшего еще и директором Парижского института криминологии.
Строго говоря, Международный военный трибунал должен был состоять из четверых членов, как предусматривал Устав. По одному человеку от каждой ведущей державы Антигитлеровской коалиции. Плюс у каждого — по заместителю.
Председателем трибунала на единственном заседании в Берлине был выбран англичанин Джеффри Лоуренс. Он же прибыл и в Нюрнберг.
Судья Дж. Лоуренс на заседании Нюрнбергского суда.
Главным судьей от СССР стал генерал-майор юстиции Иона Тимофеевич Никитченко, так же как и Джексон, участвовавший в организации Международного военного трибунала. Его заместителем был назначен полковник юстиции Александр Федорович Волчков, в течение многих лет служивший в органах прокуратуры.
В конце августа лорд-канцлер Великобритании обратился с просьбой поехать в Нюрнберг к судье Высокого суда Англии и Уэльса Уильяму Норману Биркетту. Биркетт воспринял просьбу как назначение на пост главного судьи, но он стал только заместителем. Основным британским судьей был Джеффри Лоуренс.
Отдельным списком шли главные обвинители — тоже по одному человеку от СССР, США, Великобритании и Франции. Заместителей у каждого из них, как правило, было двое, хотя советская сторона сумела ввести в трибунал еще четверых помощников заместителя главного обвинителя.
Британские судьи Биркетт и Лоуренс (в центре).
Советские судьи Александр Волчков и Иона Никитченко.
Главным обвинителем от Советского Союза стал действующий прокурор Украинской ССР генерал-лейтенант юстиции Роман Андреевич Руденко — будущий Генеральный прокурор СССР. Его заместителем назначили полковника юстиции Юрия Владимировича Покровского. В группе главного обвинителя от СССР работали и четверо помощников: государственный советник юстиции 3-го класса[2] Николай Дмитриевич Зоря, государственный советник юстиции 2-го класса Марк Юрьевич Рагинский, юрист, будущий председатель Верховного суда СССР Лев Николаевич Смирнов и государственный советник юстиции 2-го класса, уже знаменитый к тому времени писатель Лев Романович Шейнин.
Полковник в отставке И. Д. Гофман, бывший в Нюрнберге личным охранником советского обвинителя Р. А. Руденко, потом рассказывал:
«Открою тайну: у Романа Андреевича в личной охране нас было двое. И оба — в звании сержанта. Только я был настоящим сержантом, а напарник — капитаном „компетентных органов“. Нюрнберг находился в американской зоне оккупации, и американцы разрешали приехать на процесс определенному количеству офицеров. Поэтому часть „нужных товарищей“ из числа офицерского состава были обмундированы в солдатскую форму с соответствующими документами».
Постоянная забота о безопасности Романа Андреевича было главным в нашей службе. Все остальное было несущественным. О том, что мой напарник капитан, я узнал после процесса, когда мы выехали из американской зоны оккупации. На одном из привалов он вышел из машины в офицерской форме и погонах капитана. Пожал мне руку, поблагодарил за совместную службу. Я так, к сожалению, и не узнал его имени и фамилии (убежден, что он работал не под своей). Скажу лишь, что это был порядочный и обязательный человек, ко мне относился, как к младшему брату. Не раз и не два, когда создавалась нештатная ситуация, он оказывал мне помощь.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
В целом советская делегация, включая вспомогательный персонал, составляла более ста человек. Была установлена прямая телефонная связь с Москвой, и В. М. Молотову каждый день докладывали о ходе процесса.
Сталину были чужды <…> сомнения. Он имел богатый опыт организации «показательных процессов» в своей стране, знал, как не допускать обсуждения щекотливых вопросов, затыкать рот подсудимым, как добиваться нужных свидетельских показаний. В то же время Кремль не мог не считаться с советским общественным мнением, которое не удовлетворилось бы простым расстрелом гитлеровских главарей, поскольку военную победу необходимо было довершить политическим разгромом фашизма в открытом судебном процессе.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
Разумеется, на процессе незримо присутствовали и советские спецслужбы. Именно им был поручен сбор доказательств обвинения и подбор свидетелей. Работники СМЕРШа, переодетые красноармейцами, не только обеспечивали охрану советской делегации, но и следили за каждым шагом советских представителей, внося нервозность в их работу.
Времена были непростые, и такой подход позволял сталинскому Политбюро непосредственно влиять на решения Нюрнбергского трибунала и защищать позицию Советского Союза. Однако на практике связанные с этим неизбежные проволочки приводили к тому, что советские представители вообще не участвовали в дискуссиях судей и прокуроров, не получив четко сформулированной позиции Москвы. Когда же такая позиция появлялась, три другие стороны часто уже успевали прийти к компромиссному решению, и советские аргументы отбрасывались.
Французским коллегой Р. А. Руденко стал бывший министр юстиции во Временном правительстве Франции в Алжире Франсуа де Ментон. Член Верховного суда США Роберт Джексон, активно участвовавший в создании трибунала, стал ответственным за обвинение со стороны США. А с британской стороны главным обвинителем стал Хартли Шоукросс. Впрочем, Шоукросс участвовал в процессе без энтузиазма, и на большинстве заседаний трибунала Великобританию представлял его заместитель Дэвид Максуэлл-Файф. Сам же Шоукросс появился в Нюрнберге лишь два раза, в том числе для прочтения обвинительного заключения.
Это был очень странный человек, и его карьера складывалась непросто. Получив высший балл среди 250 кандидатов на право занятия адвокатской практикой, он тем не менее был вынужден начинать с самых низов: ему доставались дела, от которых отказывались его более именитые коллеги. Известно, например, что он начал свою практику с процесса по делу о говорящем попугае. Клиент Шоукросса продал своего попугая, а покупатель потребовал расторгнуть сделку, поскольку попугай отказывался говорить. Шоу кроссу удалось заставить попугая «выступить» перед судом. И этот опыт пошел Шоукроссу на пользу: впоследствии он не раз вытаскивал из обвиняемых и свидетелей нужные ему показания.
К началу Второй мировой войны он уже получил известность. Воспользовавшись профессиональными навыками, Хартли Шоукросс сделал все, чтобы не пойти в армию. Сославшись на травму позвоночника, он остался в тылу, где по мере сил помогал стране бороться с фашизмом, попутно знакомясь с влиятельными политиками из лейбористской партии. Когда после победы над Германией в 1945 году лейбористы пришли к власти, Шоукросс был назначен генпрокурором, а затем командирован на Нюрнбергский процесс в качестве главного обвинителя от Великобритании.
Фактически же английскую делегацию возглавлял заместитель главного обвинителя сэр Дэвид Максуэлл-Файф, предшественник Шоукросса на посту генерального прокурора. Дело в том, что состав английской делегации формировался еще консервативным правительством Черчилля, и именно Файф был назначен тогда главным обвинителем на Нюрнбергском процессе. Но поскольку еще до начала процесса консервативное правительство уступило место правительству лейбористскому, Файф соответственно уступил свое место Шоукроссу, согласившись остаться его заместителем.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Как утверждает М. Ю. Рагинский, «все главные обвинители были равноправны и самостоятельны, свою работу они строили на принципах делового сотрудничества. Перед трибуналом главные обвинители должны были выступать согласованно». Однако к октябрю 1945 года множество технических вопросов, связанных с предстоящим процессом, еще оставалось неразрешенными.
Многие члены трибунала впервые встретились в Берлине, где официально получили обвинительное заключение, ранее являвшееся секретным, и объявили дату начала судебного разбирательства.
Судья Фрэнсис Биддл прибыл на eвропейский континент на лайнере «Куин Элизабет». Американцы присоединились к нему в Берлине 8 октября: они потеряли день в Париже, куда их перевезли по ошибке. Британские судьи и их сотрудники разместились в доме, реквизированном для британцев в Союзническом контрольном совете[3].
После того, как 9 октября прибыли советские представители, весь Международный военный трибунал получил возможность проводить ежедневные встречи в здании Союзнического контрольного совета. Почти каждый вечер судьи устраивали совместные ужины, пытаясь наладить неформальные отношения.
Но самым деликатным вопросом был, конечно же, вопрос о председательстве в трибунале. В те времена в международных судах была распространена практика ротации председателя. Отсутствие преемственности при таком подходе — наряду с нежеланием британцев и американцев видеть советского представителя в кресле председателя — стало причиной выбора постоянного главы трибунала. Британский МИД стремился увидеть судью Джеффри Лоуренса в роли главы Международного военного трибунала. Фрэнсис Биддл, также желавший занять этот пост, понимал, что, поскольку американец Джексон уже принял ведущее участие в судебном преследовании, председательство еще одного американца выглядело бы странно. Поэтому Биддл подошел к Джеффри Лоуренсу за кулисами заседания и тактично предложил ему занять пост, уговорив затем и француза Анри Доннедьё де Вабра.
13 октября генерал-майор юстиции И. Т. Никитченко, не посвященный в уже достигнутые договоренности, выдвинул самого Фрэнсиса Биддла на пост постоянного президента, а тот вежливо предложил кандидатуру Джеффри Лоуренса, одновременно призвав Никитченко руководить работой судей в Берлине.
Статус заместителей стал следующим важным техническим вопросом: судьи-заместители Джон Паркер и Уильям Норман Биркетт, явно недовольные отведенной для них второстепенной ролью, инициировали пересмотр своих функций. Разгорелась бурная дискуссия, и в результате заместители получили право задавать вопросы в суде, голосовать на конференциях судей и получать всесторонние консультации. Дошло даже до того, что в зале суда заменили их кресла с низкими спинками, резко контрастировавшими с высокими спинками у главных судей.
Форма одежды членов трибунала — военного и международного — также стала темой обсуждения. 10 октября И. Т. Никитченко предложил трибуналу надеть военную форму. Но его иностранные коллеги хотели мантии, которые, по их мнению, больше «соответствовали нашему разуму и достоинству». И. Т. Никитченко изначально протестовал против «платьев», поскольку мантии напоминали ему о Средневековье. Джеффри Лоуренс предложил советскому юристу хоть раз попробовать облачиться в мантию. Никитченко заинтересовался идеей, но добавил, что ничто на свете не заставит его надеть аллонж (пышный парик с длинными рядами локонов). В результате судьи решили позволить каждому носить то, что ему больше нравилось: оба советских судьи появились в Нюрнберге в форме, остальные предпочли более привычные для них мантии.
Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала, что шесть американских, английских и французских судей были в черных мантиях, а двое советских судей — в военной форме. Защитники были в черных и лиловых мантиях, и только защитник Эриха Редера был в военно-морском мундире. Плюс неподвижный ряд солдат военной полиции США в белых касках, белых поясах и белых перчатках. И все это подчеркивало «торжественность и в то же время суровость царящей в зале атмосферы, создаваемой не только внешним оформлением, но, в первую очередь, напряженно работающими здесь людьми».
Во время заседания возле подсудимых стояли американские солдаты в белых касках и ремнях. Основная стойка — ноги на ширине плеч, руки сзади держат белую резиновую палку. Если кто-то из подсудимых засыпал или нарушал установленный порядок, то солдат этой палкой указывал, что так делать не полагается.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
После выборов председателя трибунал приступил к решению процедурных вопросов: был организован секретариат, главой которого стал Гарольд Уилли, бывший секретарь американского Верховного суда, проработавший там 32 года.
Судьи также собрали списки немецких адвокатов, из которых обвиняемые, если у них не было каких-то своих вариантов, могли выбрать себе защитника. К 15 октября был составлен список из 64 юристов.
Джеффри Лоуренс предложил назначить человека, свободно говорившего по-немецки, специальным клерком для разъяснения обвиняемым их прав и раздачи им текста обвинения. Таким клерком стал англичанин Эйри Нив, проведший в годы войны несколько месяцев в немецких лагерях для военнопленных и бывший одним из немногих солдат, сбежавших из лагеря в замке Кольдиц.
Каждому из подсудимых полагался защитник, и в общей сложности их интересы представляли 27 адвокатов, которым помогали 54 ассистента и 67 секретарей.
До того как Нюрнберг был определен местом проведения Международного военного трибунала, будущие подсудимые находились в так называемом «лагере Ашкан» — в отеле «Палас» в коммуне Мондорф-ле-Бен в Люксембурге. Там с мая по август 1945 года содержались и регулярно подвергались допросам 86 высокопоставленных германских военнопленных, в том числе Герман Геринг и Карл Дёниц.
В период подготовки Нюрнбергского трибунала всех его подсудимых перевели в тюрьму, соединенную подземным ходом с Дворцом юстиции: они оставались там до вынесения приговора и приведения его в исполнение. Круглосуточную охрану в тюрьме несли военнослужащие роты «Дельта» 26-го полка 1-й пехотной дивизии армии США. Они же осуществляли доставку подсудимых в зал суда и обратно, охраняли их во время заседаний.
Подсудимых было 24 человека, из которых в зале присутствовали только 23. Двадцать четвертым был объявлен рейхсляйтер и начальник Партийной канцелярии НСДАП Мартин Борман. Никто не знал, где он находится. После консультаций с прокуратурой трибунал решил оставить его имя в обвинительном заключении. В тот же период по всей Германии было распространено 200 000 экземпляров уведомлений для Бормана о скором начале процесса над ним. Сообщение о суде в течение четырех недель передавалось еженедельно на радиостанциях во всех четырех оккупационных зонах. Эта информация публиковалась и в немецких газетах.
Мартин Борман (первый справа во втором ряду), Адольф Гитлер (в первом ряду второй) на одном из сборищ нацистов. 1937 год
X съезд НСДАП в Нюрнберге. Рейхсляйтеры нацистской партии в качестве зрителей шествия. Справа: Мартин Борман, Роберт Лей, Вильгельм Фрик, Ганс Франк, Франц Риттер фон Эпп, доктор Йозеф Геббельс и Вальтер Бух. 1938 год
Визит Адольфа Гитлера в Марибор. Мартин Борман, Адольф Гитлер, Отто Дитрих. 1941 год
Но Мартин Борман исчез. И что только потом нe говорили. Исчезновение Бормана стало темой для сотен книг. Например, британский разведчик Кристофер Крейтон написал книгу «Загадка Бормана», в которой утверждал, что тот при содействии британской разведки сменил внешность и умер в Парагвае в 1959 году. А вот бывший офицер нацистской разведки Рейнхард Гелен в своих мемуарах утверждал, что Борман был советским агентом и сбежал в Москву. Кто-то говорил, что Бормана после войны видели в Аргентине, а потом в Чили. А венгерский писатель Ладислас Фараго даже утверждал, что лично встречался с ним в Боливии в 1973 году.
Но на самом деле все было гораздо проще. Мартин Борман покончил с собой 2 мая 1945 года в Берлине. То есть сначала, 30 апреля, совершили самоубийство Гитлер и его жена (фюрер застрелился, а Ева Браун приняла цианид). На следующий день покончили с собой Йозеф Геббельс и его жена. 2 мая войска берлинского гарнизона во главе с генералом Гельмутом Вейдлингом безоговорочно капитулировали. Мартин Борман входил в ближний круг Гитлера и всюду сопровождал его. 16 января 1945 года вслед за Гитлером он переехал в Фюрербункер. После того как его начальник покончил с собой, Мартин Борман покинул Рейхсканцелярию и совершил самоубийство вместе с доктором Людвигом Штумпфеггером (тем самым доктором Гитлера, что в бункере выдавал желающим капсулы с ядом) на мосту близ Лертского вокзала.
В конечном итоге за военные преступления и преступления против человечества Мартин Борман был приговорен к смертной казни через повешение. Из-за недостатка доказательств гибели обвиняемого он был приговорен заочно. Но его не казнили. Он сам казнил себя. Или, как еще предполагают, он пытался выйти из советского окружения в сопровождении Штумпфеггера. Они пересекали реку Шпрее по мосту, прячась за танком «Тигр II», который был обстрелян советской артиллерией и уничтожен, в результате чего они оба были ранены. Понимая, что побег не удался, они покончили с собой. В 1972 году при ремонте дороги там были обнаружены человеческие останки. И экспертиза ДНК, проведенная в 1998 году по заказу немецкого правительства, окончательно доказала, что это были останки именно рейхсминистра по делам партии и личного секретаря Гитлера.
Останки Бормана были сожжены и развеяны над Балтийским морем 16 августа 1999 года, однако, несмотря ни на что, некоторые исследователи до сих пор отрицают официальную версию и настаивают на том, что Мартин Борман не погиб в 1945 году.
После серии задержек первая официальная сессия Международного военного трибунала прошла утром 18 октября 1945 года. В ходе короткой церемонии члены трибунала дали клятву исполнять свои обязанности «честно, беспристрастно и добросовестно», а представитель каждой из прокурорских групп выступил с небольшой речью и представил копию обвинительного заключения на своем родном языке.
Зачитали права подсудимых. А вот публикация самого обвинительного заключения была запрещена до восьми вечера, чтобы она прошла одновременно в столицах четырех стран-союзников. Была объявлена и дата начала судебного разбирательства — 20 ноября.
На скамье подсудимых оказалась почти вся фашистская верхушка, за исключением покончивших с собой Гитлера, Геббельса, Гиммлера, разбитого параличом Густава Круппа, удавившегося в тюремной камере Роберта Лея и скрывшегося Мартина Бормана. Последнего трибунал решил судить заочно. Тем не менее адвокат Бергольд попытался добиться того, чтобы рассмотрение дела о Бормане было отложено. Но эта попытка не увенчалась успехом, ходатайство было отклонено.
МАРК ЮРЬЕВИЧ РАГИНСКИЙ, участник Нюрнбергского процесса
Советская пресса тут же начала писать об этом. Нюрнбергский процесс начался 20 ноября 1945 года, и уже на следующий день газета «Правда» опубликовала репортаж с первого заседания. Материал был изложен сухим стенографическим языком, и так же потом были написаны все основные репортажи из Нюрнберга. Текст был размещен на последней странице, где потом помещались и последующие репортажи о процессе.
Корреспонденты газеты «Правда» описывали каждое слушание довольно подробно, вплоть до точных цитат и деталей. В каждом новом номере был новый репортаж, и все они носили одинаковое название: «Процесс главных немецких военных преступников в Нюрнберге». В этом был смысл: это приучало читателей искать новый материал в строго определенном месте.
В начале процесса и до нового 1946 года репортажи были очень объемными. Порой они занимали практически всю полосу. Но с весны-лета 1946 года объем текстов, да и количество материалов начали уменьшаться. И что характерно: несмотря на подробность репортажей, в них никогда не приводились слова обвиняемых. Корреспонденты практически полностью цитировали слова обвинителя, периодически приводили аргументы защиты, но никогда — прямую речь нацистских преступников.
Помимо сухих репортажей, были и статьи специальных корреспондентов «Правды» о Нюрнбергском процессе. Эти материалы были гораздо интереснее, потому что они были написаны живым эмоциональным языком. Это и неудивительно, ведь писали их такие люди, как Константин Федин, Леонид Леонов, Илья Эренбург, Всеволод Иванов, Всеволод Вишневский и Борис Полевой, а иллюстрации к ним делали Кукрыниксы и Борис Ефимов.
Когда стал доступен текст обвинительного заключения, на это отреагировала и союзническая пресса. Например, британская ежедневная газета «Daily Telegraph» признала, что сам размер документа был достаточен, чтобы перестать критиковать задержку с его публикацией.
В статье воскресной газеты «Observer» отмечалось, что «люди на улице» будут аплодировать обвинительному акту, поскольку «он создает прецедент, называя преступлением то, что, как они сами знают, является преступлением».
Лондонская «Evening Standard» обратила внимание на то, что обвинительное заключение «перечисляет преступления настолько обширные, настолько кошмарные, что на первый взгляд кажется, что их невозможно вообразить».
Много писалось о денацификации немецкого общества — особенно на первоначальном этапе, с мая 1945 года по декабрь 1945 года. Например, американская газета «The New York Times» выдала на эту тему 11 статей (из них 6 — в сентябре 1945 года).
А 20 сентября вышла статья под названием «Нацисты по-прежнему занимают ключевые посты в Рейхе», автором которой являлся Раймонд Дэниелл. В ней автор утверждал: «Несмотря на то, что территория, занимаемая американскими оккупационными войсками, находится под их полным контролем вот уже шесть месяцев, те нацисты, которые активно помогали Гитлеру мобилизовать ресурсы страны для ведения агрессивной войны, по-прежнему занимают ключевые посты в коммерции и промышленности».
Соответственно, второй по популярности в 1945 году в «The New York Times» была тема о «чистке» среди должностных лиц. В 1946 году она начала постепенно угасать, и статьи стали носить ярко выраженный персонифицированный характер, направленный на освещение обстоятельств рассмотрения дел «заметных» нацистов в зале суда. Также популярным направлением было освещение дел родственников бывших видных нацистов: писали о вдовах нацистов, представших перед Нюрнбергским трибуналом, о тесте и теще Гитлера, о сводном брате Геринга и т. п.
Реакцию на процесс в самой Германии оценить сложно.
В конце августа немецкий юрист Роберт Кемпнер, бывший в свое время главным юрисконсультом Министерства внутренних дел Пруссии и пытавшийся привлечь к ответственности Адольфа Гитлера за государственную измену, а в 1939 году переехавший в США, путешествуя по немецким городам, провел собственный опрос: из 100 немцев, с которыми он разговаривал, 79 вообще не знали ни о каком суде над бывшими нацистскими руководителями. И Кемпнер призвал Роберта Джексона попытаться привлечь больше внимания к процессу.
Журналист Дрю Миддлтон взял для газеты «The New York Times» интервью у 30 бывших граждан нацистской Германии: многие из них выразили неприязнь к «ретроспективным элементам» процесса и заявили, что Гитлер был прав в своей борьбе с «диктатом» Версальского мира. Одновременно противники нацизма и те, кто разочаровался в нем, сказали, что они ожидают наказания только некоторых, а не всех обвиняемых. Многие из опрошенных выразили опасение, что судебный процесс может вызвать антинемецкие настроения в мире.
Это, кстати, очень интересный момент. В 1945 году освободители полагали, что немцы восторженно встретят их как избавителей от Адольфа Гитлера и его режима. Но, как оказалось, немцы не видели за собой никаких грехов и нисколько не сочувствовали жертвам нацизма. Напротив, они считали себя невинно страдающими жертвами: по их мнению, весь мир объединился, чтобы уничтожить Германию!
Более того, простые немцы отказывались верить, что их соседи, знакомые и сослуживцы — военные преступники. Международный военный трибунал в Нюрнберге они воспринимали как «правосудие победителей», то есть как месть.
Что же касается новых германских радио и прессы, то они сообщали о событиях в Нюрнберге довольно подробно. Правда, при этом высказывалась и критика в отношении ведения процесса.
Имели место и попытки использовать прессу со стороны подсудимых. Например, 4 декабря 1945 года американская газета «Stars and Stripes» начала публиковать ответы обвиняемых Германа Геринга, Рудольфа Гесса и Вильгельма Кейтеля на вопросник от агентства «The Associated Press» по поводу их взглядов на ход войны и на судебный процесс. Международный военный трибунал тут же запретил подобную практику как «противоречившую беспристрастному отправлению правосудия».
А 12 декабря Р. А. Руденко выразил протест по поводу интервью, которое адвокат Геринга Отто Штамер дал газете «Neue Zeitung» (в начале декабря аналогичные интервью американским газетам дали сам Геринг и Вильгельм Кейтель). Трибунал согласился с советским прокурором и обратился к адвокатам с просьбой перестать давать интервью и выступать посредниками для своих подзащитных. Подобные публикации прекратились.
Но зато «вдруг» появилась «сенсации» — опубликование сначала отрывков, а потом и полного текста так называемого завещания Гитлера, личного и политического. В судебных кругах в Нюрнберге эти публикации вызвали недоумение и даже порицание. Например, британцы были возмущены тем, что во время Нюрнбергского процесса появилось такое прекрасное средство для пронацистской пропаганды.
Типичный пример. В газете «Main Post», выходившей в Вюрцбурге, на первой полосе в центре поставили заголовок «Гитлеровское завещание найдено». Под этим крупным заголовком шел рассказ об обстоятельствах находки документов, а затем следовал подзаголовок: «Ложь из-за гроба. Гитлер хочет снять ответственность». И под этим заголовком был помещен полностью тот абзац гитлеровского завещания, в котором он отрицал свою ответственность за развязывание войны и перелагал ее на противников и, главным образом, на евреев. Внешне как будто все было в порядке: было написано «Ложь из-за гроба». Но в реальности в Нюрнберге на суде и обвиняемые, и их защитники стали доказывать именно это же: не Германия виновна в войне, а ее противники. И Иоахим фон Риббентроп начал требовать вызова свидетелей из Англии, чтобы подтвердить миролюбие свое и Гитлера. А защита Риббентропа стала распространять среди журналистов пламенные меморандумы на эту же тему.
Кстати, и британская газета «Daily Telegraph» тоже полностью опубликовала тексты обоих завещаний. Это была единственная так поступившая лондонская газета.
А. И. Полторак, бывший секретарь советской делегации в Международном военном трибунале, работавшем в Нюрнберге, позднее в своей книге «Нюрнбергский эпилог» написал: «Всякий, кто внимательно читал в те дни реакционную западную прессу и столь же внимательно слушал на Нюрнбергском процессе все заявления защиты, не мог не заметить поразительного единства взглядов и тесного взаимодействия между адвокатами в мантиях и защитниками агрессии, подвизавшимися на газетных полосах, на страницах журналов».
А. И. Полторак приводит множество примеров. Адвокаты протестуют против привлечения к ответственности за агрессию физических лиц, и в поддержку им тотчас же выступает американский журнал «The Atlantic». Адвокаты оспаривают те или иные доказательства обвинения — и на помощь им немедленно спешит американский журнал «The Nation». «Журнал, — пишет А. И. Полторак, — идет даже гораздо дальше, заявляя, что процесс в целом бездоказателен и что „обвинительное заключение не соответствует ни принципам права вообще, ни принципам международного и уголовного права в частности“».
А. И. Полторак отмечает: «С большим удовлетворением прочитали нюрнбергские защитники и журнал „Форчун“, который в самые острые дни дискуссии о праве трибунала судить гитлеровскую клику писал: „В отношении главных преступников Московская декларация воздержалась от упоминания о суде над ними. Она лишь говорила о решении правительств“. И чтобы уж не было сомнений, о чем идет речь, журнал напоминал судьбу Наполеона, наказанного лишь ссылкой на пустынный остров, после чего кровавый завоеватель „был уже безвреден“. Мораль отсюда напрашивалась сама собой: вместо всей этой „судебной канители“ лучше бы облюбовать на земном шаре еще какой-нибудь экзотический островок и переселить туда Геринга, Гесса, Риббентропа…
Так сомкнулись в один ряд две линии защиты гитлеризма: защита официальная в лице адвокатов и защита неофициальная, широко представленная в многочисленных реакционных газетах и журналах Запада. Это были те самые органы печати, которые очень скоро открыто стали призывать к восстановлению германского милитаризма с тем, чтобы опять повернуть его против СССР».
Забегая вперед, заметим, что ситуация заметно обострилась после так называемой Фултонской речи Уинстона Черчилля, произнесенной 5 марта 1946 года. В СССР эту речь считают сигналом к началу «холодной войны».
Фултонская речь Черчилля была той искрой, от которой по всей земле загуляло пламя «холодной войны».
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Однако в момент произнесения этой речи Черчилль не был, вопреки распространенному заблуждению, премьер-министром Великобритании: после поражения консервативной партии на выборах 5 июля 1945 года он был лидером оппозиции и в США находился не с официальным визитом, а как частное лицо, на правах отдыхающего.
А. И. Полторак пишет:
«И вот настало 12 марта 1946 года. Зайдя в это утро в зал суда еще до начала судебного заседания, я обнаружил весьма любопытную картину. Скамья подсудимых напоминала встревоженный улей. Даже Геринг покинул свое обычное место: с правого края первого ряда перешел в центр. Вокруг него собрались Риббентроп, Розенберг, Дёниц, Франк, Заукель, Ширах. В другом конце совещались Шахт, Папен, Фриче, Зейсс-Инкварт, Нейрат <…> Независимо от „групповой“ принадлежности все подсудимые без исключения излучали радость. На лицах некоторых появилась даже затаенная надежда.
Что же случилось?
Оказывается, американские газеты вышли в тот день с крупными заголовками: „Объединяйтесь, чтобы остановить Россию!“ А ниже следовал текст печально знаменитого фултонского выступления Черчилля. Видный политический деятель одной из союзных держав призвал западный мир к антисоветскому объединению, с нескрываемой злобой говорил о народно-демократических государствах. На стол большой политики был брошен обветшалый козырь антикоммунизма <…> Ознакомившись с речью Черчилля, Геринг настолько осмелел, что сразу же заявил:
— Летом прошлого года я не надеялся увидеть осень, зиму и новую весну. Если я дотяну до следующей осени, я, наверное, увижу еще не одну осень, не одну зиму и не одно лето.
И, выдержав подобающую случаю паузу, с явным удовлетворением в голосе и сардонической улыбкой на лице добавил:
— Единственные союзники, которые все еще находятся в союзе, — это четыре обвинителя, да и они в союзе только против подсудимых.
Геринг потирал руки…».
19 октября 1945 года обвинительное заключение и список адвокатов были вручены обвиняемым.
Каждый нацист, оказавшийся на скамье подсудимых в Нюрнберге, получил право на адвоката. Если верить Н. С. Алексееву, автору книги «Злодеяния и возмездие: преступления против человечества», всего у обвиняемых было 27 адвокатов, которым помогали 54 ассистента-юриста и 67 секретарей.
Мало того, обвиняемым даже разрешили использовать в качестве защитников родственников. Так, например, в адвокатском аппарате работали сын Франца фон Папена и сын Иоахима фон Риббентропа. Интересный момент: обвиняемые нацисты в большинстве своем при выборе адвокатов руководствовались не их опытом. Они хотели видеть в качестве своих защитников тех, кто был им близок или, по крайней мере, знаком.
Герман Геринг выбрал Отто Штамера именно потому, что знал его. Штамер в свое время окончил университет и получил степень доктора юриспруденции. С 1945 года он даже являлся президентом коллегии адвокатов земли Шлезвиг-Гольштейн.
Выступает адвокат А. Зайдль
Одним из адвокатов Рудольфа Гесса, который в зале суда часто сидел рядом с Герингом, был Альфред Зайдль. Этот человек также получил высшее образование и докторскую степень по юриспруденции. Но он еще и служил в вермахте и даже до 1940 года состоял в НСДАП. И, кстати, Зайдль оказался более удачливым, чем Штамер. Забегая вперед, скажем, что клиента последнего приговорили к смертной казни, а вот Гесса наказали пожизненным заключением, и Альфред Зайдль, ставший в 1977–1978 гг. министром внутренних дел Баварии, пытался добиться его реабилитации.
Вторым адвокатом Гесса стал Гюнтер фон Роршейдт, а Альфред Зайдль работал еще и защитником Ганса Франка.
Карл Дёниц вообще отделался десятью годами заключения, и во многом столь мягкий приговор был заслугой его адвоката Отто Кранцбюлера. В то время Кранцбюлеру не исполнилось еще и 40 лет. Несмотря на это, он успел послужить в военно-морских силах нацистской Германии в качестве советника по правовым вопросам. Так что неудивительно, что Кранцбюлер тоже был арестован в 1945 году, но впоследствии его освободили. Гросс-адмирал Дёниц знал Кранцбюлера, а потому и попросил представлять его интересы в суде. При этом он сказал, что если ему не позволят работать с Кранцбюлером, то он будет согласен на любого британского или американского адмирала, командовавшего в годы войны подводными силами.
К Рудольфу Диксу обратилось сразу несколько обвиняемых, так как с ним были знакомы практически все. В 1930-х гг. Дикс являлся президентом Немецкой ассоциации юристов. Он был одним из столпов адвокатуры Третьего Рейха и имел огромную практику в Германии. Но когда началась Вторая мировая война, Рудольф Дикс сменил адвокатскую мантию на мундир чиновника нацистской оккупационной администрации в Словакии, а затем в Польше. В конечном итоге клиентом Дикса стал Ялмар Шахт, который в результате был полностью оправдан.
А вот Юлиус Штрайхер заявил, что у него обязательно должен быть адвокат-антисемит, поскольку он уже понял, что «несколько судей были евреями». В итоге адвокатом Штрайхера стал доктор Ганс Маркс, который, к неудовольствию своего клиента, стал представлять его как человека, одержимого антисемитизмом, и потребовал его психиатрической экспертизы.
Как уже говорилось, обвинительное заключение и список адвокатов были вручены обвиняемым 19 октября 1945 года.
Выбор адвокатов затянулся, и уже 20 октября сотрудники Международного военного трибунала Нив и Уилли были вызваны на встречу с Биддлом и Паркером: судьи были обеспокоены тем фактом, что обвиняемые, находившиеся три месяца в тюрьме, еще не определились с защитниками. По законам США, этого было бы достаточно для аннулирования процесса. В итоге Нив получил приказ вернуться в тюрьму Нюрнберга и постоянно находиться там, оказывая обвиняемым любую помощь, необходимую для выбора адвокатов.
В результате к 27 октября 1945 года 11 обвиняемых нашли себе защитников: во многом благодаря помощи Ганса Франка, который ранее состоял президентом Академии немецкого права, и советам от своих семейных юристов.
Защитником Кейтеля стал Отто Нельте, защитником Кальтенбруннера — Курт Кауфман, защитником Розенберга — Альфред Тома, защитник Фрика — Отто Панненбекер, защитником Редера — Вальтер Зимерс, защитником Заукеля — Роберт Серватиус, защитниками Йодля — Франц Экснер и Герман Ярайсс, защитником Папена — Эгон Кубушок, защитником Шпеера — Ганс Флекснер, защитником Нейрата — Отто Фрейгер фон Людингхаузен, защитниками Фриче — Гейнц Фриц и Альфред Шилф, защитником Зейсс-Инкварта — Густав Штейнбауэр.
Адвокат Фриц Заутер защищал сразу трех подсудимых — Риббентропа, Функа и Шираха.
Был адвокат и у отсутствовавшего Бормана — им стал Фридрих Бергольд (дело Бормана рассматривалось заочно). А отсутствовавшего старика Круппа защищали Теодор Клефиш и Вальтер Баллас (дело Круппа, признанного медицинской комиссией тяжело больным, в итоге было приостановлено, но с оставлением материала в общем деле). Интересно, что сначала от семьи Крупп поступила заявка на услуги британского адвоката Эндрю Кларка, но это вызвало недовольство у чиновников Министерства иностранных дел Великобритании: дипломаты были решительно настроены максимально затруднить работу юриста в случае его согласия. После того как 22 октября британская коллегия адвокатов выразила мнение, что Кларку не следует появляться в Нюрнберге, он принял решение отказать Круппу.
Видя неуверенность потенциальных защитников, опасавшихся последствий для них самих в случае участия в процессе над главарями нацистов, американский судья Фрэнсис Биддл неоднократно заявлял, что трибунал полностью доверяет немецким адвокатам и что защита руководителей Третьего Рейха никоим образом не отразится на них. После того как судья Джон Паркер призвал трибунал выразить свое мнение в форме «трибунал считает обязанностью адвокатов обеспечить защиту», немецкие адвокаты стали с бо́льшим энтузиазмом отвечать на письма подсудимых.
Советское предложение запретить бывшим членам НСДАП защищать руководителей Третьего Рейха было отклонено: в итоге получилось, что более половины адвокатов ранее состояло в рядах национал-социалистической партии. Также было отклонено предложение СССР наделить обвинение правом вето в отношении свидетелей защиты.
Стоит отметить, что мотивы адвокатов, участвовавших в процессе, заметно различались: если Отто Кранцбюлер считал своим долгом защищать германский флот в лице Карла Дёница, то, например, Рудольф Меркель не испытывал никакого желания защищать гестапо, и только настойчивость его семьи привела к тому, что Меркель согласился стать защитником «этих палачей».
Ежемесячное вознаграждение в 3500 марок (5200 марок за двух клиентов) также являлось стимулом для адвокатов, но это явно уступало в своей привлекательности американскому армейскому рациону, включавшему в себя мыло, шоколад и сигареты.
В начале ноября 1945 года генерал Дуайт Эйзенхауэр выдал трибуналу 50 000 долларов США наличными в качестве аванса на расходы.
Наладив рабочий процесс с большинством защитников, трибунал все же испытывал сложности с адвокатом СС и СД Людвигом Бабелем, регулярно делавшим необоснованные заявления. Бабель, полагавший, что действия германской армии в оккупированных странах были спровоцированы «незаконными действиями гражданских лиц», предложил трибуналу судить также и группы Сопротивления. Когда в апреле 1946 года судьи обнаружили, что адвокат собирал деньги у интернированных членов СС, против самого Бабеля было начато расследование, и вскоре он был уволен без выплаты положенного ему оклада.
Как уже говорилось, в Германии судебный процесс против нацистских преступников не принимался населением и вызывал раздражение. Иногда он именовался «правосудием победителей». Соответственно, и немецкие адвокаты вели защиту своих подопечных в указанном ключе. Они усиленно развивали концепцию обязательности повиновения и безусловного выполнения приказов. Защита настаивала на том, что действия обвиняемых в момент их совершения не являлись наказуемыми и люди просто не могли осознавать их преступность.
Понимая, что подзащитным не избежать ответственности, адвокаты приводили аргументы, ссылаясь на различные уголовно-правовые институты, исключающие уголовную ответственность. Например — на институт крайней необходимости. Защита утверждала, что невыполнение приказа могло повлечь за собой репрессии в отношении нарушившего приказ, следовательно, это ставило его в положение крайней необходимости.
Защита использовала и другие аргументы, например обосновывая в качестве смягчающего обстоятельства тот факт, что подзащитный находился в плену господствующей идеологии и был ослеплен ею. Также они постоянно педалировали мысль о том, что это был якобы не справедливый суд, а «скорая расправа» и «месть» победителей. При этом они игнорировали тот факт, что всем подсудимым более чем за месяц до начала судебного разбирательства было вручено обвинительное заключение с тем, чтобы они могли подготовиться к защите.
Многочисленные журналисты, освещавшие процесс, были размещены примерно в 10 километрах от центра Нюрнберга, в небольшом городе Штайне: их путь до Дворца юстиции занимал около 22 минут. Журналисты проживали в доме карандашного короля Иоганна Фабера, который за невероятно безвкусную обстановку прозвали «Замком ужаса».
Многие там жаловались на питание, предоставлявшееся американской армией. И это были не обычные капризы: в начале декабря 1945 года в «Замке ужаса» произошла вспышка дизентерии, от которой пострадало более 300 журналистов, проживавших в крайне стесненных условиях.
20 октября 1945 года Сталин лично одобрил список из 24 советских журналистов для отправки в Нюрнберг. Постепенно советское представительство было расширено до 45 человек.
В советский «десант» входили и маститые писатели — Всеволод Вишневский и Леонид Леонов, Константин Федин и Всеволод Иванов, Семен Кирсанов и Юрий Яновский.
Несмотря на статус, Константин Федин жил в «Замке ужаса» (по дороге, в Берлине, он попал в автоаварию и добрался до Нюрнберга только к середине января 1946 года).
Корреспондентами на процессе работали как «зубры», так и репортеры: Борис Полевой, Давид Заславский, Михаил Долгополов, Юрий Корольков, Василий Величко, Виктор Шестериков и многие другие.
Написавший о трибунале множество очерков Борис Полевой позднее вспоминал:
«Как-то в морозном коридоре я разговаривал с Всеволодом Ивановым. Он недоуменно меня спросил: „Как это все понять?..“ Я ответил: „Не знаю“. Судьям было нетрудно разобраться: состав преступления был налицо. А мы, писатели, хотели понять другое: как эти люди стали такими, способными на все то, о чем шла речь, и как могли другие люди беспрекословно выполнять их приказы? Хотели понять, но не могли».
На процессе работал фотокорреспондент Евгений Халдей. Публикации о процессе в газете «Известия» сопровождались карикатурами Бориса Ефимова. В состав советской делегации входили и трое знаменитых карикатуристов творческой группы «Кукрыниксы» — Михаил Куприянов, Порфирий Крылов и Николай Соколов.
Кстати, карикатуристы сидели в зале в 14 метрах от подсудимых, но рисовать им запрещалось. И они вынуждены были идти на такие уловки: якобы что-то записывали, а на самом деле в быстрых набросках фиксировали лица подсудимых.
Драматург, писатель, журналист Всеволод Вишневский и художники коллектива Кукрыниксы Порфирий Крылов и Михаил Куприянов (справа налево) сидят в зале суда на заседании Нюрнбергского процесса.
Место от советской литературы было зарезервировано за лауреатом трех Сталинских премий Алексеем Толстым, но он умер 23 февраля 1945 года. После его смерти самым известным публицистом был Илья Эренбург. К началу процесса он находился в Европе, откуда отправлял в «Известия» свои «Письма из Югославии». Получив предложение поехать в Нюрнберг, он тут же примчался, но к тому времени лимит пропусков в здание суда для советской стороны был уже исчерпан. И тогда публицист пригрозил: «Я сейчас же уеду. Пусть станет известно, что Эренбурга не пустили на процесс гитлеровских разбойников». И пропуск тут же нашелся.
В Нюрнберге Илья Григорьевич написал несколько очерков. В одном из них говорилось:
«Что касается личностей подсудимых, то что о них сказать? Перед нами мелкие злодеи, совершившие величайшие злодеяния. Каждый из них душевно и умственно настолько ничтожен, что, глядя на скамью подсудимых, спрашиваешь себя: неужто эти злобные и трусливые выродки обратили Европу в развалины, погубили десятки миллионов людей? Но если для созидания нужен гений, для разрушения его не требуется: убить Пушкина мог и дегенерат, сжечь книги Толстого мог и дикарь <…> Чувствуешь горячее дыхание истории. Повесят преступников: того требует совесть. Но осудят не только фашистов — осудят и фашизм. Осудят тех, кто его породил, и тех, кто хочет его воскресить, — его предтеч и его наследников. Народы слишком много пережили горя, они не сводят глаз с Нюрнберга».
В целом, в Нюрнберг приехали 315 журналистов из 31 страны, и 45 из них представляли Советский Союз.
Советских пишущих журналистов, фотографов, кинооператоров и карикатуристов разместили в отдельном здании на территории «Замка ужасов», ранее служившем местным отделением НСДАП.
Рядом с домом Фабера располагался американский бар, ставший популярным местом отдыха представителей всех стран.
Журналисты были обеспечены условиями для работы: они располагали специальным транспортом, доставлявшим их до суда, они могли слушать заседания как в самом зале, так и в специальной комнате.
В день журналисты отправляли своим агентствам до 120 тысяч слов, печатавшихся затем в виде статей и новостных заметок по всему миру. За время процесса были написаны тысячи газетных статей, сделано 25 тысяч фотографий, снято несколько десятков фильмов.
Режиссер Роман Кармен позднее рассказывал:
«Американские журналисты буквально дорвались до такого состояния, что строчили и строчили без конца. У американских корреспондентов очень интересная система письма. У нас делается так: мы уходим из зала суда, потом Вишневский, Полевой или Всеволод Иванов пишут корреспонденции. ТАСС дает подробный, почти стенографический отчет, а писатели, журналисты приходят после заседания в свою рабочую комнату и пишут. Американский корреспондент выхватывает что-то: „Защитник Геринга требует то-то и то-то… Трибунал ему в этом отказал“. Поднял листок уже на телеграфном бланке. Сразу к нему бесшумно несется курьер и несет листок на телеграф. Снова он пишет: „Тот, припертый к стене то-то и то-то…“ И так он в течение заседания дает десятки телеграмм, которые тут же ложатся на стол редактора, а потом из этого уже монтируется статья».
Илья Эренбург в зале заседаний Международного Военного Трибунала на Нюрнбергском процессе
Советские журналисты подобную погоню за «жареным» порицали. А вот американцы спокойно могли написать «утку» про то, что советский обвинитель генерал Руденко якобы пытался застрелить Германа Геринга.
Но и западная пресса не была монолитной, и политика газет, конечно же, разнилась.
Среди западных журналистов, работавших в Нюрнберге, имеет смысл выделить корреспондента «United Press International» Уолтера Кронкайта, который потом стал легендарным телеведущим вечерних новостей «СВS», бравшим интервью у президентов и имевшим колоссальный уровень доверия у американцев.
Или, например, Вилли Брандт. Он родился в Любеке, и его звали Герберт Эрнст Карл Фрам. После прихода к власти нацистов он бежал в Норвегию, и на процессе он был в пресс-пуле как норвежский журналист. Печатался он под псевдонимом «Вилли Брандт», а в 1948 году официально взял себе это имя. А в 1969 году ему суждено было стать канцлером Германии — тем самым, кто в декабре 1970 года, находясь с государственным визитом в Польше, преклонил колени перед памятником героям и жертвам Варшавского гетто.
Интересную историю, связанную с журналистами, рассказала переводчица Т. С. Ступникова:
«Один из аккредитованных на процессе корреспондентов, не помню: то ли французский, то ли английский, но уж, конечно, не советский, решив, очевидно, что он без труда сможет перехитрить даже самую бдительную охрану, приклеил на пропуск фотографию своего любимого мопса в спортивной шапочке и при галстуке. С этим пропуском корреспондент без каких-либо затруднений миновал контроль и к началу заседаний был в зале суда. Мне не известно, какое именно выиграл он на этом деле пари, однако все знакомые (и его, и мопса) уверяли, что причина тут вовсе не в недостаточной бдительности охраны. Дело в том, что этот корреспондент и его мопс, были, как это часто бывает с хозяевами и их собаками, очень похожи друг на друга — ну просто одно лицо! Поэтому не следует сомневаться в надежности американской военной охраны. Тем более что, как бы то ни было, повторить этот трюк больше никто не решился».
Нюрнбергский процесс, хотя и имел строгую юридическую форму, но деяния и ответственность главных нацистских военных преступников были настолько велики, что это не подходило для рассмотрения путем обычной юридической процедуры. Во многом это было соревнованием идей, что нашло свое отражение в активном использовании прокурорами неюридической терминологии. Выступавшие регулярно ссылались на такие понятия, как «цивилизация» и «человечество», а также делали отсылки к новому для того времени термину — к Объединенным Нациям. Более того, этот процесс приобрел всемирно-историческое значение как, по сути, первое и по сей день крупнейшее правовое действие этих самых Объединенных Наций. Единые в своем неприятии нацизма народы мира доказали, что они могут противостоять вселенскому злу, успешно верша справедливое правосудие.
Но при этом первыми в повестке дня Международного военного трибунала, собравшегося в Нюрнберге, стояли обычные технические вопросы. Например, Трибунал должен был принять решения о готовности подсудимых предстать перед судом. Так Юлиус Штрайхер, несмотря на невротическую одержимость теорией еврейского заговора, был признан юридически вменяемым (этот нацистский лидер постоянно обвинял евреев в попытке править миром и в том, что они живут за счет эксплуатации неевреев).
Прокуроры Джексон и Покровский. 1946 год
А вот с 75-летнего промышленника и финансового магната Густава Георга Круппа, на предприятиях которого в огромных масштабах производились танки, пушки и другое военное оборудование, а также широко использовался труд военнопленных и узников концлагерей, обвинения были сняты. Дело в том, что старик находился практически в коме, и американцы предложили взамен перенесшего инсульт и ставшего недееспособным Круппа-старшего добавить в обвинение имя другого члена династии Крупов — Альфрида.
Серьезной проблемой было и объединение всех дел в единое целое. Прогресс в этом вопросе был медленным: когда Дэвид Максуэлл-Файф встретился с Робертом Джексоном 21–22 сентября, американцы выбрали 1900 документов, но тщательно успели изучить только 500 из них. Только 600 документов вообще было переведено.
1 ноября 1945 года американская группа ввела ночную смену для переводчиков, а через три дня наняла 40 новых машинисток.
Прибытие других групп (включая 168 британцев) еще больше увеличило нагрузку на американские ресурсы. Советская делегация поначалу прибыла вообще без своих переводчиков. Французская делегация также заметно отставала от графика, но зато французы привезли с собой копировальный аппарат, и ситуация в целом улучшилась.
По решению Трибунала шесть экземпляров всех документов должны были храниться в Информационном центре, созданном в начале ноября для обеспечения для всех сторон доступа к доказательствам. Но при этом ресурсы обвинения начали использовать и адвокаты, что вызвало активное недовольство Роберта Джексона.
6 ноября был назначен новый генеральный секретарь Трибунала: им стал британский генерал Уильям Митчелл.
7 ноября было согласовано разделение зон ответственности каждой из групп, инициированное Дэвидом Максуэлл-Файфом, который уже стал называть еще не начавшийся процесс «бесконечной международной конференцией».
Но вот наконец 20 ноября 1945 года Международный военный трибунал в торжественной обстановке начал свое первое заседание.
Первоначально американские власти думали провести судебный процесс в оперном театре Нюрнберга, но он был сильно разрушен, и европейским коллегам удалось отговорить американцев от столь «явно плохой идеи».
В итоге остановились на Дворце юстиции (Justizpalast) на Фюртерштрассе.
На самом деле, на Фюртерштрассе находился целый комплекс зданий, а позади дворца еще находилась тюрьма. Но процесс проходил не в самом большом из них, а в примыкающем к нему справа небольшом трехэтажном здании — в Восточном корпусе. В «Зале 600» этого здания и проходили открытые заседания Нюрнбергского процесса.
Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала: «Утром следующего после нашего приезда в Нюрнберг дня мы отправились на стареньком советском автобусе к месту предстоящей работы, в мрачное, тяжеловесное здание Дворца юстиции на Фюртерштрассе. Оно вместе со связанной с ним подземным ходом тюрьмой чудом уцелело в превращенном в руины средневековом Нюрнберге. Потребовался лишь ремонт, чтобы в 1946 году в этом здании свершилось правосудие».
Надо сказать, что американская армия в 1945 году частично восстановила социальную и транспортную инфраструктуру Нюрнберга, в котором коммунальные услуги, связь, транспорт и жилье — все было местами или полностью разрушено. Армия также занималась установкой телефонов. Только в самом здании Дворца юстиции, в бывшем земельном суде Нюрнберг-Фюрт, американские военные протянули почти 200 километров телефонных проводов и установили телеграфное оборудование, позволявшее журналистам передавать по всему миру более 100 тысяч слов в день.
Полковник Роберт Джошуа Джилл руководил ремонтными работами, используя на них как армейские части, так и многочисленных военнопленных.
Еще в середине лета 1945 года здание суда представляло собой руины, которые использовались в качестве базы отдыха для американских зенитчиков.
До войны зал судебных заседаний вмещал только 200 человек — его необходимо было расширить до 500 мест. Предполагалось выделить 250 мест для журналистов и создать отдельную галерею для 130 зрителей.
В таких делах, да еще в спешке — как же без проблем…
В августе при попытке ремонта и расширения в зале провалился пол. Тем не менее, когда представители обвинения прилетели в город 17–18 августа, они увидели, что все уже практически готово.
20 ноября 1945 года, в 10 часов утра по местному (в 12 часов по московскому) времени, состоялось первое заседание Международного военного трибунала.
Адвокаты и подсудимые 4 декабря 1945 года
В своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» М. Ю. Рагинский писал:
«Зал заседаний. Он явно недостаточен для суда, привлекшего внимание всего мира. Соорудили балкон для посетителей, но и это дало немного: зал вместе с балконом вмещал всего около 400 человек. Пришлось создать бюро по распределению мест, чтобы установить тут какой-то порядок.
В зале судебных заседаний все время горел искусственный свет, настолько яркий и утомительный, что приходилось часто надевать черные очки. Наглухо были закрыты тяжелыми портьерами окна, рассеянный свет скрытых светильников тонул в темной зелени мраморной отделки стен. Сюда не доходили звуки, солнечные лучи, дыхание ветра. Во весь пол — зеленоватый, заглушавший шаги ковер. Стены зала облицованы дубовой панелью. Одна из филенок облицовки отодвигалась в сторону и открывала вход в лифт».
А вот описание переводчицы Т. С. Ступниковой:
«Зал небольшой, стены его облицованы дубовыми панелями и местами украшены темно-зеленым мрамором. На полу — заглушающий шаги ковер, окна наглухо зашторены тяжелыми портьерами, скрытые светильники освещают помещение рассеянным светом, так что зал кажется полностью изолированным от внешнего мира».
Кстати, с Татьяной Сергеевной произошла одна очень интересная история, связанная с Дворцом юстиции и переходом к тюрьме.
Однажды она задержалась на своем рабочем месте во Дворце юстиции и не заметила, что ее коллеги уже пошли к автобусу, который ждал за оградой. В результате ей пришлось самостоятельно искать дорогу к выходу. Она была недавним фронтовым разведчиком, но эта простая на первый взгляд задача оказалась ей не по плечу. Она не обнаружила никаких указателей и пошла наугад по бесконечным коридорам, переходам и лестницам. Все ее попытки найти выход из лабиринта оказались безуспешными, а кругом никого не было, чтобы спросить. Чувствуя, что заблудилась, она ускорила шаг. Мысль о том, что автобус уедет без нее и что она в чужом городе без денег и без точного адреса вряд ли доберется к ночи до своего жилища, повергла ее в уныние.
«В конце перехода была дверь без таблички, — вспоминала Ступникова, — я толкнула ее и… В тот же миг оказалась во власти двух здоровенных солдат, представителей американской военной полиции — Military Police, или сокращенно MP (эм-пи). Они, не говоря ни слова, подхватили меня под руки, куда-то повели и втолкнули в комнату с зарешеченным окном. Меня арестовали, заперли! Я в тюрьме. Эта мысль мгновенно пронизала меня и лишила дара речи. Сомнений быть не могло. Хорошо знакомые мне по Бутырской тюрьме, куда я ходила на свидание с отцом, тюремные окна во всех странах похожи друг на друга. Их главная примета — решетка. Откуда-то изнутри подползло к горлу всепоглощающее чувство страха, оно душило меня, и в голову стали приходить пугающие мысли. Что скажет американское тюремное начальство? Как объяснить ему, к тому же на доступном мне „англо-немецком“ языке, мое появление в здании тюрьмы, куда во все времена и во всем мире вход без особого разрешения строго воспрещен? Но еще страшнее казалась другая опасность, грозившая не только мне, но и моим близким в Москве, опасность, которую можно назвать одним понятным каждому советскому человеку того времени коротким словом — ГУЛАГ. Эта опасность была вполне реальной, ибо в моем случае речь шла о вполне „тайной“, не предусмотренной советскими спецслужбами встрече с иностранцами. Да к тому же еще на территории тюрьмы, в которой содержались главные нацистские преступники. Для советского следователя 40-х годов состав преступления был налицо и не требовал никаких дополнительных доказательств. Оставалось только назвать меня агентом американской или даже нацистской разведки, корни которой, несомненно, сохранились в американской зоне оккупации».
Такое развитие событий казалось ей неизбежным. Но в подобных мрачных раздумьях она провела лишь несколько минут. Внезапно дверь распахнулась, и в сопровождении американского офицера и двух уже знакомых ей «эм-пи» появился… русский переводчик Костя.
Оказалось, что коллеги заметили отсутствие переводчицы, подняли тревогу и срочно отрядили Константина на поиски пропавшей, а сами остались терпеливо ждать в автобусе. Так что эта история оказалась со счастливым концом. А переводчик Костя — это филолог Константин Валерьянович Цуринов, который вскоре стал мужем Татьяны Ступниковой.
Наконец — мы в зале, где заседает Международный военный трибунал. Первое, что бросается в глаза, — отсутствие дневного света: окна наглухо зашторены. А мне почему-то хотелось, чтобы этот зал заливали веселые, солнечные лучи и через широкие окна, нарушая суровую размеренность судебной процедуры, сюда врывались бы многообразные звуки улицы. Пусть преступники чувствуют, что жизнь вопреки их стараниям не прекратилась, что она прекрасна. Зал отделан темно-зеленым мрамором. На стенах барельефы — символы правосудия. Здесь неторопливо, тщательно, с почти патологоанатомической точностью вскрывается и изучается политика целого государства и его правительства. Судьи и все присутствующие внимательно слушают прокуроров, свидетелей, подсудимых и их защитников. Каждые 25 минут меняются стенографистки (к концу дня должна быть готова полная стенограмма судебного заседания на четырех языках). Кропотливо трудятся фотографы и кинооператоры многих стран мира. Чтобы не нарушать в зале тишину и торжественность заседаний, съемки производятся через специально проделанные в стенах застекленные отверстия.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Перед открытием заседания зал был заполнен. На скамье подсудимых сидели 20 главных немецких военных преступников. Четверо подсудимых отсутствовали.
Как уже говорилось, не было Мартина Бормана — заместителя Гитлера по руководству гитлеровской партией.
Подсудимый Роберт Лей, заведующий организационным отделом НСДАП и с 1933 года руководитель Германского трудового фронта, 25 октября повесился в тюрьме на канализационной трубе при помощи самодельной веревки, сделанной из узких полосок ткани, на которые он разорвал полотенце.
Часовой после обхода других камер заглянул в камеру Лея и увидел в углу согнувшуюся фигуру заключенного.
— Эй, доктор Лей! — крикнул он в «глазок». Ответа не последовало.
В своей предсмертной записке Роберт Лей, который незадолго до этого в разговоре с тюремным психиатром Джильбертом подавленно признавался, что ему ничего не известно о преступлениях, перечисляемых в предъявленном ему обвинении, написал, что он больше не в силах выносить чувство стыда.
И, кстати, Герман Геринг, узнав о смерти Роберта Лея, сказал: «Слава Богу! Этот бы нас только осрамил. Это хорошо, что он мертв. Я очень боялся за поведение его на суде. Лей всегда был таким рассеянным и выступал с какими-то фантастическими, напыщенными, выспренными речами. Думаю, что перед судом он устроил бы настоящий спектакль. В общем, я не очень удивлен. В нормальных условиях он спился бы до смерти».
Подсудимый Густав Георг Крупп лежал в Зальцбурге, разбитый параличом. И наконец, подсудимый Эрнст Кальтенбруннер, известный палач и один из руководителей гестапо, вдруг заболел. Однако суд объявил о своем решении разобрать дело в его отсутствие.
Обвиняемые сидели в следующем порядке: на первой скамье — Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель, Альфред Розенберг, Ганс Франк, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрейхер, Вальтер Функ и Ялмар Шахт. За ними, на второй скамье, сидели Карл Дёниц, Эрих Редер, Бальдур фон Ширах, Фриц Заукель, Альфред Йодль, Франц фон Папен, Артур Зейсс-Инкварт, Альберт Шпеер, Константин фон Нейрат и Ганс Фриче.
И. фон Риббентроп, Б. фон Ширах, В. Кейтель, Ф. Заукель на скамье подсудимых.
Никогда еще на скамье подсудимых не сидели виновники таких огромных бедствий, такого количества убийств, насилия и грабежей. Они располагались на своих местах в два ряда, всегда в одном и том же порядке. Большинство подсудимых в штатском, при галстуках, которые они получали перед тем, как следовать на процесс (в камере эту одежду отбирали, и они надевали тюремную робу). Военные сидели в военных мундирах, но без знаков различия. Геринг на процессе был в брюках галифе с лампасами и в сапогах. Он приносил с собой тюремное одеяло. Ему жестко было сидеть на скамье подсудимых.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
Рудольф Гесс пытался симулировать душевную болезнь, чтобы избежать справедливого возмездия за свои преступления.
Гесс с самого начала процесса симулировал потерю памяти, надеясь, что его признают невменяемым. В Нюрнбергскую тюрьму его привезли в состоянии, которое консилиум психиатров определил как полную амнезию (потерю памяти). Во время очных ставок Гесс не узнавал многих подсудимых, в том числе Геринга, вместе с которым он принимал участие в создании гитлеровской партии еще в двадцатые годы. Он совсем не реагировал на фильмы, где и сам фигурировал. Он демонстративно прикладывал наушники к носу или засовывал их в подмышки, сидел на скамье подсудимых апатичный, безучастный ко всему, что происходило вокруг, с бессмысленным, отсутствующим взглядом. Он не надевал наушников, не следил за ходом судебного разбирательства, читая по большей части детективные романы даже во время заседаний. Геринг как-то заметил ему, что такое поведение «нарушает серьезность процесса». Гесс и на это никак не отозвался. На все вопросы он отвечал, что ничего не помнит.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
Поблизости от подсудимых занимали места 26 немецких защитников. Места представителей обвинения находились в центре зала. Присутствовали представители печати из 31 страны, в том числе представители советской прессы.
Вошли члены Международного военного трибунала.
Председатель Джеффри Лоуренс открыл Нюрнбергский процесс краткой речью. Он сказал: «Этот Международный военный трибунал учрежден в соответствии с Лондонским соглашением от 8 августа 1945 года и Уставом трибунала, приложенным к соглашению. Целью учрежденного трибунала, как это изложено в статье 1 Устава, является скорый и справедливый суд и наказание главных военных преступников стран оси».
Обращение к суду прокурора Джексона. 20 ноября 1945 года
Также Джеффри Лоуренс подчеркнул: «Процесс, который должен теперь начаться, является единственным в своем роде в истории мировой юриспруденции, и он имеет величайшее общественное значение для миллионов людей на всем земном шаре».
Далее Джеффри Лоуренс отметил, что все подсудимые имеют защитников, большинство которых избрано самими под судимыми. Но в некоторых случаях, когда подсудимым невозможно было избрать себе защитников, трибунал сам назначил подходящих защитников, приемлемых для подсудимых.
После выступления Джеффри Лоуренса представители обвинения огласили текст обвинительного заключения, чтение которого продолжалось и на вечернем заседании.
В современной исторической и юридической литературе имя Андрея Януарьевича Вышинского ассоциируется, как правило, с громкими судебными процессами 1930-х гг., в которых он выступал главным обвинителем. Его называют «рулевым большого террора», «карающим мечом советского правосудия», «главным инквизитором вождя» и другими подобными эпитетами.
В 1935–1939 гг. он был прокурором СССР, а 31 мая 1939 года на сессии Верховного Совета СССР был утвержден заместителем председателя СНК СССР. На этом посту он курировал культуру, науку, образование и репрессивные органы. Ни один приказ наркома внутренних дел СССР, наркома юстиции СССР, прокурора СССР, ни одно постановление Пленума Верховного Суда СССР не могло быть утверждено без его распоряжения. Плюс он «разруливал» конфликты внутри репрессивных ведомств.
25 июля 1945 года А. Я. Вышинский представил В. М. Молотову записку, в которой подводились промежуточные итоги лондонских переговоров. В свою очередь, Молотов информировал Сталина о проходящих переговорах и, приведя пункты, о которых писал ему Вышинский, уточнил:
«Мы считаем, что эти крайне неопределенные формулировки дают возможность признать международным преступлением и военные мероприятия, проводимые в качестве обороны против агрессии. Как известно, в ходе последней войны наши и англо-американские войска вторглись в Германию, что, однако, ни с какой точки зрения нельзя рассматривать как международное преступление. Мы считали бы возможным принять указанные пункты лишь при условии, если бы в них было включено ясное указание на то, что речь идет о фашистской агрессии. Нашим представителям в Лондоне даны указания решительно возражать против указанных двух пунктов. Однако англичане и американцы настойчиво добиваются их сохранения, французы их в этом поддерживают».
5 сентября 1945 года советское правительство и Политбюро ЦК ВКП (б) приняли идентичные решения о подготовке Нюрнбергского процесса. Была создана специальная правительственная «Комиссия по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном военном трибунале в Нюрнберге». Ее главой стал А. Я. Вышинский, а членами — прокурор СССР К. П. Горшенин, председатель Верховного суда СССР И. Т. Голяков, нарком госбезопасности В. Н. Меркулов, а также его заместитель генерал-полковник Б. З. Кобулов.
6 сентября в состав Комиссии Вышинского был включен и глава армейской контрразведки СМЕРШ В. С. Абакумов, а 3 ноября — нарком юстиции Н. М. Рычков.
Вышинский и члены его Комиссии готовили директивы для советской делегации в Нюрнберге, подбирали обвинителей, переводчиков, связистов, шифровальщиков и других работников для отправки в Нюрнберг. Причем каждый из подлежавших отправке на процесс проходил проверку через аппарат Наркомата госбезопасности (НКГБ), после чего его кандидатура передавалась Комиссии по выездам за рубеж во главе с секретарем ЦК ВКП (б) Г. М. Маленковым.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
21 ноября 1945 года Политбюро ЦК ВКП (б) решило создать еще одну Комиссию, теперь уже непосредственно в Нюрнберге — тоже под председательством А. Я. Вышинского. Его заместителем стал К. П. Горшенин.
Однако даже эта новая Комиссия Политбюро не была последней инстанцией. Принятие ключевых решений было исключительной компетенцией Сталина. Косвенно об этом позволяет судить журнал записи лиц, посещавших его кремлевский кабинет. Например, в 1945 году А. Я. Вышинский был у товарища Сталина 60 раз. Для сравнения: маршал Г. К. Жуков в том же году встречался с верховным главнокомандующим лишь 11 раз. И беседы Сталина с Вышинским были обстоятельными: нередко они длились по два часа и более. Иногда Вышинский заходил к вождю даже дважды в сутки.
Уже 26 ноября Комиссия выдала такое решение: «По каждому документу тт. Руденко и Никитченко обязаны давать заключение о его приемлемости или неприемлемости с точки зрения интересов СССР, в случае надобности не допускать передачи и оглашения на суде нежелательных документов».
27 ноября 1945 года А. Я. Вышинский лично прибыл в Нюрнберг.
В его честь был дан обед, и на нем Вышинский предложил на русском языке тост за смертную казнь в отношении всех заключенных. Британец Дэвид Максуэлл-Файф тут же отметил, что это можно истолковать как сговор между судьями и прокурором. Роберт Джексон тоже выглядел встревоженным.
В следующий раз Роберт Джексон устроил в честь Вышинского прием и ужин в «Гранд-отеле». На другой день, в пятницу, организовала ответный пир советская сторона, на третий, в воскресенье, всех пригласили к себе англичане.
Ощущая себя представителем Сталина, Вышинский чувствовал себя хозяином положения и за столом мог позволить себе кроме остроумных и благодушных тостов — тосты нетактичные. Например, 1 декабря 1945 года на банкете в его честь, устроенном Дэвидом Максуэлл-Файфом, участником обвинения от Великобритании, он поднял бокал «за самых лучших и благородных союзников СССР — англичан и американцев». Оскорбленные французы тогда демонстративно покинули зал.
А. Г. Звягинцев в своей книге «Нюрнбергский набат» пишет:
«Невозможно представить, что это была оговорка. Вышинский не мог допустить подобных промашек. Скорее всего, будучи рупором Сталина, Вышинский в своем застольном спиче напомнил французам о недовольстве советского руководства слишком быстротечным падением Франции под натиском фашистской Германии».
По мнению А. Г. Звягинцева, «союзники хорошо знали Вышинского и были уверены, что именно он приедет в Нюрнберг в роли главного обвинителя от СССР». И Вышинский очень хотел быть главным обвинителем от СССР в Нюрнберге, и Р. А. Руденко прекрасно понимал это. Но Сталин решил по-другому. Он посчитал, что Вышинский должен руководить советской делегацией из Москвы.
Можно себе представить, как недоволен был Вышинский, ведь участие в Нюрнбергском процессе в такой роли и на глазах всего мира могло стать ярчайшей страницей в его биографии. Он полагал, что это станет апогеем его карьеры как государственного обвинителя, обеспечит ему благожелательное международное признание, нейтрализовав до некоторой степени его «известность» по политическим процессам 1930-х гг.
Плюс, и это тоже было очень важно, роль главного советского обвинителя в Нюрнберге могла укрепить его и без того весьма прочные отношения с товарищем Сталиным, который и не думал скрывать, что придает этому процессу огромное значение и будет непосредственно следить за его работой.
Но эта роль досталась другому. Естественно, это возбудило «определенную ревность» у Вышинского, который стал пристально и пристрастно следить за работой Руденко и периодически критиковать якобы слабую подготовленность обвинения к процессу и «распыленность обвинительной линии».
На любое предложение Руденко Вышинский представлял Сталину свою версию. Но тот вносил в его тексты правки, которые во многом были созвучны тому, что писал Руденко. И даже однажды, когда же помощник положил на стол Сталину изначальную версию выступления, подготовленную Руденко, вождь не преминул поставить Вышинскому на вид, что, мол, есть хороший проект документа и не надо вмешиваться в работу человека, который правильно и грамотно делает свое дело.
Само собой, это не добавило симпатий к Руденко со стороны Вышинского, который в дальнейшем, курируя работу советской делегации в Нюрнберге, внимательнейшим образом следил за всеми деталями и уж, конечно, при малейшей ошибке не преминул бы воспользоваться ей, чтобы подорвать позиции главного обвинителя.
Типичный пример. Когда американцы предложили снять обвинения со старика Густава Георга Круппа и добавить в обвинение имя другого, более молодого, члена династии Круппов, они предложили в связи с этим перенести открытие процесса на две недели. Членам советской делегации идея переноса процесса показалась заманчивой. Но уже 16 ноября на заседании Комиссии Вышинский заявил, что у главного обвинителя Р. А. Руденко нет плана проведения процесса и вообще он не готов к работе. Главный обвинитель от СССР был вызван в Москву и вынужден был сказаться больным.
А 19 ноября Вышинский направил заместителю главного обвинителя от СССР Ю. В. Покровскому предписание в случае, если большинство главных обвинителей будет против отсрочки процесса, заявить, что им не получено полномочий участвовать в процессе без главного обвинителя от СССР. Плюс ему предписывалось сказать, что он будет вынужден довести до сведения Советского правительства об отклонении предложения советского обвинения и о создавшемся в силу этого положении.
Однако это не подействовало. В последний момент Москва согласилась на участие советских обвинителей в открытии процесса, хотя и без Руденко.
В итоге Вышинский, ставший ключевым, но все же посредником между Москвой и советскими прокурорами, провел в Нюрнберге один месяц и при отъезде сказал послу Великобритании, что у него сложилось благоприятное впечатление о прогрессе в деле и что он был доволен тем, как советские судьи сотрудничают со своими коллегами.
В дальнейшем, в ходе Нюрнбергского процесса, этот человек фактически руководил советской делегацией. Он ежедневно отчитывался о ходе процесса перед Политбюро. Со своими подчиненными он вел себя уверенно, напористо и порой даже грубо.
Непосредственно в Нюрнберге под руководством Вышинского был составлен перечень вопросов, не подлежавших обсуждению. Он был рассмотрен на заседании Комиссии и одобрен ею (о самом перечне будет рассказано ниже).
А в январе 1946 года советское правительство назначило А. Я. Вышинского главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН.
Участник процесса М. Ю. Рагинский позднее вспоминал:
«Нюрнбергский процесс в целом был ярким примером сотрудничества четырех держав. Но трудностей возникало немало. В частности, сразу же по приезде в Нюрнберг надо было договориться о порядке выступлений главных обвинителей со вступительными, а затем и с заключительными речами».
Было совершенно очевидно, что Джексон хочет выступать первым. Он восемь лет работал с президентом Рузвельтом в качестве его помощника и, по моим впечатлениям, рассчитывал на то, что его активная роль на процессе, за которым с огромным вниманием следили все народы мира, создаст ему большую популярность, которая, может быть, даже позволит баллотироваться в президенты. Но нельзя было сбросить со счетов тот очевидный факт, что наша страна внесла решающий вклад в дело разгрома фашистского агрессора. И логика требовала, чтобы представитель Советского Союза выступил первым. Было принято такое решение: первым выступает все-таки представитель США, а главный обвинитель от СССР Р. А. Руденко будет завершать речи других главных обвинителей, подводить итог судебным прениям.
МАРК ЮРЬЕВИЧ РАГИНСКИЙ, участник Нюрнбергского процесса
21 ноября 1945 года американский прокурор Роберт Джексон начал оглашение версии обвинения своей речью, занявшей почти весь день и явно направленной на общемировую аудиторию. Он сказал:
Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как, если они повторятся, она погибнет. Это судебное разбирательство отражает практическое стремление четырех великих держав, поддержанных четырнадцатью другими странами, использовать международное право для того, чтобы противодействовать величайшей угрозе нашего времени — агрессивной войне.
Говоря о сидящих на скамье подсудимых немцах, Роберт Джексон заявил, что эти люди являются живыми символами расовой ненависти, террора и насилия, надменности и жестокости, символами жестокого национализма и милитаризма.
Джексон в суде. 21 ноября 1945 года.
В списке их преступлений будет все, что могло быть задумано патологической гордостью, жестокостью и жаждой власти в соответствии с принципами «фюрерства». Эти люди создали в Германии национал-социалистский деспотизм, они лишили германский народ всех тех достоинств и свобод, которые мы считаем естественными и неотъемлемыми для каждого человека. Против своих противников, включая евреев, католиков, свободных рабочих, нацисты организовали такую кампанию унижения, насилия и уничтожения, какой мир не видел с дохристианских времен. Они возбудили у немцев желание стать «высшей расой», что, конечно, подразумевает рабство для других. Они ввергли свой народ в бешеную авантюру с целью установить свое господство. Они использовали социальную энергию и ресурсы для создания военной машины, которую они считали непобедимой. Они вторглись в соседние страны для того, чтобы содействовать ведению войны «высшей расой». Они поработили миллионы людей и привезли их в Германию.
Следует отметить, что опытный юрист Роберт Джексон, возглавивший обвинение от США, составил целый сценарий процесса и оказывал большое влияние на его ход. При этом он постоянно сглаживал возникающие противоречия.
В своей вступительной речи он сказал:
Наши доказательства будут ужасающими, и вы скажете, что я лишил вас сна. Но именно эти действия заставили содрогнуться весь мир и привели к тому, что каждый цивилизованный человек выступил против нацистской Германии. Германия стала одним обширным застенком. Вопли ее жертв были слышны на весь мир и приводили в содрогание все цивилизованное человечество. Я один из тех, кто в течение этой войны выслушивал подозрительно и скептически большинство рассказов о самых ужасных зверствах. Но доказательства, представленные здесь, будут столь ошеломляющими, что я беру на себя смелость предугадать, что ни одно из сказанных мною слов не будет опровергнуто; подсудимые будут отрицать только свою личную ответственность или то, что они знали об этих преступлениях.
Также Роберт Джексон отметил, что в мире осталось всего несколько подлинно нейтральных государств. И теперь, сказал он, либо победители должны судить побежденных, либо нужно предоставить побежденным возможность самим судить себя. После Первой мировой войны все убедились в бесполезности последнего варианта. Он сказал, что по протоколам этого судебного процесса история будет завтра судить о самих победителях. А еще он подчеркнул, что в обвинительном заключении нет ни одной статьи, которая не могла бы быть подтверждена документами.
При этом Роберт Джексон заявил:
Мы хотим, чтобы все поняли, что мы не собираемся обвинять весь германский народ. Мы знаем, что нацистская партия пришла к власти не потому, что за нее голосовало большинство немецких избирателей. Мы знаем, что она пришла к власти в результате порочного союза между самыми экстремистскими нацистскими заговорщиками, самыми необузданными германскими реакционерами и самыми агрессивными германскими милитаристами.
Роберт Джексон сказал, что война, которую начала Германия, «является преступлением, совершенным против международного общества». Это была агрессивная война, которую осудили все народы. Это была война в нарушение договоров, которыми должен был охраняться всеобщий мир. Но эта война разразилась не внезапно. Она планировалась и готовилась в течение длительного периода времени с большим мастерством и вероломством.
Роберт Джексон в своей речи показал, что главным связующим механизмом в планах и действиях гитлеровской Германии была национал-социалистическая партия, в которой некоторые подсудимые состояли с момента ее создания. Эта партия с самого начала замышляла войну. Даже в самые ранние дни своего существования она открыто признавала программу авторитарного и тоталитарного режима для Германии и предвещала кампанию террора. Это было орудие заговора и насилия. Гитлеровская партия была организована для захвата власти с явным нарушением воли народа.
Далее Роберт Джексон назвал подсудимых «преступным сборищем», преуспевшим в захвате «аппарата германского правительства, ставшего с тех пор ширмой, под прикрытием которой они могли действовать, чтобы сделать реальностью захватническую войну, издавна подготавливаемую ими».
Затем Роберт Джексон говорил о «потрясающих преступлениях против человечности», о «заговоре с целью возврата территорий, потерянных в Первой мировой войне», о желании гитлеровцев овладеть плодородными землями в Центральной Европе «путем лишения собственности или истребления населения этих территорий», об их желании «завоевать фактическое господство над Европой, а возможно, и над всем миром».
Затронул Роберт Джексон и тему самоубийства подсудимого Роберта Лея:
Человек, возглавлявший борьбу против рабочего класса, ответил на наше обвинительное заключение тем, что покончил жизнь самоубийством. По-видимому, мы не нашли бы для него лучшего ответа, нежели этот.
Говорил Роберт Джексон и о преднамеренном преследовании евреев. Он заметил:
Антисемитизм проводился для того, чтобы разделить и поссорить демократические народы и ослабить их сопротивление нацистской агрессии <…> Антисемитизм также справедливо назывался «лабораторией террора». Гетто всегда служили местом, где проводились первые испытания различных методов репрессий. Еврейская собственность была первой подвергнута экспроприации, а затем аналогичные меры широко вводились в практику и направлялись уже против немцев — противников нацизма, против поляков, чехов, французов и бельгийцев. Истребление евреев дало немцам возможность набить руку <…> Из 9 600 000 евреев, проживавших в подвластной немцам Европе, по заслуживающим доверия данным, погибло 60 % <…> История не знает преступлений, направленных одновременно против такой массы людей, преступлений, произведенных с такой расчетливой жестокостью.
Далее Роберт Джексон говорил о зверствах нацистов, о концентрационных лагерях («карта Германии покрылась концентрационными лагерями, которые насчитывались десятками»), о том, что Германия стала одним обширным застенком.
Обвинитель Джексон сказал далее:
Было взято и убито огромное количество заложников, проводилась массовая, настолько дикая расправа, что уничтожались целые селения. В секретном донесении имперского министра Розенберга по оккупированным восточным областям мы читаем: «Питание, которое давалось русским, было настолько скудным, что его едва хватало, чтобы еле-еле просуществовать. Население было не уверено, проживет ли оно до завтра. Голодная смерть смотрела им в глаза» <…> Немцы организовывали, заранее планировали, упорядочивали, узаконивали грабежи.
Разоблачая попытки отдельных обвиняемых оправдать свои преступные действия ссылками на приказы, полученные сверху, Роберт Джексон подчеркнул, что устав Международного военного трибунала не признает этого оправдания и возлагает ответственность за преступления на людей, совершивших их.
А говоря об ответственности обвинителей, Роберт Джексон отметил, что задача трибунала заключается не только в том, чтобы наказать преступников, но и в том, чтобы показать всему человечеству, что в отношениях между народами, как и в отношениях между отдельными людьми, должны господствовать закон и сотрудничество. Тем самым американский обвинитель показал, что рассматривает Нюрнбергский процесс не как простое судебное разбирательство против нескольких преступников, а как важный шаг в развитии международного права, направленный на предотвращение будущих войн.
В отличие от Роберта Джексона, британский прокурор Хартли Шоукросс в своей вступительной речи утверждал, что закон, который Международный военный трибунал должен был применить, уже существовал.
Две трети своей речи он посвятил непосредственному описанию актов агрессии, полагая важным отразить преднамеренное нарушение германскими нацистами территориальной целостности и политической независимости соседних стран.
Его выступление, по мнению присутствовавших, стало одной из самых ярких речей на процессе. «Убийцы с черными сердцами, грабители и заговорщики, подобных которым не знал мир» — эти слова Хартли Шоукросса, обращенные к нацистам, запомнились многим.
Кстати, впоследствии британец говорил, что хотел бы отправить на виселицу вслед за нацистскими преступниками и тех, кто им противостоял, то есть Сталина, Черчилля и Рузвельта (правда, к тому времени ни один из них уже не был у власти). А к некоторым из обвиняемых — прежде всего к Герману Герингу — Хартли Шоукросс, по его собственным словам, испытывал чувство глубокого уважения. Уже после Нюрнбергского процесса он говорил: «Это, несомненно, преступник, но смелый человек, человек выдающихся способностей, яркая личность. Он избежал виселицы, приняв яд, и за это я снимаю перед ним шляпу». Впрочем, многим казалось, что главного британского прокурора привлекали не столько личные качества Германа Геринга, сколько его роскошный стиль жизни. Даже в работающем только на войну Третьем Рейхе он умудрялся вести жизнь римского патриция.
Британское профессиональное сообщество адвокатов посчитало выступление их коллеги успешным, однако советская делегация выразила протест, и после речи Хартли Шоукросса комиссия А. Я. Вышинского в Москве начала собирать компромат на тему предвоенного сотрудничества властей Великобритании с Гитлером.
20 декабря 1945 года трибунал объявил перерыв на рождественские каникулы. Р. А. Руденко и его помощник М. Ю. Рагинский вылетели в Москву.
Потом наступил 1946 год, и 17 января французский прокурор Франсуа де Ментон начал представлять дело о военных преступлениях и преступлениях против человечества, совершенных в Западной Европе. При этом в своем выступлении он всячески старался избегать деликатной темы французского коллаборационизма. Пытаясь также обойтись без эмоциональности, Франсуа де Ментон не был готов проводить четкое различие между национал-социалистами и простыми гражданами нацистской Германии. В своем «длинном историческом очерке» француз сделал заявление о коллективной ответственности всех немцев. Он сказал, что весь немецкий народ ответственен за военные преступления. Позднее члены французской делегации отмечали, что Франсуа де Ментон представил историю взаимоотношений Франции и Германии как «вечную борьбу между силами Добра и духами Зла».
А 8 февраля 1946 года прозвучала вступительная речь главного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе Р. А. Руденко. Как уже говорилось, он выступал последним из государственных обвинителей союзных держав.
Советский прокурор, обходя историю Германии вообще и тему пакта Молотова-Риббентропа в частности, попытался обосновать правомерность судебного преследования руководителей Третьего Рейха. Он стремился найти точки соприкосновения с другими союзниками, но в то же самое время отвергал любое сходство между национал-социалистической и сталинской диктатурами.
Р. А. Руденко сказал:
Я приступаю к своей вступительной речи, завершающей первые выступления главных обвинителей на данном процессе, с полным сознанием его величайшего исторического значения. Впервые в истории человечества правосудие сталкивается с преступлениями такого масштаба, вызвавшими такие тяжелые последствия. Впервые перед судом предстали преступники, завладевшие целым государством и самое государство сделавшие орудием своих чудовищных преступлений. Впервые, наконец, в лице подсудимых мы судим не только их самих, но и преступные учреждения и организации, ими созданные, человеконенавистнические «теории» и «идеи», ими распространяемые в целях осуществления давно задуманных преступлений против мира и человечества.
Выступает главный обвинитель от СССР Роман Андреевич Руденко
Во время выступления главный обвинитель от СССР подробно рассказал об идеологической подготовке ведения агрессивной войны Германии, организации и осуществлении захвата Чехословакии, Польши, Югославии и войны против Советского Союза. Он также указал на военные преступления гитлеровцев, на гибель мирных граждан и на отношение к советским военнопленным. В своей речи Р. А. Руденко коснулся и насильственного угона людей, использования рабского труда. Он привел данные об уничтожении десятков и сотен городов, деревень, разграблении культурных ценностей и учреждений религиозного культа.
Р. А. Руденко сказал:
Гитлеризм навязал миру войну, которая принесла свободолюбивым народам неисчислимые бедствия и безмерные страдания. Миллионы людей пали жертвами войны, которую зажгли гитлеровские разбойники, возмечтавшие о покорении свободных народов демократических стран и установлении гитлеровской тирании в Европе и во всем мире. Пришел день, когда народы мира требуют справедливого возмездия и суровой кары для гитлеровских палачей, требуют сурового наказания преступников. Все злодеяния гитлеровских главных военных преступников, всех вместе и каждого в отдельности, будут взвешены вами, господа судьи, со всей тщательностью и вниманием, как этого требует закон — Устав Международного военного трибунала, правосудие и наша совесть. Мы обвиняем подсудимых в организации, подстрекательстве, непосредственном исполнении ими самими и их агентами преступного заговорщического плана. На службу выполнения этого плана был поставлен весь механизм гитлеровского государства со всеми его учреждениями и институтами — армией, полицией, так называемыми общественными учреждениями.
Далее в своей речи Р. А. Руденко подвел четкий итог выступлений всех главных обвинителей. А закончил свою строгую по форме, яркую по содержанию и неотразимую по убедительности речь советский представитель такими словами:
Господа судьи! Я выступаю здесь как представитель Союза Советских Социалистических Республик, принявшего на себя основную тяжесть ударов фашистских захватчиков и внесшего огромный вклад в дело разгрома гитлеровской Германии и ее сателлитов.
От имени Советского Союза я предъявляю подсудимым обвинение по всем пунктам статьи 6 Устава Международного военного трибунала.
Вместе с главными обвинителями Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Франции я обвиняю подсудимых в том, что они подготовили и осуществили вероломное нападение на народы моей страны и все свободолюбивые народы.
Я обвиняю их в том, что, развязав мировую войну, в нарушение основных начал международного права и ими заключенных договоров, они превратили войну в орудие массового истребления мирных граждан, в орудие грабежа, насилий и разбоя.
Я обвиняю подсудимых в том, что, объявив себя представителями ими измышленной расы господ, они всюду, куда проникала их власть, создавали режим произвола и тирании, режим, основанный на попрании элементарных основ человечности.
Теперь, когда в результате героической борьбы Красной Армии и союзных войск гитлеровская Германия сломлена и подавлена, мы не вправе забыть о понесенных жертвах, не вправе оставить без наказания виновников и организаторов чудовищных преступлений.
Во имя священной памяти миллионов невинных жертв фашистского террора, во имя укрепления мира во всем мире, во имя безопасности народов в будущем — мы предъявляем подсудимым полный и справедливый счет. Это — счет всего человечества, счет воли и совести свободолюбивых народов. Пусть же свершится правосудие!
Чтобы не затягивать процесс, главные обвинители договорились, что число свидетелей будет сведено к минимуму.
В то же время, по настоянию Руденко было решено не строить процесс исключительно на письменных доказательствах.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
Показания таких свидетелей, как Иосиф Орбели о разрушениях в Ленинграде, протоирея Николая Ломакина о зверствах в Ленинградской области, Самуила Ройзмана и Северины Шмаглевской о чудовищных злодеяниях в концлагерях Треблинки и Освенциме произвели огромное впечатление.
Всего обвинение вызвало 33 свидетеля, защита — 61.
В частности, директор Государственного Эрмитажа академик И. А. Орбели сказал:
«На протяжении долгих месяцев шла систематическая их бомбежка и артиллерийский обстрел. В Эрмитаж попали две авиабомбы и около 30 артиллерийских снарядов, причем снаряды эти причинили значительные повреждения зданию, а авиабомбы привели к разрушению системы канализации и водопроводной сети Эрмитажа». Плюс он добавил: «Я наблюдал ряд памятников Ленинграда, которые пострадали от артиллерийского обстрела и от авиабомб, в том числе повреждения, причиненные Казанскому собору, построенному в 1814 году Воронихиным, Исаакиевскому собору, где колонны и до сих пор носят следы от повреждений — выбоины в граните».
Протоирей Н. И. Ломакин, по его собственным словам, «пережил всю блокаду города и сам умирал с голоду, и сам пережил все ужасы непрерывных налетов немецкой авиации». В своих показаниях он сообщил, что во время блокады в каждом действовавшем храме города отпевали по 100–200 умерших каждый день, а также о разрушении немцами храмов в Ленинграде и на оккупированных территориях.
Из числа немцев, вызванных прокурорами, наиболее яркими были свидетельские показания генерала Эрвина Лахузен фон Вивремонта и фельдмаршала Фридриха Паулюса.
Генерал был связан с антигитлеровскими заговорщиками, но, в отличие от большинства из них, после событий 20 июля 1944 года смог избежать ареста. В мае 1945 года он был арестован американцами и сотрудничал с американской разведкой. А фельдмаршал Паулюс — это был тот самый командующий 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом. Теперь же он стал одним из самых активных пропагандистов борьбы с нацизмом, регулярно выступал по радио, призывал солдат вермахта переходить на сторону русских.
Лахузен фон Вивремонт рассказал об уловках, с помощью которых Гитлер надеялся оправдать свое нападение на Польшу, о планах убийства французских генералов Максима Вейгана и Анри Жиро, а также о предложении спровоцировать восстание на Украине в качестве предлога для начала массового убийства евреев.
Со своей стороны, фельдмаршал Фридрих Паулюс выступил так, что на его примере можно обстоятельно проиллюстрировать весь ход Нюрнбергского процесса. Само его появление в зале судебного заседания стало для всех полной неожиданностью.
Офицеры армии США с собранными доказательствами. 1945–1946 гг.
Известный советский дипломат и журналист Э. Н. Мамедов, участвовавший в Нюрнбергском процессе, потом вспоминал:
«Когда на процессе советским обвинителем были представлены письменные показания фельдмаршала Паулюса, немецкие защитники заявили, что это фальшивка и подделка. Эту мысль поддержали и некоторые западные органы печати. Они выразили сомнение, что Паулюс, который „так бесстрашно сопротивлялся русским в Сталинграде“, мог выступить с разоблачениями в адрес своего Генштаба и военного руководства гитлеровской Германии. Тогда мне и одному товарищу было дано строго секретное поручение доставить Паулюса в Нюрнберг. Он был привезен из СССР в советскую зону оккупации в Германии <…> Я встретил его впервые на границе двух зон — советской и американской. И не буду вдаваться в детали этой операции, она подробно описана <…> Мне удалось провести Паулюса незамеченным через посты американской армии на границе двух зон и также незамеченным доставить его в Нюрнберг. В зале заседаний произошла довольно любопытная сцена. Когда защитник гитлеровских преступников еще раз поставил вопрос о том, что показания Паулюса „сфабрикованы или сделаны под давлением и под пытками в застенках НКВД“, то председательствующий лорд Лоуренс мягко спросил нашего обвинителя Романа Андреевича Руденко: Сколько дней потребовалось бы, если бы Советский Союз согласился доставить Паулюса в Нюрнберг? И я, знающий невозмутимость Руденко, встречающийся с ним чуть ли не каждый день, вдруг заметил на его лице некую сардоническую улыбку. Он встал и спокойно сказал: — Минут тридцать. Все обомлели. — Где же он? — спросил лорд Лоуренс. — Он находится в апартаментах советского обвинения здесь, в Нюрнберге, — ответил Руденко. И Паулюс дал показания».
Фельдмаршала Паулюса пришлось доставлять в Нюрнберг тайно.
Почему?
На это вопрос Э. Н. Мамедов отвечает так:
«Потому что западные спецслужбы не были заинтересованы в его появлении на процессе, да и у уцелевших нацистских руководителей была просто ярость от его появления в зале заседания суда. Они негодовали и по поводу его письменных показаний, и по поводу его выступления, упрекали Паулюса в том, что его армия капитулировала под Сталинградом, хотя я могу ошибаться, но четкий приказ о капитуляции отдал не Паулюс, а один из его заместителей <…> Но не в этом дело. Дело именно в том, что Паулюс очень аргументированно разоблачил миф о том, что Советский Союз готовился нанести упреждающий удар по Германии. А так — кто знает, что было в голове у Сталина?! Может, через несколько лет после того, как Советский Союз провел бы перевооружение своей армии, получил бы современную боевую технику, вырастил новые квалифицированные военные кадры взамен тех, что подверглись аресту и истреблению, в том числе крупных военачальников и командиров дивизий, все сложилось бы по-другому. Но это только догадки…»
Э. Н. Мамедов прибыл на процесс из советского посольства в Риме и тоже, как говорится, очень пришелся ко двору. Советские судьи и обвинители высоко ценили его как переводчика, но в то же время привлекали к поручениям и совсем иного характера, требовавшим от исполнителя определенной политической зрелости.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
На процессе Паулюс обстоятельно рассказал о разработке плана «Барбаросса», непосредственным участником которого он сам являлся. При этом он указал на Германа Геринга, Вильгельма Кейтеля и Альфреда Йодля как на ключевых участников организации нападения на СССР. Он сказал, что ему тогда ничего не было известно о каких-либо приготовлениях со стороны СССР. Он также отметил, что задачей ставилось «завоевание с целью колонизации русских территорий, эксплуатация которых и ресурсы которых должны были дать возможность завершить войну на западе с той целью, чтобы окончательно установить господство Германии в Европе».
Мне трудно забыть смятение, которое охватило после этого защиту. Обычно защитники торопились к перекрестному допросу, если он давал какие-то контршансы. Но в тот раз и адвокатов, и скамью подсудимых охватила как бы прострация.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Отметим, что после смерти Сталина Фридрих Паулюс уехал в Берлин. За месяц до этого он встречался с руководителем ГДР Вальтером Ульбрихтом и заверил того, что будет жить исключительно в Восточной Германии. Скончался Паулюс 1 февраля 1957 года, накануне 14-й годовщины уничтожения его армии под Сталинградом. Главной причиной смерти, по одним данным, стало нервно-патологическое заболевание, по другим — злокачественная опухоль. Похороны бывшего фельдмаршала были организованы за государственный счет. А его сын, Эрнст-Александр, застрелился в 1970 году по причине неизлечимой депрессии.
В своей книге А. И. Полторак, участник Нюрнбергского процесса с первого и до последнего его дня, рассказал, что защита, по существу лишенная возможности прибегнуть к сколько-нибудь оправданным методам оспаривания показаний свидетелей обвинения, избрала другой, с ее точки зрения, более надежный путь — она старалась опорочить саму личность свидетеля и таким образом бросить тень на его показания.
В частности, во время допроса свидетеля Фридриха Паулюса адвокат задал вопрос:
— Продолжает ли свидетель читать лекции в Московской академии Фрунзе?
А. И. Полторак объясняет: «Смысл вопроса ясен: как можно верить „вероотступнику“, который дошел до того, что читает лекции своим врагам». Но на эту провокацию защиты очень остроумно отреагировал английский обвинитель Дэвид Максуэлл-Файф.
— Странное дело! — заметил он. — Видимо, адвокат так и не разобрался, кто же кого победил в этой войне. Насколько можно судить, русская армия разгромила германскую армию. Так не будет ли более резонным немецким генералам слушать лекции русских генералов, а не наоборот?
В ходе выступления свидетелей были зафиксированы использование гражданских лиц в качестве «живых щитов», работа газвагенов (газовых автомобилей-душегубок) и расстрельных отрядов, убийства заложников и массовые казни, включая Бабий Яр. При этом советская прокуратура передала судьям образцы обработанной человеческой кожи и мыла, изготовленного из человеческого жира.
С трудом осознавая услышанное, судьи начали подозревать советских юристов в излишних преувеличениях: так, например, 60-летний американец Джон Паркер не мог поверить в то, что охранники расстреливали детей в концлагерях. Он полагал, что подобное просто невозможно. После просмотра 45-минутной кинохроники из лагерей он три дня лежал в постели больной.
В конце одного из заседаний, посвященных концлагерям и тому, как у матерей отбирали детей и как эти беззащитные дети потом сжигались в печах, адвокат Отто Кранцбюлер прямо спросил гросс-адмирала Карла Дёница:
— И что, никто ничего не знал об этих вещах?
Дёниц отрицательно покачал головой, а Герман Геринг обернулся, чтобы сказать Кранцбюлеру:
— Конечно, нет. Вы ведь понимаете, что даже в батальоне командир не знает ничего, что происходит на линии. Чем выше вы стоите, тем меньше знаете, что происходит внизу.
Бывший немецкий дипломат Ганс Гизевиус, после провала июльского заговора 1944 года оставшийся в Швейцарии и теперь вызванный как свидетель по делу Вильгельма Фрика, внес значительный вклад в позицию обвинения: он разрушил версию обвиняемых о невозможности протеста в Третьем Рейхе. Кроме того, Гизевиус был уверен, что Константин фон Нейрат и Франц фон Папен были полностью осведомлены о деятельности гестапо. Он также подчеркнул огромное влияние генерала Вильгельма Кейтеля на верховное командование и армию, а кроме того указал на осведомленность генерала об уничтожении евреев и зверствах, совершавшихся как солдатами СС, так и военнослужащими вермахта.
В ходе показаний Константина фон Нейрата о Чехословакии в суде прозвучал термин «геноцид», который не упоминался в зале с момента оглашения обвинительного заключения.
К сожалению, где-то к середине мая внешние наблюдатели стали отмечать скучность Нюрнбергского процесса. Он явно затягивался, и судебная тяжба виделась современникам бесконечной. К концу июля 1946 года заметно уменьшилось и освещение процесса в прессе.
Не выдерживали и сами обвиняемые. Например, Эрнст Кальтенбруннер в ходе процесса перенес кровоизлияние в мозг и после этого некоторое время передвигался исключительно в инвалидном кресле. Но ходатайство защиты о его освобождении по состоянию здоровья суд отклонил.
Обвинительная часть на Нюрнбергском процессе заняла 73 дня: она закончилась в понедельник, 4 марта 1946 года.
Что характерно, ни подсудимые, ни их адвокаты в ходе процесса не пытались отрицать сам факт совершения военных преступлений. Вместо этого они прибегли к разнообразным правовым стратегиям, которые часто были непоследовательными, а иногда и взаимоисключающими, но в конечном итоге повлияли на приговор для половины обвиняемых.
Под напором неопровержимых свидетельств, фактов, показаний вырисовывалась страшная картина, опровергнуть которую было невозможно.
Американский писатель Юджин Дэвидсон, автор книги «Суд над нацистами», пишет:
«Обвиняемые вели себя как люди, очнувшиеся от фантастического сна, в котором они играли придуманные кем-то роли; теперь они очутились в реальном мире, отвергающем нацизм, в котором убийство невинных людей всегда наказуемо, и взглянули на собственные зверства с недоверием и ужасом. Они каялись, мучились, поочередно порицали самих себя и с еще большей готовностью — людей и идеи, которым они служили <…> Коллективная вина, обычно отвергаемая, объединила миллионы немцев, несмотря на все философские и исторические обоснования того, что она вряд ли может существовать».
Во время всего процесса имя Адольфа Гитлера было упомянуто примерно 12 тысяч раз: больше, чем имена пяти основных обвиняемых — Германа Геринга, Вильгельма Кейтеля, Ялмара Шахта, Альфреда Розенберга и Фрица Заукеля вместе взятых. Особенно часто Гитлера упоминали сами подсудимые.
Все, кто присутствовал на этом историческом процессе, жалели, что на скамье подсудимых недоставало «большой тройки»: Гитлера, Геббельса, Гиммлера.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
Прокуроры и адвокаты были практически едины в том, что национал-социализм и Гитлер — это тождественные понятия. Если обвинение называло Гитлера главой заговора, то защита превратила фюрера во «всемогущего и всеведущего диктатора, чьи убеждения были непреклонны, чьи решения были неоспоримы, а харизма — неумолима». Адвокаты создали некий образ «Мефистофеля для немецкого народа», а газета «Times» отметила, что подобное стало возможным только потому, что фюрер был уже мертв. Генрих Гиммлер, отравившийся 23 мая 1945 года, и Рейнхард Гейдрих, убитый 4 июня 1942 года в Праге, стали другими «виновными призраками», которые, по версии обвиняемых, мастерски сохранили в секрете все свои планы.
Ключевым событием выступления защиты стала неудача прокурора Роберта Джексона при перекрестном допросе главного обвиняемого — Германа Геринга. Судьи позволили Герингу давать развернутые комментарии на вопросы американца, и один из основателей НСДАП с легкостью разрушил версию обвинения о едином заговоре национал-социалистов, существовавшем с 1920 года. После допроса Герман Геринг вернулся на скамью подсудимых словно «гладиатор, победивший в бою».
Кстати, тюремный психолог Густав Марк Гилберт много работал с Герингом, и он оставил о нем крайне интересные наблюдения.
Густав Марк Гилберт был офицером американской военной разведки, а в 1939 году он получил диплом психолога в Колумбийском университете. После окончания Второй мировой войны он был привлечен к работе Международного военного трибунала в Нюрнберге в качестве переводчика коменданта тюрьмы и психолога-эксперта. Потом он написал книгу «Нюрнбергский дневник», в которой на основе допросов обвиняемых попытался понять их истинное отношение к происходившему в годы войны и определить степень раскаяния в тех или иных преступлениях.
В своей книге Густав Марк Гилберт отмечал, что Геринг показанные на процессе фильмы о зверствах нацистов считал «пропагандистской фальшивкой». Он демонстративно снимал наушники, чтобы не слушать свидетельские показания. В тюрьме он пытался занять положение лидера и руководить остальными подсудимыми, интриговал на прогулках и за обедом, создавал какие-то коалиции и, в конце концов, восстановил против себя даже самых спокойных и лояльных.
Геринг, Дёниц, Функ, Ширах и Розенберг во время обеденного перерыва
Геринг, по свидетельству Густава Марка Гилберта, использовал остатки влияния, вплоть до запугивания, чтобы создать общую линию противостояния суду. Он постоянно провоцировал судей циничным «юмором висельника» и дерзкими замечаниями с места. Он впадал в гнев на заседаниях, обвиняя своих со участников в измене. При этом он хранил верность Гитлеру, утверждая, что его самоубийство — это акт силы духа и героизма.
Геринг до последнего гнул свою линию, не уступая даже в мелочах и отказываясь признавать даже самые неопровержимые факты.
А еще, как выяснилось, он принимал наркотики.
Начальник тюрьмы полковник Бертон Эндрюс потом вспоминал: «Когда Геринга доставили ко мне в Мондорф, он представлял собой моллюск с идиотической ухмылкой и чемоданом паракодеина. Я сначала принял его за торговца лекарственными средствами. Но мы его отучили от наркотиков, сделали из него человека».
К моменту вынесения приговора Геринг был абсолютно «чист». И он вдруг превратился в очень сосредоточенного человека, который начал оказывать серьезное сопротивление обвинению.
В своей книге Густав Марк Гилберт пишет: «Как нетрудно догадаться, чаще всего в беседах с бывшими нацистами звучали всякого рода отговорки, общие фразы, целью которых было самооправдание и взаимные обвинения. Именно их яростные протесты, именно их куда более критичный настрой по отношению к другим своим подельникам, нежели к себе самому, как нельзя лучше раскрывают их характеры и мотивации. Обвиняемые действительно проявили себя весьма словоохотливыми собеседниками, оказавшись в обществе психолога, единственного (за исключением лиц духовного сана) из офицеров американской армии, свободно владевшего немецким».
Их реакции, по словам доктора Гилберта, выкристаллизовались довольно скоро. Каждый из обвиняемых по его просьбе должен был снабдить текст предъявленного обвинения собственными комментариями на полях. И вот что сохранил для нас Густав Марк Гилберт, приведя это в своей книге:
— Герман Геринг: «Победитель — всегда судья, а побежденный — обвиняемый!»
— Иоахим фон Риббентроп: «Обвинение предъявлено не тем людям».
— Эрнст Кальтенбруннер: «Я не несу никакой ответственности за военные преступления, я лишь выполнял свой долг, как руководитель разведывательных органов, и отказываюсь служить здесь неким эрзацем Гиммлера».
— Альфред Розенберг: «Я отвергаю обвинение в заговоре. Антисемитизм являлся лишь необходимой оборонительной мерой».
— Ганс Франк: «Я рассматриваю данный процесс, как угодный Богу высший суд, призванный разобраться в ужасном периоде правления Адольфа Гитлера и завершить его».
— Вильгельм Фрик: «Все обвинение основано на предположении об участии в заговоре».
— Фриц Заухель: «Пропасть между идеалом социалистического общества, вынашиваемым и защищаемым мною, в прошлом моряком и рабочим, и этими ужасными событиями — концентрационными лагерями — глубоко потрясла меня».
— Альберт Шпеер: «Процесс необходим. Даже авторитарное государство не снимает ответственности с каждого в отдельности за содеянные ужасные преступления».
— Ялмар Шахт: «Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение».
— Вальтер Функ: «Никогда в жизни я ни сознательно, ни по неведению не предпринимал ничего, что давало бы основания для подобных обвинений. Если я по неведению или вследствие заблуждений и совершил деяния, перечисленные в обвинительном заключении, то следует рассматривать мою вину в ракурсе моей личной трагедии, но не как преступление».
— Франц фон Папен: «Обвинение ужаснуло меня, первое, осознанием безответственности, в результате которой Германия оказалась ввергнута в эту войну, обернувшуюся мировой катастрофой, и, второе, теми преступлениями, которые были совершены некоторыми из моих соотечественников. Последние необъяснимы с психологической точки зрения. Мне кажется, во всем виноваты годы безбожия и тоталитаризма. Именно они и превратили Гитлера в патологического лжеца».
— Константин фон Нейрат: «Я всегда был против обвинений без возможности защиты».
— Бальдур фон Ширах: «Все беды — от расовой политики».
— Артур Зейсс-Инкварт: «Хочется надеяться, что это — последний акт трагедии Второй мировой войны!»
— Юлиус Штрейхер: «Этот процесс — триумф мирового еврейства».
— Вильгельм Кейтель: «Приказ для солдата — есть всегда приказ!»
— Альфред Йодль: «Вызывает сожаление смесь справедливых обвинений и политической пропаганды».
— Карл Дёниц: «Ни один из пунктов данного обвинения ни в малейшей степени не имеет ко мне отношения. Выдумки американцев!»
— Ганс Фриче: «Это ужасное обвинение всех времен. Ужаснее может быть лишь одно: грядущее обвинение, которое предъявит нам немецкий народ за злоупотребление его идеализмом».
Записанные от руки ответы Эриха Редера и Роберта Лея здесь отсутствуют. Гросс-адмирал Редер, доставленный в нюрнбергскую камеру прямо из советского плена, отказался как от устных, так и от письменных комментариев. А эксцентричный и неуравновешенный Роберт Лей дал внятный и решительный ответ на предъявленное ему обвинение сведением счетов с жизнью.
Наиболее спорным, вызывающим дискуссии, было состояние второго человека нацистской партии Рудольфа Гесса. Позже тюремный психиатр Дуглас Келли напишет: «Меня поразила его абсолютная наивность».
В ответ на просьбу доктора Гилберта он написал на полях предъявленного ему обвинения по-английски: «I can’t remember» (Не помню).
В Нюрнберг Гесс был доставлен из Шотландии, где он находился под стражей четыре года — с момента своего непонятного перелета к британцам в мае 1941 года. Уже там он жаловался на потерю памяти, а еще на то, что его методично травили. Гесс и в Нюрнберге продолжал утверждать, что англичане давали ему «мозговой яд» для того, чтобы разрушить его память. И что он почти ничего не помнит о тех временах, когда был влиятельным государственным и политическим деятелем.
Многие специалисты склонялись к тому, что Гесс симулирует, и постановили, что он в состоянии давать показания в Нюрнберге. Во всяком случае, в своей книге Густав Марк Гилберт написал о нем так:
«Главным кандидатом для психиатрической экспертизы был Рудольф Гесс, заместитель фюрера в НСДАП, чей полет в Англию в 1941 году стал настоящей сенсацией. Незадолго до начала процесса он был доставлен из Англии в нюрнбергскую тюрьму в состоянии полнейшей амнезии. Среди его личных вещей были обнаружены маленькие заклеенные пакетики с пробами пищи, собранные им в Англии в пору обуявшей его параноидальной идеи о пищевых отравлениях. Гесс целыми днями в состоянии апатии сидел в своей камере, уставясь в одну точку, не в состоянии вспомнить ровным счетом ничего из прошедших событий, в том числе и о причинах, побудивших его совершить этот прыжок в Англию. Временами казалось, что он сознательно пытается вытеснить из своей затуманенной памяти то или иное событие прошлого, однако в целом не было сомнений в том, что его амнезия носила характер абсолютной.
Во время очной ставки с Герингом и Папеном он не узнал никого из них. Никак не реагировал Гесс и на фильм из нацистской хроники, где были кадры, участником которых был и он сам.
Со времени его неудавшейся попытки самоубийства в Англии прогулки по тюремному двору ему приходилось совершать в наручниках».
Подсудимый Гесс зачитывает трибуналу свое заявление о том, что он больше не будет симулировать невменяемость, как он делал это ранее. Нюрнбергский процесс.
Далее Густав Марк Гилберт называет реакции Рудольфа Гесса реакциями «типично истероидного типа».
За несколько дней до начала процесса Гесса обследовала комиссия американских психиатров в составе доктора Нолана Льюиса из Колумбийского университета, доктора Дональда Кэмерона из Макгильского университета и полковника Пола Шредера из Чикаго. Доктор Гилберт исполнял в этой комиссии роль переводчика и потом написал: «Большое количество заданных Гессу вопросов свидетельствовало о том, что о симуляции амнезии не может быть речи, хотя психиатры пришли к заключению, что в юридическом смысле Гесс вменяем».
А вот свидетельство М. Ю. Рагинского:
«Большинство обвиняемых пыталось создать впечатление, будто бы они ничего не решали, ни о чем не были осведомлены, ни за что не несли ответственности. Все, по их словам, решал Гитлер, все исходило от него и во всем был виновен только он.
Отрицали порой очевидные факты. Так, заместитель Йодля генерал Вальтер Варлимонт при допросе его советским следователем дал подробные показания о подготовке агрессии против Советского Союза и активном участии в разработке планов нападения Йодля и Кейтеля. Варлимонт рассказал о совещании офицеров штаба, которое Йодль провел в Рейхенхалле и во время которого сообщил, что Гитлер уже осенью 1940 года намеревался начать войну против СССР, но из-за неподготовленности в оккупированной Польше дорог, связи и аэродромов решил перенести срок нападения на весну 1941 года. В связи с этим 9 августа 1940 года был издан специальный приказ под кодовым названием „Ауфбау-Ост“. Однако Йодль на допросе категорически заявил, что об этом приказе он ничего не знает. Когда же в свою очередь Кейтеля на допросе спросили, что ему известно о совещании в Рейхенхалле, он ответил: „Мне ничего не известно об этом совещании. Я впервые о нем услышал, уже будучи в заключении“.
Так же нагло лгали Йодль и Кейтель».
Кроме того, у подсудимых нашлись возражения по поводу позиции обвинения в целом: они утверждали, что правительство нацистской Германии в годы войны вело себя так же, как и правительства союзных держав, и что бывшие руководители Третьего Рейха предстали перед судом исключительно потому, что их страна потерпела поражение в войне.
Тот же М. Ю. Рагинский рассказывает:
«Первые месяцы после поимки военные преступники жили довольно вольготно: они содержались под стражей в отелях, свободно общались не только друг с другом, но и со своими знакомыми, давали интервью, позировали фотографам. Они рассчитывали на скорое освобождение даже после того, как их перевели в Нюрнбергскую тюрьму, где с ними обращались уже как со всеми арестантами.
Особенно радужные надежды питал Дёниц, которому пообещал свое покровительство сам Уинстон Черчилль. Поэтому при допросе его 6 ноября 1945 года советским следователем он вел себя вызывающе. О планах нападения на Советский Союз он якобы не знал и, конечно, в их разработке никакого участия не принимал; весной 1941 года ему стало известно в общих чертах о существовании такого плана, но от кого, он не помнит и т. д. Словом, разыгрывал „незнайку“. А когда Дёница ознакомили с инструкцией германского верховного главнокомандования об управлении оккупированными областями и некоторыми другими приказами, обрекавшими на голод и смерть сотни тысяч советских людей, преемник Гитлера развязно заявил: „Я не желаю об этом говорить“. А ведь преступный адмирал непосредственно участвовал в блокаде Ленинграда, где голод стал наемным убийцей гитлеровцев.
Ближайший советник Гитлера Вальтер Функ притворялся при допросе простачком: „Майн кампф“ не читал; в нацистскую партию вступил „скорее с позиции политико-экономической, нежели с идеологической“. Будучи министром экономики в гитлеровском правительстве, он, оказывается, не имел никакого отношения к вопросам использования рабочей силы…
Так же вызывающе вел себя и гросс-адмирал Редер, который на допросе, в частности, утверждал, что главнокомандующий военно-морскими силами вообще будто бы не имел отношения к подготовке мероприятий по плану „Барбаросса“. Допрошенный по этому поводу Йодль уличил Редера во лжи и показал, что Редер получил приказ от 18 декабря 1940 года о подготовке мероприятий по плану „Барбаросса“ и представил свои предложения об операциях на море.
Всячески изворачивался, желая спасти свою шкуру, кровавый палач Кальтенбруннер, шеф главного имперского управления безопасности (РСХА). Когда ему предложили точно назвать должность, которую он занимал, преступник ответил: „Наименование моей должности было неправильным. Это является источником постоянных недоразумений при всех моих допросах. Меня называют шефом главного имперского управления безопасности, а это неправильно, я никогда им не был. Правильное наименование моей должности — начальник внутригерманской разведывательной службы“.
Ложь — плохой помощник. Преступники были разоблачены и наказаны».
В своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» М. Ю. Рагинский уделил большое внимание и переводчикам. О них он написал так:
«Кстати, о наших судебных переводчиках. Система синхронного перевода для них была в новинку, с микрофоном они работали впервые. Требовались огромное внимание, быстрая реакция, исключительная точность — ведь в судебном разбирательстве значение придается буквально каждому слову. Молодость помогла им вынести столь значительную нагрузку. Добрым словом хочется вспомнить Лизу Стенину, Инну Кулаковскую, Евгения Гофмана, Тамару Соловьеву, Татьяну Рузскую, Тамару Назарову, Машу Соболеву, Таню Ступникову, Нелли Топуридзе, Лену Войтову, Зою Буш, Нину Еселеву, Тамару Прут, Галину Цыганкову, Ольгу Свидовскую, Таню Гиляревскую, Сергея Дорофеева».
И в самом деле, это была очень серьезная проблема, ведь никакой теоретической базы для отбора и подготовки переводчиков тогда просто не существовало. Но всем было очевидно, что для международного суда, где было задействовано несколько иностранных языков, необходим эффективный и быстрый вид перевода. Устав Международного военного трибунала закреплял право обвиняемых на перевод всего процесса.
В качестве технического оборудования для синхронного перевода была предоставлена аппаратура компании «IBM» с системой «Hush-a-Phone». Ею был оснащен зал судебных заседаний Дворца юстиции Нюрнберга.
Однако главной проблемой оказался поиск качественных переводчиков. Ответственность за лингвистическое обеспечение несли американцы. План Госдепа предусматривал комплектацию из 6 синхронистов, 12 человек для письменного перевода и 9 стенографистов. Франция и СССР должны были представить специалистов с французским и русским языками. Великобритания и США разделили ответственность за английский и немецкий.
Что касается английского, то многие мигранты, которые уехали в Америку до и во время войны и владели иностранными языками, узнав о готовящемся процессе, сами выходили на связь и предлагали свои услуги по переводу.
Тест на знание языка проводился в Пентагоне. От кандидатов требовалось сделать перевод газетной статьи с английского на немецкий. Для проверки пригодности кандидатов также просили назвать по десять деревьев, автозапчастей и каких-то сельскохозяйственных понятий на двух языках. В результате из 69 кандидатов выбрали 10–15.
Ответственность за отбор переводчиков в Европе возложили на Альфреда Стира — сотрудника Госдепа. Он должен был собрать лингвистическую команду к ноябрю 1945 года. Будущих синхронистов в основном находили в Швейцарии (это были выпускники Женевской школы переводчиков), Бельгии, Нидерландах и других странах, где граждане свободно говорят на нескольких языках.
Переводчики в зале суда. 29 марта 1946 года
Интересен тот факт, что в группу было зачислено несколько работников Парижской телефонной станции — потому что они обладали опытом общения на нескольких языках и быстрой реакцией при переводе.
«Русскую группу» набрали в Великобритании, Франции и Германии. Специалисты из Советского Союза составляли самую малочисленную часть этой группы. Однако именно ими было внедрено профессиональное новшество — работа переводчиков-синхронистов в парах.
При синхронном переводе даже самый опытный переводчик непременно отстает от оратора. Переводя конец только что произнесенной фразы, он уже слушает и запоминает начало следующей. Если при этом в речи дается длинный перечень имен, названий, цифр, возникают дополнительные трудности. И вот здесь-то у наших переводчиков всегда приходили на выручку товарищи по смене. Они обычно записывали все цифры и названия на листе бумаги, лежавшем перед тем, кто вел перевод, и тот, дойдя до нужного места, читал эти записи, не напрягая излишне память. Это не только гарантировало от ошибок, но и обеспечивало полную связность перевода. Справедливости ради не могу не заметить, что такая форма товарищеской взаимопомощи вскоре получила распространение и среди переводчиков других делегаций.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
За месяц до начала процесса проблема квалифицированных кадров все еще стояла довольно остро, группы до конца еще не были укомплектованы. Французская и британская делегации обещали доставить своих людей к 7 или 8 ноября. Но в ходе тестирования выяснилось, что система отбора переводчиков не совсем эффективна, так как абсолютное большинство присланных кандидатов, даже хорошо знающих языки, не подходило для работы синхронистами.
На втором этапе отбора успешно прошедшие испытания кандидаты отсылались в Нюрнберг на собеседование к старшему переводчику американской делегации Рихарду Вольфгангу Зонненфельдту. Проверку проводили на чердаке Дворца юстиции, где временно установили систему для синхронного перевода.
Тест представлял собой имитацию предстоящего процесса. Специалисты должны были в кабине синхронного перевода транслировать на родной и выбранный ими иностранный языки. Кандидаты также сами изображали судей, обвинителей и адвокатов, зачитывали различные документы или импровизировали свободную речь. Кроме того, менялся темп разговора — от медленного до быстрого и наоборот.
Стоит заметить, что те, кто проводил отбор лингвистов, сами синхронному переводу не обучались. Поэтому многие критерии, очевидные сегодня, тогда вырабатывались интуитивно.
Всего протестировано было 400 человек, из них выбрали только 36. В итоге самые лучшие результаты показали кандидаты в возрасте от 35 до 45 лет, значительное время пожившие в двух странах.
Интересно, что мужские голоса считались более приятными для восприятия, чем женские.
Генеральная репетиция заседаний с участием синхронистов проходила с 5 по 19 ноября 1945 года с целью проверки работы системы и качества перевода. Основными сложностями в процессе для специалистов, как они сами потом отмечали, стали порядок слов и рамочные синтаксические конструкции в немецком языке. Проблему создавала и специальная военная и юридическая терминология. Типичный пример: в русском, французском и английском языках отсутствовали эквиваленты для воинских званий Третьего Рейха.
Советскую группу переводчиков, которую собрали в кратчайшее время, возглавил Е. А. Гофман. В своих воспоминаниях он писал, что его посадили в кабину практически на следующий день после приезда в Нюрнберг на первое заседание процесса. А еще он признавался, что в этот момент «не имел ни малейшего представления о задачах, которые ему предстояло выполнять».
А Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала:
«В ветреный холодный вечер января 1946 года мне, переводчику штаба Советской военной администрации в Германии (СВАГ), приказал явиться к себе заместитель наркома НКВД Берии — сам генерал Серов <… > Аудиенция была короткой: „Мне доложили, что вы в состоянии осуществлять синхронный перевод“. Я молчала, потому что не имела ни малейшего представления о том, что означает термин „синхронный перевод“. В то время для меня существовал только письменный и устный перевод».
Кстати, после завершения Нюрнбергского трибунала многие работавшие на нем переводчики продолжили свою деятельность в ООН. А в мировых учебных заведениях для подготовки лингвистов появилась отдельная дисциплина «синхронный перевод».
В Нюрнберге каждая делегация обеспечивала перевод на свой родной язык. Перевод на немецкий язык делали американские переводчики. В каждой из четырех открытых сверху кабин одновременно сидели переводчики с английского, немецкого и французского. На столе кабины, перед стеклом, за которым сразу же начинались скамьи подсудимых и до них, не будь стекла, можно было дотянуться рукой, стоял переносной микрофон. Им завладевал один из переводчиков, в зависимости от того, выступал ли говоривший на английском, немецком или французском языке. Случалось, что за шесть часов работы французскому переводчику ни разу не пришлось произнести ни слова. Зато, когда выступали подсудимые и их защитники, немецким переводчикам приходилось потрудиться. Часто они работали без отдыха всю смену — полтора часа, а когда кто-то выбывал по болезни, то и две и даже три смены.
Среди иностранных переводчиков преобладали американцы. В основном это были люди солидного возраста и с большим переводческим стажем. Значительная часть из них были русские эмигранты, прожившие много лет в Великобритании или США. При знакомстве они нередко представлялись: князь Васильчиков, граф Толстой…
С точки зрения перевода процесс не всегда шел ровно.
Надо сказать, что, например, Герман Геринг неплохо понимал английский язык. Альфред Розенберг, родившийся в Ревеле (Таллине), в свое время учился в Рижском политехническом институте, а потом в московском МВТУ и знал русский. Ялмар Шахт прекрасно владел английским, а Иоахим фон Риббентроп и Альберт Шпеер бегло говорили по-английски и по-французски. От случая к случаю эти люди пользовались этим, чтобы блеснуть своей образованностью или смягчить излишне жесткий, на их взгляд, перевод свидетельских показаний или документов, изобличавших бесчеловечность совершенных ими преступлений. Некоторые подсудимые даже демонстративно снимали наушники, выражая свое недовольство тем, что говорится.
Из-за этого имели место случаи, когда во время заседаний вдруг все стопорилось. Переводчики (в основном американцы, советские себе такого не позволяли) вскакивали, тоже срывали с себя наушники, отказывались переводить. Судебное заседание прекращалось.
Но были моменты и посерьезней. Однажды, например, трибунал вообще несколько дней не заседал — стенографистки объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. И их требования были частично удовлетворены.
Не все ладилось и в работе советской делегации, хотя, по традиции тех лет, об этом никогда и нигде не говорили.
Переводчиков у нас было гораздо меньше, чем у делегаций других стран. Работы же для них оказалось, пожалуй, даже больше, чем у наших партнеров по трибуналу.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
В своей книге А. И. Полторак, участник Нюрнбергского процесса с первого и до последнего его дня, рассказал такой случай.
Правильный перевод в обстановке Нюрнбергского процесса выходил далеко за рамки чисто технической задачи. Это подчас приобретало характер большой политики. И вот однажды имел место антисоветский выпад Отто Штамера, адвоката Геринга. Допрашивая одного из свидетелей, он весьма часто употреблял слово «besetzung», говоря об освобождении Польши советскими войсками в 1944 году. Слово это имеет два значения: «оккупация» и «занятие». По всему духу вопросов адвоката советский переводчик Е. А. Гофман понимал, какой смысл вкладывает тот в слово «besetzung», и потому перевел его как «оккупация». Р. А. Руденко тут же заявил протест. Западные судьи, которым их переводчики перевели это слово в его нейтральном звучании, не поняли, чего добивается главный советский обвинитель. Был объявлен перерыв. Суд удалился на совещание. Советский переводчик разъяснил суть дела. Суд возвратился в зал и объявил о своем решении: в протоколе заседания слово «оккупация» должно быть заменено словом «освобождение». Доктор Штамер возражать не посмел.
Не обходилось, впрочем, и без откровенных казусов.
А. И. Полторак пишет:
«Мне вспоминается сейчас один забавный казус. Показания давал Геринг. Переводила их очень молоденькая переводчица. Она была старательной, язык знала хорошо, и на первых порах все шло гладко. Но вот, как на грех, Геринг употребил выражение „политика троянского коня“. Как только девушка услышала об этом неведомом ей коне, лицо ее стало скучным. Потом в глазах показался ужас. Она, увы, плохо знала древнюю историю. И вдруг все сидящие в зале суда услышали беспомощное бормотание:
— Какая-то лошадь? Какая-то лошадь?..
Смятение переводчицы продолжалось один миг, но этого было более чем достаточно, чтобы нарушить всю систему синхронного перевода. Геринг не подозревал, что переводчик споткнулся о троянского коня, и продолжал свои показания. Нить мысли была утеряна. Раздалась команда начальника смены переводчиков: „Stop proceeding!“ Напротив председательского места загорелась, как обычно в таких случаях, красная лампочка[4], и обескураженную переводчицу тут же сменила другая, лучше разбирающаяся в истории».
В богатой контрастами картине Дворца юстиции особое место занимали переводчики. Теперь мы уже привыкли к тому, что во время международных встреч и конгрессов, где дискуссии ведутся на многих языках, ораторы не прерывают своих речей для перевода. Перевод осуществляется синхронно: с помощью радиоаппаратуры немцы и болгары, французы и арабы, англичане и итальянцы сразу слышат на доступных им языках любое высказывание. Но тогда, в Нюрнберге, такая система перевода была в новинку, особенно для наших советских переводчиков. С микрофоном они работали впервые, и можно себе представить, как все мы волновались, имея в виду, какое огромное значение придается в судебном разбирательстве буквально каждому слову. Однако волнения эти оказались напрасными. Наши ребята (я называю их так потому, что почти все переводчики были еще в комсомольском возрасте) не ударили в грязь лицом.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Нервозность была обычным состоянием всех людей, работавших в Нюрнберге в послевоенные месяцы. Кстати, участники процесса и в 1946 году продолжали думать, что в руинах города могут находиться вражеские снайперы, поэтому без необходимости не покидали городские здания, которые контролировались американцами.
Судьи и ведущие адвокаты были обязаны передвигаться с вооруженной охраной. Часовые спрашивали у посетителей пропуск на каждом этаже здания суда.
Котельщик в доме британского судьи Джеффри Лоуренса оказался бывшим эсэсовцем, и американские власти арестовали его вместе с женой и дочерью (но их вскоре освободили).
Слежка была всеобщей: НКВД следила за советскими делегатами, Управление стратегических служб США (OSS — Office of Strategic Services) следило за НКВД, а отдел контрразведки НКВД — за OSS.
В середине декабря 1945 года генерал Лерой Хью Ватсон, отвечавший �
Нюрнбергский приговор – это дамоклов меч, который всегда будет висеть над головами тех, кто вновь попытался бы нарушить спокойствие народов и ввергнуть человечество в новую войну.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
© С. Нечаев, текст, 2023
© Издательство АСТ, 2023
Подготовка процесса
Сегодня, когда прошло уже почти 80 лет со дня начала Нюрнбергского процесса, отчетливо видно, какую колоссальную роль он сыграл в историческом, юридическом и общественно-политическом планах.
Нюрнбергский процесс – это первый в истории международный суд. Он стал итогом Второй мировой войны, осудившим нацизм и преступления его сторонников. Он стал историческим событием прежде всего как торжество Закона перед нацистским беззаконием. Он осудил вероломную политику и расистскую идеологию нацизма, его планы уничтожения целых государств и народов, его запредельную жестокость и аморальность.
В Нюрнберге впервые был установлен принцип индивидуальной уголовной ответственности, гласящий, что «преступления против международного права совершаются людьми, а не абстрактными субъектами, и только посредством наказания физических лиц, совершивших такие преступления, может быть обеспечено соблюдение положений международного права». Но при этом осуждению была подвергнута и вся тоталитарная система нацизма в целом. Тем самым были созданы предпосылки для развития современного международного уголовного права, была воздвигнута морально-нравственная преграда для возрождения нацизма в будущем.
Нюрнбергский процесс, без всякого сомнения, стал беспрецедентным образцом международного правосудия – как по своим масштабам, так и по юридической чистоте. А его приговор стал генератором, обеспечившим строительство нового правопорядка в мире. И совершенно справедливо Нюрнбергский процесс называют «Судом истории».
Нюрнбергский трибунал родился в результате сотрудничества государств антигитлеровской коалиции. При этом понятно, что у четырех союзных держав, создавших Международный военный трибунал в Нюрнберге, был разный опыт войны. Советский Союз пережил страшную оккупацию значительной части своей территории, а число его жертв как среди военных, так и среди мирного населения «поражало воображение» (по некоторым оценкам, почти 27 миллионов человек). Великобритания, в течение года в одиночестве противостоявшая Третьему Рейху, израсходовала более половины своих капиталовложений (ее внешний долг к концу войны достиг 3 млрд фунтов стерлингов) и утратила роль мирового лидера, пропустив в первый ряд сверхдержав США и СССР. Французским представителям невозможно было не считаться с наследием режима Виши, сотрудничавшего с нацистами. Правительство США в 1940-х гг. вышло из многолетней изоляции и было готово сыграть самую активную роль в решении мировых проблем.
Соответственно, представители всех недавних союзников намеревались использовать суд, чтобы изложить свою собственную историю этой войны, придать ей «свой смысл» и сформировать послевоенное будущее. Но их общим убеждением было то, что немецкой элите требовалась «чистка», прежде чем могло начаться политическое и моральное восстановление поверженной Германии.
Финальное политическое решение о создании Международного военного трибунала было принято на Ялтинской конференции. Хотя на самом деле в Советском Союзе о создании такого трибунала заговорили еще в начале 1942 года.
Участник Нюрнбергского процесса М. Ю. Рагинский в своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» отметил, что советское правительство и его органы, как подчеркивалось в заявлении Народного комиссариата иностранных дел СССР еще от 6 января 1942 года, вели «подробный учет всех преступлений гитлеровской армии, за которые негодующий советский народ справедливо требует и добьется возмездия».
А впервые о необходимости международного суда над нацистскими преступниками было сказано в заявлении советского правительства от 14 октября 1942 года. Там было написано: «Всему человечеству уже известны имена и кровавые злодеяния главарей преступной гитлеровской клики – Гитлера, Геринга, Гесса, Геббельса, Гиммлера, Риббентропа, Розенберга и других организаторов немецких зверств из числа руководителей фашистской Германии».
Суровое и неотвратимое наказание руководителей Третьего Рейха советское правительство рассматривало как неотложный долг перед их бесчисленными жертвами.
Именно Советский Союз первым выдвинул идею создания Международного военного трибунала. В ноте НКИД от 14 октября 1942 года говорилось: «Советское правительство считает необходимым безотлагательное предание суду специального международного трибунала и наказание по всей строгости уголовного закона любого из главарей фашистской Германии, оказавшихся уже в процессе войны в руках властей государств, борющихся против гитлеровской Германии».
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
В докладе 6 ноября 1942 года на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся И. В. Сталин предупредил: «Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов».
На Западе такие высказывания не всегда воспринимались однозначно. Следует напомнить, что с мая 1941 года в плену в Великобритании находился Рудольф Гесс, ближайший соратник Гитлера, заместитель фюрера в нацистской партии. Точнее, он не попал в плен, а сам накануне нападения Германии на СССР инкогнито прилетел в Великобританию с целью вступить в переговоры с англичанами.
Понятно, что советское правительство было озабочено явным нежеланием Лондона предать суду высокопоставленного нациста. Сталин неоднократно поднимал этот вопрос в беседах и в переписке с британскими дипломатами. Это действительно выглядит невероятно: считавшийся одним из преемников Гитлера человек был размещен со всем возможным комфортом в красивом викторианском замке. Например, Альберт Шпеер, общавшийся с Гессом после войны в тюрьме Шпандау, вспоминал, как Гесс рассказывал, что у него в заключении было две комнаты с ванной, собственный сад, а для ежедневных прогулок ему даже предоставлялся автомобиль. В меню нацистского преступника были баранина, паштеты, пудинг, овощи, фрукты, он мог пользоваться винным погребом, а в свободное время для него музицировал комендант замка.
5 ноября 1942 года Сталин встретился с британским послом Арчибальдом Кларком Керром, и тот заявил о нецелесообразности предания суду международного трибунала главных нацистских преступников. Руководство Великобритании настаивало на их «коллективном расстреле» без суда и следствия, как только они будут схвачены. В Лондоне хорошо понимали, что на процессе возникнут неприятные темы: предвоенная политика «умиротворения агрессора» с подталкиванием Гитлера к войне с СССР, «Мюнхенский сговор» 1938 года и т. п.
Но Сталин остался непреклонен. Он настаивал на проведении публичного трибунала. Он был убежден на основе опыта процессов 1930-х гг. над так называемыми «врагами народа», что результат суда предрешен и что он должен носить «показательный характер».
Однако и Керр стоял на своем. 24 ноября 1942 года он поднял спорный вопрос в беседе с наркомом иностранных дел СССР В. М. Молотовым. Но и тот отнесся резко отрицательно к предложению наказать главных военных преступников не в соответствии с приговором международного трибунала, а в результате совместного политического решения.
Твердая позиция советского руководства и победы Красной Армии в Сталинградской и Курской битвах способствовали тому, что уже в октябре 1943 года на Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании западные дипломаты публично с предложением Кремля не спорили.
2 ноября 1943 года была опубликована декларация И. В. Сталина, президента США Франклина Делано Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. В ней говорилось, что после войны немцы, принимавшие участие в массовых расстрелах, казнях или истреблении населения, будут отправлены в места их преступлений и судимы народами, над которыми они совершали преступления, а главари Третьего Рейха «наказаны совместным решением правительств-союзников».
Позднее этот вопрос согласовали на уровне лидеров трех держав уже в феврале 1945 года в Ялте. Но формально трибунал, вошедший в историю как первый крупный процесс такого рода, был создан лишь во время Лондонской конференции, проходившей с 26 июня по 8 августа 1945 года.
В течение шести недель представители четырех стран решали в Лондоне сложные проблемы, связанные с созданием МВТ. По инициативе советской делегации решили готовить два документа – собственно соглашение о создании МВТ и его Устав. Предложенный Никитченко 2 июля проект соглашения был взят за основу и вошел в окончательный текст.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
Таким образом, организацию и деятельность Нюрнбергского трибунала определяли три документа: Соглашение об учреждении трибунала, подписанное в Лондоне представителями СССР, США, Англии и Франции, Устав Международного военного трибунала, являющийся частью Соглашения, и Регламент трибунала.
Что интересно, идея суда над теми, кто развязывает войны и совершает в ходе них военные преступления, была не нова. Впервые подобный процесс состоялся по окончании Первой мировой войны. 23 мая 1921 года в Лейпциге начался суд над 45 гражданами Германии, обвиняемыми в совершении военных преступлений. Но в «Лейпцигском трибунале» рассматривались дела лишь исполнителей, поскольку имена германских генералов и адмиралов, отдававших приказы, за исполнение которых и отправились под суд их подчиненные, из списка вычеркнули.
С этой точки зрения Нюрнбергский процесс, проведенный Международным военным трибуналом с 20 ноября 1945 года по 1 октября 1946 года, стал беспрецедентным. Впервые на скамье подсудимых оказались первые лица целого государства, обвиняемые в совершении военных преступлений и геноциде[1] (кстати, само это слово тоже впервые открыто прозвучало именно в Нюрнберге).
Все это и дает право называть Нюрнбергский трибунал главным судом XX столетия, который поставил фактическую точку в истории Второй мировой войны и отправил на виселицу ее главных виновников.
Международный военный трибунал не мог не быть создан, так как мировое общественное мнение никогда не примирилось бы с освобождением преступников от наказания.
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ СМИРНОВ, участник Нюрнбергского процесса
Почему именно Нюрнберг?
Самым логичным местом проведения процесса над нацистскими военными преступниками был бы Берлин, и именно на этом настаивал Советский Союз.
Советский Союз предлагал, чтобы процесс проходил в советской зоне оккупации в Берлине. Американцы настаивали на проведении процесса в Нюрнберге. В противном случае они были готовы совсем отказаться от совместных действий и отказывались финансировать подготовку и проведение процесса. А это были большие деньги.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
Однако союзники, отношения с которыми к тому времени уже начали понемногу портиться, настояли на проведении процесса в американской зоне оккупации. Формальной причиной переноса стало наличие в Нюрнберге практически не пострадавшего за годы войны Дворца юстиции, соединенного подземным ходом с тюрьмой, в которой можно было содержать обвиняемых. В Берлине таких возможностей точно не было. Еще одним аргументом стало то обстоятельство, что именно Нюрнберг в течение многих лет был цитаделью и символом фашизма, «городом партийных съездов» национал-социалистов, и проведение процесса над ними именно здесь приобретало символический характер.
Тем не менее формальной штаб-квартирой Международного военного трибунала стал все-таки Берлин. Именно здесь 18 октября 1945 года в здании Союзнического контрольного совета (Allied Control Council) состоялось первое и единственное заседание трибунала, на котором его членам было передано обвинительное заключение по делу 24 подсудимых, подписанное б октября 1945 года прокурорами четырех союзных держав. А все остальные слушания и вынесение приговора прошли в Нюрнберге.
Дворец юстиции c флагами четырех стран, сформировавших Международный трибунал. 1945 год
В своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» юрист М. Ю. Рагинский писал о Нюрнбергском процессе, в котором он лично принимал участие, следующее:
«Нюрнберг не без оснований был избран местом, где должен был осуществиться акт международного правосудия над главными нацистскими военными преступниками. Свыше 900 лет существует этот старинный баварский город, бывшая резиденция баварских королей. В течение многих столетий служил он символом захватнической политики Священной Римской империи. Его особо жаловал Фридрих Барбаросса, всю жизнь бредивший мировым господством. А кровавый маньяк и авантюрист Гитлер во всем старался подражать своему божку – Барбароссе. Фюрер тоже мечтал о завоевании всей планеты <…> В Нюрнберге гитлеровцы издали пресловутые расовые законы, названные потом «нюрнбергскими». «Мой любимый, верный город», – напыщенно восклицал Гитлер. Здесь происходили сборища нацистского отребья – «партайтаги» (партийные съезды), отрабатывалась быстрая концентрация значительных формирований вооруженных сил. В 1935 году на нюрнбергский съезд прибыли 464 специальных поезда и неисчислимое количество автомобилей, доставивших около 500 тысяч гитлеровцев и их «гостей» из других государств. В 1938 году на одном из плацeв Нюрнберга собралось 120 тысяч, на другом – так называемом Цеппелиновом поле – 140 тысяч участников сборища и 100 тысяч зрителей. В Нюрнберге придворный архитектор Гитлера, военный преступник Шпеер соорудил колоссальный асфальтированный стадион и главную трибуну для фюрера, перед которой выстраивались плотными рядами десятки тысяч штурмовиков, эсэсовцев, юнцов из «гитлерюгенда» с бесчисленными знаменами, транспарантами, факелами – «элита расы господ», готовая двинуться в поход для завоевания мира».
По словам М. Ю. Рагинского, «потому-то именно в Нюрнберге совершился суд народов над гитлеризмом, ставший как бы эпилогом Второй мировой войны в Европе. Войны, закончившейся полным военным и морально-политическим разгромом фашизма – этого концентрированного выражения варварства и преступлений против человечества».
Финальный список обвиняемых
Финальный список обвиняемых военных преступников был опубликован 29 августа 1945 года. В список вошли Герман Геринг, Иоахим фон Риббентроп, Рудольф Гесс, Эрнст Кальтенбруннер, Альфред Розенберг, Ганс Франк, Мартин Борман (заочно), Вильгельм Фрик, Роберт Лей, Фриц Заукель, Альберт Шпеер, Вальтер Функ, Ялмар Шахт, Франц фон Папен, Густав Георг Крупп, Константин фон Нейрат, Бальдур фон Ширах, Артур Зейсс-Инкварт, Юлиус Штрейхер, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Эрих Редер, Карл Дёниц и Ганс Фриче.
Именно эти 24 человека должны были предстать перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге. Именно они входили в высшее руководство фашистской Германии.
Суду предавались:
1. Герман Геринг – рейхсмаршал, главнокомандующий военно-воздушными силами гитлеровской Германии, ближайший помощник Гитлера с 1922 года, организатор и руководитель штурмовых отрядов (СА), один из организаторов поджога Рейхстага и захвата власти нацистами.
2. Рудольф Гесс – заместитель Гитлера по руководству нацистской партией, министр без портфеля и член тайного совета.
3. Иоахим фон Риббентроп – уполномоченный фашистской партии по вопросам внешней политики, затем посол в Англии и министр иностранных дел.
4. Роберт Лей – один из видных руководителей фашистской партии, главарь так называемого «Трудового фронта».
5. Вильгельм Кейтель – фельдмаршал, начальник штаба вооруженных сил Германии (ОКВ).
6. Эрнст Кальтенбруннер – обергруппенфюрер СС, начальник главного имперского управления безопасности (РСХА) и начальник полиции безопасности, ближайший помощник Гиммлера.
7. Альфред Розенберг – заместитель Гитлера по вопросам «духовной и идеологической» подготовки членов фашистской партии, имперский министр по делам оккупированных восточных территорий.
8. Ганс Франк – рейхслейтер фашистcкой партии по правовым вопросам и президент Германской академии права, затем имперский министр юстиции, генерал-губернатор Польши.
Подсудимые: Г. Геринг, Р. Гесс, И. фон Риббентроп, В. Кейтель, К. Дёниц, Э. Редер, Б. фон Ширах, Ф. Заукель.
9. Вильгельм Фрик – имперский министр внутренних дел, протектор Богемии и Моравии.
10. Юлиус Штрейхер – один из организаторов фашистcкой партии, «идеолог» антисемитизма, издатель ежедневной антисемитской газеты «Der Stürmer» («Штурмовик»).
11. Ялмар Шахт – основной советник Гитлера по вопросам экономики и финансов.
12. Вальтер Функ – заместитель имперского министра пропаганды, затем имперский министр экономики, президент Рейхсбанка и генеральный уполномоченный по военной экономике, член совета министров по обороне империи и член центрального комитета по планированию.
13. Густав Георг Крупп – крупнейший промышленный магнат, директор и совладелец заводов Круппа, организатор перевооружения германской армии.
14. Карл Дёниц – гросс-адмирал, командующий подводным флотом, затем главнокомандующий военно-морскими силами Германии и преемник Гитлера на посту главы государства.
15. Эрих Редер – гросс-адмирал, главнокомандующий военно-морскими силами Германии, затем адмирал-инспектор военно-морского флота.
16. Бальдур фон Ширах – организатор и руководитель гитлеровской молодежной организации «Гитлерюгенд», гауляйтер Вены.
17. Фриц Заукель – обергруппенфюрер СС, генеральный уполномоченный по использованию рабочий силы.
18. Альфред Йодль – генерал-полковник, начальник штаба оперативного руководства верховного командования вооруженных сил Германии.
19. Франц фон Папен – крупнейший международный шпион и диверсант, один из организаторов захвата власти гитлеровцами, был посланником в Вене и послом в Турции.
20. Артур Зейсс-Инкварт – видный руководитель фашистской партии, имперский наместник Австрии, заместитель генерал-губернатора Польши, имперский уполномоченный по делам оккупированных Нидерландов.
21. Альберт Шпеер – близкий друг Гитлера, имперский министр вооружений и боеприпасов.
22. Константин фон Нейрат – имперский министр без портфеля, председатель тайного совета министров и член имперского совета обороны, протектор Богемии и Моравии.
23. Ганс Фриче – ближайший сотрудник Геббельса, начальник отдела внутренней прессы министерства пропаганды, затем руководитель отдела радиовещания.
24. Мартин Борман – глава партийной канцелярии, секретарь и ближайший советник Гитлера.
Итак, на скамье подсудимых в Нюрнберге уместилось целое правительство. По своим масштабам это был самый большой судебный процесс во всей истории человечества. В него надлежало включить события целых десятилетий, жизнь целого континента. Впервые закон настиг людей, которые, приобретя огромную власть, использовали ее самым преступным образом во вред человечеству.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала:
«На скамье подсудимых за деревянным барьером сидели самые обыкновенные люди, на которых при встрече на улице вряд ли обратишь внимание. Исключение составляли, пожалуй, два человека, внешний вид которых вызывал резкую неприязнь, более того – какое- то внутреннее отвращение. Я имею в виду обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера и идеолога антисемитизма Юлиуса Штрейхера.
Уверена, что, если бы к вам в комнату неожиданно вошел ближайший помощник Гиммлера Кальтенбруннер, вы бы содрогнулись. Его удлиненный череп с тяжелым подбородком, обтянутый темной кожей со шрамами, которые были получены в молодости на студенческих дуэлях, и холодный ненавидящий взгляд выдавали в нем беспощадного палача.
Организатор еврейских погромов в Баварии Штрейхер выглядел совсем иначе: маленький старичок с редкими кустиками седых волос на плешивой головенке. Казалось, он не мог своим видом вызывать резко отрицательных эмоций, но его гадливо искривленный рот и какой-то липкий взгляд маленьких бегающих глаз вызывали особое отвращение. Не меньшее отвращение возбуждали и статьи, печатавшиеся в издаваемой Штрейхером бульварной газетенке «Der Sturmer» («Штурмовик»), в которых с нескрываемым удовольствием смаковались главным образом сексуальные измышления редактора и его антисемитской команды».
Состав трибунала
В начале сентября 1945 года прокурор Роберт Джексон, назначенный президентом Гарри Трумэном представителем США на будущем процессе, отправился на родину, чтобы ускорить принятие решения о назначении в трибунал американских судей. Главным судьей от США был выбран бывший генеральный прокурор Фрэнсис Биддл, ушедший в отставку 26 июня 1945 года по требованию президента. Заместителем Биддла, в тот момент считавшегося «дублером» без права голоса, стал судья из Северной Каролины Джон Паркер, недобравший в 1930 году одного голоса в Сенате при номинации в Верховный суд США.
Парижанин Робер Фалько стал заместителем главного французского судьи, профессора уголовного права Анри Доннедьё де Вабра, бывшего еще и директором Парижского института криминологии.
Строго говоря, Международный военный трибунал должен был состоять из четверых членов, как предусматривал Устав. По одному человеку от каждой ведущей державы Антигитлеровской коалиции. Плюс у каждого – по заместителю.
Председателем трибунала на единственном заседании в Берлине был выбран англичанин Джеффри Лоуренс. Он же прибыл и в Нюрнберг.
Судья Дж. Лоуренс на заседании Нюрнбергского суда.
Главным судьей от СССР стал генерал-майор юстиции Иона Тимофеевич Никитченко, так же как и Джексон, участвовавший в организации Международного военного трибунала. Его заместителем был назначен полковник юстиции Александр Федорович Волчков, в течение многих лет служивший в органах прокуратуры.
В конце августа лорд-канцлер Великобритании обратился с просьбой поехать в Нюрнберг к судье Высокого суда Англии и Уэльса Уильяму Норману Биркетту. Биркетт воспринял просьбу как назначение на пост главного судьи, но он стал только заместителем. Основным британским судьей был Джеффри Лоуренс.
Отдельным списком шли главные обвинители – тоже по одному человеку от СССР, США, Великобритании и Франции. Заместителей у каждого из них, как правило, было двое, хотя советская сторона сумела ввести в трибунал еще четверых помощников заместителя главного обвинителя.
Британские судьи Биркетт и Лоуренс (в центре).
Советские судьи Александр Волчков и Иона Никитченко.
Главным обвинителем от Советского Союза стал действующий прокурор Украинской ССР генерал-лейтенант юстиции Роман Андреевич Руденко – будущий Генеральный прокурор СССР. Его заместителем назначили полковника юстиции Юрия Владимировича Покровского. В группе главного обвинителя от СССР работали и четверо помощников: государственный советник юстиции 3-го класса[2] Николай Дмитриевич Зоря, государственный советник юстиции 2-го класса Марк Юрьевич Рагинский, юрист, будущий председатель Верховного суда СССР Лев Николаевич Смирнов и государственный советник юстиции 2-го класса, уже знаменитый к тому времени писатель Лев Романович Шейнин.
Полковник в отставке И. Д. Гофман, бывший в Нюрнберге личным охранником советского обвинителя Р. А. Руденко, потом рассказывал:
«Открою тайну: у Романа Андреевича в личной охране нас было двое. И оба – в звании сержанта. Только я был настоящим сержантом, а напарник – капитаном «компетентных органов». Нюрнберг находился в американской зоне оккупации, и американцы разрешали приехать на процесс определенному количеству офицеров. Поэтому часть «нужных товарищей» из числа офицерского состава были обмундированы в солдатскую форму с соответствующими документами».
Постоянная забота о безопасности Романа Андреевича было главным в нашей службе. Все остальное было несущественным. О том, что мой напарник капитан, я узнал после процесса, когда мы выехали из американской зоны оккупации. На одном из привалов он вышел из машины в офицерской форме и погонах капитана. Пожал мне руку, поблагодарил за совместную службу. Я так, к сожалению, и не узнал его имени и фамилии (убежден, что он работал не под своей). Скажу лишь, что это был порядочный и обязательный человек, ко мне относился, как к младшему брату. Не раз и не два, когда создавалась нештатная ситуация, он оказывал мне помощь.
ИОСИФ ДАВЫДОВИЧ ГОФМАН, бывший охранник прокурора Р. А. Руденко
В целом советская делегация, включая вспомогательный персонал, составляла более ста человек. Была установлена прямая телефонная связь с Москвой, и В. М. Молотову каждый день докладывали о ходе процесса.
Сталину были чужды <…> сомнения. Он имел богатый опыт организации «показательных процессов» в своей стране, знал, как не допускать обсуждения щекотливых вопросов, затыкать рот подсудимым, как добиваться нужных свидетельских показаний. В то же время Кремль не мог не считаться с советским общественным мнением, которое не удовлетворилось бы простым расстрелом гитлеровских главарей, поскольку военную победу необходимо было довершить политическим разгромом фашизма в открытом судебном процессе.
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк
Разумеется, на процессе незримо присутствовали и советские спецслужбы. Именно им был поручен сбор доказательств обвинения и подбор свидетелей. Работники СМЕРШа, переодетые красноармейцами, не только обеспечивали охрану советской делегации, но и следили за каждым шагом советских представителей, внося нервозность в их работу.
Времена были непростые, и такой подход позволял сталинскому Политбюро непосредственно влиять на решения Нюрнбергского трибунала и защищать позицию Советского Союза. Однако на практике связанные с этим неизбежные проволочки приводили к тому, что советские представители вообще не участвовали в дискуссиях судей и прокуроров, не получив четко сформулированной позиции Москвы. Когда же такая позиция появлялась, три другие стороны часто уже успевали прийти к компромиссному решению, и советские аргументы отбрасывались.
Французским коллегой Р. А. Руденко стал бывший министр юстиции во Временном правительстве Франции в Алжире Франсуа де Ментон. Член Верховного суда США Роберт Джексон, активно участвовавший в создании трибунала, стал ответственным за обвинение со стороны США. А с британской стороны главным обвинителем стал Хартли Шоукросс. Впрочем, Шоукросс участвовал в процессе без энтузиазма, и на большинстве заседаний трибунала Великобританию представлял его заместитель Дэвид Максуэлл-Файф. Сам же Шоукросс появился в Нюрнберге лишь два раза, в том числе для прочтения обвинительного заключения.
Это был очень странный человек, и его карьера складывалась непросто. Получив высший балл среди 250 кандидатов на право занятия адвокатской практикой, он тем не менее был вынужден начинать с самых низов: ему доставались дела, от которых отказывались его более именитые коллеги. Известно, например, что он начал свою практику с процесса по делу о говорящем попугае. Клиент Шоукросса продал своего попугая, а покупатель потребовал расторгнуть сделку, поскольку попугай отказывался говорить. Шоу кроссу удалось заставить попугая «выступить» перед судом. И этот опыт пошел Шоукроссу на пользу: впоследствии он не раз вытаскивал из обвиняемых и свидетелей нужные ему показания.
К началу Второй мировой войны он уже получил известность. Воспользовавшись профессиональными навыками, Хартли Шоукросс сделал все, чтобы не пойти в армию. Сославшись на травму позвоночника, он остался в тылу, где по мере сил помогал стране бороться с фашизмом, попутно знакомясь с влиятельными политиками из лейбористской партии. Когда после победы над Германией в 1945 году лейбористы пришли к власти, Шоукросс был назначен генпрокурором, а затем командирован на Нюрнбергский процесс в качестве главного обвинителя от Великобритании.
Фактически же английскую делегацию возглавлял заместитель главного обвинителя сэр Дэвид Максуэлл-Файф, предшественник Шоукросса на посту генерального прокурора. Дело в том, что состав английской делегации формировался еще консервативным правительством Черчилля, и именно Файф был назначен тогда главным обвинителем на Нюрнбергском процессе. Но поскольку еще до начала процесса консервативное правительство уступило место правительству лейбористскому, Файф соответственно уступил свое место Шоукроссу, согласившись остаться его заместителем.
АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса
Кто будет председателем?
Как утверждает М. Ю. Рагинский, «все главные обвинители были равноправны и самостоятельны, свою работу они строили на принципах делового сотрудничества. Перед трибуналом главные обвинители должны были выступать согласованно». Однако к октябрю 1945 года множество технических вопросов, связанных с предстоящим процессом, еще оставалось неразрешенными.
Многие члены трибунала впервые встретились в Берлине, где официально получили обвинительное заключение, ранее являвшееся секретным, и объявили дату начала судебного разбирательства.
Судья Фрэнсис Биддл прибыл на eвропейский континент на лайнере «Куин Элизабет». Американцы присоединились к нему в Берлине 8 октября: они потеряли день в Париже, куда их перевезли по ошибке. Британские судьи и их сотрудники разместились в доме, реквизированном для британцев в Союзническом контрольном совете[3].
После того, как 9 октября прибыли советские представители, весь Международный военный трибунал получил возможность проводить ежедневные встречи в здании Союзнического контрольного совета. Почти каждый вечер судьи устраивали совместные ужины, пытаясь наладить неформальные отношения.
Но самым деликатным вопросом был, конечно же, вопрос о председательстве в трибунале. В те времена в международных судах была распространена практика ротации председателя. Отсутствие преемственности при таком подходе – наряду с нежеланием британцев и американцев видеть советского представителя в кресле председателя – стало причиной выбора постоянного главы трибунала. Британский МИД стремился увидеть судью Джеффри Лоуренса в роли главы Международного военного трибунала. Фрэнсис Биддл, также желавший занять этот пост, понимал, что, поскольку американец Джексон уже принял ведущее участие в судебном преследовании, председательство еще одного американца выглядело бы странно. Поэтому Биддл подошел к Джеффри Лоуренсу за кулисами заседания и тактично предложил ему занять пост, уговорив затем и француза Анри Доннедьё де Вабра.
13 октября генерал-майор юстиции И. Т. Никитченко, не посвященный в уже достигнутые договоренности, выдвинул самого Фрэнсиса Биддла на пост постоянного президента, а тот вежливо предложил кандидатуру Джеффри Лоуренса, одновременно призвав Никитченко руководить работой судей в Берлине.
Статус заместителей стал следующим важным техническим вопросом: судьи-заместители Джон Паркер и Уильям Норман Биркетт, явно недовольные отведенной для них второстепенной ролью, инициировали пересмотр своих функций. Разгорелась бурная дискуссия, и в результате заместители получили право задавать вопросы в суде, голосовать на конференциях судей и получать всесторонние консультации. Дошло даже до того, что в зале суда заменили их кресла с низкими спинками, резко контрастировавшими с высокими спинками у главных судей.
Форма одежды членов трибунала – военного и международного – также стала темой обсуждения. 10 октября И. Т. Никитченко предложил трибуналу надеть военную форму. Но его иностранные коллеги хотели мантии, которые, по их мнению, больше «соответствовали нашему разуму и достоинству». И. Т. Никитченко изначально протестовал против «платьев», поскольку мантии напоминали ему о Средневековье. Джеффри Лоуренс предложил советскому юристу хоть раз попробовать облачиться в мантию. Никитченко заинтересовался идеей, но добавил, что ничто на свете не заставит его надеть аллонж (пышный парик с длинными рядами локонов). В результате судьи решили позволить каждому носить то, что ему больше нравилось: оба советских судьи появились в Нюрнберге в форме, остальные предпочли более привычные для них мантии.
Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала, что шесть американских, английских и французских судей были в черных мантиях, а двое советских судей – в военной форме. Защитники были в черных и лиловых мантиях, и только защитник Эриха Редера был в военно-морском мундире. Плюс неподвижный ряд солдат военной полиции США в белых касках, белых поясах и белых перчатках. И все это подчеркивало «торжественность и в то же время суровость царящей в зале атмосферы, создаваемой не только внешним оформлением, но, в первую очередь, напряженно работающими здесь людьми».