Он смотрел из окна на улицу, похожую на галлюцинацию. Взгляд его был бессмысленным, но тем не менее целеустремленным. Хотя никакой цели не существовало. Сами глаза поражали отсутствием всякого выражения и своей равнодушной чернотой.
Большая голова этого человека напоминала тень того, кто стоял за его спиной, скрытый от мира. Вдруг бессмысленный взгляд незнакомца стал пронзительным, словно он узрел свою смерть. Но никакой смерти в прямом смысле не было. Человек пошевелился и, наклонив голову, посмотрел налево.
В глазах его появились слезы, но выражение лица оставалось холодным и жестоким. Казалось, он видел то, что не могли видеть ни люди, ни демоны…
Долго еще виднелся силуэт этого существа в одиноком окне…
Лёня Одинцов, молодой чуть юркий человек лет двадцати семи, стоял в коридоре поезда Москва — Улан-Батор, который следовал через Сибирь в Монголию. Шел двадцать первый век. Лёня направлялся из Москвы в Новосибирск к дальним родственникам. Пассажиры здесь были как из западных стран, так и российские.
Лёня ни о чем не думая, почему-то слегка пританцовывал на месте, глядя в окно. Другие пассажиры в коридоре поезда вели себя смирно, но как-то странно. В чем состояла эта странность, Лёня Одинцов и не пытался понять. Понимание вообще было его слабым местом. Лёня всегда считал, что мир понять невозможно. К нему назойливо подошел человечек, постоянно спрашивающий у окружающих:
— How are you?
Лёня почувствовал, что если ему зададут этот безразлично-бессмысленный вопрос о том, как он себя чувствует, он сойдет с ума — пусть даже на время.
В коридоре то появлялись, то исчезали какие-то люди, озабоченные и, как показалось Лене, очень разные, не сводимые к единому человеческому знаменателю. «Что за чепуха», — бормотал Одинцов, оглядывая их.
Поразила его и малютка, девочка лет семи, с совершенно призрачным, до недоумения, лицом. Она прыгала около ног Лени и тихонько повторяла:
— Лучше утопиться, чем ехать в таком поезде.
Лёня пожимал плечами: такая маленькая, юркая как змейка, а уже сумасшедшая.
Довольно увесистая бабенка лет сорока подошла и вдруг потрогала его, точно проверяла из чего он состоит.
— Ишь, живой, — хихикнула она после такой проверки. Лёня тупо молчал, словно вылез из того света.
В дальнем купе истерично залаяла собачка, но ее лай быстро оборвался в пустоту.
Поезд тем не менее набирал скорость.
«Куда он так ненормально несется?» — безучастно подумал Леня. Где-то он перестал понимать не только мир, но и себя самого.
Внезапно в вагоне, видимо по служебному микрофону, зазвучал с очень убедительными интонациями голос:
— Дорогие леди, джентльмены, товарищи и господа! Рады сообщить вам, что наш поезд изменил направление. Следующая остановка: Преисподняя.
И сразу же это объявление прозвучало на английском языке.
В ответ воцарилась жутковатая тишина. В полном оцепенении прошло минут пять, а может и больше, словно время изменилось. Люди, находившиеся в коридоре недалеко от Лени, не пошевельнулись. Из купе напротив выглянула девочка с толстым, поросячьим личиком и взвизгнув, спросила:
— А что, разве есть такая станция?
Ей никто не ответил. Наконец люди закопошились, но никто не кричал благим матом, не хохотал, как будто все шло как надо.
Лёня мучительно соображал. «Сходит за шутку, — подумал он, — но поезд несется с какой-то сумасшедшей скоростью. Да и пейзаж за окном меняется, я в жизни не видел такого… Пейзаж-то ведь не тот. Ого-го!»
Кто-то постучал в дверь проводницы, но никто не открывал. Дверь была наглухо заперта, и как-то надежно, будто навсегда.
Мимо Лени прошли двое мужчин, и он отметил, что и пассажиры стали чуток меняться, причем в дурную сторону. Не то что выражение их лиц стало диким, напротив, оно оставалось деловым, но в каком-то неприятном смысле.
Вдруг из купе напротив выползла пожилая дама с огромным дорогим чемоданом и обратилась к Лене:
— Вы в Преисподней сходите, молодой человек?
Лёня нервно отскочил в сторону, и дама, пожав плечами, направилась к выходу. В глазах ее не было никакого изумления.
Понемногу в коридор стали выходить люди, один бледнее и прозрачней другого. Лёня с ужасом подумал о поездах-призраках, то возникающих, то исчезающих на железных дорогах, поездах, в которых остановилось время и застывшие фигуры людей в вагонах были видны ошарашенным свидетелям. «Но здесь что-то иное, — мелькнуло в его уме. — Почему они так спешат к выходу?.. Правда, и поезд замедляет ход… А я? Где я? Что происходит? Я все сознаю, но что будет?».
Его ошеломило, что никто ни о чем не спрашивает, не возражает, не бьется головой о дверь, не визжит больным голосом, не шутит, в конце концов — все было как-то тупо серьезно, само собой разумеющимся, и порой слишком уж обыденно.
Лёня глянул в окно и похолодел: впереди поглощала взор жуткая черная пустота, словно бездонная пасть зверя, но за покровом мрака где-то вдали в бесконечной сумасшедшей пляске двигались еле видимые фигуры живых существ. Да, там была жизнь, полная страха, ненависти и невиданной нигде жестокости, холодной и непреодолимой, как высший закон этой черной Вселенной. Ни любви, ни Бога — лишь стон заменял молитву, молитву неведомо кому. Но жизнь и здесь копошилась и в некотором смысле била ключом. И все это под покровом черной пустоты, которая сама казалась мгновеньями живым огромным существом, слитой с этой Вселенной ада. Так во всяком случае краем своей интуиции и бьющимся сердцем почувствовал Одинцов. Неожиданно ему послышался вой, исходящий откуда-то из черной пустоты. Вой продолжался, но никто внутри вагона, казалось, не реагировал на него.
Вдруг в вагоне опять зазвучал голос того самого комментатора, но на этот раз довольно похабный и разудалый, тем более полилась дикая песня:
И тут же звуки превратились в истеричное подвывание:
Комментатор внезапно смолк. Никто из пассажиров не взвизгнул, не заорал в ответ, только один молодой человек смиренно наклонился к Одинцову и произнес:
— Прежде чем я сойду в ад, погадайте мне, пожалуйста.
И протянул свою ладонь.
Одинцов вскрикнул. Ладонь вдруг стала на его глазах расти, расширяться, и линии судьбы и жизни на ней приобрели кровавый оттенок.
Тайно и смрадно улыбаясь, молодой человек спросил:
— Что, вас смутила рука Преисподней?
Лене показалось, что ладонь разрослась до чудовищных размеров, заслоняя собой окно. Линии на ладони вдруг исчезли, в ее центре зазияла черная пропасть.
— Я ничего не вижу, — пробормотал Леня.
— А надо, надо видеть, — глаза обладателя вещей ладони сверкнули злым огнем. — Что же вы потеряли зрение ада? Не ожидал я такого от вас…
И молодой человек скрылся, ушел туда — то ли к выходу, то ли в тупик, в угол страха…
Одинцов тупо уставился в окно, и собственная тупость поразила его. За окном пейзаж, если так можно выразиться, окончательно устоялся в своей сверхъестественности. Идиотически и неподвижно смотреть на это было невозможно, но у Лени возникло ощущение, что все это он когда-то видел, что на самом деле ничего особенного, что выходило бы за пределы смысла, не происходит. «Где я был до своего рождения? — подумал Одинцов. — Неужели здесь? Не поверю!»
Вскоре поезд стал останавливаться.
Наступила тишина. Поезд остановился резко и казалось навсегда. Двери открылись сами собой. Извне дохнуло мраком.
— Преисподняя, — раздался безучастный голос комментатора. — Приехали.
И повинуясь какой-то невидимой силе, люди стали выходить, прямо-таки не спеша вываливаться из всех вагонов поезда. Никто не сопротивлялся, ибо сила, влекущая их, была также и в них самих. И нельзя было не подчиниться своей потаенной сути.
Эти стихи внезапно вонзились в память Одинцова, когда вереница людей тянулась в Преисподнюю. Как только возникла толкотня, несколько человек прямо-таки пронеслись мимо Лени, словно они боялись не попасть в ад. Вываливались иностранцы, туристы, россияне, одни — весьма богатые на вид, бессмысленно важные, другие — поскромнее, а некоторые даже совсем неказистые, потрепанные жизнью.
Но далеко не все выкатывались туда — в черную пасть. Многие, в том числе и Лёня, оставались нетронутыми.
— А вам нельзя, — рявкнул комментатор в микрофон, когда какой-то женоподобный толстячок вознамерился юркнуть в ад.
И толстячок отлетел обратно в вагон, точно футбольный мячик.
Новоселов ада встречали ночь и молчание, ни тебе женщин с букетами, ни бодрящего марша, ни встречных улыбок — ничего. Издалека только доносился вой, похожий на хохот. Еле виднелись как тени призрачные фигуры вдали. Одна черная пустота, похожая на извращенную вечность.
Лёня заметил, что, выходя из поезда, новоселы подвергаются странному изменению тел, и, видимо, там в глубине тьмы их уже кто-то ждал. Да, да, даже конфигурация тел менялась…
Лёня вздохнул.
Оглядел оставшихся, их было больше, чем ушедших. На их лицах выражалось смутное удовольствие, и ничего больше. Призрачность ситуации становилась просто неприличной.
— Осторожно, двери ада закрываются, — прохрипел голос в динамике.
Но минутой раньше из одного купе выскочил, словно его волочили за волосы, извивающийся человечек и завизжал: «Не хочу в ад!», но уже не человечьим голосом, словно статус человека был для него потерян навсегда. Визг замер, и влекомый потоком судьбы человечек в последние мгновенья вылетел наружу, и двери за ним захлопнулись. На полу в коридоре валялась только его выпавшая из кармана чековая книжка.
Лене врезался в память взгляд этого так ошеломительно исчезнувшего туриста. В его взгляде мелькнула уверенность в успехе, вдруг мгновенно сменившаяся патологическим ужасом.
Поезд между тем медленно тронулся с места. Оставшиеся чуть-чуть обрадовались.
— Господа! — на этот раз мягким приятным голосом, но несколько настойчиво, снова заговорил комментатор. — Следующая остановка: «Ад ничтожных душ». Обращаю ваше внимание на то, что обратных билетов не выдаем. И не спрашивайте: не вашего ума дело. Наш поезд идет только туда…
Лёня ошалевший от отсутствия всякой реакции у пассажиров, подумал, что людей подменили, прежде чем они успели умереть. Ведь после смерти все меняется, а они уже сейчас холодные… Но он остановил этот истеричный поток своих мыслей и сходу спросил у интеллигентного старичка:
— У вас есть какие-либо вопросы?
Старичок озлился:
— А чего тут спрашивать? Смерть — это не нашего ума дело…
Его, однако, одернули:
— Какая тут смерть? Мы все живые. Просто будем сходить на станциях, куда нас доставит поезд.
Лене до безумия захотелось увидеть того молодого человека, у которого на ладони образовалась черная пустота. Но где его искать? В ад Лёня не стремился. Для порядка он решил спросить, сам не зная о чем, у проводницы. Та, заспанная, выглянула из своего купе и лишь хрюкнула:
— Вам чего, гражданин?
Тогда Леню разобрал хохот. Это был даже не его хохот, а тотальный хохот, как будто хохотала вся Вселенная.
Так и хохотал он долгое время, но на него никто не обращал внимания. «Хохочет, ну и пусть себе хохочет, до ада ничтожных душ еще далеко», — добродушно заметила сухонькая старушка.
Неизвестно, чем бы кончился этот хохот, если бы Леню наконец не толкнули в бок. Мимо него проплыл слегка невещественный человек, на взгляд неопределенно-среднего возраста. Его лицо было чем-то ошеломительно запоминающимся и светилось загадочностью.
Человек незаметно шепнул, в одно дыхание: «Леня», — и подмигнул ему. А потом исчез.
А поезд мчался и мчался. То, что виднелось за окном, напоминало все что угодно, только не покинутую землю.
…Леня приходил в себя после того как его окликнули. Ему показалось, что он узнал этот голос. Да, да, это был его собственный голос! Как же он не признал самого себя! «Возможно ли здесь ошибиться? — с горечью подумал Леня. — А как же тогда свести концы с концами?». Но мысли гасли, подавленные присутствием иного мира.
Одинцов тупо решил вернуться в свое купе, как будто это что-то меняло. «Может быть, там таится прежняя жизнь?» — тихонько понадеялся он.
Но ничего особенного там не таилось. На нижней койке храпел толстый сосед, Савельев, он чуть было не попал в ад, а потом заснул.
Храп внушал уют, но уюта нигде не было. «Какой уж тут уют», — зевнул Лёня и вполне обезумевшим взглядом осмотрел купе. На столике стоял недопитый им чай, и бутыль с водкой, видимо Савельева. Странно, что бутылка стояла нетронутой.
Остальных соседей Лёня видел в коридоре, но кто из них попал в ад, он не разобрался.
Между тем из других купе стали понемногу выходить пассажиры с сумками, чемоданами и даже с бутербродами — в ожидании следующей остановки. Одна худенькая женщина выползла даже с раскладушкой — как будто в аду нет более нужной вещи.
Лёня тоже высунулся из купе и, взглянув, понял, что он как-никак сохранил остатки банального земного разума. А потом решительно стал приставать к вышедшим, чтоб те объяснили.
— Что ждем от перемены места жительства, мамаша? — довольно развязно обратился он к худощавой даме. — Зачем вам раскладушка?
— Да я с ней никогда не расстанусь, — вразумительно ответила та. — В ней вся моя жизнь.
И подмигнула Одинцову.
Это последнее почему-то опять ввело его в ступор. Он снова осознал, что находится все-таки в ином мире. «У нас не подмигивают первому встречному, — вспомнил он. — Если только в сумасшедшем доме…»
И все-таки, несмотря на ступор и смутное понимание, что он уже в ином мире, Лёня нервозно подбежал к пожилому человеку, расплывшемуся от жира, и криком спросил у него:
— Что все это значит?
— Ничего, — шепотком прозвучал равнодушный ответ.
— Как ничего?
— Так ничего. Просто ничего нет. И это приятно.
Лёня безнадежно махнул рукой. Он решил ни о чем не спрашивать, а главное, не думать вообще. «Далеко зайдешь, спрашивая», — мелькнула последняя мысль.
И туман заволок его ум. Да и все остальные пассажиры были как в тихом дурмане. Только до самых глубин сознания Одинцова доносились какие-то несвязные обрывки витающих в вагоне слов и мыслей: «Мой бизнес, мой бизнес…», «Где деньги…», «Я не выключил плиту, забыл…», «Я стала здесь чудовищем, чудовищем… домашнего вида…», «Где крысы, где крысы?!! где деньги!?!», «Улечу в Амстердам».
Наконец, Лёня насторожился: «Может быть, я стал телепатом?»
Тут же пронесся какой-то мысленный взвизг, и Лёне послышалось: «Дайте досмотреть телесериал!.. Хочу домой!..» И потом более явственно: «How are you? How are you?»
Потом поток английских слов, и все о деле, о фирмах в Нью-Йорке, о ситуации на бирже, и что-то еще, до бесконечности. Одинцов уже ничего не понимал в этих криках, кроме «How are you?».
«Так можно английский язык выучить, если постараться», — выплыла мысль в душе Лени. Но она утонула в взвизгах, в решительных: «It is my business» и так далее.
«Вот тебе и тишина», — подумал Лёня и разинул рот от удивления.
Тем временем поезд замедлил ход. И внезапно пропали обрывки слов и мыслей. Наступила подлинная тишина. Но скоро разорвалась — возник до ужаса знакомый голос комментатора:
— Господа! Требую внимания! Рад сообщить, что мы приближаемся к «Аду ничтожных душ». Будьте готовы те, кто предназначен к выходу.
На этот раз тон его указаний был довольно миролюбивый.
Лёня увидел в окне некие призрачные очертания, возможно обитателей, напоминающие безысходное сновидение, которому нет конца.
Было ощущение, что все это пространство наполнено еле видимыми существами, несущимися в вихре полоумной и даже в чем-то сумасшедшей суеты. И все это тонуло в тумане безбрежной тупости и скуки и возникающего откуда ни возьмись беспощадного и нелепого страдания.
Лёня тихонько взвыл, подумав о том, что обитателям этого мира, как бы они ни суетились, спешить, собственно говоря, некуда.
Поезд остановился, двери открылись.
— Прошу! — сухо отреагировал комментатор.
И «предназначенные» — их было страшно много, разнообразных — толпой вываливались из вагонов поезда, точно влекомые незнаемой мистической силой.
Но другие оставались недвижимы, мистическое дуновение не касалось их. «Не заметили, и слава Богу», — шепнул кто-то на ухо Лене.
Одинцов прилип к окну. «Батюшки, сколько их!» — хрюкнув, вскрикнул он.
Народу оказалось гораздо больше, чем на предыдущей станции. Из вагонов еще продолжали высыпаться люди. Весьма разные, иностранцы, местные господа и товарищи, коммерсанты и домохозяйки, толстые и тонкие, важные и тихие — все оказались тут.
Но Леню смутили торжественные звуки. Нет, он не ошибся: прибывающих встречали с музыкой. Правда, была она до одурения невразумительна на слух. Лёне показалось даже, что ревел какой-то потусторонний мамонт. Но на самом деле у Лени просто сдали нервы. В аду ничтожных душ мамонты не водились. Лёня задергался, пытаясь заткнуть себе уши. Но музыка внезапно стихла, и Одинцов опять прильнул к окну.
Картина за окном неожиданно вызвала у него немыслимую скуку, и суета этого ада спровоцировала у него поистине загробную зевоту, которую невозможно было сдержать.
В то же время картина мироздания за окном вызывала ужас. Ужас трудно совместить с зевотой — но в ином мире все это совмещалось.
Лёня отпрянул внутрь вагона и тут же спрятался в своем купе под нижнюю койку. Он оказался в подобии надежного сундука. Потом пугливо высунул голову. К его обалдению человек на соседней койке проснулся, помрачнел, укусил себя в руку и опять закрыл глаза. Жирный его живот оказался оголенным и выделялся словно ночной горшок. Лёня плюнул и изумленный своим поступком выскочил в коридор.
Двери почти всех купе были открыты, и народу явно поубавилось.
Поезд несся дальше — вперед, вперед, к неописуемому!
Минут через пять снова заголосил комментатор.
— Дамы и господа! Со смешанным чувством страха и душевного облегчения спешу объявить нашу следующую остановку. Она называется: «Рассеянные во Вселенной». Готовьтесь, дорогие мои.
И тут же по вагону забегала девица с распущенными волосами, и к тому же грязная и шумная до бреда. Коридор был почти пуст. Она подскочила к Лёне и странно прохихикала ему в лицо:
— А ты не мертвый?.. Не мертвый?
Лёня испугался (а вдруг и в самом деле мертвый) и вскрикнул, отшатнувшись.
— А, дрожишь!.. Значит, живой или хочешь жить, если мертвый!.. А то у нас тут много покойников развелось! — и с этими словами девочка сама отшатнулась от Лени, словно жить с покойниками как-то веселее, чем быть с живыми.
Высунулась откуда-то совсем потерявшая голову проводница и погрозила кулаком в пустоту. Потом скрылась. «Видимо, навсегда», — подумал Лёня, почему-то успокоился и стал смотреть в окно. Через минуту холодок прошел по нижней части живота. Там, за окном, ничего не было, кроме безграничного звездного неба. «Неужели туда? — скользнула Ленина мысль. — Не хочу! Не хочу! Тем более навсегда!»
В коридор стали высыпать люди.
Сначала пассажиры как пассажиры, а потом!.. С одной стороны, конечно, человеки, а с другой… Лёня провидел в них зачатки иных, неведомых существ. Одинцов пощупал себя самого, в страхе, что и он уже тот, и сладостно застонал: нет, пока еще не тот.
Зато в пассажирах все настойчивей и исступленней проглядывали иные, далекие от людей твари, иногда дурашливые и даже задушевные, порой, наоборот, отпугивающие или небывало-потаенные.
К Лёне подошел человечек с глупо-добродушным выражением лица. Словно он уже превратился в некую мымру.
Опять провизжал голос из динамика:
— Господа, товарищи! Хочу предупредить — рассеяние лучше ада, — и не сравнивайте. Но человеческий статус, будет потерян. Навсегда ли — другой вопрос. На бесконечно долго, по крайней мере. Идете, в общем, вниз от человека. Но не унывайте.
Никого особенно не возмутили, даже не взволновали эти слова. Словно все молчаливо согласились. Впрочем, какая-то грусть у некоторых появилась.
Мимо Лени прошел весьма задумчивый человек, который все время шептал:
«Помогите, помогите мне
Поскорей расплыться по Вселенной»
К кому он обращался, было непонятно. Лёне тоже взгрустнулось после таких намеков. Непонятно было, где — в каком пространстве несется этот поезд, тем более, сейчас. Как будто он уже превратился в поезд-призрак, рассекающий миры, окутанные тайной.
Поезд внезапно остановился. Пассажиры, их было много, даже больше, чем сходило на станции «Ад ничтожных душ», мирно чуть-чуть похрюкивая, без всякого размышления выходили наружу.
Сойдя, они сразу переставали быть похожими на вещественные существа, а скорее на шары, перекати-поле, которых разносило в разные стороны. Каждому предназначалась своя сторона.
Видимо, тут находился перевалочный пункт — и от него шли пути-дороги. Бог знает куда. И кем становились эти люди, — не человечьего ума эти вопросы.
«Зато без нечистой силы обойдется», — улыбнулся Лёня и по глупости подошел близко к выходу. И вдруг какая-то костлявая старушечья рука вцепилась в него. Обладательница костлявой руки сходила, уже наполовину была там, и тянула за собой в эту пропасть Одинцова.
— Мой милый, родной, идем вместе, иди за мной, не пропадем вдвоем, слышишь, дорога-то наша шамкает, — голосила старуха. Будь моим мужем там! Спляшем свадьбу над луной!
Лёня не захотел и стал отчаянно сопротивляться, барахтаться.
— Проходите, проходите же! — орали за его спиной, — что вы мешаете сойти!
— Ишь, уперся! — твердокаменно заорал кто-то сзади, — не хочет идти! Здесь твоей воли больше нет!
Но Лёня явно был не предназначен на лихое это и звездное рассеяние. Злобно оттолкнув старуху, которая ахнула в бездну и куда-то покатилась, Лёня вынырнул из-под тел пассажиров и скрылся.
Странный свист, и поезд двинулся. Последние предназначенные попадали со ступенек во Вселенную. Кто-то даже с диким хохотом. Лёня оглянулся и побежал по коридору. Все двери в купе были открыты. Жирной проводницы как не бывало. «Улетела во Вселенную, бедолага!» — вздохнул Леня. Вообще поезд значительно опустел. Основная масса вывелась на предыдущих трех невообразимых станциях. Осталось меньшинство.
Динамик долго молчал. «Что же теперь будет?» — взволновался Одинцов. Почему-то именно сейчас он озаботился. «Надо же, меня никуда не спихнули», — подумал он в некоем трансе.
Он опять осмотрелся, лица оставшихся были привычные, родные. И в этот момент заговорил динамик:
— Господа! Следующая станция «Обители». Этих обителей у Творца много и они весьма разные: от предназначенных для чистых душой до искателей высших истин и тому подобное. Иными словами для людей, у которых есть вертикаль к небу. Пусть даже небольшая. У всех них, однако, есть одно общее: все эти люди не попадают в низшие миры. Они не теряют человеческий лик и соответствующий статус.
Никогда еще голосок в динамике не был таким предупредительным. Однако внезапно он изменился, став немного насмешливым:
— Надо сказать, нас удивляет, что в этот, запредельно-гнусный по своей антидуховности, циничный и бездушный период, который длится сейчас на земле, нашлось среди наших пассажиров достаточно много людей, чья послесмертная дорога ведет в высшие обители и чистые миры… Это поразительно и непонятно, — с некоторой даже досадой закончил неведомый комментатор.
Одинцов присмирел. «Наверное, теперь-то мне и сходить», — понадеялся он.
К его удивлению, предназначенных сойти на следующей остановке оказалось не так уж мало. Откуда ни возьмись, в коридоре появились люди, в глазах которых был свет. Изменилась аура, померк ужас. Лёня заметил, что и поезд изменил свои очертания — да и был ли это поезд? Он уже превратился в субстанцию света, внутри которой находились они, оставшиеся путешественники. И этот корабль света входил в иную неописуемую сферу бытия. Черные миры страданий и неутоленной ярости остались внизу, позади. Лица человеков вокруг были не только привычно-родными, но в то же время и особенными, своеобычными, начиная с тех, от которых исходила тишина и покой, и кончая теми, в чьих глазах преобладал разум поиска.
Лёня очень надеялся, что и он будет среди них. «Пора, пора, — вздыхал он, — жене напишу записку, что попал в рай и в ней теперь не нуждаюсь». Лёне даже не пришло в голову, что в раю нет почты.
Все стало как-то понятно само собой. Самые странные мысли и самые нелепые движения, находили свое оправдание, словно так и должно быть. Незнакомые целовались с незнакомыми, возникали люди, о существовании которых Лёня не мог и помыслить. К нему подошел красивый и внушительный мужчина и проговорил, вернее, как-то передал или послал свою мысль:
— Вы не представляете, как окрепло во мне мое бытие. Я просто расширяюсь от чувства благости. Скоро превращусь в планету.
Лёня понимающе кивнул головой, и будущий небожитель ускакал.
«Куда несется этот поезд света, в котором мы сидим, — вдруг засомневался Одинцов, — за его пределами ничего не видно, только нечто умопостигаемое, но у меня тупой ум, поэтому я почти ничего не вижу». Около него вдруг оказалась женственная фигура. От нее изливался поток такой необъяснимой нежности ко всему живому, что Лёня внутренне ошалел и стал приплясывать на месте.
— Кто вы? — спросил он мысленно.
— Раньше Таня была, — прозвенел ответ. — А что?
Да и во всем коридоре разлилась аура невиданной непорочной нежности.
Лене стало жутко от бесконечно хорошего к нему отношения окружающих. Все были нежны и открыты друг другу, точно сливались душами, оставаясь собой. Ему стало и блаженно из-за такого необъятно-доброжелательного отношения и немного боязно, если порой не жутко. Первый порыв боязни, однако, прошел.
Та, которая назвала себя Таней, улыбалась ему, и ее улыбка проникла во все его существо, во все уголки души, обогревая, словно он попал в рай, и в то же время вызывая смятение, — ибо то, что он ощущал, было не похоже ни на что из испытанного им ранее на земле. Он не нашел ничего лучшего, как засмеяться. Но смех замер… Еще минута, и Лёня бы разрыдался, но в этот момент поезд остановился.
Раскрылись двери, уже не похожие на раскрытую пасть неведомого. Здесь ощущался трепет тихого приглашения.
И снова зазвучал чуть гнусноватый голос комментатора:
— Господа! Рад предупредить, что среди этих распрекрасных обителей есть одна, не так уж распрекрасная. Это так называемая обитель «Ожидание». Нет, нет, я уже чувствую, некоторые дергаются среди вас. Но вы же сами, ваше внутреннее состояние, ваш духовный уровень определяют вашу судьбу. Увы, никто, никакие боги это не в силах отменить. Что же некоторые вздрагивают? Какие вы все-таки нервные. Особенно женщины. Нельзя так дрожать за себя, как будто вы абсолютная ценность… Спешу успокоить: «Ожидание» всего на всего ожидание своей дальнейшей судьбы. Только и всего. Вы сохраняете статус человека и ждете, когда поставят, так сказать, точку над «и». Будет вам время разобраться, как следует, и познать, кто вы есть на самом деле. Будете видеть как на ладони свою суть. Это вам не на земле, жить в вашем диком бреду, который вы принимали за реальность… Так что радуйтесь, что попали в «Ожидание», а не в разные сомнительные сферы, в сообщество счастливых каннибалов. Тише едешь, дальше будешь.
И на этом оборвалось.
Леню эта речь не очень смутила. «Ожидание так ожидание, — подумал он, — мы и при жизни все время чего-то ждем. Подождем и здесь».
Тем временем предназначенные стали выходить. Лёня, выглянув, сам не понимая куда, обнаружил, что в целом высыпалось довольно приличное число людей. К тому же Лёня ощутил, что среди большинства окружающих нет тех, для которых неизбежно «Ожидание» — уж слишком просветлились лица скользящих рядом людей.
«Чего таким ожидать-то, здесь все ясно…», — бормотнул Лёня и почему-то уверенный в своей благодатности, горделиво метнулся в общую струю уходящих от этой голубой планеты в лучшие миры.
«Я определенно не хуже их, — мелькнула мысль в его обновленном уме. На худой конец пусть будет «Ожидание»… черт с ним… подождем, лишь бы сойти с этого жуткого транспортного средства…»
И он был прав в том, что достоин сойти, но именно в «Ожидание». Однако, тут случилось самое изумительное. Неумолимая сила, даже тени которой невозможно было сопротивляться, отнесла его от блаженного выхода, да так, что он больно ударился головой о что-то непонятное. В его уме прозвучало: «Не лезьте. И не суетитесь. Обители не для вас. И ждать вам тоже нечего. Вы — другой».
После таких пророчеств Лёня стал близок к обмороку. Одна мысль сверлила душу: «Куда ж я теперь гожусь?» Тем временем двери в блаженные и умопостигаемые края медленно закрылись. И снова раздался голос комментатора — на этот раз печальный:
— Господа! Если кто остался (Одинцов оглянулся, вокруг него никто не виделся), то смею предупредить: я покидаю вас. Больше никаких комментариев не будет. Наш, если угодно, корабль приближается к божественной сфере. Остановки будут, но они неописуемы. Вы, а вас всего-то кот наплакал, остаетесь в полном одиночестве. Всем вам — до встречи с Творцом неба и земли. А с меня хватит.
Лёня вышел из полуобморочного состояния. Он, вообще говоря, очень хотел жить. И совершенно ошалел от мысли, что попадет в неописуемые миры. Как он там сможет существовать? В божественном Лёня считал себя идиотом, и не представлял, как он может пребывать в бесконечной жизни. Его беспокойству не было предела. «Я ведь идиот! — закричал он однообразно. — Я законченный идиот по отношению к высшим мирам! Что я могу пискнуть перед лицом Бога?!! Не хочу туда, не хочу, боюсь. Я просто растаю там, как какая-то иллюзия. Не хочу, не хочу! — он окончательно потерял голову и завыл — Уж лучше в ад! Там есть счастливые людоеды. Энергетические вампиры то есть. Хочу в ад! Хочу в ад! К людоедам, вампирам, пожирателям человеков, хочу туда!» — казалось, он сошел с ума. Он вдруг затанцевал на одной ноге. Кругом была пустота. И внезапно перед ним возник тот самый странный, как будто бы невещественный человек, который хорошо запомнился ему. Возник и заговорил, но как-то телепатически, какое уж в неописуемых мирах может быть иное общение, кроме сверхъестественного.
— Лёня, успокойся, не безумствуй, не прыгай, здесь тебе перед лицом всемогущего Бога не сумасшедший дом!.. И не сцены из Достоевского. Слушай меня внимательно, иначе утонешь в бездне. Прежде всего, ты должен опять стать самим собой, совершенно тихим. Тише мысли. Это тебя спасет. Ни о чем не думай, пропадешь иначе. Наш комментатор еле унес ноги. Но ты не останешься без внимания. Тебе объяснят, разумеется, кто ты такой в самом деле и чего тебе ждать. А я в любом случае никогда не оставлю тебя. Крепись и не бурли мыслями. Кое-что поймешь… Будь пока мышкой-невидимкой, хотя и не прост ты на самом деле, ох не прост. Иначе ты бы не попал в такой переплет.
И неведомый друг исчез. Его слова подействовали на Леню на редкость ободряюще, точно он выпил эликсир молодости. Он и сам удивился этому.
— Кто же здесь еще остался?!!.. — крикнул он внутри себя вслед неведомому другу.
— Два-три человека наберутся, не более, — осветился ум Одинцова ответом.
— Да как вас зовут? — радостно взвизгнул Лёня, в уме конечно.
— Это не тайна, Леня. Меня зовут Аким Иваныч. Запомни это имя навсегда…
И Аким Иваныч стал недоступен, словно провалился.
Лёня вдруг решил проанализировать ситуацию. Но воззвал: «Аким Иваныч! Как я могу не думать?» «Глупости можно думать, — выплыл все-таки ответ от недоступного. — Но, не дай Бог, что-нибудь серьезное».
Лёня устыдился своего стремления к анализу. Стал пристально вглядываться, где он и что. Никаких человеков в этом корабле света он не увидел. Но этот сгусток энергии и света продолжал куда-то двигаться, не двигаясь по существу. Иными словами, Лёня понял, что ничего определить словами, что являлось вокруг и внутри, он не в состоянии.
— Аким Иваныч! — слезно позвал он. — А где же те два-три человека?
— Ты стал надоедлив, как собачонок, Леня. Это не позиция в сфере неописуемого. Может быть, сам увидишь их, когда надо. Первым увидишь… Но хватит. Я сам возникну…
Лёня совсем смирился. Он вспомнил своего кота, который все время спал. «Как я хотел бы быть таким котом, — вздохнул он в душе, — ни о чем не думать, а только мурлыкать и мурлыкать. Мурлыкать во сне год, два, три, сто лет, двести, триста… до конца. Но мне этого не дано».
Вдруг, при полном молчании всего и вся, двери открылись. «Это мой конец! — подумал Леня. — Аким Иваныч! Аким Иваныч! — завопил он в истерике, — не пускайте меня туда! Аким Иваныч! Я не готов!»
Никакого ответа. Одно молчание.
Но некая сила заставила его успокоиться. И он утих. Внезапно появилось иное, духовное зрение.
Он увидел, что по некоей светоносной дороге, распростертой не только над всеми Вселенными, но и самим небом с его мирами, идет одинокий человек. Он идет туда, где возникло нечеловеческое существо, подобное Солнцу. Что было внутри этого сияния, Лёня не мог и помыслить. Он только заметил, что голова человека превратилась в такое же Солнце, только очень маленькое, но той же природы. Поэтому человек и шел к себе подобному… Далее Лёня потерял все: мысль, сознание, рассудок… Но когда очнулся, увидел, что он по-прежнему в корабле. И немыслимый этот корабль продолжал свое движение, уже, конечно, давно вне всякого пространства. Лёня, дико озираясь на самого себя, стал неслышно орать, топать душою, словно его душа превратилась в слона, и вести себя так, что даже жизнь в сумасшедшем доме показалась бы банальной по сравнению с состоянием его души.
Он уже не осознавал, кто он такой, хотя все время помнил Акима Иваныча. Где-то мельком почувствовал, что опять открылись двери, и кто-то вышел, если так можно выразиться. Бедованию его души, казалось, не было конца. Возникало порой только одно: «Когда же меня выпустят, куда мы летим?» Мгновенно возник ответ, но уже не Аким Иваныча. Голос был суровый и очень далекий: «Мы летим в Бездну». Однако Одинцову теперь было все равно: летит ли он в Бездну или в Неописуемую Реальность. И внезапно все кончилось. Но он не провалился в Бездну, владеть которой мог только Бог или никто. Где он оказался, — на «корабле» или еще где-то, — теряло всякий смысл об этом думать. Главное, возвратился ясный разум и свет в душе. Так же совершенно ясно звучал словно в уме высший голос — чей? — нелепо об этом было спрашивать! Голос был тих и доброжелателен и безучастен одновременно. «Ты, конечно, не знаешь, почему тебя никуда не пустили. Ведь на этот корабль попадают только те, срок которых исполнился. Ответ прост: для тебя, для твоей души еще нет места нигде. Оно не приготовлено и неизвестно будет ли готово. Такая уж у тебя душа, дорогой. Вижу, что ты очень удивился этому, даже выслушал все это содрогнувшись. Но ты не знаешь своей души, вот в чем суть. То, что ты называешь своей душой — кусок бреда, это не твоя душа. И вот для твоей подлинной души — нет места нигде — ни в аду, ни на небе, ни в Вечности, ни даже в Бездне. Нигде нет ей места, ибо для такой души, как твоя, все немыслимо. Вот так, дорогой. Я вижу, ты содрогаешься. Ты, может быть, плачешь? Возвращайся. На земле, в теле будет спать твоя потайная и позабытая душа, и там ты будешь только Лёней Одинцовым. Прощай, но, может быть, не навсегда. Внезапно место обнаружится и возьмет тебя… Не исключено».
Лёня открыл глаза. Над ним нависало полустарушечье лицо с седыми волосами. Глаз почти не было. Оно показалось ему таким бессмысленно-жутким, что Лёня заорал.
— Прозрел что ли? — бормотнуло лицо.
Лёня выпучил сознание.
— Ты что, Одинцов, ты что? — от его кровати отшатнулась женщина в белом халате. — Заговорил, наконец.
Лёня чуть-чуть приподнялся. Лицо женщины уже не казалось жутким.
— Где я?
— Где ты? Не узнал? В больнице, в реанимации.
— Не может быть!
— Знаем мы вас, паразитов, — продолжала нянечка. — Вчера одному тут делали операцию, так он всех врачей обмочил. А ведь они ему жизнь спасали. Сколько раз я ему говорила: Урнов, не забудь перед операцией сходить в туалет…
Но безучастно-отсутствующий вид Одинцова подействовал и на нее. Покачав головой, она заворковала: «Ладно, раз уж очнулся, вызову врача». И она исчезла.
…Врач пришел не в меру серьезный.
— Что, не умер? — спросил он у шлепавшей за ним медсестры.
Лёня закрыл глаза. «Хорошо бы ничего не видеть и не знать», — подумал он. Но врач коснулся его носа.
— Молодой человек, вы осознаете кто вы и где вы?
Ответа не последовало.
— Как его показатели? — спросил он у сестры.
— Нормальные для его положения. — И она сунула доктору листок.
Лёня открыл глаза.
— Что со мной было?
Врач присел на кровать.
— Вас привезли сюда бессознательным. Потом была клиническая смерть, а после — коматозное состояние, впрочем, довольно странное. И из всего этого мы вас вывели.
Лёня же почувствовал, что эти трое (врач, медсестра и нянечка) вот-вот сбросят свои человеческие лица, и обнажатся вдруг бесовские хари с оскаленной пастью и огненно-сверкающими глазами. Вот, вот еще мгновение… И эти черти закружатся вокруг него в дико-нечеловеческой пляске, задирая вверх ноги и целуя свои половые органы. И вся комната превратится в вихрь их пляса. А там, в углу уже поднимается с кровати чья-то бесовская фигура в белом.
И в этом вихре они уведут его в свои голубые края… Вот чья-то рука тянется к лицу, чтобы сбросить маску… уже виднеются оскаленные клыки небытия… И эта палата бесов вместе с ними, с Лёней провалится в бесконечную черную пропасть.
Лёня хотел закричать, но не смог. Крик ушел в себя. Шли мгновения, минуты, но комната никуда не проваливалась. Врач безучастно смотрел на Леню и проверял его пульс. Холод, исходящий от него, словно убивал горячку бесов. Его равнодушие поразило Леню. «Тут что-то не то. Где я?» — подумал он.
Сделав усилие, вспомнив, что у него есть родня, он решил проверить, существуют ли они на самом деле. Ему не верилось, что он в больнице. «Какие уж здесь больницы, на том свете» — задумался он. И осторожно оглядываясь, спросил:
— А можно ко мне придут мои родные, мать, брат и жена?
Врач спокойно ответил:
— Они уже приходили. Но мы не пустили их. В реанимационное отделение вход запрещен.
И он ушел.
Сестра вдруг улыбнулась:
— Да вас очень скоро переведут в общую палату. У вас все показатели отличные. Вы как-то уверенно вернулись к жизни. Никто не ожидал. Считайте себя счастливчиком.
— Когда в общую? Я хочу видеть родных, вы не обманываете? — забеспокоился Лёня и покраснел, как девушка.
Сестра расширила глаза:
— Да скоро вас переведут! У нас в реанимации долго не держат. Потому, что мест не хватает, а народ прет в реанимацию, как ненормальный. Кругом одно недоразумение.
И она, ворча себе под нос, вышла. Никто не менял его обоссанную простынь, да и ему было на это наплевать. Он ссал лежа, прямо в постель, как будто мира не существовало…
В полусне выбрасывались на поверхность сознания одни и те же мысли:
— Неужели то было сновидение? Поезд, преисподняя… Не похоже, совсем не похоже… Было другое. Но что?.. Клиническая смерть? Но какой поезд может быть на том свете?
Мысли путались, сплетались как змеи, возбуждали, но усталость брала свое, и он снова засыпал…
Окончательно очнулся он уже в общей палате. Сколько прошло времени — дней и ночей — он не знал. Постель была чистая, хорошая. Рядом с ним на стуле сидела молодая женщина в белом халате. При взгляде на нее Лёня сразу почувствовал облегчение: до того приятное и доброе было у нее лицо.
— Теперь я ваш лечащий врач, — сказала она, — Людмила Ивановна.
В ответ Лёня пошевелил пальцами.
— Вы практически уже в нормальном состоянии. Вам только надо подкрепиться, — и она вдруг вынула из своей сумки, стоящей на полу у ее ног, что-то съестное в коробочке. — Это вам можно, — улыбнулась она, — мы такие бедные и несчастные, и то, что подают в больнице, почти невозможно есть. Нам отпускают так мало денег, — печально вздохнула она.
Лёня вдруг обрадовался, даже засветился.
— Покушайте, — добавила врач. — А завтра придут ваши родные и принесут вам что-нибудь.
— Они тут? — выкрикнул Леня.
— Что значит «тут»? — удивилась Людмила Ивановна.
И она пристально посмотрела на Леню. А он, изголодавшись, с аппетитом ел. Людмила Ивановна тихо, осторожно сказала:
— Вы потеряли сознание и были в состоянии, близком к клинической смерти.
И затем Людмила Ивановна прямо спросила:
— Вы видели что-нибудь?
— Нет, я ничего не видел, я просто спал, — неожиданно сухо и резко ответил Леня.
Людмила Ивановна не смутилась, только улыбнулась.
— Все понятно. Не смею вас больше расспрашивать и беспокоить. Выздоравливайте.
Лёня почувствовал, что теперь он понимает, где находится. Она еще раз улыбнулась и вышла.
Лёня пролежав в безмолвии минут десять, подумал: «Нет, какая там клиническая смерть и кома? Сновидения тоже исключены, такими они не бывают… Тогда что же это могло быть? Не знаю».
И он, смело встав с кровати, пошел в туалет.
Однако, в конце концов, он решил, что это было сновидение. «Так спокойней, — подумал он. — А то я сойду с ума».
Всю ночь Лёня промучился: видел во сне Акима Ивановича. Но когда утром очнулся — сердце истерично-радостно забилось: конечно, это было своего рода сновидение. Иными словами, «раскричалась безумная птица на границе у смерти и сна» — вот что это было.
А сосед по койке дико закричал: «Меня уже нет!». «Сон, сон, сон!» — лязгая зубами о стакан с мочевидным напитком, называемым чаем, повторял он.
Лёня посмотрел ему в глаза и произнес:
— Конечно, сновидение, иначе я не выдержу, сойду с ума, закричу-у-у!
Сосед кивнул головой, в основном самому себе. После индифферентного обхода врачей, ввалились родственники.
Мамаша Анна Петровна, вся мокрая, словно слезы ее превратились в дождь, с двумя огромными сумками с едой, двоюродный брат Вадим и Ленина жена Лера. Лера была профессиональной переводчицей, Вадим — художник, лет тридцати. Одет он был небрежно, но по-европейски. Все трое зашумели, загалдели, окружили Леню. Лера села прямо на кровать, только что не залезла под одеяло, а брат и мамаша присоседились на стульях. Отца у Лени давно не было — сбег.
Мамаша глядела на сынка, как все равно на воскресшего. Первые восклицания, первый бутерброд. Валерия даже хлебнула водочки: «После такого не грех и выпить!» — кричала она на всю палату, но Лёня отказался. Мамаша, в конце концов, перешла к делу.
— Сынок, ты не волнуйся, — сказала она. — Твое здоровье совсем неплохое. Мы все выяснили, в тот вечер ты, конечно, перепил. Все бы ничего, но на следующее утро, что с тобой стряслось?
— Что стряслось! Обычно — голова болит, давление повысилось, и я принял лекарство, вышел в садик, чтоб подышать, дальше не помню… Надышался, в общем.
— Дальше ты упал, вызвали скорую и тебя подобрали. А лекарство ты принял в красной коробочке? Оно лежало на твоем ночном столике.
— Конечно, его и принял. У меня других лекарств и не было. Это хорошее.
— Мы с Вадимом как вошли в твою квартиру, сразу эту коробочку и обнаружили… Так вот, лекарство это оказалось фальшивое. Я тут же — по блату, через Сергея Михайловича отнесла его, чтоб проверить и все моментально уяснили: фальшивка, да еще в твоем случае — вредная. Вот отчего ты и грохнулся, родной. Тебя таблетка чуть не погубила. Она не смогла остановить приступ. С твоим здоровьем жить можно, — и мамаша потянулась за платком:
— Я это так не оставлю. После того, как твой отец сбег, я всюду блатом обзавелась. А то пропадешь без защиты-то. А заключение врача и таблетки я через Михаила Игнатича передам его приятелю — следователю. Тихому такому… Разве можно этим ненасытным кровопийцам прощать…
— Сколько людей губят — помешались на своих деньгах, как выходцы из ада, людоеды проклятые, — добавил Вадим.
— Моего мужа чуть на тот свет не отправили, — покраснев, разъярилась Лера. — Лёня, — обратилась она к нему, поглаживая его колени, — ты добрый, не от этого века, но дай мне слово, что не простишь им этого!
Лёня растерялся.
— А что делать?
— Пусть Анна Петровна попробует. Есть и другие пути. Осторожно, тихо. Учитывая сатанинские знаки нашего времени.
У Лени окончательно все смешалось в голове: сновидения, полет на тот свет, Аким Иваныч, парень с кровавой ладонью, который сказал, что у него, у Лени, нет «зрения ада», больница, где он лежал обоссанный, а тут еще оказывается, что его отравили, пусть не «лично», а на глобальном уровне. Да, он теперь ясно помнит, как принял эту таблетку, как вышел в садик, где баловались детки… А потом? Что «потом»? На этот вопрос у него нет ответа…
Лёня вздохнул. Глаза его смотрели совершенно отсутствующе. Лера ужаснулась:
— Оглянись, ты не на том свете.
— Покормить его нужно, покормить! — захлопотала мамаша.
— Меня вырвет от еды, — отрезал Леня.
— Чего же ты хочешь?! — воскликнула Лера.
— Хочу кота, — ответил Леня.
В ответ — сначала молчание, а потом:
— Какого кота?
— Обыкновенного. Нашего Мурмура.
Мамаша первая опомнилась.
— Оно конечно. Он тебя любит. Коты успокаивают. А то, что мы пришли, тебе без разницы? Кот тебе дороже.
— Мама, мама! Не надо бреда! — прервал Вадим. — Кот, так кот. Коты с неба не падают.
— Да как же мы его сюда принесем? Кота же не пустят. Главврач не разрешит.
— Главврач! — усмехнулся Вадим. — Сунь ему 100 долларов. Да за 100 долларов не то, что кота — лошадь разрешит запустить в палату.
Лера захохотала:
— Пора, пора! Покой нам только снится! Все сделаем, чтобы Лёня вернулся к нам.
— Сто долларов много, — вздохнула мамаша. — Главврачу по теперешним временам и сто рублей хватит. Скажем, для профилактики нервов у больного…
К вечеру кот уже был у Лени под одеялом. На прощание Лера сказала:
— До завтра. Не будешь мстить — уйду от тебя. Не будь Обломовым, — и она поцеловала мужа в лобик.
Лёня и не был Обломовым. Кот до того перепугался, что как мумия замер под одеялом. Еле-еле Лёня расшевелил его мурлыкать.
В полусне Лёня шептал коту: «Мурмур, не бросай меня… Люди бывают страшные, очень страшные, котик. Тебе этого не понять. У вас все ясно, и смерти ты не боишься. Уйдешь в свой мир и всё. И никаких проблем. Но если бы ты хоть на минуту познал людей, я бы за тебя не ручался. Но люди бывают и прекрасны, как цветы. Да, да». И Лёня уснул, осознав вдруг, что он мало отличается от кота.
Вскоре Лёня оказался дома, не в своей, правда, квартире, а у мамаши под боком.
— Никаких стрессов, никаких переживаний, — сказала на прощанье Людмила Ивановна. — Пусть лучше молчит.
Лёня и от природы не очень разговорчивый, действительно замолчал. Молчал день, два, а потом разразилось.
Тот самый Михаил Игнатьич, которому мамаша, Анна Петровна, передала для знакомого следователя заключение и таблетки, приехал к ней вечерком, отозвал на кухоньку и шепотком на ухо сказал:
— Ни-ни… Не связывайтесь. Я сам боюсь. Я Коле, следователю, все передал, конечно, а потом, когда зашел к нему, чтоб узнать, как и что, он меня и ошарашил. Да что, говорит, с тобой, Миша, у тебя, что, глюки пошли, никакого заключения с таблетками ты мне не передавал. В общем, намек я понял. И ты, Аня, пойми его как следует. Против таких рыл наша физиономия пустая.
Анна Петровна покраснела от гнева, но ситуацию просекла. Решила посоветоваться с Лерой. Та лежала на диване растрепанная, но еще красивей в таком виде, и худоба ей шла, и острота взгляда, и тонкие черты лица, и злость в очертании губ, и решительность — все было при ней. Была она всего на годик-полтора моложе мужа. Лёня в этот момент прогуливался с собачонкой.
Лера отмела все доводы мамаши.
— Не надо трусить, маманя, — даже несколько злобно возразила она. — Все понятно. Я так и думала, что в открытую нельзя. И слава Богу. Мы будем действовать тихонько, осторожно, тайно, не подставляя себя. Со змеями жить, по-змеиному и жалить надо. У меня план есть. Мы себя обезопасим, зачем рисковать из-за какой-то падали, гиен социальных — нет уж, извольте. Мстить можно по-умному. Но и трусить нельзя, а то сделаешься похожей на подругу вашего племянника, Вадима, на Алёну. Я такого трусливого существа за всю свою жизнь не видела.
Анна Петровна обиделась.
— Да Вадим без ума от нее. Она такая умная, необычная.
— Не спорю. Но патологически трусливая. Этот мир, конечно, не подарок, но не до такой же степени.
Тут как раз и Лёня вернулся с собачкой. Та, облаяв саму себя, забилась в угол. Лёня к этому времени старательно запрятал в подвал памяти свое потустороннее путешествие и свои истеричные страхи, решив для себя, что это какой-то редкостный вид сновидения. Но, увы, логика могла охватить малую часть реальности. Нечто неуправляемое в душе Лени давало о себе знать. То ему казалось, что стол в комнате стоит не на месте, то часы на стене вызывали подозрение. «Все как-то стало глуповато, шатко и вот-вот исчезнет», — жаловался он самому себе. Особенно раздражал его унитаз.
И наружность Лени немного изменилась: он похудел, особенно на лицо, черты заострились, и глаза, получив полную свободу выражения, которую он не мог контролировать, чуть-чуть пугали даже Леру своей ярко выраженной истеричной дурашливостью, внутри которой все-таки просвечивал ум. Разумеется, о своем сновидении он никому ни-ни, ни слова. Интеллектуально он действительно пришел в «соответствие», но внутри души — не очень. Мало того, что унитаз раздражал, он еще и пугал. Все время вспоминались сюрреальные стихи:
В недрах души Лёня ощущал себя именно «печальной розой», которая вскоре провалится в унитаз и по трубам уйдет навсегда в подземный мир.
Приласкав собачку (она отличалась мазохистскими склонностями; большая редкость среди псов), Лёня выжидающе присел около Леры. Мамаша вышла. Лера со своей изощренностью так обрисовала Лёне текущую ситуацию, что заразила его идеей найти обидчиков тихо, незаметно, чтоб никто не знал, по-змеиному, а потом анонимно передать информацию тем, кто вынужден будет по долгу службы хотя бы накрыть банду. Разослать «данные» в разные инстанции, чтоб нельзя было скрыть…
Лёня и так, без красноречия Леры, затаил в душе обиду на то, что его фактически чуть не убили. Обида жгла его, особенно потому, что он ощущал себя законченным жизненным идиотом, раз стал жертвой разжиревших людоедов. Он мог даже простить собственную смерть, но не издевательство над собой. «И вместо лекарства подсунуть фальшивку, яд мне, невинному молодому человеку», — вздыхал он про себя, — «инвалиду, можно сказать, по части гипертонической болезни и состоянию нервной системы».
— Пойми, — убеждала Лера, — сколько сейчас в стране блаженных, изувеченных, сломленных, несчастных людей, всех мы отстоять не можем, но себя отстоять надо, вопреки мировому апокалипсису.
Лёня восхищенно слушал ее, думая про себя: «Без них, без женщин, мы — ничто теперь…».
Лера закурила, свернулась калачиком на диване и продолжала:
— Но мы, слава Богу, не смертники. Как говорил один знакомый Алёны, — мне что бабы, что грибы — один черт, лишь бы жить.
И Лера хихикнула. Она за многое осуждала Алёну, пассию Вадима, но втайне иногда любовалась ею.
Лёня во всем был согласный, он верил в хитрость Леры: кому ж еще доверять, если не любимой женщине, — думал он, — мамаше? Но мамаша глупа и многого не понимает в капитализме.
— Легко сказать, — скорбно возразил он Лере, — но как мы всё это осуществим?
— Положись на меня. Кой-какие наметки уже созрели в моем уме… Нам только нащупать след, по одному заключению какому-то никто искать их не будет. Тем более, у них и крыша есть…
Незаметно промелькнула неделя. Наконец выдался теплый солнечный день. Квартира Анны Петровны находилась в районе метро «1905 года», место весьма суетное: Макдональдс, автомобили, ларьки и т. д., и единственным утешением была близость Ваганьковского кладбища. В том смысле, что там всегда можно было погулять среди зелени на чистом воздухе. Лёня и направился туда. Лера понеслась на работу — отнести в редакцию свои переводы, и заодно найти что-нибудь подходящее для Лени (кстати, он тоже был переводчиком). «Если он не сможет, я сделаю сама за него, пусть отдохнет немножко, мужиков надо жалеть, особенно тех, кто вырвался из лап смерти. Таких, наверное, немало сейчас в нашей стране» — думала она.
И, оберегаемый женою, Лёня прогуливался вдали от шумных улиц, погруженный в отсутствие мыслей. И вдруг кто-то тихо окликнул его: Лёня! «Ух, глюки даже появились» — ухмыльнулся он. Но голос опять тихо и нежно, но уже чуть-чуть настойчиво, произнес: «Леня!»
Одинцов оглянулся. Ноги его подкосились, а из горла вырвался визг, отдаленно напоминающий стон птеродактиля. Перед ним стоял Аким Иваныч во всем своем сиянии. Не узнать его было невозможно! Лёне сделалось дурно. Аким Иваныч озаботился.
— Что с вами, дорогой! Вот уж не думал, что встреча со мной вас так напугает. Сердечные капли?!
Лёня застонал.
— Да вот скамеечка. Садитесь, дорогой… А таблетки у меня припасены на всякий случай.
И Аким Иваныч, — он, кстати, был очень прилично одет, седовласый такой, элегантный, лет 45,— осторожно взяв Одинцова под руку, посадил его на скамью и сунул даже в рот таблетку. Ничего не понимая Лёня разрыдался. Аким Иваныч вынул из кармана чистейший шелковый платок и вручил его Лене.
— Вот мы какие, — утешал он, — и ад пролетели, и рассеянье по Вселенной, а как встретили своего старого друга, так ручьем слезы потекли. Нехорошо…
Лёня высморкался, поднял голову:
— Значит, все правда?! Все истинно?
— В той степени, в какой истинно то, что мы, милый друг, сидим с вами на скамейке, а вы рыдаете.
— Боже мой…
— Все очень просто. Несомненно, вы побывали там, где еще будете. Загадка только в вашей экзотической форме восприятия. Согласитесь, в ад попадают не на поезде. Ваше восприятие оказалось чрезмерно субъективным. Но персонажи и все эти миры — они истинны. И я в том числе. Короче говоря, суть вы уловили, а остальное не так важно.
— Что же делать?!! — закричал Леня.
— Не кричите так, Леонид, — остановил его Аким Иваныч, — на нас уже смотрят. А этим людям еще рано на тот свет.
— Кто вы? — осклабился Леня.
— Ваш друг. И к тому же, во-вторых, путешествую далеко не в первый раз.
Лёня вяло улыбнулся.
— Вот оно как, — вымолвил он, ничего не понимая.
— Да, да. Одной ногой я вполне устроен на этом свете, другой — я весь там. Неужели не понятно?
— Но как вы вернулись? — пробормотал Леня.
— Справедливое замечание. Вижу, Лёня, что к вам возвращается разум. В связи с этим, давайте пройдем вместе на Ваганьковское кладбище. Там будет виднее.
И Аким Иваныч поддержал ослабевшего Леню, помогая ему.
— Здесь же рядом. Вот оно. Вперед!
И Лёня послушно последовал за своим мэтром. Ничего не соображал, но в голове чуть-чуть просветлело.
— Пора, пора! — подхватывал мелодично Аким Иваныч. Лёня ни о чем не спрашивал, только вздыхал и ковылял за ним. У него был пропуск на кладбище.
Вскоре они вошли в эту обитель тишины. И довольно быстро и юрко оказались у некоей могилы.
— Узнаете? — ощерился Аким Иваныч и указал на фотографию.
Лёня опять взвизгнул. На него, несомненно, смотрело лицо того самого незабываемого парня с кровавой ладонью, который упрекнул его в том, что у него нет «зрения ада».
— Это он? Это он! — заголосил Леня.
— Тише, тише, конечно он. Ладный такой, не правда ли?
— Я его боюсь, — Лёня оглянулся.
— Зря. Я же с вами. Те персонажи, которых вы узрели тогда, похоронены, но, разумеется, в разных местах. На Ваганькове — только двое. Вот этого и еще одного — помните, толстячок, который все время бормотал: «Помоги мне, Боже, помоги, поскорей расплыться по Вселенной». Его просьба, кстати, была уважена. Он расплылся. Хотите, покажу, где лежит угрюмый его прах?
— О, не надо, не надо, — чуть не завопил Леня. — Я и так его хорошо помню. Такой симпатичный.
— Да, да. В нем было что-то привлекательное. Даже сексуальное.
— А этот в аду? — сказал Лёня, с ужасом глядя на фотографию.
— Далеко не совсем. С ним гораздо сложнее. Любопытнейший персонаж — не даром он вас так напугал. Он еще многих напугает.
Под фотографией была подпись: «Дорогому, незабвенному мужу. Спи спокойно. Твоя Катя.»
Лёня пугливо бросил взгляд в сторону на огромный монумент из черного камня. Аким Иваныч заметил:
— А это знаменитый ученый, изобретатель. Совершеннейший идиот. Ничего кроме своей науки знать не хотел. Ни тебе Бога, ни тебе искусства — ничего. Одним словом, доизобретался.
Лёня стал почему-то оглядываться.
— Ну, хватит, мой друг. Достаточно. Надеюсь, теперь вы все поняли. Покинем это печальное место.
Обходя ямы, Лёня последовал за Акимом Иванычем. По дороге бормотал: «Значит, смесь сновидения и реальности была. Жгучая смесь.»
— Не совсем так, — поправил его Аким Иваныч. — Чуть-чуть так называемого сновидения, точнее… ну, не будем уточнять, а в основном — горькая действительность.
И Аким Иваныч вздохнул.
Лёня вдруг спохватился:
— Аким Иваныч, а как же самое главное: почему вы вернулись?
Аким Иваныч захохотал.
— Вот я и ждал, когда вы спохватитесь. Не забыли о главном. Так вот, юноша, я вернулся назад, потому, что меня никуда не пустили. Оказалось, я такое редкостное, самобытное и, не боюсь преувеличить, до сих пор никогда не бывшее существо, что для меня еще нет места в невидимых мирах. В видимом мире — нашлось, здесь каждая причудливая тварь найдет себе место, а дальше — никуда. Это в точности тот же случай, который произошел с вами: мы одной крови — ты и я! — и Аким Иваныч обнял Леню за талию. — Вот в чем разгадка моей к вам симпатии, юный друг. Такое, как с нами, не бывает даже раз в тысячелетие. Собственно говоря, никогда и не было.
Лёня после этих слов взвизгнул, споткнулся и чуть не упал перед Аким Иванычем на колени.
— Да как можно! — закричал он в страхе, размахивая руками. — Я же собачонка, Аким Иваныч, по сравнению с вами. Я это чувствую! — брызжа слюной, продолжал он. — Я человек простой, тихий и глупый, ну как может быть, чтоб такого человека на тот свет не пустили, что ему места нет во Вселенной.
Лёня шатнулся и припал к дереву.
— Да я в муравейнике место себе найду, не то, что во Вселенной, — прямо-таки шипел он.
Аким Иваныч, однако, осадил его.
— Возьмите себя в руки, вы же не баба. Я понимаю, вас это травмировало. Все разошлись, а вы остались.
— Но я же идиот, Аким Иваныч. Таким место есть. В чем же тогда дело? — влажные испуганные глаза его смотрели на Акима Иваныча, не отрываясь на суету.
— В общем, тупик в мироздании и в антропологии тоже.
— Какой бред! Какой ужас! — и Лёня покраснел, словно ему надрали уши. — А как вы-то?
— Что я? Меня уже третий раз не пускают. И, может быть, вообще никуда не пустят. Но я не горюю. Разве я похож на страдальца?! — и Аким Иваныч захохотал, обнажая золотые зубы во рту. — Страдальцы — они в XIX веке были, а сейчас для этого надо придумать слово какое-нибудь похлеще, из самых неописуемых глубин.
Лёня стараясь изо всех сил не показаться бабой, чуть-чуть бодро поплелся по дорожке за своим приятелем.
— Ничего, — не вполне человечьим голосом весело сказал Аким Иваныч, — в нашей ситуации есть много преимуществ, Леня. Когда-нибудь вы это поймете. И для нас приготовят в конце концов такую обитель… молчу… молчу.
— Значит, что-то произойдет, и я стану иным. Когда?
— Не задавайте инфантильных вопросов. Живите, как жили. Если считаете себя идиотом, так и считайте на здоровье. Взрыв произойдет помимо вашей воли…
— Я не думал, что я — это, оказывается, не я… — вырвалось у Лени.
— И не думайте. Не ломайте голову. Впереди — вечность.
И тихонечко, как все равно любящий папаша с сынком, они подошли к выходу.
— А вон и Сашок в машине меня поджидает, — и Аким Иваныч указал на малинового цвета автомобиль у ворот кладбища.
Лёня увидел маленькую фигурку человека, дремлющего у руля.
— Он не из тех… не с поезда? — беспокойно спросил Леня.
— Ни в коем случае, — успокоил его Аким Иваныч. — Близок к этому, но пока — нет.
— Аким Иваныч, а как же связь, должен же я знать…
— Ну, во-первых, я все ваши координаты знаю.
— Как вы знаете мои координаты? — по-детски спросил Леня.
— Дорогой мой, я за вами еще с вашего детства наблюдаю. Прямо, как только вы вылезли на свет.
Лёня растерялся и стал топтаться на месте.
— Во-вторых, за моими координатами вам не уследить. Так что связь будет верная, но односторонняя. Может, появится человечек от моего имени, Глебом зовут. Учтите.
— Да как же может быть такое существо, которому в мире нет никакого соответствия и понимания?!! Я брежу или живу, Аким Иваныч?!
— Вы опять за свое?.. До свидания и живите, — Аким Иваныч вдруг поцеловал Леню в щечку и в лобик, махнул рукой и направился к машине.
Сашок улыбнулся ему навстречу. Однако Аким Иваныч успел сунуть Лёне в карман газету, где черным по белому извещено было о небывалом крушении пассажирского поезда, которое произошло как раз в тот день, когда Лёня Одинцов уходил-то мира сего. Но, как оказалось, не безвозвратно.
Когда Лера вернулась с работы, Лёня уже походил на нормального человека. Он совершил чудо, чтобы казаться таким. Но, все же, ложась спать, нервная и чуткая Лера вдруг спросила его:
— Ты кто?
Лёня вздрогнул, тем более он и сам теперь не знал, кто он. Внутри души он стал даже побаиваться самого себя. Вздохнув, он полез к жене под одеяло.
Утром Лера, еле позавтракав, побежала по делам. Лёня, решив, что все происходящее вне сферы его ума, решил обратиться за помощью. А к кому же было обратиться, как не к Вадиму. Вадим был весьма сведущ в разных тайных науках и учениях.
Лёня позвонил Вадиму, сказав, что хочет поговорить с ним наедине. Вадим ответил, что у него Алёна, но она скоро должна уйти, — «к сожалению» — добавил Вадим.
Лёня совершенно не понимал, даже не отдавал себе отчета, что за человек эта Алёна, которую так обожал Вадим. «Почему она все время дрожит за свою жизнь?» — думал он, собираясь к Вадиму. — «Даже улицу переходит дрожа. За кого же она принимает себя, что так до истерики ценит свою жизнь? Я вот, оказывается, какой-то потусторонний мотылек и ничего больше. Чего мне дрожать, переходя улицу. Она, наверное, считает себя каким-то исключением, или же тут опять какая-то тайна. Не может нормальный человек так дрожать за свою жизнь. Конечно, сейчас жизнь стала не в меру тяжелой, того и гляди прирежут. Но все-таки… Многие, правда, стали пугливы, и если вечерком безлюдным видят человека, то шарахаются: не смерть ли моя? Даже при дневном свете шарахаются. Перестали доверять друг другу, вот до чего дошли. Но с Алёной это не сравнить. Она и в раю будет оглядываться».
Дверь ему открыла блондинка лет 27, симпатичная, чуть полная; в глазах голубеньких светился ум, немного печали и еще что-то, что определить Лёне было трудно. Алёна провела его в гостиную, где в кресле расположился Вадим. На журнальном столике — кофе, шоколад, печенье. По стенам — книги. Одна валялась на столике. Лёня прочел заглавие: «Вопреки смерти». Женский голос пел:
Лёня поежился: «Начинается. Что они так хотят жить, особенно быть. Я не очень хочу и жить, и быть. Я сам не знаю, чего теперь хочу.»
Между тем Алёна налила ему ароматного кофейку, положила на блюдечко пирожное и булочки, не забыла и лимонные корочки. От такой женской ласки Лёня чуть не прослезился. В другое время он бы не обратил внимания, но сейчас нервы сдали.
— Вы столько пережили, Лёня, — с участием посмотрела на него Алёна. — Я бы с ума сошла.
— Все бы ничего, — прошептал Лёня, — но что-то во мне надломилось.
— Ужасно. Тоже мне мироздание. Куда ни ступи — один кошмар, — заметили Алёна.
— Ну, ладно, Алёнушка, — успокоительно вмешался Вадим, — не суди слишком строго. А то еще докатишься до слезинки замученного ребенка. Мы в другое время живем.
— Не буду. Не буду, — засмеялась Алёнушка. — А то еще влетит от Творца. Как там твоя Лерочка, Леня?
— В работе. Но завтра идем на тусовку. К художникам.
— Ты все-таки ум держи на привязи, Алёна, — прервал его Вадим. — Это что, ты иной раз такое загнешь. В высшей степени странное и неслыханное. За это от тебя и оторваться не могу.
И они выпили по рюмочке.
— Я пошла, — наконец сказала Алёна. — А то опоздаю.
— Проводить? — спросил Вадим.
— Зачем? Не умру. Тут рядом. На маршрутке — и я у цели. И на улице светло.
Поцеловались, и Алёна выскользнула за дверь.
Вадим не удержался, подошел к окну и увидел, как она вышла из подъезда, быстро оказалась у остановки и юркнула в маршрутку.
— Ну, рассказывай, — Вадим вернулся и сел на диван.
И Лёня рассказал — истерично, надрывно, с полуслезой и ничего не понимая в случившемся.
Вадим ошалел и на миг забыл об Алёне. Он откинулся на спинку кресла, и тотчас у него вырвалось:
— Боже мой! Какая смесь реальности и бреда. Причем, реальность больше похожа на бред, а бред на реальность!
Он замолчал. От этих слов Лёня совсем ошалел и стал бегать по комнате. Незримое присутствие Алёны раздражало его. Он лишь повторял:
— Только Аким Иваныч — не бред! Только Аким Иваныч!
— Да причем тут Аким Иваныч! Ад и прочее — это тоже не бред.
Вадим откашлялся.
— Во всей этой истории единственный бред — это ты, Лёня! Понял?
— Понял. Нет, не понял.
— Твои сновидческие извращения. И то, что тебя не приняли, потому что твоей душе нигде нет места, — такая уж самобытная и невыразимая — это, извини, бред. Не больше и не меньше! Ну, подумай вглубь, может ли такое быть? Что же Вселенная, хуже тебя, что ли?
— Да, я идиот, Вадимушка, как же Вселенная может быть хуже идиота?
— Ты опять за свое, — поморщился Вадим. — Ладно. Хлебни-ка коньячку. И давай подумаем.
Лёня робко присел на стул, но до коньяка с горя не дотронулся.
Вадим погрузился в раздумье.
— Алёны нет. Она бы сразу сказала. У нее страшная интуиция. А по разуму, будь он проклят, я вот что скажу: загадка тут в Аким Иваныче. Он не иначе как мистический шарлатан… нет, нет, о чем это я, ерунда. Этот человек опасен для тебя, Леня. Мы не знаем, кто он — мэтр магических наук, выходец с того света, контролер бытия, антропоморфный дьявол, но он ставит над тобой какой-то серьезный эксперимент. Не знаю, что это за эксперимент и почему именно ты ему нужен — не знаю. Но беги от него сломя голову.
— Как и куда я могу бежать, если его нет? Он никаких координат не оставил.
— Это проблема. Забудь о своем потустороннем путешествии и высших мирах — сейчас это не актуально для тебя. Подумаешь, прихватило немного сердце, с кем не бывает? Главное, отыскать этого Аким Иваныча и по душам с ним поговорить. А лучше всего сбежать — сбежать в никуда в конце концов, чтоб и шороху от тебя не исходило. Это, конечно, тебе не поднять. Извини.
— Где уж нам, — Лёня посмотрел в зеркало и прямо-таки отскочил от своего отражения.
— Но как его найти? — пересев на другой стул, спросил Леня.
— Его надо искать, и в то же время бежать от него. Это противоречие, но на противоречиях стоит мир. Искать его попробую я. Как? Думаю, что «душа, которой нет соответствия нигде» — это просто код, некий символ Аким Иваныча. По следу этого кода — надо и рыскать. Я это смогу, мне самому интересно, тем более, у меня много связей в самых затаенно-эзотерических кругах Москвы и Питера. А ты — беги.
— Куда?
— Обдумай с Лерой.
— Но пока она хочет мстить.
— Одно другому не мешает. Ты знаешь, ее не переубедишь. Но все равно ей надо рассказать. Мамуле, конечно, пока ни слова, она не заслужила, чтоб сойти с ума.
Лёня лихо выпил коньячку, исподлобья посмотрел на себя в зеркало и вымолвил:
— Вперед!
И они отправились домой к Лере.
Лёня схватил подвернувшуюся тачку, и, понукая шефа, они поехали. К их несколько странному изумлению, Лера уже была дома, мамуля спала, она любила днем спать, чтоб, как она уверяла, не видеть пугающих снов, и они расселись на кухне.
Лёня, откусывая бутерброд с колбасой, все рассказал на этот раз с каким-то глуповатым спокойствием, словно это его уже не касалось. И все время ссылался на Вадима. Тот тоже подтвердил свой анализ Лениного «бреда».
На столе пыхтел самовар, увы, электрический, кошка на подоконнике смотрела безмятежно-безумными глазами с высоты десятого этажа на великий весь в огнях город. Лера среагировала спокойно.
— Ну, эта история из параллельной реальности. А я считаю, нельзя жить в двух реальностях сразу, пусть меня осудят за это. Такое доступно поэтам, но ты не поэт, Леня. Выбрось из головы всю эту историю, а особенно Акима Иваныча. Потому, что обо всем этом страшно даже думать. Главное, отгородиться от Акима Иваныча.
— Как? Как? — застонал Леня.
— Да очень просто. Будет звонить, он или этот Глеб, отказывайся от любых встреч. Тебя нету и все. Сам возникнет на улице — подними скандал или убеги. В конце концов, есть управа: та же милиция и тому подобное. Мы не на Луне живем.
— Первый раз слышу, чтоб такого персонажа, как Аким Иваныч, можно было одернуть с помощью милиции, — печально возразил Вадим.
— Вадимушка, все можно, если целиком жить здесь. Если жить там и здесь — конечно, ничего не выйдет.
Лера вдруг встала, и покой ушел с ее глаз. Даже губы задрожали.
— Да провались этот Аким Иваныч в бездну. Тоже мне Воланд. Я замучилась, видя то, что произошло и происходит. Здесь сюрреализма тоже хватает.
— И что?
— Да я не о том, Вадимушка, — сбилась с толку Лера. — Для меня важный момент этой так называемой жизни — закон возмездия. Но не жертвуя собой, ни одним волосом.
— «Мне отмщение, и Аз воздам». Ты что, забыла? — возразил Вадим. — Неужели ты думаешь, что они не получат свое в свое время?
— Но я хочу сейчас, хочу видеть это, хочу для себя, а не для них, — истерично ответила Лера. — Хочу наполниться местью, как своей кровью, как своей жизнью. Иначе я тронусь от гнусности этого мира.
— Ой, Лера, Лера, — Вадим явно обескуражился. — Старый путь.
— Я не революционерка. Я хочу отомстить за себя и за мужа. Мы пережили столько, что с меня хватит. Я хочу только сплясать на их могилах.
— К чему мы пришли? — прервал Лёня, вообразив в своем уме этот пляс. Лёня упорно молчал во время этой взвинченной беседы. Но тут вмешался:
— К чему пришли? Да, ясно, Лера и я начнем поиск отравителей. Здесь на земле. Вадим возьмется за Аким Иваныча. Вот и всё.
На этом и закончили. Вадим уехал к себе. Лера успокоилась. Но Лёня скрыл свое состояние.
Лера уже спала, но он рядом не мог долго заснуть. Мучил патологический страх — заснет, и опять начнется все сначала. Полет. Ад. Бог. Аким Иваныч. И ему некуда приткнуться. И душе его нет места. Среди ночи, когда казалось, звезды смирились со своей судьбой, он заорал безумным голосом во сне… И ему казалось, что он будет кричать так вечно.
На следующий день утром после кофе в их квартире раздался телефонный звонок.
— Але? — задумавшись о своем спросила Лера.
— Это ты, Лерка? Наконец! Ты не представляешь, какой ужас…
Это звонила Инна, их дальняя родственница, но с которой всегда была связь.
— Что случилось?
— У Ковалевых…
Ковалевы были близкие друзья Инны, да и Лера с Лёней их прекрасно знали.
— Опять! Опять! — прервала Лера.
— У Ковалевых пропал Володя. Ты представляешь, что значит, — единственный сын пропал?
— Что с ним?
— Он на мотоцикле, дуралей ведь, совсем юный, врезался в автомобиль. Голова повредилась, но не очень. Он был жив, в сознании. Другой мотоциклист, его друг вызвал по мобилке скорую. Скорая подъехала, его забрали.
— Но он не погиб, его спасли??
— В том-то и дело, что ни в одной больнице он не оказался. Нигде его нет. Уже неделя прошла. Катя и Андрей в ужасе. Но картина ясная — это не первый случай, его использовали на органы, международная мафия, это же колоссальные деньги. Просто кошмар какой-то. Людоедство высшей категории.
Дальше на таких интонациях разговор не смог продолжаться. Полуживой парнишка, которого можно было спасти… Кровь… Вынутые перед смертью почки… И все аккуратно, цивилизованно. Последний стон. Стоит ли жить в таком мире?..
— И все мужчины, все мужчины, — раздавался в трубке голос Инны, — разве женщины способны на такое?
— Инна, брось свои бредни. И женщины способны. Не в этом же дело.
Лера даже не сообразила, что Инна бросила трубку. Красная, она вернулась на кухню. Слава Богу, что Анна Петровна ушла с утра в магазин! Лёня, тем не менее, довольно вяло реагировал на сообщение Леры.
— По теперешним временам это нормально. А будет еще хуже, — предупредил он, глядя в пустоту.
— Кругом одни беды и катастрофы. Везде. Словно нас хотят уничтожить. Хоть не включай телевизор, не слушай радио, не бери телефонную трубку, — раздраженно высказывалась Лера.
Потом она немного успокоилась, решила завтра утром сходить в церковь.
— Может быть, наши молитвы им помогут…
Но под конец Лера не выдержала:
— И подумай, Инна даже в этой ситуации не усмирила свою феминистскую ненависть к мужикам. Феминистка! А у самой две дочки от разных сбежавших мужей.
— Взвинченная истеричка. Конечно, легче воевать с выдуманным врагом, чем с настоящим, — и Лёня успокаивающе махнул рукой.
Пришла Анна Петровна с набитой продуктами и газетами сумкой и опять ушла. Каждые десять минут звонил телефон, и все одно и то же: кого-то обидели, кому-то набили в подъезде морду, кто-то пережил гипертонический криз… И так без конца.
Лера не могла сосредоточиться на работе, и к тому же сосед непрерывно стучал молотком, то с шумом рылся за стеной, словно полуразумный крот, стуча, кряхтя и не успокаиваясь до самого вечера, словно он строил себе отсутствие бессмертия…
Наконец, Лёня принялся читать Лере вслух стихи, чтобы она забыла о том, в каком веке живет.
И только к позднему вечеру звонки, стуки, крики внезапно остановились, словно их и не было.
Ночь равнодушно, но грозно, смотрела в окна. Запершись в уют, в свою комнату, они тихо беседовали:
— Теперь можно приступить к началу, — холодно, с усмешечкой произнесла Лера. — Пора подумать о мщении.
Лёня вздрогнул, а Лера взяла со столика пачку газет и села на диван.
— Что ты хочешь? — невольно спросил Леня.
— Садись рядом и смотри. Я хочу начать с моей тетушки, с Софьи Петровны. Она экстрасенс, как ты знаешь, — со змеино-ласковой улыбкой проговорила Лера. — Только через этот, чуть-чуть сверхъестественный тоннель можно что-то увидеть. Тетушка — мастерица своего дела. И посмотри, как она зарабатывает на хлеб.
Лера открыла газету и ткнула пальцем в объявление: «Снимаю муки совести. Возвращаю душевное равновесие даже в самых безнадежно жутких случаях, звонить по телефону…».
— Это она! Софья Петровна Бобова твоя! — воскликнул Леня.
— Она, она! И у меня есть план, как использовать этот шанс. А пока вот полюбуйся на объявления в газетах, которые я подчеркивала.
Лёня прочитал вслух: «Потенциальный убийца ищет подругу жизни. Главное — родство душ. Звонить только ночью», «Обучаю практике энергетического вампиризма. Один курс — 15.000 долларов».
— Хорош, — пробормотал Леня.
Далее следовало: «Обучаю технике перманентного обмана в сфере предпринимательства. Беру дорого».
— А вот еще, — вздохнула Лера. — Утонченный текст: «Пожилая дама мечтает о совместной смерти с молодым человеком. Желающих просьба прислать фотографию».
Взгляд Лени метнулся в сторону: «Удовлетворяю любые сексуальные наклонности, исключая садизм», «Готов к любым законным половым извращениям. Детей не приводить», «Занимаюсь отпугиванием нечисти. Во всех ее формах. Возможно отпугивание на дому». Лёня перевернул лист. «Оживляю трупы в обмен на интимную связь».
— Ну, что скажешь, хороша картина? — осведомилась Лера.
— В аду жутче.
— Ну, до уровня ада мы еще на этой планете не дожили. Все еще впереди!
И Лера свернулась клубочком на кровати.
— Интеллигенция, наконец, должна научиться себя защищать, Лёня, — сказала она, протягивая к нему нежные руки. — Иди-ка ко мне. И забудь о кошмаре. К тетушке я пойду сама дня через два, а тебе даю три дня, чтобы придти в себя. Почитай опять Гомера, это успокаивает.
— Нет уж. Хватит с меня моего визита к разным богам…
Проворчав это, Лёня поцеловал жену. Но он порой сетовал про себя, что иногда даже во время соития Лера умудрялась читать французские романы.
В кровати, проснувшись, Алёна нежилась, вспоминая о своих страхах.
Самый первый страх, который она помнит, возник в детстве на даче. Она, голенькая четырехлетка, играла в песке. И вдруг спиной почувствовала приближение того, что раздавит ее существо. И она услышала звук своей гибели. Заплакав, подчиняясь ужасу, исходящему из-за спины, она отползла в сторону. На место, где она играла и строила песочный замок, упало высокое дерево. С тех пор она стала бояться высоких зданий и уходящих в небо деревьев. Последние виделись ей, как живые серьезные существа.
Потом, пока училась в школе, дважды раздавался тот же звук гибели, но она изворотливо спасалась.
Потом это прекратилось. Такие моменты с кем не бывают — их обычно запоминают, но они не довлеют. Не довлели слишком они и над Алёнушкой.
Ее подлинные страхи развились потом — к юности. Имя им было — сознание своей смертности и возможность гибели в любой момент. Как нежное адское пламя это сознание кормило ее воображение. Судорога ужаса охватывала ее, даже когда она переходила улицу. В метро ей казалось, что поезд застрянет, и она задохнется в черном подземелье. В автомобиле ей грезились катастрофы, мозги на тротуаре. Она умоляла, чтоб ехали тише, даже не в смысле скорости, а тише вообще, чтобы мир их не заметил.
— Невозможно так все время дрожать за свою жизнь, — укоряла ее мамаша, — В конце концов, ты же умница, верующая, сколько книг прочла… Ведь смерть — это не конец.
Алёна лучше ее знала об этом, но идея фикс ее была такова: жить здесь и сейчас, причем так, чтобы вечность, точнее вечное ее бытие, ее вечное «Я» присутствовало не где-то «там», а здесь, сейчас, при ней. И она действительно чувствовала это присутствие, но ей тайно-надрывно хотелось, чтобы это состояние всегда было с ней. Всякие изменения вроде смерти, распада этой жизни вызывали в ней ужас именно потому, что она слишком любила себя неизменную. А что будет после смерти — в конце концов ей неизвестно. «От добра добра не ищут», — самозабвенно думала она.
Много раз Вадим пытался вывести ее из лабиринта ее страхов, но напрасно.
— Алёна, то, что ты испытываешь, это финальное безумие и смертельный парадокс, — убеждал он ее. — Как можно быть верующей, столько знать о бессмертии, о продолжении жизни души и духа после смерти — и так бояться всего, что тебя окружает. Твой ум болен или надломлен.
— Я все понимаю, — ответила Алёна. — Но есть сила выше понимания.
Вадим уже год был совершенно очарован ею, но у него был какой-то таинственный соперник, с которым Алёна уже давно, но не постоянно, жила. Поэтому пока речь шла только о дружбе.
Загадочные реплики Алёны выводили Вадима из себя, но одновременно еще больше заколдовывали его. В глаза Алёны он вообще не мог смотреть более минуты, настолько они казались ему живой, но отрешенной одновременно, голубой бездной.
Когда от какого-нибудь случайного звука дрожь внезапно пробегала по ее спине, — Вадим терял всякое душевное равновесие.
Он и страдал и боялся за нее, и ужас охватывал его при мысли о ее гибели.
Еще одно мучило его: Алёна была художницей, и дух ее картин был на редкость близок к его собственным безумным картинам. Алёна рисовала маслом большие полотна, где изображались стихийные духи; и окружающий нас и вылезающий иногда наружу, к нам, ближайший мир диковинных полумудрецов и монстров. Были они суровые, насупленные, с совершенно нечеловеческим взглядом и настолько сливались, к примеру, с природой, что сама природа становилась частью, проявлением их самих.
На человека они смотрели осуждающе. Но главным в картинах становился подтекст, истошный и бесконечный вопль бытия, выраженный в изгибах живых линий. И цвет был вовлекающим в себя.
Живопись Вадима была несколько иная, но в глубинах — до ошеломления схожая, так по крайней мере считал он сам и это духовное родство окончательно добивало его.
Алёна нежилась в плену своих страхов. Она была одна в своей квартире. Раздался телефонный звонок. Алёна улыбнулась и не спрашивая кто, сказала: приходи. Она не ошиблась, пришел Вадим. Алёна уже готовила завтрак. Картина, где созерцали себя в зеркале причудливые твари, стояла в гостиной на мольберте. Одна тварь смотрела на себя особенно пристально. Увидев картину Вадим вздрогнул: он только что закончил свою работу (о которой никто еще не знал), — гоголевский Вий смотрит на себя в зеркало и весь он отражается там: глаза не видимы.
Вадим устало махнул рукой, решив, что все точки над «i» расставлены и покорно поплелся на кухню. О картине — ни слова. Алёна все поняла и угостила его чашечкой кофе с тортом. Бедный Вадим не мог сразу переключиться от мысли об их родстве, но, наконец, выдавил из себя мучавшую его историю Лени.
Алёна вздохнула и одобрила его намерение найти Акима Иваныча.
— Я тебе помогу, Вадимушка, хотя это безумный и заранее обреченный на неудачу поиск.
— Как будто так, — согласился Вадим.
— Тут сумасшедший парадокс…
— Да, это безнадежный поиск, — отсутствующе проговорил Вадим. — Но именно поэтому его нужно осуществлять.
— Хорошая мысль.
— По всему видно, что Аким Иваныч — уникален. И как до него добраться?
— Если говорить трезво, то это опасно. Не дай Бог, ни с того ни с сего уведет на тот свет!
Вадим вздохнул:
— Кто-то нас все равно уведет. А Аким Иваныч человек, я думаю, рассудительный на этот счет. Он знает, кого уводить, а кого нет.
Пыхтел чайник. Какие-то творожники ютились на столе. Алёна же предпочитала пышки. Попробовав самую пышную, она произнесла:
— Но по сути, зачем тебе этот поиск?
— Ты что? — и Вадим поднял палец вверх. — Аким Иваныч мне до судорог интересен. Это какое-то ископаемое. Таких еще не было. Ему-то, наверное, нет места ни в лучшем, ни в худшем мире.
Алёна заметила, любуясь своими руками:
— А если Лёня бредит? Сейчас столько развелось бредунов.
— Нет, нет! Я его хорошо знаю. И некоторые детали его рассказа убедили меня абсолютно.
Позавтракав, Алёна помрачнела:
— Мне надо ехать. По делу. Она стала быстро собираться. Вадим постарался ее успокоить:
— Ты — молода. А я, как обещал, сделаю все, чтобы твои картины хорошо продавались. Хорошо бы найти богатого монстра, похожего на твоих леших или пауков, чтобы он покупал твои картины.
Размышляя, они вышли на улицу.
Софья Петровна Бобова погрузилась в свое кресло. Пышная дама эта лет около пятидесяти отличалась малоподвижностью, зато маленькие глазки ее, тем не менее, смотрели востро и беспокойно-пытливо. (Кстати, Бобова никогда не занималась поиском исчезнувших людей.)
— Зачем пожаловала, Лерочка?
Лера сидела около нее на диване полуотключенная.
В комнату вбежал кот с расширенными глазами, шерсть дыбом.
— А, — заметила Софья Петровна, — значит, он нагадил. Он всегда, Лерочка, когда нагадит, сам не свой становится. Словно он не естественное дело справляет, а черт знает что делает. Пугается. Сам себя. А делает он по правилам, я его не ругаю. Испуг-то его не от мира сего. Недоволен он своим устройством. Очумевает.
Лера спокойно выслушала эту маленькую лекцию. Кот спрятался в угол.
— А как дочка? — вежливо спросила Лера.
— В Париже. Учится. И все на мои деньги, — горделиво ответила Софья Петровна. — Итак, Лерочка?
— Я решила роман писать. Если пойдет, то дело неплохое. И подзаработать немного, и для души. И собираю материал о всяких интересных, даже небывалых случаях. Включая криминальные.
— Молодец! Пора за ум взяться. Все переводы и переводы. Ты сама напиши, девчонка ты ведь крайне умная. Прославишься.
— Легко сказать. Вы могли бы мне, тетя, по родственному набрать историй всяких, от запредельных до болотных, до тихих, для моей книги. У вас же такой опыт. К вам люди успокоить совесть идут, это так ценно и необычно.
Тетушка громко расхохоталась, так, что кот выпрыгнул из угла.
— Не успокаивать, а «мочить» совесть, детка. Я совесть мочу, не успокаиваю… ха-ха-ха! За это мне и деньги платят. Ты думаешь, просто совесть замочить, у тех, конечно, у которых она есть?
Лера, действуя осторожно, заморгала глазами и превратила свое лицо в глупую маску.
— То-то. Но я не только этим занимаюсь. Я решаю задачи поглобальней, — и она ошалело посмотрела в потолок, словно что-то на нее наплыло, — я тебе, Лера, такое порасскажу, ибо верю в твой талант. Пойдем-ка, попьем чайку с коньячком. Небось, проголодалась, киска.
И она, грузно переваливаясь, поплелась на кухню, за ней — кот, а потом — Лера.
На кухне она сразу предупредила Леру:
— На меня не ссылайся, моего имени не упоминай, истории чуток видоизменяй. Ты же роман пишешь. Поняла?
Лера смирилась с ее поучительным тоном.
Пухлая Софья Петровна еле разместилась в кресле, которое было главной достопримечательностью кухни. Кот юркнул на подоконник и осуждающе поглядел в окно на мир.
Лера, чуть-чуть худенькая, женственная, уместилась на стуле, сложив ножки.
А самовар пыхтел на столе: здесь он никогда, кроме глубокой ночи, не прекращал своего существования и пыхтения.
Бобова начала с того, что очень глубоко и громогласно зевнула.
— Скажу тебе откровенно, племяшка, что народ нынче скучный пошел. Насчет совести ко мне мало кто приходит, в основном молодые бабенки, а мужики-то ведь совесть давно пропили. Я не клевещу на чужой пол, я о многих говорю, не всех, конечно. Приходят после всяких житейских катастроф, мол, вытяни, укажи, что делать и прочее…
— И что, тетя Соня, удачно у вас… того.
— Того, того. Обычно удачно. Я ж вижу кое-что. Укажу, куда вильнуть или как договориться. Но скука, Лера, одна житейщина, быт, ворье, а в основном семейная жизнь. Даже рассказывать тошно. Но людей жалко не меньше кошек. Я жалею.
И Бобова вдруг захохотала.
— Платят-то хорошо?
— По душе. Я особо не настаиваю, но шуток в этом плане не люблю…
— Да, но, поди, есть исключения, не один житейский бред…
— Есть, о них и речь для тебя. Приходит ко мне прошлый год одна, скажем так, девушка и рыдает. Юноша ее над ней же надругался, над ее любовью к нему. К тому же, мать умерла, отец пьет, жить, как обычно, не на что, но главное тоскливо после всего. Короче, повеситься хочет. Обычная история, казалось. Но нюанс в том, что перед тем как кончать, она просит, чтобы я за это ее деяние смыла, успокоила ее совесть. Ей, видите ли, совестно повеситься.
— О, какая тонкая натура!
— Много я с ней провозилась. Денег с нее — кот наплакал, но душу-то жалко. Я и так и эдак… Совесть успокоишь, она тут же и кончит. И все-таки, я ее напугала. Отговорила от такого злодеяния. Но, Лера, какой я метод использовала, даже тебе не могу сказать, это моя тайна.
Лера вздохнула.
— Недавно на мой день рождения мне звонила. Забыть не может. Я ее спрашиваю: больше не тянет? Она сквозь слезы отвечает: почти никогда.
Лера задумалась.
— А что еще?
— Но эта девушка тебе интересна? Я могу ее адрес дать.
— Не надо, не надо, — испугалась Лера. — Я додумаю сама образ.
— Испугалась? А то ведь затянет, меня она тянула, как бы ни с того ни с сего. Бессознательно.
— Тетя Соня, варенье у вас такое вкусное… — протянула Лера. — И что еще? — с нетерпением добавила она, так что варенье с ложки упало на голову кота, который к тому времени приласкался к ее ноге.
— Все не терпится? Для тебя тут один санитар есть. Ну, настоящий бугай лет тридцати. Пришел ко мне, глаза слезятся, и бормочет что-то. Я ему говорю: «Говорите яснее, я не донесу. Это же будет во вред моему бизнесу. Если замочили кого или иные проблемы, — говорите четко, не нервничайте».
— А он?
— А он психует. И не поймешь чего бормочет. О медицине, о каких-то лекарствах, о том, что он де кровь пьет. Не просечь, то ли он метафорически выражается, то ли буквально.
Лера насторожилась и даже напряглась физически. «Этот подходит. Может быть, зацепка» — подумала молниеносно.
— Чем кончилось-то?
— Сбежал. Точнее, я ему сказала: вы бормочете что-то несусветное уже полчаса, у меня голова разболелась. Я вас таким не могу принимать. Он поднялся, такой бугай, и пискнул: «Извините». Я говорю, оставьте ваш телефон, когда я приду в себя, я вас приглашу. Думала, конечно, не даст. Но мне интересно, я люблю полусумасшедших. И представь, Лерочка, он дал телефон.
— Ну и тип!
— Я его обязательно приглашу. Но поскольку он чудной, в ту комнату, — она кивнула в сторону, — я своего телохранителя спрячу. На всякий случай.
— Спрячьте и меня! — чуть не взвизгнула Лера.
— А почему нет? Прячься. Наглядно все услышишь, как на ладони.
Лера даже чуть сладострастно потянулась на стуле.
— Бугай для меня прямо. В роман просится, — добавила она и опять полезла за вареньем, на этот раз не обидев кота.
— Еще один эпизод любопытен, — Софья Петровна округлыми глазами посмотрела в пустоту. — Это с Риммой. Девушка такая. По ее словам, ее любовник — убийца или тянет его к этому. Все карты она боится раскрыть. И сказала, что нуждается в моей душевной помощи. Любовника любит, но убийцу в нем — нет.
— И не боится о таком говорить?
— А чего меня бояться? — обиделась Софья Петровна. — Меня и мухи не боятся. А она девушка чуткая, сама экстрасенс почти. Кроме того, она говорила, дескать, она чует, что он убийца, но доказать это прямо невозможно.
— На том свете докажут, — заметила рассеянно Лера.
— Ну, так вот. Одного сеанса с ней оказалось недостаточно. Я ей наказала еще придти, продолжить. Скоро придет.
— Ой, вы меня тоже к ней спрячьте, — облизнулась Лера. — Загадочно, но не совсем.
— Ради Бога. Для тебя мне не жалко. Набирайся мирского опыта. Мир-то у нас широк…
— А больше ничего нет?
— Для тебя пока ничего нет, — строго сказала Софья Петровна. — Не все кошке масленица.
И они потом проболтали, сколько надо, о сущих пустяках. Лера пустяки не любила, но тетушка их допускала.
Прошла неделя, и утром в квартире Одинцовых раздался телефонный звонок. Анна Петровна только-только укатилась на работу, оставив в кухне завтрак сыну и Лере.
К телефону подползла Лера, в ответ в трубке взвизгнули, а потом раздались гудки. Но Лера все поняла: это означало, что скоро приедет Инна.
Быстро поднялись, Лёня бросился в душ. Но и в душе он стал забываться, и только присутствие Леры возвращало его в мир: тогда он пел.
Завтрак отложили, и вскоре зазвенел домофон. К изумлению Леры (Лёня уже ничему не изумлялся) сама Инна Лазункова была не одна. С ней был мужик, лет около сорока, огромный, с отвислым животом и выпученными глазами. Лера знала его, это был Тарас Ротов, но Лера называла его «рот Истины». Лёня же знал о нем только одно: Тарас — дальний родственник Ковалевых, у которых пропал сын, но связи между Истиной и им (Ротовым) Лёня пока не ощущал.
Ротов довольно развязно прошел на кухню, тут же выпил пива и уставился в окно.
— Жаль парня — отключенно проговорил Леня.
Инна бросила злой взгляд на задумчивого Одинцова.
— Хуже! Хуже! Все хуже! — слегка разъярилась она.
— Но бывает еще хуже, — мирно рявкнул Ротов и похлопал себя по животу.
— Ты знаешь, Лера, — вдруг устало проговорила Инна, переходя от ярости к тишине, — в этом мире даже умереть не дадут спокойно. Ковалевы с безнадеги обратились к гадалке. С первого сеанса она как отрезала: Володя лежит около кольцевой дороги, там-то и там-то, дала точные координаты. Ковалевы понеслись.
— И я понесся, — вставил Ротов, глядя в потолок.
— Жара неимоверная. Приехали. Рыщем как безумные. Весь перелесок обегали. Ничего. И вдруг — башмак. Черный такой, — его, Володи, нет сомнений. А самого нигде нет. На другой день милиция обыскала — ни души, ни тела. Один башмак.
Ротов посмотрел на портрет Достоевского.
— Не думала я, что так повернется. — тихо добавила Лера, — Вместо трупа — ботинок.
— Только не надо глядеть на этот портрет, — взвилась Инна, — хватит, нагляделись. Короче, мы опять к гадалке. Так, мол, и так — ботинок и ничего больше. А она озверела: «Да вы кому это говорите, — кричит, — я видела без дураков вашего Володю на этом месте». Катя в слезы. Андрей стоит как столб. Конечно, родители…
— Чем кончилось? — простодушно прервал Леня.
— Второй раз гадала. Вскрикнула: «вижу, вижу его, вижу местность и улицу». Короче, ошалели все. Со мной, конечно, истерика.
— Неуютно это все, неуютно, — пробормотал Ротов. — Человек должен в могиле лежать, а не на траве, в земле-то уютней.
— Понеслись в то место. Искали. И нашли.
— Что нашли?!
— Штаны. Володины штаны, это точно.
Ротов шумно вздохнул:
— А что для таких кровь? Химическая формула — и дело с концом. Скорее всего, увезли на органы.
Лера спросила:
— У гадалки-то были еще?
— Естественно, Лера. Ковалевы и я. «Вы меня достали, — кричит, — раз вместо него предметы на виду, то я больше не гадаю. Сил нет на такое виденье. Я людей раскрываю, а не штаны»… Брюки Володины мы сдали в милицию, следователю. Наверное на штанах отпечатки чужих пальцев, слюна или еще что… Как все мерзко однако!
Инна посмотрела на Леню:
— Я тебя не узнаю, Одинцов.
— Он в порядке, — объявила Лера.
— Володю жалко, — вздохнул Ротов, — где человек, там и смерть.
— Однобоко слишком, — возразила Лера. — Я вот что скажу. Смогут ли Катя и Андрей пережить такое?
— Еще как смогут, — мирно проскулил Ротов. — Они жизнь любят. Не откажутся от такого бреда, как жизнь.
— А я хотела дать телефон одного батюшки. Он — настоящий. А что это значит, не каждому дано знать.
Инна тупо ответила:
— Спрошу их. Устала я от всего.
— Устанешь, — согласился Ротов. — Мне из Нижнего звонил приятель. В его квартиру два бомжа забрались. Тихие такие, пришибленные. Он-то спал по пьянке. Мирно вели себя, не шумели, ничего не взяли, потому как взять нечего. Одно только: кота съели. Голодные потому что. Но самого хозяина не тронули. Побоялись огласки. Не одна только мафия безобразит, но и простой человек бывает порой не дурак…
Решили действовать. Правда Ротов прошамкал:
— Сидеть сложа руки — это тоже действие.
На следующий день рано утром Лера, лежа в кровати, спросила у Лени: «О чем ты думаешь?» и он ответил: «Об Аким Иваныче». В это время раздался телефонный звонок.
— Это я, Бобова, — заговорил сладкий голос.
— Что там, в миру, у вас? — тут же сказала Лера.
— Неплохо. Завтра скачи ко мне, милая. Уговорила тех двоих, бугая и Римму — тех, о которых ты хотела знать — придти завтра за раз. К двум часам будь у меня.
…Для этой встречи Лера почему-то шикарно оделась, хотя сидеть и слушать исповеди надо было в тайничке, в каком-то пыльном углу рядом с комнатой. (Кстати, любимый цвет Леры был красный, и вопреки всем модам она часто носила платья цвета «собственной крови»). Она сама не понимала, почему нужно было надеть небольшой бриллиант, любимое платье, парижские туфли.
«Если никто меня не увидит, то, значит, я оделась так перед Богом. — шепнула она себе. — Что ж, даже перед Ним важно быть красивой. Пусть будет так, вопреки всему».
И она решительно посмотрела на себя в зеркало.
— Я же не безумная, — сказала она Лёне на прощание, — чтобы не понять очевидное: шансы найти отравителей для нас почти равны нулю. Но я надеюсь на чудо, а иными словами на Случай. А ты меня после всего стал любить меньше, — и она в дверях поцеловала Лёню.
…Тетушка встретила Леру со сладкой, пряничной улыбкой.
— Книга-то твоя продвигается? — спросила она, подмигнув племяннице. — Пиши, пиши, только, смотри, не опозорь весь мир…
Лера засмеялась и чмокнула тетушку в щечку, шепнув ей на ушко:
— Мир опозорить очень легко. Они, тетя Соня, сами себя опозорили, читай мировую историю. И без меня обойдется.
Бобова покачала головой:
— Как экстрасенс и в некотором, весьма ограниченном, смысле колдунья должна тебе сказать, что ты не права, Валерочка. Опозоришь мир — и ответишь за это. Таков мой опыт. Не пиши жутких книг, смотри на жуть веселее.
— Тетя Соня, не бередите меня… Куда спрятаться?
Тайничок, как и предполагала Лера, оказался на редкость пыльным и неухоженным, но слышимость была отличная. Лера, взяв веник, подмела, принесла детский стульчик, устроилась поуютней.
…Первым пришел бугай. Мужчина, лет 35, обросший, здоровый, с испуганно-угрюмым взглядом, — так выглядел этот клиент. Одет был неопрятно, в потрепанном пиджачке. Но наличные, тетушкин гонорар, положил на стол уверенно и без заднего чувства.
Бобова, вздохнув, раскинулась в кресле и чуть томно проговорила:
— Рассказывай внятно и ясно. Не так, как в тот раз.
— Я выпивши был с испуга, Софья Петровна. Ведь первый раз к экстрасенке. А я родом областной.
— Ни в коем случае не бойтесь меня. Кстати, вас зовут Арсений Васильевич?
— Так точно.
Арсений нахмурился и начал:
— Человек я, матушка, по природе больной, неудачливый. Не вор. И жил, поэтому всегда в обрез. А тут Хапин, друг мой, на день рождения мне пиджак подарил. Не этот, что на мне, а хороший, я такого пиджака сроду не видел.
— Ну, что ж, пока все терпимо, — вздохнула Софья Петровна.
— Терпение мое стало шатким, когда Хапин меня предупредил в конце гулянки, что пиджак ворованный, снят с важного человека. Пиджак, мол, могут искать, потому, говорит, ты лучше в нем не показывайся, а надевай его дома, смотри на себя в зеркало и кайфуй. Удовольствие получишь.
— Уже хуже, но ничего, — наклонила голову Бобова.
— Ну, думаю, ворованный так ворованный, у нас все теперь ворованное. Не побрезгую.
— Дальше.
— Но дня через три хуже мне стало.
— Что значит хуже? Милиция?
— Какая там милиция! С головой у меня стало плохо, — и Арсений указал на свой висок. — По ночам стало казаться.
— Вот это уже интересно. Что казалось?
Арсений развел руками.
— Живу я один. В однокомнатной квартире. Сны ненормальные пошли, патологические. Проснусь, и чую, кто-то в квартире есть, а гляжу — никого.
— Раньше такое бывало?
— Никак нет. Всегда здоров был, как бык… Одним словом, я — к Хапину. Что, мол, говорю, за пиджак? А он выпил и признался. Пиджак, говорит, с покойника. Я, говорит, давно таким бизнесом балуюсь. Когда из крематория, а когда из могил. Так и сказал: «Этот, — говорит, — из гроба, из могилы значит. Знаменитый покойник, то ли спортсмен, то ли певец… Только что похоронили. Извини, говорит, дружище. Я думал, пиджак прямо на тебя». Я ему в морду заехал и ушел. Но пиджак не вернул.
— Тут главное — финал, — предупредила Бобова.
— Являться стал спортсмен-то, — сдержанно осклабился Арсений. — Проснусь — шорохи, и виден силуэт. А в уме все время просьба его звенит: Отдай пиджак!
— Дальше.
— Я ему умственно говорю: как я тебе отдам? Он отвечает: узнай у Хапина мою могилу и повесь там на дереве. Смутно говорит, трудно понять, голова болит от испуга. И вот который раз ко мне приходит: «Отдай пиджак», — и все. Требует, просит, не поймешь. — Арсений замолчал. — Софья Петровна, вы человек сведущий, зачем на том свете пиджаки нужны?
Бобова погладила себя по животу и задумчиво поглядела вдаль.
— Никто этого не знает, — ответила. — А что ж вы пиджак-то не отдали?
— Да больно хороший. Жалко. Надену его вечером и любуюсь на себя в зеркало. Хорош! И пиджак хорош, и я хорош.
— Плохо, плохо, очень плохо, — решительно проговорила Бобова. — Раз его недавно похоронили, значит душа его вместе с тонкими оболочками бродит еще по земле, сорок дней, считается, может прощаться. Бывает, они и видимыми становятся на короткое время, это известно. И мысль свою задушевную самую могут передать кому надо.
— Что ж тут задушевного в пиджаке? — опять оскалился Арсений, словно волк, у которого отнимают кусок мяса.
— А этого мы не знаем. Может символ какой, может с этим что-то связано, или магия какая-то. Разве мы знаем те узоры.
— Скорее всего, я — идиот, — вдруг заключил Арсений.
Софья Петровна строго посмотрела на него:
— А волю мертвых надо уважать. Если он, бедняга, пиджак просит, то значит ему плохо на том свете, может, он с ума там сошел, потому пиджачок алкает. Знаете, как там лихо, это ему не ногами дрыгать перед глупым народом, или как взрослый идиот мяч гонять по полю. Ему там плохо, — раздраженно добавила Софья Петровна, — как вы не можете понять? Поэтому он такой тревожный. Ему помочь надо, а вы — пиджак жалеете.
— Что же делать? — тупо спросил Арсений. — Я его боюсь, голова болит, ночи не сплю.
— Надо немедленно отдать пиджак, Арсений Васильевич, сегодня же. Иначе вас кошмары замучат. А по вашему Хапину тюрьма плачет — покойников грабить — последнее дело.
— А я думал, вы мне поможете.
— Я вам могу помочь, только если вы вернете пиджак покойному. Как он вас учил, на то место. Тогда и я смогу вам помочь, потому что ваши кошмары от вас сразу все равно не отстанут.
— А я думал, вы можете, как в рекламе, заколдовать его, паразита, чтоб он ко мне не приходил. Потому и деньги вам большие дал.
Бобова откинулась на спинку кресла.
— Да вы рехнулись что ли? Во-первых, в рекламе ничего такого не было. Во-вторых, на душу мертвого влиять, да еще в непонятную сторону, — за это, знаете, как расплачиваться придется? Что, я ради вашего кошмара в жертву что ли себя принесу? Я черной магией не занимаюсь.
Арсений выпучил глаза:
— Я вас и не заставляю черной магией заниматься. Усмирите его и только.
Софья Петровна махнула рукой:
— Отдайте пиджак и точка, если ничего другого не понимаете. В этом случае я сниму ваш ужас. Иначе пеняйте на себя. Разговор окончен. Деньги ваши мне не нужны. Я несчастных не обираю.
Клиент вдруг удивленно притих. Взял деньги и с небольшой слезой промолвил:
— Спасибо вам за все, Софья Петровна. Я на эти деньги себе новый пиджак куплю, а тот отдам покойнику, как вы велели. Я теперь вам полностью доверяю. Вы — святой человек, потому что на мои деньги не позарились. Я таких людей еще не видел.
— Таких святых людей раньше было сколько угодно… А хитрить со мной нельзя. Запомните, я ведь распрекрасно узнаю, повесили вы обратно ворованный пиджак или нет. Для меня это раз плюнуть. Хоть мне не лгите на этом свете.
— Не сомневаюсь. Я не дурак, чтоб вас обманывать. Я вам звякну, когда вы мою боль и жуть успокоите. Благодарю за все.
— Ну, с Богом, Арсений Васильевич. И с Хапиным не дружите, враг он вам, а не друг.
Арсений Васильевич вдруг молниеносно соскочил со стула и не то обрадованный, не то морально ошпаренный выскочил за дверь…
…Валерия высунула свое нежное личико из тайничка.
— Что он так соскочил, как сумасшедший, и в голосе была дурость? — нервно спросила Лера.
Бобова увернулась от ответа, и Лера, мысли которой смешались, почувствовала, что Бобова чем-то напугана. Чтоб подбодрить тетушку, она вдруг погладила ее по животу и шепнула:
— Что, тут есть какой-то подтекст?
— Не в этом дело. Однажды я уже столкнулась с похожим случаем, но не таким гротескным, года три назад и изрядно вляпалась. Покойник клиента мне сильно навредил, правда, косвенным образом…
Лера от стыда за свое непонимание ситуации уселась в дальний угол.
— Куда ты ушла? — буркнула Бобова.
— Я здесь.
— И я здесь… — проворчала Бобова. — Так слушай… Так называемые паранормальные или оккультные явления, как хочешь назови, подчиняются странным законам… не нашего ума эти законы, в конце концов… Впрочем, может быть просто сейчас иное время началось на земле…
Лера встала.
— Хочешь коньячку для бодрости? — спросила она.
— Ни-ни. Тебе налью. А когда я в работе, тогда — не пью. В нашем деле шутки плохи.
Они сели за стол. Кот мурлыкал, словно поплевывая на вселенские законы.
— Ты не зацикливайся на моих словах, — вздохнула Бобова, — наше дело кривое. Ты в него не посвящена — и слава Богу.
Трапеза с коньячком прошла бесшумно.
— Но высшие правила я соблюдаю, — объявила Бобова, поев, и многозначительно подняла палец вверх к потолку. — Меня к дьяволу не тянет.
— Рада слышать. — заметила Лера.
— Ну а как, Лерочка, — умильно заговорила Бобова, — Арсений Васильевич, как тип, подходит для твоего романа? Ведь хорош, ой как хорош!
— Прямо просится в мой роман. Что-то в нем есть величественное, шекспировское даже… — задумчиво хихикнула Лера.
— Ну, ты скажешь.
Так прошло полчаса, и вдруг ни с того ни с сего — звонок.
— Это Римма, — улыбнулась Софья Петровна. — Раньше времени.
— Тетя Соня, я в тайник, — быстро проговорили Лера, и захватив рюмку с коньячком, скрылась там.
— Садись, Римма, садись. Слушаю тебя внимательно. — насторожилась Бобова. — В твоих интересах говорить правду, только правду. Наврешь — в лабиринт попадешь. Крепись.
Римма, молоденькая, но с лицом, похожим на бред новорожденного, чувствовалось, тоже была настроена на факты.
— Я спуталась тогда, Софья Петровна, — почему-то почти криком начала она, — не меня хочет придушить мой Эдик, а наоборот, меня тянет на это против воли.
— Как так?
— Лежу с ним в постели, утром просыпаюсь, а он спит… А меня так и тянет, так и тянет. Сами знаете, на что…
— Мотивы?
— Смутные. К примеру, лежит он, а мне кажется, что он — не тот…
— Какой не тот?
— Не тот, кто мне нужен. Не тот даже, кого я люблю. Разумом понимаю, что тот, а сердцем думаю: сгубит паразит.
— Есть основания?
— Никаких. Основания — только в сердце, — и Римма царапнула свою грудь, — оттуда и зов идет: придушить.
Бобова даже порозовела от радости.
— Милочка! — воскликнула она, всплеснув руками. — Да вам не ко мне надо, а к психиатру. Могу устроить прием, есть у меня дружок.
— Как к психиатру? — удивилась Римма. — Разве сердечное влечение имеет отношение к психиатру.
— Да вы поймите, — разозлилась Бобова, — я занимаюсь тонкими энергиями, а ваш случай простой, грубоватый, житейский.
Римма выпучила глаза.
…Лера между тем, скрыв от тетушки свое полное разочарование в случае с Арсением Васильевичем (какие уж тут фальшивые лекарства, раз дело идет о ворованном пиджаке), окончательно разозлилась, когда услышала исповедь Риммы. Ниточек к подпольным изделиям — как не бывало. Случайность вела себя с усмешечкой. И раздумья ее дико и неприлично прервались. Вдруг Лера завизжала: пятнистая огромная крыса юркнула между ее ног, по-своему хрюкнула и выбежала в комнату. Лера тоже почему-то выскочила из тайничка как из западни. Крыса бегала в комнате по кругу.
Римма решила, что все это ей кажется. Бобова, однако, душевно не растерялась, хотя кот почему-то спрятался.
— Сама уйдет, — махнула она рукой на крысу. — А вот вы, Римма, уходите. Не ко мне вам нужно и не к этой крысе. Вон — к психиатру!
Одумавшись, Римма поправила чулок и побежала к выходу. Бобова распахнула дверь, сунула ей в карман адрес специалиста и крикнула ей:
— Без психиатра вам не жить! И учтите, если не пойдете к врачу, я на вас чертей напущу.
Лера сидела на диване, поджав ноги. Крысу как ветром сдуло. Кот выполз из-под шкафа. Софья Петровна успокоила племянницу:
— Ничего. Я ранним утром сегодня кое-чем занималась, а это порой привлекает крыс. У некоторых из них тонкий нюх на параллельный мир.
Лера вздохнула посвободней.
— Успокойся, деточка. Давай лучше допьем чаек и коньячок, — предложила хозяйка.
Уселись.
— Эта Римма все врет, — как-то аппетитно добавила Софья Петровна. — Я ее насквозь вижу, это не сложно. Да она на самом деле не своего мужика хочет удушить или повесить, а весь мир вместо него. До того зла она на весь этот мир. Знаю я таких…
Лера умилилась.
— Это не мой случай, деточка. Точнее, клиент не мой. Психиатр ей отец и друг, она и для твоего романа не подходит… Какая ты все-таки нежная в этом платьице!
Но Лера всерьез озлилась: одни неудачи. И от нервозности заявила:
— Тетя Соня, у меня одна просьба к вам. Умоляю!
— Опять какая-нибудь гадость, фантазерка ты моя?!
— Нет, все наяву. Позвоните сейчас милому Арсению Васильевичу и попросите его, прежде чем он отдаст пиджачок владельцу, занес бы его ненадолго к моему приятелю, видному художнику, Филиппу Пашкову.
— Для чего?
— Чтобы он этот пиджак нарисовал. Он знает, как рисовать портреты вещей, превращая их в живых. Знаменитый художник…
— Да знаю я это имя.
— У него завтра с утра полутайный прием будет. Но для Арсения Васильевича двери будут открыты…
— Он достоин этого, Валерия… Если ты хоть что-то понимаешь в игре демонов.
— Пускай. Филипп никого не боится. А такому пиджаку будет несказанно рад. Я знаю его. Расцелует и меня и пиджак. Он быстро набросает что-то вроде эскиза и так далее… А Арсению Васильевичу заплатят за модель, пиджак вернут, и в тот же день он сам сможет отдать его по назначению…
Софья Петровна внимательно посмотрела на Леру:
— Все понятно. Ради тебя соглашусь.
Лера поцеловала тетушку:
— Это будет подарок и мне и Филиппу.
— Выйди на минуту из комнаты. Я ему позвоню сейчас, но тебе не надо это слышать. А то еще можешь понять неправильно, и тебе же плохо будет.
Валерия беспрекословно вышла.
Минут через десять тетушка ласково позвала ее обратно.
— Все в порядке. Арсений Васильевич принесет пиджак точно по адресу, в два часа дня, как ты сказала.
Встреча закончилась в розовых тонах.
У Вадима было две мечты: Алёна и Аким Иваныч. Алёна все-таки рядышком, хоть и не его, а Аким Иваныч… — если грезить, то лучше в сумасшедшем доме. Там все позволено.
И все же Вадим попытался нащупать нити, его угнетала почти мистическая беспомощность Лёни. Нити вели к Филиппу Пашкову. Ведь он не только друг и знаменитый художник, прекрасно знающий «культурную элиту» Москвы, в том числе и писательскую. Гораздо больше: он знаком с эзотерическими кругами в реальном значении этого слова. «Вот там-то мы и чокнемся бокалами с этим Аким Иванычем, — вожделенно думал Вадим. — Посмотрю я в его глаза потусторонние, и может быть, согреюсь его взглядом, как бомж бутылкой водки».
Случай удобный, как всегда, подвернулся: Филипп устраивал встречу, на которой собирался показать свои новые картины близким и понимающим. После таких встреч Филипп любил поговорить с кем-нибудь наедине…
Приглашенными оказались и Одинцовы, и, конечно, Алёна. Лёня, однако, посетить их отказался. Вадиму пришлось прихватить с собой и Алёну, и Леру. Девочки были слишком разные, но в глубине чтили друг друга.
Квартира Филиппа около площади Маяковского отличалась не столько размерами, сколько изысканной, но сдержанной красотой обстановки. Книги и картины царили в ней — это была квартира творца. Никакой наглой и тупой роскоши, но не только аура квартиры, но и каждой вещи уводили ум в некое почти блаженное состояние. В гостиной были две действительно дорогих статуэтки. Единственно, что серьезно отсутствовало — это изображение Достоевского, которое занимало многозначительное место в квартире Вадима. Не то чтобы Филипп не почитал Достоевского, он просто полагал, что последнее слово о человеке еще не сказано. И сам весьма опасался такого слова. Его жена Евгения поддерживала его в этом. «Не дай Бог на Руси появится писатель, который переплюнет Достоевского», — говорила она самой себе по ночам.
Филипп Пашков принял Вадима и его подруг ласково. Он любил Вадима, признавал его талант и искренне помогал ему, — Филиппу чужда была творческая ревность. Он добился так называемого успеха не только в России, но в душе презирал его. «Гений и Бог — все остальное крысиная возня», — в этом он был убежден. Его старый школьный приятель подхихикивал: «Но если нет гения и даже большого таланта, тогда надо искать успеха, и в этом случае он придет…»
Филиппу стукнуло тридцать девять лет. Он был элегантен, со вкусом одевался, среднего роста, немного полноват. Глаза были тайно-синие. Вадима больше всего поражали его руки — необычайно нежные, как у холодной маленькой женщины.
…В гостиной уже находились почти все приглашенные. Картины, висевшие на стене, ошеломили Леру. Вадим и Алёна отнеслись к этому более спокойно. То была серия автопортретов, начиная с младенчества и кончая… гробом. Алёна все-таки отшатнулась. «Вероятно, для своих прошлых лет Филипп использовал фотографии: тут есть и Филипп — ребенок, и подросток, и юноша, но автопортреты будущего Филиппа… брр…, а они-то как раз самые сильные».
Действительно, портрет старика, выражение его лица и глаз ошеломляло сочетанием тяжелого ума и безумия. В гробу же лицо выглядело просто смешным до того, что Алёну чуть не разобрал хохот. Казалось, что старикашка вот-вот выпрыгнет из гроба и нашалит. Алёна отошла к окну, и тут ей не удалось до конца сдержаться. Смех оказался мелко-нелепым.
Филипп подошел и обнял ее за плечи:
— Именно так, Алёнушка, именно так. Я этого хотел и ожидал. Смерть не достойна ничего, кроме смеха.
— Конечно, Филипп, — сквозь слезы проговорила Алёна, — мы будем жить после и вечно… Извини…
Но тут подскочила Женя, полненькая и крайне интеллигентная, в очках, дама лет тридцати пяти.
— Филипп, ну ради Бога, убери гроб, — чуть не взвизгнула она. — Умоляла же тебя, умоляла. Все бесполезно. Да ты пойми, ты сам накликаешь на себя смерть. Тебе это нужно? Мне — нет!
Филипп удивленно пожал плечами.
— Да, картина выразительная, но тем более, спрячь ее, спрячь!
Она чуть не рыдала. Филиппу пришлось уступить.
— Господа! — обратился он к окружающим. — Желание любимой женщины — закон. Я убираю себя в гробу. Но вы все-таки насмотрелись.
— Да, да, — залепетали окружающие.
Только хотели убрать, как в дверь позвонили, словно минуя привычный домофон.
— Кто же это? Кого несут черти? — обозлилась всегда корректная Женя, но дверь открыла.
Перед ней стоял Арсений Васильевич в штанах и рубашке, а в руках у него был…
— Я пиджак принес! — гаркнул он из прихожей так, что в гостиной вздрогнули.
Лера, опомнившись, бросилась к Филиппу и истерично стала шептать ему в ухо. Филипп не выказал никакого удивления, только благосклонно кивал головой.
Около новоприбывшего уже столпилась элитно-интеллигентная публика. Многие с бокалом шампанского. Арсений таращил глаза.
Сквозь публику, наконец, пробился Филипп с Лерой. Последняя выкрикнула:
— Я племянница Софьи Петровны!
— Я понял, — моргнув глазом, ответил Арсений.
— Арсений Васильевич, — дружески обратился к нему Филипп, — я беру этот пиджак напрокат. Приходите через три часа, только позвоните сначала в домофон, и я верну пиджак.
— Как было сказано, — повторил Арсений Васильевич и неуклюже повернулся в сторону хорошенькой девушки с бокалом шампанского.
— Дочка, дай отпить, — смирно попросил он.
Девушка протянула ему бокал, но тут вмешалась Лера.
— Аня, не вздумай. Арсений Михайлович, сейчас вам нельзя, — убежденно настояла Лера. — Вот вернут пиджак, приходите за ним через три часа и отдайте его кому надо обратно, сегодня же, как указала Софья Петровна. А завтра возвращайтесь сюда, и консьерж внизу передаст вам бутылку шампанского. Вам, да и нам, будет за что выпить. Договорились?
— Точно так. Иду.
Гости обалдели и от картин Пашкова Филиппа и от этой сцены.
— Ну, объясните же, Филипп, в чем дело? И зачем пиджак? — не выдержала Аня, девушка, чье шампанское попросил отпить Арсений.
— Господа! Без комментариев! — объявил Филипп. Между тем картину «Филипп в гробу» Женя успела вынести в спальню. Утро продолжалось…
Гости отчаянно захотели переключиться от суеты с Арсением Михайловичем, которая большинству показалась миражем. Больше всего внимания привлекли теперь картины, изображающие Филиппа уже в довольно пожилом возрасте, но не в старческом.
Одна картина называлась «Автопортрет с вином», а другая — без названия, но явно изображающая Филиппа в состоянии медитации, сравнительно постаревшего, но только физически. Взгляд был в себя.
Минут через 20 Филипп объявил, что отойдет в комнату-мастерскую, может быть, на один час, не больше. Кроме большой мастерской в Замоскворечье Пашков держал и у себя в квартире специальную комнату, чтобы порой рисовать, не выходя из дома.
Гости не возражали и расселись на диванах и в креслах, обсуждая и пиджак творца, и собственный ум, и поэзию Леонида Губанова, и житейские дела, закусывая, между прочим.
Филипп уединился, но Лера умудрилась юркнуть к нему через некоторое время.
Увидев картину, она чуть не подпрыгнула. Конечно, это был набросок, неоконченный вариант, но… Пиджак, раскинув рукава, улетал в синее небо, парил над землей, и где-то — по крайней мере, в воображении Леры — надрывался от хохота. И создалось такое впечатление, что владелец пиджака лежит в земле и не может встать, и душа, прикованная, бродит рядом, один пиджак улетает от грешной земли. Именно это молниеносно ощутили Лера.
Оригинал (пиджака) же висел на стуле.
— Боже мой, Боже мой, — прошептала она.
Филипп удивился, но догадался.
— Что ты такая чувствительная, Лерочка, — сказал он, обернувшись к ней с кистью в руке. — Не надо искать здесь некую жуткую символику. Пиджак как пиджак. Летит и все себе.
— Страшно на этом свете, господа, — пролепетала Валерия.
— Будет, будет! На сегодня хватит. Все ясно. Пиджак можно вернуть. Я обойдусь без оригинала теперь. Пойдем к гостям!
И они вышли. Беседам не было конца, но Филипп опять был востребован. На этот раз Вадим уединился с ним. Пиджак не помешал Вадиму сосредоточиться, и он рассказал Филиппу всю затейливо-немыслимую историю с Аким Иванычем и попросил помочь напасть на его, возможно фантастический, след.
Филипп озадачился.
— Ну а с душой, у которой нет пристанища во Вселенной, ибо она ничему не соответствует, — покачал он головой, — это, извини, какой-то бред. Вселенная то, — усмехнулся он, — больно широка, словно наша русская душа, но ведь Вселенную не укротишь…
— Да, ладно, Филипп. Считай это метафорой. Нам бы только Аким Иваныча уловить…
— Уловишь такого. Но я поспрашаю в эзотерических кругах.
— Только на них и надежда.
— Да. Может, они сами возгорятся этой историей и пойдут искать по белу свету то, чего в нем нет. Выпить за это надо, Филипп, — грустно закончил Вадим.
И как только они вернулись в гостиную, где уже творилось «тихое сумасшествие» от любви к искусству, прозвенел домофон.
— Это он, — подмигнула Валерия Филиппу, узнавая голос Арсения Михайловича. — Я сама спущусь к нему.
Арсений Михайлович скромно, но уютно поджидал свое внизу около каморки консьержки.
Лера слегка торжественно вышла из лифта, пиджак почему-то накинула на себя.
Арсений Васильевич весь светился.
— Мне Хапин обещал другой пиджак, — улыбался он. — Сказал, что из-за этого другого пиджака никто меня беспокоить не будет. Дескать, покойник на этот раз смирный, не буйный.
— Вы опять за свое, Арсений Васильевич, — возмутилась Лера. — Плюньте вы на этого Хапина. Сколько можно, в конце концов. Завтра, когда придете за шампанским, мы вам деньги в конверте передадим на пиджак…
Тут же высунулся старичок-консьерж:
— Какая вы нелепая, молодежь, — сказал он, посмотрев на Валерию. — Да ведь он тут же пропьет деньги. Нужен ему ваш пиджак…
— Умно говорит старичок, — чуть-чуть оскалился Арсений Васильич. — Из могилы-то даровой пиджак, на халяву…
Консьерж испуганно спрятался и подумал: «Пожилой человек, а как образно говорит. Словно Пушкина читает».
…Лера сняла пиджак со своих плеч и вручила его Арсению. Наказала: «Помните слова Софьи Петровны».
— В ней я не сомневаюсь, — угрюмо ответил Арсений. — Я себе не враг. Сделаю как надо.
И он исчез в глубину уличной суеты.
Прошло две недели. Ничего и никого не находили: ни Володю (если не считать штанов и ботинка), ни Аким Иваныча, ни отравителей.
Наконец Вадим, изрядно погрустив с утра, услышал звонок по мобильному от Филиппа. Пашков приглашал его в свою галерею. «Есть вести», — добавил он.
Галерея, которая выставляла работы Пашкова, расположилась в центре, неподалеку от Кузнецкого моста.
Три зала, закуток для отдыха. Вадим быстро подъехал. В метро, как обычно, изучал глаза соотечественников. Когда выходил, одна молодая женщина дернула его за рукав, спросив: «Вы гадаете?»
— Гадать можно по чему угодно. Все предметы отражают будущее, — ответил Вадим.
— У вас взгляд грустный и пронзительный. Погадайте.
— Кому?
— Пушкину, — обиделась женщина и отошла.
Подъехало довольно мрачное такси и он сел в него.
Вспомнил лица в метро. По большому счету — светоносные, а по мелкому — опущенные, порой замученные…
В галерее Филипп принял его с объятиями. Обошли залы. После осмотра уединились. Нашли укромное место. На столике валялись газеты и журналы, в том числе — зарубежные, со статьями о Пашкове.
— Весть такая: мне удалось устроить тебе выставку в Вене. Этой зимой. Вот смотри — эта галерея, вполне достойная…
Вадим не мог сдержаться:
— Здорово… Это я понимаю… Ну, старик, спасибо…
— Ничего. Стоило трудов, конечно… Хочешь кофе? Или лучше по рюмочке?
— По рюмочке.
— Надо продвигать настоящее искусство. Я ведь болею и за тебя и за него. Пора, пора… Но перепрыгнуть все эти иезуитские заслоны оказалось не так просто.
— Еще бы. Выпьем за это. И они уютно, тайно-духовно, по-дружески выпили, закусив красной рыбой.
— Слушай, Вадим, смешно не разделять твое недоверие ко всему официальному в искусстве. В конце концов и Пушкин, и Достоевский были маргиналами, но их столетиями знают миллионы.
— Конечно, Филипп. Ведь мы за годы совдепа привыкли к тому, что так называемое неофициальное искусство — и есть главное.
— Тогда душил идеологический деспотизм, сейчас — коммерция. Но коммерция, между прочим, тоже идеология, и не менее страшная. Удав сменил кожу, везде, во всем мире…
— Более страшная, Филипп.
— Но в ней есть дыры, изгибы, возможности… Она не так тотальна, как та. Удав этот с психозом…
— Я не согласен, Филипп. И вот почему. Старый удав вызывал сопротивление и, следовательно, духовный порыв. Современный удав действует иначе; коммерциализация ведет к отупению, к подмене ценностей, к деградации, она нацелена на саму основу, на дух, та же была опасна по-другому: своим социальным давлением. Это разные вещи.
— Может быть. Но я хочу сказать об ином…
В это время вошла сотрудница галереи и заявила:
— Звонок из Парижа.
Пашков исчез на несколько минут. Когда вернулся, Вадим поинтересовался: «Кто?»
— Из галереи.
— О чем ты хотел сказать?
— Вадим, ты ведь знаешь, есть люди нашего плана, причем и в литературе, и в живописи. Они в принципе отвергают любой социум и не хотят иметь с ним ничего общего…
— Ну, уж не так много…
— Но они самые интересные, самые потаенные, адепты Гогена, Цветаевой: на этот мир — один ответ — отказ…
— И что?
— Я считаю такой подход в корне неверным. Время отшельнического подвига прошло. Надо умудриться быть в социуме — и сохранить себя. Быть и отстраненным, и включенным одновременно.
— Не всякий способен на такое… Ты вот можешь.
— Духовность и самые необычные качества людей должны проявиться в социуме, так сказать в официальном искусстве, такова наша российская традиция и в этом ее мистическая мощь…
— А государство?
— Конечно, государство любит усредненное, так спокойнее. Но со временем оно поднимает на щит и каторжанина Достоевского, и Лермонтова, и так далее, чтобы, к примеру, показать, что народ, который дал столько гениев, не может погибнуть…
— Это нормально, потому что парадоксально. Так и надо. Сначала — петля, а потом… светоносец.
Филипп развел руками и чуть не поперхнулся,
— Повешенный светоносец… хорошо… Такого сейчас как раз не надо. Водолей — другой символ, это — не знак индивидуального мученичества, не знак такой жертвы. Спокойней надо, спокойней.
— Трудно. Легче сидеть в пещере и там видеть небо, чем в социуме узреть хотя бы клочок его.
— Трудно, но можно… Здесь подвиг новой эры, можно сказать…
— В принципе, почему нет?!! — вздохнул Вадим, — выпьем за это. Пусть ненавидит нас дьявол.
— Оставим его в покое, чтобы он оставил нас… Конкретно: ты сам скоро, после выставки в Вене и в Питере, будешь в таком же положении, как и я. Я уверен в этом. Пусть нас будет больше не в келье, но в мире.
За все такое дело они смиренно, но с огоньком выпили по рюмке золотого крепкого напитка.
— Если миссия искусства — преодоление смерти, то выпьем за смерть — это достойный противник. Сильных врагов надо уважать.
И они выпили за смерть, не смущаясь ее любовного оскала.
— Филипп, — после такого тоста начал Вадим, — ты же знаешь Алёну и ее живопись.
— Не очень по мне, но порой ахнуть приходится. С богами в голове девочка.
— Вот именно. Ее бы продвинуть, если уж следовать твоей идее…
— А она согласна? Женщины бывают самые неконформистки — ни с того, ни с сего.
— Твоя идея не имеет ничего общего с конформизмом.
— Вадим, ее пробить будет гораздо сложнее, чем тебя. Ты понимаешь почему…
Вадим тут же прервал:
— Не надо! Все ясно.
— Здесь нужно тянуть постепенно, продуманно. Ты сам, Вадим, сумел что-нибудь сделать для нее?
— А как же? В данный сюрреальный момент три ее картины находятся в весьма продвинутой галерее. Мне удалось это неделю назад.
— Не проста она, ой не проста, — Филипп покачал головой.
— С ней и не в живописи, а в яви можно далеко подзалететь… и свалиться в туман…
— Такой и надо быть, — голос у Вадима дрогнул.
— Скоро соберемся у меня, — решил Филипп.
Далее разговор особо не углублялся.
— Я тоже ухожу и подброшу тебя домой, — сказал Филипп, — хотя я знаю, ты не любишь авто.
По дороге они чуть не раздавили котенка, но Филипп успел вовремя и безопасно тормознуть.
Внезапно, через два дня Филипп позвонил Вадиму:
— У меня есть новости. Тем более хотели собраться. Захвати свою небесную команду, завтра в четыре часа у меня. Сможешь?..
В четыре часа дня Вадим вместе с Лерой и Алёной прибыли к Пашкову. Лёня опять категорически отказался.
«Он все больше отходит… Отходит в никуда», — раздумывала Лера, пока добирались до Филиппа.
В гостиной они объединились за круглым столом и легким вином.
Лера, взвинченная, нездешне ласково на этот раз посматривала на Алёну. Думала: «Не сойдет ли она с ума от любви и жалости к себе».
Но Алёна сидела отстраненно, а во взгляде светилась еле уловимая нежность.
Филипп вдруг довольно мрачно объявил:
— Есть след к Аким Иванычу. Знаешь, у кого я был, Вадим?
И он назвал фамилию.
— Ого! — карие глаза Вадима блеснули.
— Даже не верится, — возбудилась Алёна. — Это же человек-легенда. И причем тайная…
— Для кого тайная, для кого — нет, — вставила Лера, доверчиво улыбнувшись Алёне.
— Так или иначе, но я у него был, — подтвердил Филипп, всего на одну минуту обидевшись. — Его растрогала вся эта история, которую он выслушал за пивом, но с большим интересом. Никакого Аким Иваныча он не знает, но запашок есть: он припомнил, что год назад мелькнул некий Родион, а потом как бы исчез.
— Как бы исчез? — усмехнулся Вадим. — Ну и что?
— А то, что исчезнувший Родион упоминал это имя: Аким Иваныч. Раза два.
— Ну, мы далеко продвинулись, — по-своему усмехнулась Лера и отхлебнула винца. — В каком контексте?
— А в том контексте, что, по Родиону, Аким Иваныч — внезапно свалившийся на род человеческий абсолютно новый человек со сверхъестественными способностями. Более того, с неведомыми прозрениями. Но для рода человеческого в его настоящем виде неподходящ.
— Надо думать, — брякнул Вадим.
— Разговор об Аким Иваныче прозвучал всего один раз и то мимолетно, ибо Родиона в силу его собственной мимолетности никто не принял всерьез. И он сам говорил об этом в форме шутки, но пугливо оглядываясь по сторонам и особенно в окна.
— И где сейчас Родион? — Лера явно насторожилась.
— Нигде, — умиленно усмехнулся Филипп. — Некий молодой человек впопыхах записал его адрес. Молодого человека найдут, и адрес тогда будет у нас.
— Впечатляющая картина. Он сам рассказал тебе так подробно, Филипп? — спросил Вадим, наливая себе вина.
— Он сам. И он заинтересовался сам.
— Насчет души, которой нет места во Вселенной, тоже?
— Да. Он высказался, что, несмотря на полный абсурд и парадокс такой ситуации, она возможна…
После таких слов все как-то притихли. Алёна невольно погладила свои пальчики. Уж слишком тяжел был авторитет этого мэтра в обществе, где никаких авторитетов особо не признавали. Тишина была скорее не внешняя, а внутренняя.
И ее прервал крик Жени, хозяйки дома. Она вошла в гостиную, ведя за руку семилетнюю свою дочку, Ирочку.
— Что, опять? — спросил Филипп.
— Да. Нашей дочкой надо заняться всерьез, Филипп, — заявила Женя. — Но сейчас я забираю ее на дачу, как договорились…
Ирочка улыбнулась в пустоту…
Когда дочь увели, Филипп не засекретил историю.
— И смешно, и странно, черт возьми… Когда дочь кушает ну, например, свою кашу по утрам, то вдруг замирает, произносит: «какой ужас», кладет ложку и долго потом не ест. Такое повторяется довольно часто в последнее время. Я ее спрашиваю: каша или там котлеты не вкусные? Нет, все ей вкусно. И вдруг: «какой ужас!»
— Филипп, она еще, может быть, не привыкла к своему телу, оно ей видится чужим, кастрюля какая-то, в которой что-то булькает, варится, — и мы живем в этой кастрюле… Она недавно сюда пришла, и такое может быть у особо чутких, шок от жизни в теле — больше ничего, — закончила Лера.
— Это мы так думаем, взрослые, — прервал Вадим. — А что на самом деле — дети отделены от нас прозрачной, но стеной… Это другие существа. По своему сыну знаю, — добавил он, бросив слегка тревожный взгляд на Алёну. (Вадим год назад развелся со своей женой.)
— Нет, когда ребенок смотрит в кашу и говорит «о, ужас!» — это серьезно. Это уже метафизика, — защитила себя Алёна.
— Ладно, я разберусь, — прервал Филипп. — Не такие проблемы решал…
— Жить, жить, жить, — вскрикнула Лера, откинувшись к спинке кресла.
— Что с тобой? — испугалась Алёна.
— Да, ничего. Нервное. Могу сказать: вчера звонила Инна и сказала, что та самая гадалка, которая нашла ботинок и штаны Володи, заявила, что почку Владимира пересадили какому-то хворому миллионерчику из далекого зарубежья. Более точно она не знает… Скорее всего, сама боится.
Наступило молчание.
— Раз она не ошиблась в тех предметах, вероятно, и здесь все верно, — добавила в тишине Лера.
— Но если нашли штаны и ботинок, вероятно, он сопротивлялся, — растерянно сказал Филипп, не особо знавший все детали.
— Такой исход, Лера, и без экстрасенсов можно было предположить с большой вероятностью, — вмешался Вадим. — Но давайте переведем разговор на другую тему.
— Не очень переводится, — сказала и вздохнула Алёна. — Недавно мне звонил мой бывший друг, — и сделав ударение на слове «бывший», она украдкой взглянула на Вадима, — он иногда до сих пор позванивает мне. Редко. На этот раз он объездил нашу провинцию, говорит, что у него осталось тяжелое впечатление. Как выживают люди — непонятно. В общем, чего говорить:
Точнее не скажешь, чем когда-то Ахматова.
— Да, это все известно, — вмешался Филипп, — фальшивые лекарства и убогие больницы, нечеловеческое неравенство. Всего не перечислишь. Но все-таки в последнее время стало полегче… Медленно, постепенно, пусть только в некоторых сферах, — но становится, по-моему, лучше.
— Да, слишком медленно. Так медленно, что волосы дыбом встают, — вспыхнула Лера. — Конечно, в 90-х годах было омерзительно и позорно.
— Это уже не дикий капитализм, а капитализм ада, — подхватила Алёна.
— Ха-ха-ха! — засмеялась Лера.
— Подождите, девочки, подождите. Давайте немножко спокойней, — вмешался Вадим, сам будучи не очень спокойным. — Да, социальные вампиры, моральные дегенераты… Все верно. Но нам-то какое дело до них? Нам, людям творчества. Никто из нас не обменяет свой талант на все сатанинское золото мира.
— Да, уж конечно, — вставила Лера.
— Это другое дело. Меня чуть занесло не в ту сторону, — смутился Вадим.
— Бывает, — и Алёна нежно извинила Вадима прикосновением к его руке.
— Да если вычеркнуть из мировой истории религию и культуру, то она скорее будет походить на мировую историю людоедов, — вставила Лера, — кровь лилась водопадом везде и во все времена.
— Надо выпить за людоедов, — вставила Алёна. — Но будущее непредсказуемо…
— Я вот видел такое, — прервал Филипп. — Разговорился недавно на даче с молодым парнем. Только что вернулся из армии. И он говорит, помогала мне при прохождении нелегкой военной службы одна книжка. Я спрашиваю: «Какая?» А он отвечает: «Я всю службу Платона читал». И упомянул, что его особенно в Платоне утешило.
— Это по-нашему, — радостно кивнула головой Алёна.
— Нормально, — пояснил Вадим. — Такого рода парней из народа — немало, я сам встречал. Не обязательно Платон, конечно.
В это время в гостиной появилась с подносом, на котором расположились чашечки кофе, весьма энергичная старушка — мать Жени, Вера Андреевна.
Филипп тут же умчался в кухню за пирожными. Тем не менее, разговор продолжался.
— Вы все о России, — проговорила вдруг Вера Андреевна, остановившись. — О ней можно сказать в двух словах: Россия — страдалица, мученица и жертва. Именно так получилось в XX веке, да и раньше.
Разговор затих.
— Это истина, — тихо сказал Вадим.
Вера Андреевна продолжала:
— Моя мать, царство ей Небесное, в гражданскую войну в 19 году видела такую картину: полустанок в Сибири, поезд, в котором они были, остановился. И вот что она увидела: на небольшой поляне стоят на коленях много народу, перед ними священник с Евангелием в руках. Все они превратились в ледяные статуи, замерзли, но Евангелие не упало — оно примерзло к рукам священника. На улице — сибирский мороз, деревня сожжена красными или анархистами, кто их там разберет. Деваться было некуда — только замерзать. Люди замерзли, слушая чтение Евангелия. Страница была открыта на Евангелии от Иоанна…
Алёна в эти минуты повторяла про себя стихи о России. Они всплыли в ее уме сами по себе, неожиданно:
Вошел Филипп с пирожными. Донеслись непередаваемо гнусные голоса и звуки с телеэкрана.
— Да выключите вы эту мерзость, — крикнул Филипп кому-то в глубину квартиры.
Вера Андреевна улыбнулась и ушла. Филипп внес все-таки свои оптимистические ноты в разговор.
— Друзья, — как-то весело сказал он, — не надо так уж переживать за то, что происходит в мире. Зачем брать работу Бога на свои нежные человеческие плечи… В России все не так уж плохо сейчас. Есть любящие страну предприниматели. Да и телевидение стало намного лучше: появились приемлемые программы и достойные люди. Постепенно, может быть, с трудом, но социальные и материальные проблемы решатся. И дай Бог, придем к какой-то модели европейского социализма, — французского, например, или же на худой конец придем к капитализму с человеческим лицом…
Лера рассмеялась:
— Такого не бывает!
— …или еще к чему-нибудь просто здравому и нормальному, без крайностей.
— А человек?! — воскликнул Вадим и отодвинул от себя чашечку кофе.
— О, это уже другое дело. Это всемирная проблема, а не только наша! — ответил Филипп.
— Последние времена неотвратимы. Цикл заканчивается, — резко сказала Алёна и погладила кошку.
— Конечно, развитие идет циклами, а не идиотским прогрессом. Тут все ясно. Вопрос: когда? — подтвердил Филипп. — Кто может думать, что эта стагнация будет продолжаться бесконечно или столетиями.
— Филипп, — вздохнул Вадим, — какое нам до этого дело? Судьба современного человечества уже определена — назови это всеобщей кармой или лучше Промыслом Божиим — все равно. Зло в человеке должно проявиться в истории до конца, во всем своем великолепном сиянии. До тех пор, пока оно не проявится полностью — конца цикла не будет.
— Может, стоит подтолкнуть в смысле зла-то? — хихикнула Лера, и Алёна подмигнула ей, чуть не поперхнувшись кофе.
— Для такого дела, чтоб ускорить, эдакий мессия должен появиться, своеобразный такой, — все же внятно проговорила она.
— Хватит, девочки, издеваться над бедным родом человеческим, — нерешительно буркнул Филипп.
— К данному моменту истории, — невозмутимо продолжал Вадим, — как это ни прискорбно, возможности зла в человеке еще не исчерпана до конца. Так что все впереди. То ли еще будет.
— И только по завершении этого цикла, — начал Филипп довольно уверенно, — появится новый человек. Ведь фактически, по-настоящему история меняется в зависимости от направления человеческого ума, этого демиурга, и от других глобальных явлений. Присутствовали боги, как во времена Трои, и люди и цивилизации были совершенно другие, чем сейчас, потом воплотился Богочеловек, и появился совершенно другой по сравнению с языческим человек, и мир стал другим. С течением времени направленность ума сосредоточилась на материальном мире, и все стало иным, худшим. Следующее изменение придет не только когда исчерпаются данные возможности зла, но и когда появятся новые прорывы сверху, когда человек увидит, в какой тупик его завел звериный материализм и власть денег, иными словами, когда у него появится возможность увидеть истинное положение вещей, истинные ценности, когда приоткроется опущенная сейчас завеса… Тогда никакие политические силы не смогут остановить приход нового цикла, нового человека. И вся эта так называемая современная наука будет бессильна и объяснить, и остановить этот приход.
— Когда человечество выбросит все эти игрушки высокой технологии и индустрии, обнаружив их опасность и бессилие разрешить что-либо действительно существенное, то это уже будет хороший знак, — заключил Вадим. — Одно дело проникать в другие миры и воочию видеть бессмертие своей души, другое дело — жить среди роботов.
— Да просто наличие вертикальных духовных каналов поможет выжить в этом мире, — добродушно добавил Вадик.
На столе появилось чилийское вино, и Вадим уже собрался разливать, как загудел телефон.
Филипп снял трубку и сначала ничего не понял:
— Как?.. Не может быть!.. Но зачем, зачем?.. Это точно?.. В конце концов, здорово!
Гости смотрели на него.
— Алёна, поздравляю! — чуть торжественно, но искренне сказал Филипп. — Твою картину «Нездешние твари» украли из галереи. И больше — ничего не взяли.
Алёна расширила глаза:
— Вот этого я не ожидала!
Три картины Алёны, впервые попали в коммерческую галерею две недели назад.
— Странно, в высшей степени странно, — пробормотал Вадим, очнувшись от шока. — Алёнушка, какую цену они назначили?
— Да ерунду. Это же мой первый шаг в социуме, так сказать. «Нездешние твари» — 3.000 рублей. А кстати, рядом висели картины какой-то знаменитости, не помню фамилию, но цена — тысячи долларов, сколько точно, не помню.
— Вот так, — авторитетно заявил Филипп, — как мне сказали, грабеж осуществлен был мастерски. Там же надежная охрана. Представляете? А взяли только одну картину стоимостью в 3.000 рублей.
— Значит, преступник разбирается в живописи, — заявил Вадим.
Лера пожала плечами:
— Ну откуда среди ворья нашего, причем совершенно дикого, могут появиться ценители живописи, да еще со взглядом вперед.
— В России невозможное, как известно, становится возможным, — усмехнулся Филипп.
Гости призадумались. Алёна не знала, восхититься ей или пригорюниться. Вадим разлил вино, нервно прогнал кошку, прыгнувшую на стол, и заявил:
— То, что картины нашей Алёны исключительны, я в этом уверен. Там есть предвосхищение. Но то, что это могло предвидеть ворье — нелепо.
— У нас в России, все, слава Богу, нелепо, — заметила Алёна, придя в себя.
— Ох, как хорошо жить в такой стране, — потягиваясь, словно кошечка, сказала Лера.
— В конце концов, какой-нибудь коллекционер мог просто заказать это преступление, — сказал Вадим и расхохотался.
— Понятно, — улыбнулся Филипп. — Легче организовать и заказать сложную кражу, чем заплатить 3.000 рублей.
— Да, вот то, что у вора или коллекционера не нашлось 3.000 рублей на эту картину — заводит всю ситуацию в полный тупик, — развел руками Вадим.
— Да тут целых два абсурда — этот и то, что не взяли ценные картины, — воскликнула Лера и предложила выпить за абсурд.
Выпили.
— Алёнушка, сегодня же поедем туда и выясним на месте все детали, — заторопился Вадим.
— Жутью какой-то веет от всей этой истории, — вдруг заключила Алёна. — Черный мираж или еще хуже…
Лёня и Лера Одинцовы наконец вернулись в свою квартиру, оставив уставшую Анну Петровну одну.
Лера чувствовала, что надеяться на случай в поисках «отравителей» абсурдно и решила отдохнуть. «Именно потому, что абсурд — надо потом продолжить», — решила она.
Больше всего ее беспокоило состояние Лёни. Он вроде бы отошел от шока, но далеко не совсем. В глазах появилась пустота. Его частые высказывания о том, что он «идиот или причудливая тварь», озадачивали Леру. А упоминание о «причудливой твари» особенно пугало ее.
Но жить-то надо было. Лёня, кстати, подрабатывал, переводил. Лера же работала за двоих: и переводила, и, благодаря связям, стала публиковать статьи в приличных журналах, которые неплохо платили. Статьи имели успех и, главное, отклик.
Позванивала она и Алёне, кража картины даже приснилась ей, причем «нездешние твари» Алёнины вышли из картины и стали плясать.
В сумеречный летний день Лёня, оставшись один (Валерия уехала в редакцию), задумался и вышел на улицу с неопределенной целью.
Почему-то ему казалось, что если он откроет «Илиаду» Гомера — то непременно найдет там Аким Иваныча в качестве исторического персонажа, может быть, под другим именем. Под каким? Лёня не думал об этом, перелистывая поэму. Последняя мысль была такова: «Он там не бог и не герой. Так кто же он? Наверное, почище и богов и героев».
Впрочем, он не всегда так возвеличивал Аким Иваныча, порой ему чудилось, что тот — просто маньяк, но не из человеков, а похуже…
Размышляя таким образом и бесцельно разъезжая по матушке Москве, он вышел на какой-то угрюмой остановке автобуса и обратил внимание на летнюю кафешку, приютившуюся под совсем древним деревом. Там были столики на воле, на лужайке, а внутри, в самом кафе было тихо и сумрачно. Лёня робко присел за столик в сторонке. И вдруг услышал:
В этот момент Лёня сорвался с места. Да, песня была не только та, которая звучала в проклятом поезде, но и голос был до ужаса гнусный и знакомый, словно комментатор спустился с неба и сидел здесь в кафе. Голос доносился из-за угла, и когда Лёня добежал, он увидел певца. Тот тоже сидел за летним столиком на лужайке и пел. Рядом сидел толстяк, видимо, его друг.
У певца была совершенно пиратская, но круглая рожа, и сидел он в одной майке и трусах.
Лёня, ничего не соображая от захлестнувшей его памяти о прошлом, кинулся к певцу и стал его бить, приговаривая:
— Не будешь больше петь сатанинские песни, комментатор…
Певец выпучил глаза и не сопротивлялся. Толстяк сбежал, возможно, думая, что Лёня буйный из ближнего дурдома.
Лёня бил без промаха — откуда только силы взялись. Ведь сам он был довольно хрупкий малый.
Но кто-то схватил Леню за шиворот. Тот вывернулся и увидел перед собой… Тараса Ротова. Память о поезде угасла, ушла в пятки.
— Ты что, Лёня, — в ужасе кричал Ротов. — За что ты бьешь этого пришлого человека?
— Как за что? За песню. А вы, Тарас, откуда?
— Да я здесь живу, Лёня, рядом!
— Почему он пришлый?
— Потому, что я его первый раз вижу. А я завсегда пью здесь пиво, уже который год!
Лёня оглянулся, чтобы плюнуть в глаза этому человеку. Но к его изумлению тот исчез. Ротов, разинув рот, тоже смотрел на пустое место.
— Какой быстрый оказался, — удивился Ротов, выпятив свой живот. — Странно: не орал, не звал милицию или на помощь, не бросился на тебя с кулаками. Исчез и все. Такой большой мужик, — а такой трусливый. Нет, так не бывает. Тут что-то не то. Пойдем, Лёня, я тебя пивом угощу.
Присели. Безумный вид Лени изумил даже Ротова, которого обычно трудно было чем-либо удивить, даже оживлением мертвых.
— Лёня, пришла пора рассказать, в чем дело. Никто не бьет человека, тем более певца, просто так. Давай-ка, поговорим начистоту. Я ведь такой человек, что прощу тебе самое жуткое.
Ротов почесал брюхо и пообещал:
— И я тебя, Лёня, из любой жути могу вытащить. Недаром Валерия твоя называет меня «рот истины»… Хо-хо-хо! Хо-хо-хо! Оборотная сторона истины. Хо-хо-хо! Хо-хо-хо!
Ротов захохотал так, что спугнул соседа, и подмигнул Лене.
— Слава Богу, сбег. Нет у него такой квалификации, чтобы слышать наш разговор. Метафизически он лох… сразу видно.
Лёня немного отсутствующе отхлебнул из горла пивка и спросил:
— Тарас, а нет ли новых вестей о Володе? Его ищут?
Тарас удивленно выкатил глаза:
— Дорогой мой, Володя-то стал органом.
— Каким органом?
— Своими почками, естественно. Тело у него, так сказать, изъяли, оно давно уничтожено. А почки остались — и он стал своей почкой.
Лёня словно очнулся от своего недоумения перед образом Аким Иваныча.
— Как это? Что еще за кошмар?!!
— Тебе наверняка об этом говорили. Экстрасенс, которая обнаружила его ботинок и штаны. Кстати, она, оказывается, знала Володю, и поэтому она попала в точку.
— Какую точку?
— Ну, то, что она нашла ботинок и штаны. А потом она определила, что у Володи остались в наличии одни почки, и эти почки подсадили эдакому старикашке миллиардеру за бугром. Она определила даже фамилию этого типа, и Инна нашла это имя в каком-то заграничном справочнике.
— И долго такой мир может существовать? Как вы думаете? — поинтересовался Одинцов.
— Не очень долго. Но на наш век хватит.
— Жаль.
Ротов хохотнул.
— А что вы возмущаетесь? Это же было предсказано. Да что древние, им положено знать. Но даже поэт XX века написал в свое время: «Кому — бублик, а кому — дырка от бублика». Помните? А в начале XXI века мы можем этот стих перефразировать так: «кому — тело, а от кого остаются почки от тела». Так-то, Лёнечка.
Одинцов вдруг серьезно затосковал.
Тарас поглядел на него и пожалел:
— Веселия вам не хватает, мой друг, веселия… Посмотрите на меня: я в принципе человек веселый. Если я умру, пощекотите мой труп, только обязательно, Лёня, и труп мой захохочет. Проще на мир смотреть надо. Все эти герои — в ад попадут, а вдруг и вы попадете…
— Это еще почему?!
— Не зарекайтесь. И сама справедливость может сойти с ума. Мы должны быть ко всему готовы. Ну что вы, дорогой мой, к примеру, в аду будете делать?
Одинцов развел руками.
— А я вам скажу. Если вы — метафизический лох будете всю жизнь там визжать, а если подготовитесь — то хохотать, ибо поймете, что все — мираж, и даже ад. И потому остается только хохотать… Хохотать над адом, — согласитесь, это не плохо. Потому-то я — человек веселый. Но сделаться таким веселым в аду — очень трудно, почти недостижимо. Легче для смертных загрустить в раю.
— И вы считаете, Тарас, что достигли такого состояния?
Ротов взмахнул руками, как крыльями.
— Ничего такого я не говорил и не дерзну говорить. Только втайне надеюсь.
— Грош цена тогда вашему веселью.
— Почему? А этот мир? Вы думаете, в нем легко быть веселым при любых обстоятельствах? А потом, подготовка, дорогой мой, подготовка. Этот мир — самое подходящее место, чтобы быть готовым для пребывания в аду.
— Лихо.
— Да, кстати. Переведем разговор на другую тему. — И Ротов, выпучив глаза, допил из горла бутылку пива. — Морду-то вы зачем тому поющему господину набили? Мне показалось, что тут что-то не то. Хе-хе-хе-ха-ха. А я большой любитель, когда случается что-нибудь не то.
Лёня встал.
— Мне пора. Извиняюсь, но надо.
Ротов развел руками.
— Не смею задерживать. Насильно вам рот не откроешь. Нет, так нет.
Они расстались. Когда Лёня приехал домой, Леры еще не было дома. Зазвенел телефон. Одинцов вздрогнул и, почему-то в нервном поту, успел взять трубку. И услышал:
— Это Аким Иваныч говорит. Держитесь, Лёня, настойчиво держитесь. Мы скоро увидимся.
И не дожидаясь ответа, говоривший повесил трубку…
Алёна возвращалась вечером с фортепьянного концерта. В сознании звучала музыка Рахманинова. Она любила слушать музыку одна, без друзей.
Чтобы пройти к метро, она свернула в незнакомый ей переулок. Прохожих мало, зато в стороне золотели купола церкви. Она залюбовалась ими и не заметила, что рядом почти бесшумно остановился черный мерседес.
Тревога вонзилась в сердце только когда открылась дверца машины. Мгновение — и цепкие, почти обезьяньи по хватке, лапы двух крепких большеголовых мужчин обхватили ее и втащили в машину. Дверца захлопнулась.
Прошло всего несколько секунд, и жизнь ее изменилась до безумия. Она сидела на заднем сидении мерседеса, а по бокам — большеголовые, молчаливые мужчины. Впереди — водитель, но голова крохотная, точно прячущаяся внутрь тела.
Алёна хотела закричать, но поняла, как это опасно. Мужчины по бокам молчали, водитель молчал, и она молчала, стараясь сдержать дрожь. А машина мчалась неизвестно куда.
Первые минуты ужас не давал ей возможности думать. Сердце билось так, что она чувствовала: оно вот-вот выпрыгнет, и она погибнет… Зачем? Может быть, есть шанс выжить? Ее не бьют, ведут себя тихо, хотя и жутковато. Но ведь не известно, что будет.
В этот момент она ясно осознала, что если даст волю своему обычному ужасу — шансов не будет. На этот раз страх не спасет ее, как спасал раньше… А ей хотелось жить, и это таинственное желание заставило ее собраться с мыслями.
Даже дрожь перестала бить, постепенно затухая.
Что с ней хотят сделать? Изнасиловать? Глупо. Секс сейчас не проблема. Ограбить? Глупо. Маньяки? Она мельком взглянула на лица большеголовых. Слишком тупы. Ей даже показалось, что эти двое едят, едят какую-то невидимую пищу. Во всяком случае, выражение глаз у них было такое, как у людей при последней стадии обжорства.
Больше всего ее страшила мысль об убийстве, и она, настроив себя на самое худшее, стала вспоминать, что нужно сделать, чтобы преодолеть страх перед смертью…
Пока она так мучилась, мерседес уже покинул пределы Москвы и несся по Щелковскому шоссе.
— Может быть, вы ошиблись? — наконец вырвалось у нее.
Это были первые слова, произнесенные в салоне этого мерседеса.
Минуту-другую никто не отвечал. Потом большеголовый справа от нее процедил:
— Мы не ошибаемся. У нас работа такая.
— И что за работа?
— На сегодня — доставить вас в один дом.
— А дальше?
— Дальше нам не известно.
Большеголовый слева гавкнул:
— Лучше помолчите. Мы молчим, и вы молчите.
Алёна сообразила наконец, что окна машины были с тонированными стеклами. Да и без этого она бы не разобралась, в каком направлении ее везут. Тьма была вокруг, только мелькали пятнышки света. Поворот, еще поворот. Алёна молилась про себя. Еще поворот и машина остановилась около каменной ограды, напоминавшей крепостную стену. Вверху торчали железные острые прутья. Ворота открылись, и машина въехала внутрь этой крепости. Там на лужайке возвышался трехэтажный каменный дом с замысловатой башней. В стороне — несколько пристроек. Участок, окружающий дом, был огромен и весь в лесу, так что в нем, наверное, можно было охотиться.
Большеголовые вывели Алёну. Не били, матом не ругались.
— Нам туда, — указал один из них на главное здание.
Алёна осторожно пошла за ними. Прошли охрану. Большеголовые провели Алёну в комнату на втором этаже. По пути — никого, ни единой души. Комната оказалась метров двадцать, в углу кровать, обычная мебель — очень странно для такого дома. «Может быть, это каземат, тюремная камера», — подумала Алёна. Большеголовые ушли не попрощавшись, сказали только, что за ней придут.
Алёна опустилась в кресло. Опять все силы были направлены на то, чтобы убить страх перед смертью. «В конце концов, это же не катастрофа — покинуть этот мир, — убеждала она себя. Этим же кончается все. Впереди — много миров». Но не эти мысли успокоили ее. Потом были молитвы на дарование достойной христианской кончины и на спасение души.
Но никто за ней или к ней не приходил.
Минуло полчаса. В конце концов (она знала некоторые «методы» в основном от Вадима), ей внезапно (раньше такое случалось крайне редко и на мгновения) удалось войти в то состояние, которое в Веданте называется четвертым состоянием сознания или «турией». Она сразу почувствовала облегчение. «Вот это действительно неуничтожимо, неуничтожимо в принципе, и оно совершенно конкретно. В этом убежище мне ничто не грозит, это мое истинное «я» — подумала она.
Она не смогла долго удержать это состояние, но в душе все ликовало: удалось, удалось!
Еще три минуты — и неожиданный, тихо-зловещий стук в дверь.
Она стала молиться — «Царю Небесный…..» и не отвечала на стук, погрузив ум в молитву. Дверь, тем не менее, как-то призрачно открылась и вошла девица, несколько даже забитого вида, но с подносом в руках, на котором стояла чашечка кофе и бутерброды с икрой.
— Подкрепитесь, Алёна, — сказала девица
Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав
Издатель П. Подкосов
Продюсер Т. Соловьёва
Руководитель проекта М. Ведюшкина
Художник А. Бондаренко
Арт-директор Ю. Буга
Корректоры Е. Аксёнова, Е. Барановская
Компьютерная верстка А. Фоминов
В оформлении обложки использован фрагмент работы художника А. Демыкина «Время», 1973 г.
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Мамлеев Ю., 2006
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022
Часть первая
Он смотрел из окна на улицу, похожую на галлюцинацию. Взгляд его был бессмысленным, но тем не менее целеустремлённым. Хотя никакой цели не существовало. Сами глаза поражали отсутствием всякого выражения и своей равнодушной чернотой.
Большая голова этого человека напоминала тень того, кто стоял за его спиной, скрытый от мира. Вдруг бессмысленный взгляд незнакомца стал пронзительным, словно он узрел свою смерть. Но никакой смерти в прямом смысле не было. Человек пошевелился и, наклонив голову, посмотрел налево.
В глазах его появились слёзы, но выражение лица оставалось холодным и жестоким. Казалось, он видел то, что не могли видеть ни люди, ни демоны…
Долго ещё виднелся силуэт этого существа в одиноком окне…
Глава 1
Лёня Одинцов, молодой, чуть юркий человек лет двадцати семи, стоял в коридоре поезда Москва – Улан-Батор, который следовал через Сибирь в Монголию. Шёл двадцать первый век.
Лёня направлялся из Москвы в Новосибирск к дальним родственникам. Пассажиры здесь были как из западных стран, так и российские.
Лёня, ни о чём не думая, почему-то слегка пританцовывал на месте, глядя в окно. Другие пассажиры в коридоре поезда вели себя смирно, но как-то странно. В чём состояла эта странность, Лёня Одинцов и не пытался понять. Понимание вообще было его слабым местом. Лёня всегда считал, что мир понять невозможно. К нему назойливо подошёл человечек, постоянно спрашивающий у окружающих:
– How are you?
Лёня почувствовал, что, если ему зададут этот безразлично-бессмысленный вопрос о том, как он себя чувствует, он сойдёт с ума – пусть даже на время.
В коридоре то появлялись, то исчезали какие-то люди, озабоченные и, как показалось Лёне, очень разные, несводимые к единому человеческому знаменателю. «Что за чепуха», – бормотал Одинцов, оглядывая их.
Поразила его и малютка, девочка лет семи, с совершенно призрачным, до недоумения, лицом. Она прыгала около ног Лёни и тихонько повторяла:
– Лучше утопиться, чем ехать в таком поезде.
Лёня пожимал плечами: такая маленькая, юркая, как змейка, а уже сумасшедшая.
Довольно увесистая бабёнка лет сорока подошла и вдруг потрогала его, точно проверяла, из чего он состоит.
– Ишь, живой, – хихикнула она после такой проверки.
Лёня тупо молчал, словно вылез из того света.
В дальнем купе истерично залаяла собачка, но её лай быстро оборвался в пустоту.
Поезд тем не менее набирал скорость.
«Куда он так ненормально несётся?» – безучастно подумал Лёня. Где-то он перестал понимать не только мир, но и себя самого.
Внезапно в вагоне, видимо по служебному микрофону, зазвучал с очень убедительными интонациями голос:
– Дорогие леди, джентльмены, товарищи и господа! Рады сообщить вам, что наш поезд изменил направление. Следующая остановка: «Преисподняя».
И сразу же это объявление прозвучало на английском языке.
В ответ воцарилась жутковатая тишина. В полном оцепенении прошло минут пять, а может, и больше, словно время изменилось. Люди, находившиеся в коридоре недалеко от Лёни, не пошевельнулись. Из купе напротив выглянула девочка с толстым, поросячьим личиком и, взвизгнув, спросила:
– А что, разве есть такая станция?
Ей никто не ответил. Наконец люди закопошились, но никто не кричал благим матом, не хохотал, как будто всё шло как надо.
Лёня мучительно соображал. «Сходит за шутку, – подумал он, – но поезд несётся с какой-то сумасшедшей скоростью. Да и пейзаж за окном меняется, я в жизни не видел такого… Пейзаж-то ведь не тот. Ого-го!»
Кто-то постучал в дверь проводницы, но никто не открывал. Дверь была наглухо заперта, и как-то надёжно, будто навсегда.
Мимо Лёни прошли двое мужчин, и он отметил, что и пассажиры стали чуток меняться, причём в дурную сторону. Не то что выражение их лиц стало диким, напротив, оно оставалось деловым, но в каком-то неприятном смысле.
Вдруг из купе напротив выползла пожилая дама с огромным дорогим чемоданом и обратилась к Лёне:
– Вы в Преисподней сходите, молодой человек?
Лёня нервно отскочил в сторону, и дама, пожав плечами, направилась к выходу. В глазах её не было никакого изумления.
Понемногу в коридор стали выходить люди, один бледнее и прозрачней другого. Лёня с ужасом подумал о поездах-призраках, то возникающих, то исчезающих на железных дорогах, поездах, в которых остановилось время и застывшие фигуры людей в вагонах были видны ошарашенным свидетелям. «Но здесь что-то иное, – мелькнуло в его уме. – Почему они так спешат к выходу?.. Правда, и поезд замедляет ход… А я? Где я? Что происходит? Я всё сознаю, но что будет?»
Его ошеломило, что никто ни о чём не спрашивает, не возражает, не бьётся головой о дверь, не визжит больным голосом, не шутит, в конце концов, – всё было как-то тупо серьёзно, само собой разумеющимся, и порой слишком уж обыденно.
Лёня глянул в окно и похолодел: впереди поглощала взор жуткая чёрная пустота, словно бездонная пасть зверя, но за покровом мрака где-то вдали в бесконечной сумасшедшей пляске двигались еле видимые фигуры живых существ. Да, там была жизнь, полная страха, ненависти и невиданной нигде жестокости, холодной и непреодолимой, как высший закон этой чёрной Вселенной. Ни любви, ни Бога – лишь стон заменял молитву, молитву неведомо кому. Но жизнь и здесь копошилась и в некотором смысле била ключом. И всё это под покровом чёрной пустоты, которая сама казалась мгновеньями живым огромным существом, слитой с этой Вселенной ада. Так, во всяком случае, краем своей интуиции и бьющимся сердцем почувствовал Одинцов. Неожиданно ему послышался вой, исходящий откуда-то из чёрной пустоты. Вой продолжался, но никто внутри вагона, казалось, не реагировал на него.
Вдруг в вагоне опять зазвучал голос того самого комментатора, но на этот раз довольно похабный и разудалый, тем более полилась дикая песня:
И тут же звуки превратились в истеричное подвывание:
Комментатор внезапно смолк. Никто из пассажиров не взвизгнул, не заорал в ответ, только один молодой человек смиренно наклонился к Одинцову и произнёс:
– Прежде чем я сойду в ад, погадайте мне, пожалуйста. – И протянул свою ладонь.
Одинцов вскрикнул. Ладонь вдруг стала на его глазах расти, расширяться, и линии судьбы и жизни на ней приобрели кровавый оттенок.
Тайно и смрадно улыбаясь, молодой человек спросил:
– Что, вас смутила рука Преисподней?
Лёне показалось, что ладонь разрослась до чудовищных размеров, заслоняя собой окно. Линии на ладони вдруг исчезли, в её центре зазияла чёрная пропасть.
– Я ничего не вижу, – пробормотал Лёня.
– А надо, надо видеть, – глаза обладателя вещей ладони сверкнули злым огнём. – Что же вы потеряли зрение ада? Не ожидал я такого от вас…
И молодой человек скрылся, ушёл туда – то ли к выходу, то ли в тупик, в угол страха…
Одинцов тупо уставился в окно, и собственная тупость поразила его. За окном пейзаж, если так можно выразиться, окончательно устоялся в своей сверхъестественности. Идиотически и неподвижно смотреть на это было невозможно, но у Лёни возникло ощущение, что всё это он когда-то видел, что на самом деле ничего особенного, что выходило бы за пределы смысла, не происходит. «Где я был до своего рождения? – подумал Одинцов. – Неужели здесь? Не поверю!»
Вскоре поезд стал останавливаться.
Наступила тишина. Поезд остановился резко и, казалось, навсегда. Двери открылись сами собой. Извне дохнуло мраком.
– Преисподняя, – раздался безучастный голос комментатора. – Приехали.
И повинуясь какой-то невидимой силе, люди стали выходить, прямо-таки не спеша вываливаться из всех вагонов поезда. Никто не сопротивлялся, ибо сила, влекущая их, была также и в них самих. И нельзя было не подчиниться своей потаённой сути.
Эти стихи внезапно вонзились в память Одинцова, когда вереница людей тянулась в Преисподнюю. Как только возникла толкотня, несколько человек прямо-таки пронеслись мимо Лёни, словно они боялись не попасть в ад. Вываливались иностранцы, туристы, россияне, одни – весьма богатые на вид, бессмысленно важные, другие – поскромнее, а некоторые даже совсем неказистые, потрёпанные жизнью.
Но далеко не все выкатывались туда – в чёрную пасть. Многие, в том числе и Лёня, оставались нетронутыми.
– А вам нельзя, – рявкнул комментатор в микрофон, когда какой-то женоподобный толстячок вознамерился юркнуть в ад.
И толстячок отлетел обратно в вагон, точно футбольный мячик.
Новосёлов ада встречали ночь и молчание, ни тебе женщин с букетами, ни бодрящего марша, ни встречных улыбок – ничего. Издалека только доносился вой, похожий на хохот. Еле виднелись как тени призрачные фигуры вдали. Одна чёрная пустота, похожая на извращённую вечность.
Лёня заметил, что, выходя из поезда, новосёлы подвергаются странному изменению тел, и, видимо, там в глубине тьмы их уже кто-то ждал. Да, да, даже конфигурация тел менялась…
Лёня вздохнул.
Оглядел оставшихся, их было больше, чем ушедших. На их лицах выражалось смутное удовольствие, и ничего больше. Призрачность ситуации становилась просто неприличной.
– Осторожно, двери ада закрываются, – прохрипел голос в динамике.
Но минутой раньше из одного купе выскочил, словно его волочили за волосы, извивающийся человечек и завизжал: «Не хочу в ад!», но уже не человечьим голосом, словно статус человека был для него потерян навсегда. Визг замер, и влекомый потоком судьбы человечек в последние мгновенья вылетел наружу, и двери за ним захлопнулись. На полу в коридоре валялась только его выпавшая из кармана чековая книжка.
Лёне врезался в память взгляд этого так ошеломительно исчезнувшего туриста. В его взгляде мелькнула уверенность в успехе, вдруг мгновенно сменившаяся патологическим ужасом.
Поезд между тем медленно тронулся с места. Оставшиеся чуть-чуть обрадовались.
– Господа! – на этот раз мягким приятным голосом, но несколько настойчиво снова заговорил комментатор. – Следующая остановка: «Ад ничтожных душ». Обращаю ваше внимание на то, что обратных билетов не выдаём. И не спрашивайте: не вашего ума дело. Наш поезд идёт только туда…
Лёня, ошалевший от отсутствия всякой реакции у пассажиров, подумал, что людей подменили, прежде чем они успели умереть. Ведь после смерти всё меняется, а они уже сейчас холодные… Но он остановил этот истеричный поток своих мыслей и с ходу спросил у интеллигентного старичка:
– У вас есть какие-либо вопросы?
Старичок озлился:
– А чего тут спрашивать? Смерть – это не нашего ума дело…
Его, однако, одёрнули:
– Какая тут смерть? Мы все живые. Просто будем сходить на станциях, куда нас доставит поезд.
Лёне до безумия захотелось увидеть того молодого человека, у которого на ладони образовалась чёрная пустота. Но где его искать? В ад Лёня не стремился. Для порядка он решил спросить, сам не зная о чём, у проводницы. Та, заспанная, выглянула из своего купе и лишь хрюкнула:
– Вам чего, гражданин?
Тогда Лёню разобрал хохот. Это был даже не его хохот, а тотальный хохот, как будто хохотала вся Вселенная.
Так и хохотал он долгое время, но на него никто не обращал внимания. «Хохочет, ну и пусть себе хохочет, до ада ничтожных душ ещё далеко», – добродушно заметила сухонькая старушка.
Неизвестно, чем бы кончился этот хохот, если бы Лёню наконец не толкнули в бок. Мимо него проплыл слегка невещественный человек, на взгляд неопределённо-среднего возраста. Его лицо было чем-то ошеломительно запоминающимся и светилось загадочностью.
Человек незаметно шепнул, в одно дыхание: «Лёня» – и подмигнул ему. А потом исчез.
А поезд мчался и мчался. То, что виднелось за окном, напоминало всё что угодно, только не покинутую землю.
…Лёня приходил в себя после того, как его окликнули. Ему показалось, что он узнал этот голос. Да, да, это был его собственный голос! Как же он не признал самого себя! «Возможно ли здесь ошибиться? – с горечью подумал Лёня. – А как же тогда свести концы с концами?» Но мысли гасли, подавленные присутствием иного мира.
Одинцов тупо решил вернуться в своё купе, как будто это что-то меняло. «Может быть, там таится прежняя жизнь?» – тихонько понадеялся он.
Но ничего особенного там не таилось. На нижней койке храпел толстый сосед, Савельев, он чуть было не попал в ад, а потом заснул.
Храп внушал уют, но уюта нигде не было. «Какой уж тут уют», – зевнул Лёня и вполне обезумевшим взглядом осмотрел купе. На столике стоял недопитый им чай и бутыль с водкой, видимо Савельева. Странно, что бутылка стояла нетронутой.
Остальных соседей Лёня видел в коридоре, но кто из них попал в ад, он не разобрался.
Между тем из других купе стали понемногу выходить пассажиры с сумками, чемоданами и даже с бутербродами – в ожидании следующей остановки. Одна худенькая женщина выползла даже с раскладушкой – как будто в аду нет более нужной вещи.
Лёня тоже высунулся из купе и, взглянув, понял, что он как-никак сохранил остатки банального земного разума. А потом решительно стал приставать к вышедшим, чтоб те объяснили.
– Что ждём от перемены места жительства, мамаша? – довольно развязно обратился он к худощавой даме. – Зачем вам раскладушка?
– Да я с ней никогда не расстанусь, – вразумительно ответила та. – В ней вся моя жизнь.
И подмигнула Одинцову.
Это последнее почему-то опять ввело его в ступор. Он снова осознал, что находится всё-таки в ином мире. «У нас не подмигивают первому встречному, – вспомнил он. – Если только в сумасшедшем доме…»
И всё-таки, несмотря на ступор и смутное понимание, что он уже в ином мире, Лёня нервозно подбежал к пожилому человеку, расплывшемуся от жира, и криком спросил у него:
– Что всё это значит?
– Ничего, – шепотком прозвучал равнодушный ответ.
– Как ничего?
– Так ничего. Просто ничего нет. И это приятно.
Лёня безнадёжно махнул рукой. Он решил ни о чём не спрашивать, а главное, не думать вообще. «Далеко зайдёшь, спрашивая», – мелькнула последняя мысль.
И туман заволок его ум. Да и все остальные пассажиры были как в тихом дурмане. Только до самых глубин сознания Одинцова доносились какие-то несвязные обрывки витающих в вагоне слов и мыслей: «Мой бизнес, мой бизнес…», «Где деньги…», «Я не выключил плиту, забыл…», «Я стала здесь чудовищем, чудовищем… домашнего вида…», «Где крысы, где крысы?!! Где деньги?!!», «Улечу в Амстердам».
Наконец Лёня насторожился: «Может быть, я стал телепатом?»
Тут же пронёсся какой-то мысленный взвизг, и Лёне послышалось: «Дайте досмотреть телесериал!.. Хочу домой!..» И потом более явственно: «How are you? How are you?»
Потом поток английских слов, и всё о деле, о фирмах в Нью-Йорке, о ситуации на бирже, и что-то ещё, до бесконечности. Одинцов уже ничего не понимал в этих криках, кроме «How are you?».
«Так можно английский язык выучить, если постараться», – выплыла мысль в душе Лёни. Но она утонула в взвизгах, в решительных «It is my business» и так далее.
«Вот тебе и тишина», – подумал Лёня и разинул рот от удивления.
Тем временем поезд замедлил ход. И внезапно пропали обрывки слов и мыслей. Наступила подлинная тишина. Но скоро разорвалась – возник до ужаса знакомый голос комментатора:
– Господа! Требую внимания! Рад сообщить, что мы приближаемся к «Аду ничтожных душ». Будьте готовы те, кто предназначен к выходу.
На этот раз тон его указаний был довольно миролюбивый.
Лёня увидел в окне некие призрачные очертания, возможно обитателей, напоминающие безысходное сновидение, которому нет конца.
Было ощущение, что всё это пространство наполнено еле видимыми существами, несущимися в вихре полоумной и даже в чём-то сумасшедшей суеты. И всё это тонуло в тумане безбрежной тупости и скуки и возникающего откуда ни возьмись беспощадного и нелепого страдания.
Лёня тихонько взвыл, подумав о том, что обитателям этого мира, как бы они ни суетились, спешить, собственно говоря, некуда.
Поезд остановился, двери открылись.
– Прошу! – сухо отреагировал комментатор.
И «предназначенные» – их было страшно много, разнообразных – толпой вываливались из вагонов поезда, точно влекомые незнаемой мистической силой.
Но другие оставались недвижимы, мистическое дуновение не касалось их. «Не заметили, и слава Богу», – шепнул кто-то на ухо Лёне.
Одинцов прилип к окну. «Батюшки, сколько их!» – хрюкнув, вскрикнул он.
Народу оказалось гораздо больше, чем на предыдущей станции. Из вагонов ещё продолжали высыпаться люди. Весьма разные, иностранцы, местные господа и товарищи, коммерсанты и домохозяйки, толстые и тонкие, важные и тихие – все оказались тут.
Но Лёню смутили торжественные звуки. Нет, он не ошибся: прибывающих встречали с музыкой. Правда, была она до одурения невразумительна на слух. Лёне показалось даже, что ревел какой-то потусторонний мамонт. Но на самом деле у Лёни просто сдали нервы. В аду ничтожных душ мамонты не водились. Лёня задергался, пытаясь заткнуть себе уши. Но музыка внезапно стихла, и Одинцов опять прильнул к окну.
Картина за окном неожиданно вызвала у него немыслимую скуку, и суета этого ада спровоцировала у него поистине загробную зевоту, которую невозможно было сдержать.
В то же время картина мироздания за окном вызывала ужас. Ужас трудно совместить с зевотой – но в ином мире всё это совмещалось.
Лёня отпрянул внутрь вагона и тут же спрятался в своём купе под нижнюю койку. Он оказался в подобии надёжного сундука. Потом пугливо высунул голову. К его обалдению, человек на соседней койке проснулся, помрачнел, укусил себя в руку и опять закрыл глаза. Жирный его живот оказался оголённым и выделялся словно ночной горшок. Лёня плюнул и, изумлённый своим поступком, выскочил в коридор.
Двери почти всех купе были открыты, и народу явно поубавилось.
Поезд нёсся дальше – вперёд, вперёд, к неописуемому!
Минут через пять снова заголосил комментатор:
– Дамы и господа! Со смешанным чувством страха и душевного облегчения спешу объявить нашу следующую остановку. Она называется «Рассеянные во Вселенной». Готовьтесь, дорогие мои.
И тут же по вагону забегала девица с распущенными волосами, и к тому же грязная и шумная до бреда. Коридор был почти пуст. Она подскочила к Лёне и странно прохихикала ему в лицо:
– А ты не мёртвый?.. Не мёртвый?
Лёня испугался (а вдруг и в самом деле мёртвый) и вскрикнул, отшатнувшись.
– А, дрожишь!.. Значит, живой или хочешь жить, если мёртвый!.. А то у нас тут много покойников развелось! – и с этими словами девочка сама отшатнулась от Лёни, словно жить с покойниками как-то веселее, чем быть с живыми.
Высунулась откуда-то совсем потерявшая голову проводница и погрозила кулаком в пустоту. Потом скрылась. «Видимо, навсегда», – подумал Лёня, почему-то успокоился и стал смотреть в окно. Через минуту холодок прошёл по нижней части живота. Там, за окном, ничего не было, кроме безграничного звёздного неба. «Неужели туда? – скользнула Лёнина мысль. – Не хочу! Не хочу! Тем более навсегда!»
В коридор стали высыпать люди.
Сначала пассажиры как пассажиры, а потом!.. С одной стороны, конечно, человеки, а с другой… Лёня провидел в них зачатки иных, неведомых существ. Одинцов пощупал себя самого, в страхе, что и он уже тот, и сладостно застонал: нет, пока ещё не тот.
Зато в пассажирах всё настойчивей и исступлённей проглядывали иные, далёкие от людей твари, иногда дурашливые и даже задушевные, порой, наоборот, отпугивающие или небывало-потаённые.
К Лёне подошел человечек с глупо-добродушным выражением лица. Словно он уже превратился в некую мымру.
Опять провизжал голос из динамика:
– Господа, товарищи! Хочу предупредить – рассеяние лучше ада, – и не сравнивайте. Но человеческий статус будет потерян. Навсегда ли – другой вопрос. На бесконечно долго, по крайней мере. Идёте, в общем, вниз от человека. Но не унывайте.
Никого особенно не возмутили, даже не взволновали эти слова. Словно все молчаливо согласились. Впрочем, какая-то грусть у некоторых появилась.
Мимо Лёни прошёл весьма задумчивый человек, который всё время шептал: «Помогите, помогите мне поскорей расплыться по Вселенной».
К кому он обращался, было непонятно. Лёне тоже взгрустнулось после таких намёков. Непонятно было, где, в каком пространстве несётся этот поезд, тем более сейчас. Как будто он уже превратился в поезд-призрак, рассекающий миры, окутанные тайной.
Поезд внезапно остановился. Пассажиры, их было много, даже больше, чем сходило на станции «Ад ничтожных душ», мирно чуть-чуть похрюкивая, без всякого размышления выходили наружу.
Сойдя, они сразу переставали быть похожими на вещественные существа, а скорее на шары, перекати-поле, которых разносило в разные стороны. Каждому предназначалась своя сторона.
Видимо, тут находился перевалочный пункт – и от него шли пути-дороги. Бог знает куда. И кем становились эти люди, – не человечьего ума эти вопросы.
«Зато без нечистой силы обойдётся», – улыбнулся Лёня и по глупости подошёл близко к выходу. И вдруг какая-то костлявая старушечья рука вцепилась в него. Обладательница костлявой руки сходила, уже наполовину была там, и тянула за собой в эту пропасть Одинцова.
– Мой милый, родной, идём вместе, иди за мной, не пропадём вдвоём, слышишь, дорога-то наша шамкает, – голосила старуха. – Будь моим мужем там! Спляшем свадьбу над луной!
Лёня не захотел и стал отчаянно сопротивляться, барахтаться.
– Проходите, проходите же! – орали за его спиной. – Что вы мешаете сойти!
– Ишь, упёрся! – твердокаменно заорал кто-то сзади. – Не хочет идти! Здесь твоей воли больше нет!
Но Лёня явно был не предназначен на лихое это и звёздное рассеяние. Злобно оттолкнув старуху, которая ахнула в бездну и куда-то покатилась, Лёня вынырнул из-под тел пассажиров и скрылся.
Странный свист, и поезд двинулся. Последние предназначенные попадали со ступенек во Вселенную. Кто-то даже с диким хохотом. Лёня оглянулся и побежал по коридору. Все двери в купе были открыты. Жирной проводницы как не бывало. «Улетела во Вселенную, бедолага!» – вздохнул Лёня. Вообще поезд значительно опустел. Основная масса вывелась на предыдущих трёх невообразимых станциях. Осталось меньшинство.
Динамик долго молчал. «Что же теперь будет?» – взволновался Одинцов. Почему-то именно сейчас он озаботился. «Надо же, меня никуда не спихнули», – подумал он в некоем трансе.
Он опять осмотрелся, лица оставшихся были привычные, родные. И в этот момент заговорил динамик:
– Господа! Следующая станция «Обители». Этих обителей у Творца много, и они весьма разные: от предназначенных для чистых душой до искателей высших истин и тому подобное. Иными словами, для людей, у которых есть вертикаль к небу. Пусть даже небольшая. У всех них, однако, есть одно общее: все эти люди не попадают в низшие миры. Они не теряют человеческий лик и соответствующий статус.
Никогда ещё голосок в динамике не был таким предупредительным. Однако внезапно он изменился, став немного насмешливым:
– Надо сказать, нас удивляет, что в этот, запредельно-гнусный по своей антидуховности, циничный и бездушный период, который длится сейчас на земле, нашлось среди наших пассажиров достаточно много людей, чья послесмертная дорога ведёт в высшие обители и чистые миры… Это поразительно и непонятно, – с некоторой даже досадой закончил неведомый комментатор.
Одинцов присмирел. «Наверное, теперь-то мне и сходить», – понадеялся он.
К его удивлению, предназначенных сойти на следующей остановке оказалось не так уж мало. Откуда ни возьмись в коридоре появились люди, в глазах которых был свет. Изменилась аура, померк ужас. Лёня заметил, что и поезд изменил свои очертания – да и был ли это поезд? Он уже превратился в субстанцию света, внутри которой находились они, оставшиеся путешественники. И этот корабль света входил в иную неописуемую сферу бытия. Чёрные миры страданий и неутолённой ярости остались внизу, позади. Лица человеков вокруг были не только привычно-родными, но в то же время и особенными, своеобычными, начиная с тех, от которых исходила тишина и покой, и кончая теми, в чьих глазах преобладал разум поиска.
Лёня очень надеялся, что и он будет среди них. «Пора, пора, – вздыхал он, – жене напишу записку, что попал в рай и в ней теперь не нуждаюсь». Лёне даже не пришло в голову, что в раю нет почты.
Всё стало как-то понятно само собой. Самые странные мысли и самые нелепые движения находили своё оправдание, словно так и должно быть. Незнакомые целовались с незнакомыми, возникали люди, о существовании которых Лёня не мог и помыслить. К нему подошёл красивый и внушительный мужчина и проговорил, вернее, как-то передал или послал свою мысль:
– Вы не представляете, как окрепло во мне моё бытие. Я просто расширяюсь от чувства благости. Скоро превращусь в планету.
Лёня понимающе кивнул головой, и будущий небожитель ускакал.
«Куда несётся этот поезд света, в котором мы сидим, – вдруг засомневался Одинцов, – за его пределами ничего не видно, только нечто умопостигаемое, но у меня тупой ум, поэтому я почти ничего не вижу». Около него вдруг оказалась женственная фигура. От неё изливался поток такой необъяснимой нежности ко всему живому, что Лёня внутренне ошалел и стал приплясывать на месте.
– Кто вы? – спросил он мысленно.
– Раньше Таня была, – прозвенел ответ. – А что?
Да и во всём коридоре разлилась аура невиданной непорочной нежности.
Лёне стало жутко от бесконечно хорошего к нему отношения окружающих. Все были нежны и открыты друг другу, точно сливались душами, оставаясь собой. Ему стало и блаженно из-за такого необъятно-доброжелательного отношения, и немного боязно, если порой не жутко. Первый порыв боязни, однако, прошёл.
Та, которая назвала себя Таней, улыбалась ему, и её улыбка проникла во всё его существо, во все уголки души, обогревая, словно он попал в рай, и в то же время вызывая смятение – ибо то, что он ощущал, было не похоже ни на что из испытанного им ранее на земле. Он не нашёл ничего лучшего, как засмеяться. Но смех замер… Ещё минута, и Лёня бы разрыдался, но в этот момент поезд остановился.
Раскрылись двери, уже не похожие на раскрытую пасть неведомого. Здесь ощущался трепет тихого приглашения.
И снова зазвучал чуть гнусноватый голос комментатора:
– Господа! Рад предупредить, что среди этих распрекрасных обителей есть одна, не такая уж распрекрасная. Это так называемая обитель «Ожидание». Нет, нет, я уже чувствую, некоторые дёргаются среди вас. Но вы же сами, ваше внутреннее состояние, ваш духовный уровень определяют вашу судьбу. Увы, никто, никакие боги это не в силах отменить. Что же некоторые вздрагивают? Какие вы всё-таки нервные. Особенно женщины. Нельзя так дрожать за себя, как будто вы абсолютная ценность… Спешу успокоить: «Ожидание» всего-навсего ожидание своей дальнейшей судьбы. Только и всего. Вы сохраняете статус человека и ждёте, когда поставят, так сказать, точку над «i». Будет вам время разобраться как следует и познать, кто вы есть на самом деле. Будете видеть как на ладони свою суть. Это вам не на земле жить в вашем диком бреду, который вы принимали за реальность… Так что радуйтесь, что попали в «Ожидание», а не в разные сомнительные сферы, в сообщество счастливых каннибалов. Тише едешь, дальше будешь.
И на этом оборвалось.
Лёню эта речь не очень смутила. «Ожидание так ожидание, – подумал он, – мы и при жизни всё время чего-то ждём. Подождём и здесь».
Тем временем предназначенные стали выходить. Лёня, выглянув сам не понимая куда, обнаружил, что в целом высыпалось довольно приличное число людей. К тому же Лёня ощутил, что среди большинства окружающих нет тех, для которых неизбежно «Ожидание», – уж слишком просветлились лица скользящих рядом людей.
«Чего таким ожидать-то, здесь всё ясно…» – бормотнул Лёня и, почему-то уверенный в своей благодатности, горделиво метнулся в общую струю уходящих от этой голубой планеты в лучшие миры.
«Я определённо не хуже их, – мелькнула мысль в его обновлённом уме. – На худой конец пусть будет «Ожидание»… чёрт с ним… подождём, лишь бы сойти с этого жуткого транспортного средства…»
И он был прав в том, что достоин сойти, но именно в «Ожидание». Однако тут случилось самое изумительное. Неумолимая сила, даже тени которой невозможно было сопротивляться, отнесла его от блаженного выхода, да так, что он больно ударился головой о что-то непонятное. В его уме прозвучало: «Не лезьте. И не суетитесь. Обители не для вас. И ждать вам тоже нечего. Вы – другой».
После таких пророчеств Лёня стал близок к обмороку. Одна мысль сверлила душу: «Куда ж я теперь гожусь?» Тем временем двери в блаженные и умопостигаемые края медленно закрылись. И снова раздался голос комментатора – на этот раз печальный:
– Господа! Если кто остался (Одинцов оглянулся, вокруг него никто не виделся), то смею предупредить: я покидаю вас. Больше никаких комментариев не будет. Наш, если угодно, корабль приближается к божественной сфере. Остановки будут, но они неописуемы. Вы, а вас всего-то кот наплакал, остаётесь в полном одиночестве. Всем вам – до встречи с Творцом неба и земли. А с меня хватит.
Лёня вышел из полуобморочного состояния. Он, вообще говоря, очень хотел жить. И совершенно ошалел от мысли, что попадёт в неописуемые миры. Как он там сможет существовать? В божественном Лёня считал себя идиотом и не представлял, как он может пребывать в бесконечной жизни. Его беспокойству не было предела. «Я ведь идиот! – закричал он однообразно. – Я законченный идиот по отношению к высшим мирам! Что я могу пискнуть перед лицом Бога?!! Не хочу туда, не хочу, боюсь. Я просто растаю там, как какая-то иллюзия. Не хочу, не хочу! – он окончательно потерял голову и завыл: – Уж лучше в ад! Там есть счастливые людоеды. Энергетические вампиры то есть. Хочу в ад! Хочу в ад! К людоедам, вампирам, пожирателям человеков, хочу туда!» – казалось, он сошёл с ума. Он вдруг затанцевал на одной ноге. Кругом была пустота. И внезапно перед ним возник тот самый странный, как будто бы невещественный человек, который хорошо запомнился ему. Возник и заговорил, но как-то телепатически, какое уж в неописуемых мирах может быть иное общение, кроме сверхъестественного.
– Лёня, успокойся, не безумствуй, не прыгай, здесь тебе перед лицом всемогущего Бога не сумасшедший дом!.. И не сцены из Достоевского. Слушай меня внимательно, иначе утонешь в бездне. Прежде всего ты должен опять стать самим собой, совершенно тихим. Тише мысли. Это тебя спасёт. Ни о чём не думай, пропадёшь иначе. Наш комментатор еле унёс ноги. Но ты не останешься без внимания. Тебе объяснят, разумеется, кто ты такой в самом деле и чего тебе ждать. А я в любом случае никогда не оставлю тебя. Крепись и не бурли мыслями. Кое-что поймёшь… Будь пока мышкой-невидимкой, хотя и не прост ты на самом деле, ох не прост. Иначе ты бы не попал в такой переплёт.
И неведомый друг исчез. Его слова подействовали на Лёню на редкость ободряюще, точно он выпил эликсир молодости. Он и сам удивился этому.
– Кто же здесь ещё остался?!!.. – крикнул он внутри себя вслед неведомому другу.
– Два-три человека наберутся, не более, – осветился ум Одинцова ответом.
– Да как вас зовут? – радостно взвизгнул Лёня, в уме, конечно.
– Это не тайна, Лёня. Меня зовут Аким Иваныч. Запомни это имя навсегда…
И Аким Иваныч стал недоступен, словно провалился.
Лёня вдруг решил проанализировать ситуацию. Но воззвал: «Аким Иваныч! Как я могу не думать?» «Глупости можно думать, – выплыл всё-таки ответ от недоступного. – Но, не дай Бог, что-нибудь серьёзное».
Лёня устыдился своего стремления к анализу. Стал пристально вглядываться, где он и что. Никаких человеков в этом корабле света он не увидел. Но этот сгусток энергии и света продолжал куда-то двигаться, не двигаясь по существу. Иными словами, Лёня понял, что ничего определить словами, что являлось вокруг и внутри, он не в состоянии.
– Аким Иваныч! – слёзно позвал он. – А где же те два-три человека?
– Ты стал надоедлив, как собачонок, Лёня. Это не позиция в сфере неописуемого. Может быть, сам увидишь их, когда надо. Первым увидишь… Но хватит. Я сам возникну…
Лёня совсем смирился. Он вспомнил своего кота, который всё время спал. «Как я хотел бы быть таким котом, – вздохнул он в душе, – ни о чём не думать, а только мурлыкать и мурлыкать. Мурлыкать во сне год, два, три, сто лет, двести, триста… до конца. Но мне этого не дано».
Вдруг, при полном молчании всего и вся, двери открылись. «Это мой конец! – подумал Лёня. – Аким Иваныч! Аким Иваныч! – завопил он в истерике. – Не пускайте меня туда! Аким Иваныч! Я не готов!»