Сначала Алле снилась тьма. Потом она услышала во сне свой голос, точнее крик: что будет?! какими станут люди?!
Она проснулась и ощутила около себя странную пустоту. Мужа в кровати не было. «А кажется, он как будто говорил, что выйдет рано утром за молоком», — подумала она.
Комната казалась опустевшей без ее Стасика. Но она сладко потянулась. Заглянула в окно, в спокойное до ужаса небо. «Туда идти далеко, там нас нет и не будет», — мелькнуло в ее уме. И блаженство собственного тела захватило ее. Глаза светились, и было ей двадцать девять лет от роду. Утробное счастье растекалось по всем клеточкам ее тела, по самым уголкам, нежным и мягким. Ей захотелось вдруг завыть от радости самобытия. И она, не стесняясь, завыла. Но в этом вое были оттенки ужаса. Ужас от того, что блаженство тела — временно и смерть где-то здесь, как всегда. И ее торжествующий крик обрывался порой в бездну и в страх. И тайная угроза смерти превращала блаженство в огненное существование тела, в безумие. Все рушилось, и все было на месте.
Вспомнив о разуме, она внезапно затихла. Вой перешел в мертвую тишину. Алла чувствовала, что ее дух помещен в оболочку, называемую плотью, но там тепло и уютно, и в этой оболочке — ее защита от незримых демонов, блуждающих в невидимом. Алла погладила свою ножку. В конце концов, она счастлива, оттого что жива. Чего еще надо? Нет, надо много, много. Чего? Жизни — огромной, все заполняющей, полубессмертной. «Пока в небо не надо», — думала она.
Разум заставил ее встать. «Утро, черт его побери! — подумалось ей. — Где же Стасик, куда он пропал? Наверное, ищет вкусненькое».
Накинув халат, Алла подошла к зеркалу — огромному, верному, висящему в гостиной. Квартира была не без антиквариата, в шестнадцатиэтажном доме в переулке за Зубовским бульваром около Садового кольца.
Зеркало светилось, настолько оно являлось чистым и вбирающим в себя.
Алла долго, долго всматривалась. И внезапно вздрогнула. В сиянии своих глаз она увидела мертвую точку. Две мертвые точки в каждом. Она стала пристально вглядываться в них. Алла часто смотрела на себя в зеркало, но никогда безумие не овладевало ею, даже когда она глядела внутрь себя подолгу, медленно и неподвижно, грезя о бессмертии. Но сейчас что-то екнуло в родимом сердце, слышать биение которого она тоже любила. Нет, не сумасшествие, а гораздо хуже, словно оборвалось привычное бытие. Хотя подумаешь: всего лишь две мертвые точки. Но она не могла оторваться от своих глаз. Вдруг точки исчезли. И тут же она взвизгнула от ужаса: ее волосы стали казаться ей золотистыми, шевелящимися змеями. Мгновенно видение (или прозрение, как угодно) исчезло, но в глазах опять возникли две мертво-черные точки. И тогда в зеркале, где-то в углу, появилось отражение Станислава, ее мужа. Она обернулась: Стасик! — и задрожала всем своим блаженным телом. Никакого Стасика в комнате не было. Не было даже половины Стасика. «Бред!» — она опять взглянула в зеркало, и опять в нем явственно плыло отражение мужа. «Я погибла», — мелькнуло в уме. Оглянулась и заметалась по квартире: где Стасик, где прячется, где? В конце концов, ему около сорока — это не возраст для игры в прятки.
Но Стасика нигде не оказалось. Наконец она наткнулась взглядом на лист бумаги на письменном столе. Там было крупно написано: «Меня не ищи. Живи себе спокойно. И не заглядывайся в зеркало. Был твой Стас».
Алла ошарашилась. Подумала: ее окружение слегка странное. Одних необычных книг сколько в шкафах, но такого она не ожидала! Не только ее друзья, но почти все люди чуть-чуть странноватые, но Стасик…
Растерянно она снова взглянула в зеркало и отпрянула, закричав, словно истерика вошла во все ее тело: в зеркале она увидела лохматое, небритое лицо Стасика, мужа. Он улыбался гнилостным, несвойственным ему образом. Впрочем, глаза уже были почти не его.
Алла бросилась к телефону, и одновременно ей показалось, что прекрасные волосы ее, словно превратившиеся в змей, зашевелились на голове, точно желая увести ее в ад. «И это мои волосы!» — завопила она в уме. Дрожащими изнеженными пальчиками набрала номер сестры.
— Ксюша, приходи ко мне! срочно! срочно! Жду тебя у подъезда! — ломано выговорила Алла.
И потусторонней пулей вылетела из квартиры, накинув на себя что попало, благо стояло лето.
Ксюша, Ксения, родная сестра, жила рядом, в десяти минутах бегом, и, перепуганная, пухленькая, она скоро явилась.
Алла бросилась ей на шею, надеясь на родство.
— Ксюшка, спаси, я сошла с ума, или, наоборот, мир спятил! — только и произнесла она.
— Чаю надо выпить, чаю, хорошего, крепкого, и все пройдет! — пробормотала, полуобомлев, Ксюшенька. Потом опомнилась:
— Скажи, что? что случилось? Кто? Что?
— Стасик ушел!
— Как? Ни с того ни с сего? Он спятил?
— Хуже того! В зеркале он остался. Если не боишься, пойдем в квартиру.
Ксюшенька взглянула ей честно в глаза:
— Ты же знаешь, я многого боюсь! — воскликнула она, похолодев.
— Но все-таки зайдем. Вдвоем не страшно. И тут же позвоним кому-нибудь из наших…
— Звонить надо Нил Палычу Кроткову. Без него в замогилыцине не обойдешься, — брякнула Ксюша, заходя в переднюю.
И тут же раздался телефонный звонок. Странно-скрипучий, неживой, но полный знания голос прокаркал, что морг пока пустует.
Алла бросила трубку и, забыв о смерти, ринулась в глубь квартиры. Ксюша, побродив по коридору, спохватилась и позвонила Нил Палычу Кроткову.
Алла, побледнев, вышла из гостиной и произнесла:
— Вещички-то уже не так стоят… Слоник на столе не туда повернулся, я точно помню — он в дверь смотрел, а теперь в окно. Часы, часы сдвинуты! — ее голос дрожал. — Оно не так, как было до того.
— Что оно?! Время, время-то сколько? — запричитала Ксюша.
— Какое время? Времени нет! — вскрикнула Алла. — Все приостановлено!
— Да не все, что ты бредишь? Давай-ка я взгляну в зеркало.
Ксюша подошла, чтобы посмотреть на себя, таинственно любимую, и тоненько взвыла, отбежав. Она увидела себя — да, да, это была она, Ксюша внутренне почувствовала это, — и на нее глядел толстый мальчик на игрушечном коне, с сумасшедше-изнеженным лицом.
— Смерть моя! — утробно отшатнулась Ксюша на диван.
Алла подскочила, стали разбираться — что, как, почему… — и расплакались.
— Разум покидает мир, Ксения, — медленно проговорила Алла и поцеловала сестру в щечку.
— Кошку, кошку сюда! — пробормотала в ответ Ксения, — кошки все поймут.
В это время в дверь осторожно постучали — Нил Палыч Кротков никогда не звонил в квартиру, а всегда стучал.
— На мой стук и мертвые откликаются, — шамкая, говорил этот прозорливый, по слухам, старичок.
И он вошел: болотный какой-то, потертый, в шляпе, с седой копной волос и голубыми остановившимися глазками, какие были у него, наверное, еще до рождения на свет.
— Нилушка, спаси! — бросилась к нему Ксюша. И сестры наперебой, Ксюша — подвизгивая и подвывая, Алла — вдруг холодно и интеллектуально, стали раскрывать происшедшее старичку.
Нил Палыч помолчал, только чмокнул и опустошенно поглядел на сестер, как будто их не было. И осторожно стал осматривать квартиру; сестры же смирно сидели на диване, как будто их прихлопнули неземным умом.
— Ох, горе, горе! — только приговаривала Ксюша машинально.
Откуда-то из углов доносился голос Нил Палыча:
— Все понятно… Все на месте… Еще Парацельс говорил…
Но особенно Нил Палыч упирал на то, что ему все понятно.
Подошел к зеркалу, заглянул, крякнул, но не упал, устоял все-таки на ногах. Пробормотал только по-черному:
— Ничего, ничего… Это все я предвидел… Я так и думал… Альберт Великий в этих случаях…
И вышел, шаркая ножками куда-то в сторону.
Сестры, встряхнувшись, словно от высшей пыли, поползли за ним, но тут Алла весело-безумно вскрикнула:
— Тень, тень его! Тень Стасика моего!
И Ксюша увидела на стене за спиной Нил Палыча огромную тень зятя своего, мужа сестры.
Но самого Станислава Семеновича, увы, нигде не было, да и тень кралась непомерно огромная, словно отделившаяся от своего создателя и источника. И, сама по себе, она ползла по стене за Нил Палычем, точно готовясь обнять его — широко и навсегда.
На крик Нил Палыч обернулся, и дорожденные, голубые глаза, будто выскочившие из самих себя, говорили, что дело плохо.
— Где Стасик-то, где сам Стасик? — заметалась Алла, бегая из комнаты в комнату и заглядывая даже под кровать.
Ксюша же опустилась перед тенью на колени, словно каясь ей:
— Прости нас, Стася, прости, — вырвалось из ее уст.
И тут Нил Палыч подпрыгнул. В жизни он никогда не прыгал, а тут подпрыгнул.
— Вот этого я не ожидал! Все теперь непонятно! Какой же я дурак! — заголосил он резвым, не стариковским, а даже полубабьим голосом. — Все сместилось!.. Боже мой! Боже мой! Как же я не понял непонятное! Боже мой!..
И он истерично заторопился к выходу:
— Какие тут тайные науки! Ни при чем тайна!.. Все ушло, все перевернулось!! Это же ясно было видно в зеркале!.. Ну и ну!
И схватив себя за ухо, Нил Палыч выскочил из квартиры.
Сестры обалдели. Вдруг наступила тишина. И они тоже замолкли.
Внезапно сестры почувствовали, что тишина благосклонна. Они осторожно стали ходить по квартире; все затихло, как после катастрофы. Заглянули в зеркало: там на удивление все нормально, словно мир опять получил разрешение временно быть.
Сестры облегченно разрыдались.
— Я поняла, с каждым новым рождением я буду все изнеженней и изнеженней, — сказала наконец Ксения. — Пока не растекусь по вселенной от нежности.
— Что ты говоришь, золотко, — сказала Алла, она была чуть постарше сестры и жалела ее часто ни с того ни с сего. — От все большей и большей изнеженности ты будешь, наоборот, сосредоточиваться, станешь бесконечным и нежным центром… И меня втянешь в свое нутро, — улыбнулась Алла своим мыслям.
— Так что же нам делать? — пискнула Ксения.
— Ничего. Продолжать жить. Разум уходит из мира. Ну и Бог с ним!
Алла встала.
Ужас необъяснимого ушел. Но где Стасик?! Что с ним?! Что?! Одна рана за другой…
Степан Милый (такова уж была его фамилия) лежал на траве. Вокруг на расстоянии тысячи километров суетились люди, летали взад и вперед самолеты, не своим голосом кричали убитые, а он все лежал и лежал, глядя на верхушки деревьев. Давно в небо не смотрел.
Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков. Таково было его видение. Ни жить, ни умирать не хотелось. Хотелось другого, невиданного. Впрочем, желание это было настолько смиренным, что даже не походило на желание.
И тогда Степанушка запел. И петь как раз он любил в далекое небо, как будто там были — по ту сторону синевы и пауков — невидимые, но почтительные слушатели.
«Не надо так много мраку», — всегда думалось ему, когда он пел.
Пел он не песни, а несуразно дикое завывание, которое он поэтизировал.
Наконец привстал.
«Как разрослась Москва, однако», — мелькнула мысль.
Мысли Степанушка не любил. Да и Москва порой казалась ему до сих пор огромной, но загадочной деревней всего мира.
И все-таки посмотрел на людей.
«Ну куда так торопятся, куда бегут? От смерти что ли прячутся, — зевнув, подумал он. — От смерти лучше всего спрятаться сиднем».
И угрюмо-весело пошел вперед во двор, приютившийся между полунебоскребами.
Под кустами, за деревянным столом, точно укрывшись от небосклона, пили пиво ребята лет двадцати.
Степан подошел. Был он совершенно неопределенного возраста, кто дал бы ему сорок, кто тридцать, а кто и пятьдесят.
Ребята, увидев его, замерли, как во сне, сами не зная почему. Один из них квакнул. А Степан всего лишь подошел и поцеловал одного из них, большого, в нос, выпил его пиво и пошел себе дальше рассматривать пауков в небесах.
Но теперь он уже не пел.
Ребята переглянулись.
А Степан Милый быстренько себе юркнул в подземную пасть метро.
— Говорят, пол-Москвы под землей прячется от грехов и бед, — зевнув, слегка толкнул толстую бабу. — Под землей хорошо! Я люблю метро, — гаркнул он в ухо проходящей даме.
…В вагоне было удобно, душевно тепло от множества народу. Реяло все-таки и что-то нездешнее. Милому тут же уступили место. Он сел и решил просто покататься взад и вперед, благо линия метро была длинная — километров сорок-пятьдесят поди. Он много лет так и катался бы туда и обратно, если бы разрешили. Больше всего Милый не любил что-то совершать.
А вот на лица до боли родных людей вокруг, в вагонах, — это хлебом не корми, только дай ему их созерцать. Степан вспомнил тут же свою небывалую девочку-вещунью, лет тринадцати, с которой он обожал гулять по дворам или ездить в метро.
«Маленькая, а по глазам все узнавала про каждого. Открывались ей глаза. И порой такое расскажет мне про них! Я после этого дня три отдыхал, никого не видя, — тихо вспоминал Степан в метро. — Такая уж дочка у меня была, суть вскрывала, как будто голову с человека срезала…»
Сам же Степан тоже кое-что понимал в людях. Но когда он сосредоточивался в метро на них, то лицо вдруг исчезало, и суть тоже, а вместо этого виделась ему глубокая темная яма, наполненная, однако, смыслом, далеким от человеков.
Так получилось и сейчас. Пространство, яма, бездна все углублялась и углублялась, втягивая в себя глаза и лицо созерцаемого, не оставляя ничего желанного для поцелуя.
Но Степан мог возвратить. И когда опять для его квазибессмысленного взора выплывали какие-нибудь черты лица, то порой он не отказывал себе в желании поманить пальцем это лицо.
Так вышло и сейчас — с одинокой девушкой, бедной и похожей на живую ромашку. Только щечки красненькие. И Степан поманил, и лицо девушки явственно выплыло из бездны. «Живая», — с умилением подумал Милый. Девушка улыбнулась ему и опять пропала.
«Слишком далек я сегодня, потому все и пропадает, — размышлял Степан.
— Эх, горемычные все, горемычные. Но до чего же хороши, когда пусть из могилы, но живые! Живым быть неплохо, но для меня немного скучновато. С мертвыми веселей мне, но тоже не то… Не туда я попал, наверное…»
На мгновение Степану показалось, что весь мир умер, но мгновенно воскрес как ни в чем не бывало. И таким образом мигал еще некоторое время — сколько, трудно было ему сказать. Степан не считал время за реальность и не носил часы. А мир все мигал и мигал: то умер, то воскрес.
— Хорошо мне в этом чертовом теле человечьем, — облизнулся Степан. — Мигай себе, мигай, — обратился он к миру. — Домигаешься…
Девушка-ромашка вдруг дернула его за пиджак. Глаза ее были чисты перед Богом.
— Дяденька, который час? — спросила она.
И тогда Милый захохотал. Еле сдерживаясь, трясясь всем телом, наклонился к большому уху этой маленькой девочки.
— Ты следишь за временем, дочка? — давясь, спросил он. — Живи так, как будто ты на том свете, тогда и времени никакого не надо будет…
Девушка опять улыбнулась и ответила, что все поняла.
— Ишь какая ты прыткая. — Степану захотелось даже обнять девушку. — Все даже Бог не знает. А тебе сколько лет?
— Шестнадцать.
Степан с грустью посмотрел на нее:
— А я вижу, что тебе уже исполнилось восемьдесят.
Девушка расширила глаза, но в это время раздался в вагоне не то крик, не то полувопль:
— Подайте, граждане, герою всех войн на пропитание!!!
За толпой людей было непонятно, кто это, но вокруг, как это ни странно, подавали.
Поезд остановился, и Степан выскочил и поехал в обратную сторону. В обратной стороне он обо всем забыл и не видел ничего, кроме своего сознания. Тем не менее ему показалось, что все улыбаются ему. И он приветствовал всех — но где-то там, где они были еще не рожденные, в белой тьме бездны…
«Хорошо бы и мне там сидеть — время от времени», — мелькало в уходящем уме.
Какой-то старичок помахал ему шляпой. И Милый опять выскочил на поверхность, не думая о том, чтобы ехать куда-нибудь. Сел на скамейку и застыл. На душе было как в яме.
«Загадочный я все-таки», — усмехнулся в лицо деревцам.
Часа через полтора подумал: «Куда же идтить?»
Вокруг толпами полубежали люди, кто с работы, кто на работу… «А кто и на луну, — подумалось Степану. — Все бегут и бегут. Помоги им, Господи! Но и наших среди них — много. Копни почти каждого — в глуби он наш…»
И тут же вспомнил: «Конечно, к Ксюше надо подъехать! у нее просторно — в душе прежде всего! Как это я о ней вдруг забыл!»
И небесно-болотные глаза его замутились.
«Ксюша — это хорошо. Она весь мир грудями понимает, не то что я. Пойду поскачу туда».
И в ушах Степушки зазвучало что-то раздольное.
«Но туда надо еще добраться», — вспомнилось ему.
И тут же понесся к непонятно-родной Ксюше.
Вбежал в автобус, удивился, что люди молчат там, не беседуют друг с другом («Устали, наверное, бедные», — случайно подумалось ему). Мимо автобуса тут и там пыхтели какие-то строительства, дым шел в небо («Неугомонные», — опять подумал он).
И вдруг не удержался, увидев лужайку между домами. Оттолкнув погруженную в свои расчеты старушку, на ходу выскочил из автобуса.
А на лужайке как-то незабываемо стал кататься по траве. Степан любил траву, может быть, еще больше, чем ее любят коровы. И не прочь был вздохнуть могучей своей грудью, когда на глаза попадалась трава. Но превыше этого — Степан Милый любил кататься по траве, эдаким непостижимым порядку шаром, пузырем, перекати-полем. Мысли тогда в голове появлялись, хоть в обычном виде он не терпел мысль.
На сей раз окружающие, видимо, были так забиты жизнью или просто заняты, что никто не обратил на него внимания. Даже милиционер, сидевший на скамейке, заснул при нем, при катающемся Степане. Одна только старушка, бегущая от самой себя, шамк-нула полунесуществующим ртом:
— Ишь, спортсмен!
Накатавшись кубарем, Милый встал. Огляделся, посмотрел в небо. На этот раз Белая Бездна — к небу она имела косвенное отношение — охватила его до ног. Сознание его слилось с этой Бездной, и в Ней ему было хорошо, хотя и страшновато немного. Потому что за Пустотой скрывалось такое, — а «что», он и не знал, но ему всегда в таких видениях или в случаях хотелось кричать, чтобы криком заглушить Первоначало.
И Милый хотел было и сейчас — крик дикой волной поднимался из нутра, — но сознание его, слившееся с Бездной, утихомирило все. Он взглянул в пространство, увидел, что никого и ничего нет, махнул рукой и через минуту впал в обычное, человечное состояние. Сразу появились дома, окна, самолеты, автомобили и прочая чепуха.
Милому захотелось пивка. Его тянуло на пивко после Неописуемого. Подошел к ларьку, бутылка как-то сама влезла в горло, он и не заметил, что слегка поддерживает ее двумя пальцами. Продавщица, увидев его, охнула. «Далеко пойдет», — подумал, глядя на нее, охающую, Милый.
Попив вволю, побежал к автобусу, к Ксюше. Он любил после встречи с Неописуемым устремиться к Ксюше. «Это потому, что она Россию любит», — решал он про нее.
В автобусе было тихо, словно там собрались гномы. Народа почти не было. А ведь Милый любил людей, да и гномов жаловал.
В окне было скучно, и Милому вдруг ни с того ни с сего вспомнился давний эпизод из его тогда еще юной жизни. Он вспомнил, как на опушке лесочка пригрел незнакомую девку на пне. Девке нравилось, она визжала по-кошачьи, а Степан ее утешал. Да ему и самому было тепло во всем теле. Но что в этом особенного, если даже на пне, — дело таилось в другом. Степан точно знал, что все это произошло примерно пятьдесят лет назад, когда его еще на свете не было. Например, помнил, что Сталин был еще жив тогда, и еще газета в кармане была о вожде. Нелепица получается, несуразица. Ничего не сходится. Но чем несуразней, чем больше ничего никогда не сходилось во веки веков — тем более Степан знал, что это и есть правда. Потому он и не сомневался, что так было: случилось его соитие на пне с незнакомой девкой, когда его самого еще на свете не было.
«Тут все ясно», — улыбался сам себе Степан, когда уже подъезжал к знакомому полунебоскребу, где жила Ксюша.
Бодренько соскочил с сидения — не пень это был на сей раз, не пень! А впрочем, почему бы в автобусах не сидеть на пнях, как в лесу? Удовольствия больше. Подходя к подъезду, Степан тихонько запел. В кармане его потрепанного старого пиджака лежала бумага, в которой черным по белому было написано, что он, Степан Милый, представляет тайную ценность. Коротко и без всяких объяснений — почему. Стояла печать, даже мощный герб — но никому не известного государства. Даты не было. Степан и сам не знал, как эта бумага к нему попала. Но очень дорожил ею, пугая этим письмом пьяных милиционеров.
Алла решила жить у сестры, а жуткую свою квартиру запереть. У Стасика, конечно, были все ключи, даже самый тайный, но нужны ли они были ему теперь? Прошло уже три дня, однако его как ветром сдунуло. В милиции особого внимания не обратили: мол, много вас. Кого много, было непонятно. Из этой тупой реакции милиционеров не вывели даже деньги, предложенные за поимку Стасика.
— Если вы говорите, что его как ветром сдуло, то у ветра и спросите, — сурово оборвал один раз Аллу задумчивый служивый.
Прошла еще неделя как в кошмарном сне для брата Стасика и для Аллы, но результатом стал нуль.
Алла постепенно приходила в себя, но в своей квартире появлялась только иногда, вместе с Ксюшей, однако никаких явлений в доме и в зеркале уже не происходило. Одна мертвая тишина. Нервную Аллу такая гнетущая, загадочная тишина стала пугать не меньше, чем прежние «феномены» или выпады исчезнувшего мужа. «Точно он с того света вываливался, — скулила про себя Ксюша, — через дыру».
Толя — лихой муж Ксюши — относился к загадочным состояниям жены и ее сестры с терпимостью. Не возражал он и против необычайных книг по метафизике, которые приносила Алла. Толя вообще считал этот мир бредом, но бредовей обыденной, так называемой нормальной жизни он не знал ничего. «Все бред, но лучше уж метафизика, чем ординарщина, глобализация и супермаркет», — говаривал он.
Ксюшу свою он по-дикому любил и все-таки выделял ее из общего бреда. Да и Аллу жаловал.
— Сестра ведь, а не кто-нибудь, — шумел Толя, — квартира у нас большая, пусть живет, зачем я буду тебе, Ксюша, перечить. А Стасик-то, я замечал, всегда был со странностями — потому и сдуло.
Ксюша возражала:
— Какие у него странности?! Человек как человек. Ты только Алле не болтай лишнего.
Но Алла уже была где-то спокойна.
Сидела она с Ксюшей раз на кухне — двадцать дней уже прошло с момента пропажи Стасика. Толя ушел на работу: работа у него была совсем нетипичная и действительно бредовая.
— Знаешь, Ксеня, — разливая индийский чай, сказала Алла, — со Стасиком у меня все-таки были не те отношения. Что-то было не то, а что не то, до сих пор не пойму.
— Но вы же жили мирно, — пухло возразила Ксюша.
— Это и пугало меня больше всего, ненормально ведь это, — тихо ответила Алла. — Стасик был какой-то не в меру смирный.
— А теперь вот что выкинул, — не удержалась Ксюша. — И записка-то, по существу, наглая. «Меня не ищи»… Тоже мне…
— Именно. Я тогда особо внимания не обращала. Но теперь, думая о происшедшем… Словосочетания необычные, бормотание во сне… Смещение ума в нем какое-то было…
— Вот он и сместился.
— Незаметное почти… Помню еще… Да, но все равно размотать такой клубок пока невозможно. Помощь нужна.
Но помощи не было. Нил Палыч сам исчез. Сестры звонили ему, звонили, в дверь стучали — ничего, кроме напряженной тишины, даже покоя.
— Бог с ним, со Стасиком, раз он так со мной поступил, — удобней располагаясь на диване (даже в кухне у Ксюши стоял диван), сказала Алла. — Найду другого… Хотя, конечно, жаль… Страшно иное: какими мы себя в зеркале видели, ужас, что это — тайная суть наша, душа до рождения, или после смерти, или же в конце времен…
— Вот это действительно страшно, — и Ксюша даже инстинктивно положила свою нежную руку себе на животик. — Кто мы?.. А ты видела глазки Нил Палыча, когда он на себя в зеркальце-то глянул… Что там отразилось — не видела. Но личико его словно на тот свет полезло. Хорош был… Наверное, потому и исчез. От самого себя сбег.
— Он специалист. Как-то при мне обмолвился, что у него старинный манускрипт есть, на немецком, о связи зеркала с невидимым миром…
— Все равно, Алка, я себя не боюсь, какой бы я ни стану, даже в конце времен, после всяких рождений и потусторонних пертурбаций… Пусть мы будем с тобой чудовищами… Все одно… Как можно себя, родную, бояться? Что еще может быть ближе к себе?
— Чудовища, возможно, мы есть где-то внутри себя, Ксюшенька. И таковыми будем, обнаружим себя когда-нибудь…
— А все равно, — махнула ручкой Ксюша. — Ну и, допустим, чудовища… Главное быть. А чудовища, не чудовища — не важно. Лишь бы быть.
— Оно конечно, — вздохнула Алла, отпивая любимый чай. — Провались все пропадом, но ближе себя ничего нет… Но все-таки, Ксюнь, сложности и сюрпризы метафизические всегда случаются… Тут, в пещерной этой жизни, и то чего только нет… А там, внутри, на свободе-то… Эх… Я, бывало, смотрю на себя в зеркало и вдруг вижу — не я это, чужой себе становлюсь…
На пол с дивана спрыгнула жирная кошка — любимица Ксюши.
— Хватит, Алка, хватит. Не углубляй. После таких сентенций — мне три самовара надо выпить, чтобы отойти. С водярой я завязала, на время. Кошка и та испугалась: чужой самой себе, ишь! Они-то нас умнее.
Алла расцвела:
— Поймай ее. Я ее поцелую.
— Я тебя лучше поцелую, чтоб у тебя мыслей жутких больше не было…
— А все-таки: где Стасик? — вдруг выпалила Алла. — Слышит ли нас, как ты чувствуешь, интуитка моя?
— Алла, — вздохнула Ксюша. — После всего, что было, после записки, зеркал и рож, — считай его отрезанным ломтем. Забудь его, тебе же лучше. В нашей среде другого найдешь, не хуже…
— Но разрешить же этот кошмар надо! — с упором проговорила Алла. — Здесь надежда, конечно, только на Леночку и ее окружение. Нил Палыч, в сущности, что-то не то. Пусть и необычайный. Не теоретик полностью, не практик — а так, курица метафизическая. Ленок — другое дело. Около нее — огромная, черная, бездонная яма, а она только свистнет, как из черной ямы такие персонажи выскакивают… Ее окружение, так сказать. Куда там Нил Палычу: в этой яме ему только подметальщиком быть…
Ксюша с удовольствием откусила пирожок и свернулась калачиком на диване. Кошка прыгнула к ней — чтоб быть поближе к теплу. Ксюша спросила между тем:
— Когда ж Ленок-то вернется из своего Питера?
— Да сегодня уже должна.
И в это время раздались три загадочных звонка в квартиру.
— Да это Степа идет. Его звонки, — вскочила с дивана Ксюша.
И вошел дикий Степан, Милый, как известно, по фамилии.
— Ты весь в траве, Степанушка, — ласково встретила его Ксеня. — Поди, катался кубарем на полянке, да?
Алла тоже восторгалась Степушкой: «Свой, бесконечно свой, и Ленок его жалует».
Степан входил в эту небедную квартирку, как в некую пещеру, где можно веселиться, не боясь высших сил.
— Куда, куда ты?! — заверещала Ксюша и стала щеткой стряхивать с него пыль. — Подожди чуток, не лезь сразу в кухню.
— Я, Ксения, теплый уже, минут десять назад вернулся на землю, — улыбнулся Степан. — С меня теперь спрос. Тутошний я опять пока.
Алла расхохоталась:
— Мы все такие, увертливые, Степан: то здесь, то там. Одно слово: Россия… Садись пить чай. Ты ведь водку — ни-ни?
Расселись.
И снова вдруг вошла мрачноватая серьезность. Сестры поведали Милому о случившемся. Теперь уж Степан расхохотался:
— А я только этого от него и ожидал! Не горюйте. Стасик нигде не пропадет. Помяните мое слово: нагрянет, появится. В неожиданном месте.
И Степан вдруг с непонятной тупостью взглянул на потолок. На потолке ничего особого не было. На это и обратил внимание Степан.
— Он жить перестал, — хмуро сказала Алла. — Являться он, может быть, и будет, но жить он перестал.
Степан добродушно развел руками:
— Умный человек, значит. Алла вспыхнула:
— Я скоро перестану верить, что он был. Был он или не был? Меня уже скорее пугает вся эта его фантасмагория, ее подтекст. Предал меня, ну и черт с ним!
— Это не предательство вовсе, — осоловело-задумчиво ответил Степан.
— А гораздо хуже. Так я вижу…
— Больше всего переживает Андрей, младший брат Стасика, — пояснила Алла Степану. — Родители его погибли. Андрей-то полунаш, и с братом всегда был связан почти мистически, чутьем. От него мы ничего не скрывали.
Степан вдруг впал в забытье. Сестры любили, когда он забывался. Минут через десять Милый очнулся.
— Где побывал-то, Степанушка? — вздохнула Ксюша. — Нас-то помнил при этом?
Степан ничего не отвечал. Лицо его расплылось в бесконечности.
В это время раздался тревожный, длительный телефонный звонок. Ксеня подошла. Нажала на кнопку, чтоб голос был слышен всем в комнате.
Говорил Нил Палыч.
Сестры обомлели, а у Степана даже расширились глаза.
— Не влезайте в это дело, — голос Нил Палыча звучал жестко и резко.
— Не исследуйте ничего. Я-то думал, феномен самый обыкновенный, но оказалось — ужас, все пошло по невиданному пути. Такого не бывает. Ни в коем случае не суйтесь. Не шумите, сидите тихо. Ждите моего звонка.
— Где вы находитесь? — с дрожью спросила Ксеня.
— За границей, — сурово ответили в трубке. — Скоро буду. Ждите.
И все слышали, что Нил Палыч повесил трубку. В квартире все притихло. Мяукнула кошка, но слабо,
— Будем ждать, — заключил Степан несвойственным ему голосом.
Андрей, брат Стасика, был взбешен феерическим, якобы бредовым уходом брата.
— Почему он мне ничего не сказал?! — говорил он сам с собой, сидя в пустующем баре около Чистых Прудов. В окно смотрела луна. — Одна недосказанность, словно что-то мешало ему. А мы ведь так близки были всегда! Кто его довел? Что с ним? Где я?
Он то бормотал, то переходил на язык мысли.
— Но я чувствую, что это глубоко меня касается. Даже моей судьбы… Мне страшно… Может быть, он и не брат мне вовсе… Нет, нет, он был человеком в чем-то даже обыкновенным, веселым к тому же порой… Как он любил веселиться!!!
К нему подсел какой-то хмурый человек с отрешенным лицом. Чувствовалось, что ему ни до чего не было дела. Он молчал.
«У многих уходят близкие. Ну, горе и горе, — думал Андрей. — Но здесь что-то чрезвычайное, непонятная утрата, но — да, да, да — это касается моей личной судьбы… Мы были так близки где-то… Со мной что-то произойдет. Вот в чем дело. Потому надо мне докопаться — в чем дело тут, что случилось, наконец!.. Ведь никто не может даже не только понять, но и просто сказать, по факту, что на самом деле случилось. Что произошло?»
Последние слова опять вырвались у него вслух, с визгом, но сидевший напротив даже не пошевелил бровями.
«Надо действовать», — подумал Андрей и заказал еще порцию водки.
Выпил и, посмотрев в лицо угрюмо молчавшему единственному соседу по столику, вдруг закричал в это неподвижное лицо:
— Стасик был моим старшим братом, он как отец… И Аллу он любил… Но предал, бросил и меня и ее. Этого не может быть… Значит, Стасик был не Стасик, а кто-то другой! Что ты молчишь, морда?!!
Сосед в ответ только кивнул головой. Андрей глянул молниеносно, и вдруг заметил в нем совсем иное: беспокойно бегающие, безумные, желающие до предела уменьшиться глазки.
Андрей взвыл, плюнул ему в блюдо, поцеловал в лоб и выбежал из бара, бросив на стол деньги.
Он слышал рев соседа:
— Мой друг… мой друг! Но потом и вой исчез.
На улице ему хотелось только одного: разрушать и разрушать. Еле сдерживался с помощью житейских атавизмов в мозгу.
Казалось, вся Москва хохотала над ним. Никогда еще великий город не казался ему таким чужим.
«Все не то, дома, люди, какие наглые постройки, — мелькало в уме. — Тупая реклама».
Он не мог войти в обычное состояние, то быстро шел, то слегка бежал — то какими-то темно-жуткими проулками без единой души, то местами, где потоки света сжигали мысли, где бродили, как в полусне, люди.
— Все было так ясно: учеба, поэзия, философия — и все обрушилось, все затрещало… Все оказалось бредом, а реальность — проваливающийся в бездну брат, его издевательская записка и хохочущая Москва. И ни веры, ни царя, ни Отечества.
«Надо все-таки кому-нибудь дать в морду», — пьяно-трезво подумал Андрей.
Он оказался на пустынной части какого-то бульвара. Мрак разрезался только судорогами огней вовне.
На скамейке Андрей заметил парня. Подлетел и тут же двинул ему в зубы. К его полупьяному изумлению, парень заплакал, и не думая сопротивляться.
— Ах, плакать! — взбесился Андрей — Сосунок! У мамки или сестры под юбкой плачь! А не при мне! Получай!
И начал колошматить парня, но все-таки слегка, не по лицу уже.
— Я брата потерял, черт тебя дери, сосунок! — приговаривал, колошматя, Андрей. — И не только брата! Я всю реальность потерял, понимаешь ли ты или нет, гаденыш!.. Все рухнуло… Я сам скоро провалюсь куда-нибудь, за братом!
Вдруг он остановился и пришел в ужас от содеянного. Минуту стоял молча перед обалдевшим юнцом.
— Ты меня только прости, парень!.. Я нечаянно!.. Прости… Прости!.. Дай я тебя поцелую.
Парень молчал, всхлипывая. Андрей взревел:
— Ну дай я поцелую тебя, родной!.. Прости меня… Без прощения не уйду.
— Уйдите, уйдите, — взвизгнул вдруг парень. — Мне страшно. Лучше бейте, но не целуйте! И прощение ваше странное!
Андрей истерически расхохотался:
— Ах ты, философ мой! Лао-цзы маленький! Давай тогда я лучше тебе мою рубаху подарю! — и Андрей сбросил затем рубаху с себя. Куртку надел, а рубаху сунул на колени парнишке:
— На, хорошая… Мне не жалко… Слезы утри ей или носи на память. И не реви больше, что же с тобою в аду тогда будет, парень!.. Не раскисай! Здесь еще не ад.
Встал и с загадочной искренностью обнял парня, глядя обездушенными глазами на луну.
— Вперед! — И побежал дальше по темным аллеям и мимо мечтающих о смерти деревьев.
Все время хотелось крушить. Несколько раз основательно швырнул камни в стабильные предметы, в покинутый киоск с пивом, в рекламу, призывающую к сладкой жизни. Одинокие прохожие шарахались, уходя в свет. Но свет был лиловатый с подозрением на мрак.
Андрей подбежал к проститутке. Но отпрянул, поразившись ее беспомощности.
— Молодой человек, молодой человек! — дико закричала она ему вслед.
— Куда же вы от меня, куда же вы?
Ответа не было. Женщина задумалась:
— Не надо было мне становиться проституткой, последнее время многие бегут от меня, как только увидят… Но почему, почему?.. Что во мне вызывает отвращение?
И она попыталась взглянуть на себя без зеркала, но осоловевший взгляд застыл в пустоте.
…А Андрей все больше и больше свирепел:
— Это не мой город! Это не Москва! Она изменилась!
И он остановился, пораженный воспоминанием о человеке в баре: то, как босс какой-то, молчал, то вдруг глазки стали бегать, как крысы!
— Где мой брат, где мой брат?.. Где реальность?.. Я ищу тебя, Стасик, я ищу тебя! — дико и хрипло закричал Андрей. — Я ищу тебя!
И оказался прямо перед стариканом в хорошем пиджаке. Лицом к лицу.
— Ты не Стасик случайно? — спросил сразу. — Ты не Стасик??
— А кто такой Стасик? — осторожно поинтересовался старик.
— Считался моим братом, учил меня уму-разуму, а сейчас — не знаю кто… Пропал… По зеркалам только шмыгает, может быть.
— Ну-ну, — миролюбиво ответил старик. — А меня, между прочим, тоже Станиславом зовут. Станислав Семеныч, могу представиться.
Андрей ошалело посторонился.
— Батюшки, вот оно что! Имя и отчество совпали, может, и остальное тоже совпадает.
Старикан поежился.
— Боишься? А хочешь я с тебя сейчас штаны сниму? А там видно будет!
Старикан от изумления раскрыл было рот, в который Андрею захотелось плюнуть, но в то же мгновение он заметил, что выражение лица старикана кардинально изменилось: оно стало хищническим, почти вампирическим, словно все лицо превратилось в оскал.
Андрей стал трясти его за пиджак.
— Ты что? Ты кто? Пенсионер или вампир? Или, может, ты мой отец?
Но вместо ответа на такие вопросы Андрей увидел широкую, слезящуюся улыбку, расколовшую лицо старика, и лягушачий, просящий взгляд.
— Только не бей, не бей, ладно? — пробормотал старик. — Лучше пиджак возьми, и все тут.
Взгляд его стал настолько умоляющим, даже глубинно-женским, жалостливым к себе, что Андрей мгновенно стал внутренне относиться к нему как к женщине:
— Может, вас проводить, Стасик? И уложить в теплую постельку? Да? — змеино-сочувственно высказался он.
— Креста на вас нету, — вдруг прозвучал вблизи голос простой бабки.
— Что пристали к старику? Помереть спокойно не дают людям!
Андрей сразу же остыл, словно его окатили холодно-нездешней водой. Но потом опомнился.
— Не на мне креста нету, а на мире этом — на всем этом мире, вот так! — крикнул он вслед бабке.
Старикана и след простыл, даже от его женственности пятна не осталось.
«Надо бы обрызгать это место духами, — подумал Андрей, — да духов нет».
На небе все темнело и темнело, неумолимо и безразлично. Андрей присел на скамейку. И вспомнились ему глаза брата: большие и невинно-жуткие.
«Как это Алла его не зарезала, такого, а ведь они любили друг друга, особенно он. Все говорил мне: „Лучше я умру, чем Алла“.
Андрей вздрогнул: «Так и оказалось, впрочем… Хотя что я? Он же не умер. Он бы тогда так в записке и написал: мол, жизнь опротивела, хочу на тот свет… Так нет ведь… Он явно жив, но в каком смысле, и к тому же не хочет нас знать: ни меня, ни Аллу, никого и ничего. Всех кинул».
И перед умом Андрея открылись вдруг глаза Станислава. Он вспомнил, что, по рассказам матери, старый цыган, заглянув случайно в глаза трехлетнего тогда Стасика, со вздохом сказал:
— Большой шалун будет парень.
И с уважением отошел в сторону навсегда.
— Что буйствуете, товарищ? — раздался рядом голос милиционера, по старинке употребившего это старомодное слово «товарищ».
Андрей снизу невзрачно посмотрел на него.
— В чем буйство? — только и спросил.
— А я откуда знаю, — спокойно признался милиционер. — Что вы тут разговариваете, платите штрафуй все тут.
Милиционер слегка пошатнулся.
— Так денег нет.
— Брось ты, сколько-нибудь да есть. Дело в дружбе, а не в деньгах… Короче, отстегивай.
— Сто рублей только есть, — ответил немного приходящий в себя Андрей.
Подумал даже, что бить милиционера опасно, избиение при исполнении — дело серьезное, могут найти, да и парня этого просто так не изобьешь.
— Ну, ладно, сто рублей тоже деньги. Давай, не мешкай. Рот не разевай.
Милиционер помял бумажку в потной руке и добавил:
— А как же ты домой-то доедешь? Ишь, на ногах не стоишь, как и я. На тебе десять рублей сдачи и иди себе с Богом, — миролюбивое, даже отеческое, было заключение.
Андрей взял десятку и пошел.
— Смотри, на меня не обижайся, — выпалил ему в дорогу милиционер. А потом, помолчав, добавил криком: «Будешь обижаться, арестую!»
Нил Палыч вошел тихо, никого не трогая. Лена открыла ему, потому что он постучал по-своему: три стука, пауза и потом четвертый. Да и вибрации были его, нажатие же на кнопку он отрицал. Лена была одна в квартире. Наступала ночь, потому и не спала.
Нил Палыч был в плаще, в очках, чуть сгорбленный. Но глаза смотрели настолько дико-всепроникающе, с голубым мраком, что Лена обрадовалась.
— Не спишь, Ленок? — строго спросил старик. — О чем думаешь-то?
— А о том думаю, Нил, — резко выпалила Лена, — что я по судьбе вселенных всех соскучилась. Все якобы хотят в небо, в небо, к Духу, к Первоисточнику. Правильно. Я там, кстати, была. Не так уж близко, но все-таки. И вот что скажу: не только там, но и во Вселенной нашей, и на земле особая тайна должна быть. Своя, глубинная, непостижимая пока и отличающаяся в принципе от тайн Неба, может быть, скрытая для Него, для высших-то, что-то невероятное, так что особый орган познания надо иметь, чтобы войти в эту тайну. Я чувствую это интуитивно, а то все дух и дух, но ведь помимо этого есть глубины бытия, относящиеся только к мирам, а не к духовному Небу. Я не говорю даже о Великой Матери, повелительнице миров и материи… Я и плоть стала любить свою! Что-то есть сокрытое, помимо Духа.
— Ну пошла, пошла, ты все за свое, Ленок, — осклабился Нил Палыч. — Ты хоть меня чайком напои. Бедовая!
И он по-отечески хлопнул Леночку по заднему месту и велел идти.
— Пополнела ты, тридцать лет, а красотой сияешь лунной и юной, — прошамкал он.
Лена не обиделась, она знала причуды Нил Палыча и их неявную скромность.
Прошли в кухню, к уюту, к варенью. За чаем Лена продолжала:
— Пусть миры будут сами по себе, а через нас Бог познает страдание и нечто глубинно-земное, чего нет в сияющем центре Духа, а только, так сказать, в подземельях Вселенной.
Нил Палыч вдруг строго посмотрел на нее.
— Ленок, хватит. Кому ты это говоришь? Старой потусторонней лисе Нилу? Приди в себя и не грезь. Пусть смерть твоя тебе не снится!
Ленок опустила взор.
— Не замахивайся слишком далеко, Лен. Смотри у меня. Я по делу пришел.
— А что?
— Стася пропал.
И Нил Палыч быстренько за чаем и лепешками рассказал Лене, что произошло.
— Ну и что? — расширила глаза Лена. — Что тут экстраординарного?
Нил Палыч закряхтел.
— А вот ты послушай старого лиса и практика…
— Вы один из… — холодно-ласково возразила Лена.
— Ты права… Все было бы хорошо, — зашумел опять Нил Палыч, — если бы не одно обстоятельство. Невидимый мир пошатнулся, Лена.
— Как так? — Лена даже вздрогнула и уронила на пол лепешку.
— В невидимом есть свои законы, Ленок. Хотя они гораздо более свободные, чем наши. Но они есть. И вот я по некоторым чертам исчезновения Стасика усек, что в этих законах появились прорехи, что возникла сплошная патология в том невидимом мире, который окружает нас. Извращение на извращении, патология на патологии…
— Вот те на, — только пробормотала Лена.
— Мы и так, без этого, в этом миру, полусумасшедшие живем, — добродушно продолжал Нил Палыч, откушивая медовый пряник. Его лицо скрывалось за сладкой улыбкой. — А после такого сама знаешь, какие сдвиги могут у нас, здесь, произойти. Ведь оттуда все идет.
И Нил Палыч даже слегка подмигнул Лене. Наконец добавил:
— Я уже не говорю о спонтанности появления изображений в зеркале. Ведь так, ни с того ни с сего, без соответствующих приготовлений увидеть, к примеру, свою собственную темную сущность в зеркале, оборотную сторону… или еще что — так просто это не бывает… Конечно, все знают, что зеркало связано с невидимым миром, но не так же грубо и прямо. В этих феноменах на квартире Аллы много патологии.
Лена вдруг стала совсем серьезной и мрачновато поглядывала на Нил Палыча.
— Условия не соблюдены. Но главное произошло, когда я взглянул на себя.
Тут у Нил Палыча внезапно немного отвисла челюсть, и глаза растеклись страхом перед самим собой.
— Ты знаешь, — хлебнув из чашки чайку, продолжил он, — в какие только зеркала я ни всматривался. В себя, разумеется. И всегда появлялось то, что и должно было быть. Я своих монстров знаю, — хихикнул старичок. — И вот, представь себе, Ленок, — тут уж глаза Нил Палыча скрылись, как луна во время лунного затмения, — посмотревши в зеркало, там, у Аллы, я увидел такое, что и описать невозможно! И это был я, мой образ на звездах и в будущем!
Лена впилась в него взглядом.
— Страшно, страшно, Ленок, встретить людям себя подлинного. Это тебе не черт глупый. С ума сойдешь. Но я ведь, ты знаешь, все это воспринимал спокойно: ну, монстры, ну, нижние воды, столица скверны, все ведь это в нас, людях, есть.
— Но это может быть чудовищнее чудовищного! — вскричала Лена. — Ведь их приголубить надо, этих монстриков в нас, чтоб не бунтовали…
— Не в чудовищности дело, — один глаз Нил Палыча открылся, и в кухне повеяло голубым небом, — а в патологии. Это был я и не-я. Сдвиг. Весь кошмар заключался в том, что я увидел себя, превращенного в не-себя, в совершенно иное, бредовое существо, похожее скорее на поругание всего, что есть реальность. Последнее особенно задело Лену:
— Ужас! — только и выдавила она.
— Правильно, дочка. Именно поругание реальности.
Другой глаз Нил Палыча тоже открылся, и комната, как почувствовала Лена, стала малиново-голубой. — Давно пора ее… — прошептала Лена.
— Не спеши, не спеши, дочка. Много вас, молодых, торопливцев. Если каждый спешить будет, особливо с реальностью…
— Молчу, молчу, — вздохнула Лена.
— То, что я увидел, не может быть. Обычно считается — зеркало говорит правду. Пусть внутреннюю, но правду. А здесь получилось страшное, непредсказуемое, патологическое, превращенье в грядущую правду. У молодежи вашей — Аллы и Ксюши — сумбур. Не поняли, что произошло, но были близки к обмороку, нарцисски эдакие, только бы им на себя глядеть, вот глянули — теперь запомнят. Ксюша-то бедная даже в теле сразу как-то уменьшилась, по крайней мере духовно.
Лена нервозно закурила:
— И какой же вывод?
— И некоторые другие важные детали говорят о том же. Да, невидимый мир пошатнулся, в него вошло нечто иное, чего не было до сих пор.
— Как умирать-то тогда, как умирать?!! — вдруг выпалила Лена.
— Увидишь тогда неописуемое, — сухо ответил Нил Палыч.
— А я заметила, Нил, что и вправду последнее время взгляд покойников стал меняться. И глаза тоже.
Нил Палыч соскочил со стула.
— Я побегу! — вскрикнул, схватив что попало и бросив потом это на пол.
— Куда же вы теперь?
— К себе, к себе, Ленок, как и вы. К грядущим монстрам!
— Да ладно, успокойтесь. Не все в людях такое, — спохватилась Ленок.
В дверях Нил обернулся и, блеснув малиново-черным взглядом, строго сказал:
— Завтра к тебе Алла с Ксюшей придут делиться. Я еще с ними не говорил. Устал тут от вас. Ты им о том, что я тебе рассказал, — ни-ни. Я сам им все подам, осторожно. Не пугай их.
— А Стася?! — выкрикнула Лена, когда Нил Палыч уже как-то бодренько спускался с лестницы: лифтов он опасался.
— Стасик, что ж! Попался, как курица в супок. Хотел нырнуть как лучше, а получилось как всегда. Ну, он не виноват.
И Нил Палыч громко бормотнул на прощание:
— Ты, Лена, особенно не грусти! Не то еще будет!
Лена и не думала рассказывать кому-либо о том, что в невидимый мир вошло что-то грозное, во всяком случае иное.
«Хватит с нас этого мира, чтоб сойти с ума. Куда уж дальше, — подумала она. — И значит, все-таки не в патологии или извращениях дело — это всего лишь деталь, мелкое следствие. Главное — в другом… Брр… Не хочу умирать».
Но с глазами мертвых было, пожалуй, еще сложнее. Ленуся сама видела необычайное. С некоторых пор все в покойниках стало меняться, даже их вид, если вглядеться, конечно. А Леночка вглядывалась.
Она не так давно прочла у одной исключительной по силе русской писательницы такую строчку: «Лицо мертвой стало до безумия спокойным».
«Как в точку смотрела. Поди, по моргам шлялась», — подумала Лена.
Именно это и поразило, когда она, еще до чтения книг проницательной писательницы, увидела лицо покойного адвоката.
Спокойствие в нем было именно безумным. «Такое спокойствие может быть только, когда тебя приговаривают к вечному отторжению и ты ничего уже сделать не можешь, — думала она. — А может, я вру, на самом деле это спокойствие безумия необъяснимо. Не сможет понять его и сам мертвец, пусть и в своем собственном сумасшествии».
Леночка тогда поежилась и даже вздрогнула. И на следующий день пошла проверять: так ли это у других покойников.
Долго проверяла — месяц, другой. По возможности, конечно, по собственной метафизической прыткости. А в этом ей было не отказать. Все искала и искала. И натыкалась на одно и то же: ледяное окоченение безумия, высшая отрешенность, ведущая в никуда.
«А как же связь с предками, — мелькнуло в ее уме, — что они теперь нам скажут?»
вспомнила она стихи знакомого поэта о камне. Ленуся была пронзительна на чтение мыслей мертвецов, не то что другие, и потому видела многое, включая взгляд закрытых глаз.
Но теперь от этих глаз шел бесконечный холод, исходящий из глубины отдаленного бытия.
Однако ей попадались — взгляд, взгляд вовнутрь у нее был! — и другие мертвые, совсем другие: иные были веселые, другие действительно небожители, просветленные, и даже совсем необычайные. Это облегчало душу.
«Не все потеряно, — истерически думала она, — не все».
Но прорыв этого безумного спокойствия все же совершился. И от этого скребло на душе. Вдобавок жалко было своих.
К тому же Лена чувствовала, что дело тут и не в них, а в чем-то до боли серьезном, огромном, страшном, исподволь вошедшим в невидимый мир.
И мелкая дрожь проходила по телу, но в сердце было жутко и каменно. Потом исчезало.
Вскоре один случай чуть не добил ее, но в возвышенном смысле, конечно.
На этот раз не надо было шляться по кладбищам, а просто умерла бабка у подруги со школьных лет. Ну, умерла так умерла.
Гроб с покойной поставили на день в одной из комнат квартиры, где и жила эта подруга, Ася. Чтоб можно было прощаться с телом, кто хочет. Двери были для всех открыты. И Лена пришла — из дружбы к Асе, хотя бабку и не знала. Пришла, посмотрела, поцеловала и ушла. Цветики оставила на гробе.
На следующее утро Ася звонит вся в слезах: гроб с бабулей исчез. Нету его, и все. И бабули нет!! «Мы туда-сюда, — плакалась Ася по телефону, — нигде их нет. К соседям заходили. Те ругаются, ничего не знают…»
Ленуся была крайне удивлена происшедшим:
— Что за чертовщина, — пробормотала она.
— Ты все за свое, — обиделась Ася. — Никакая не чертовщина, а просто сперли, сволочи…
И бросила трубку.
Дня через три Лена перезвонила и спросила:
— Ну как?
Сам веселый голос Аси говорил о том, что все в порядке.
— Нашли, — радостно объявила она. — На даче.
— Но почему и кто увез?
— Неизвестно. Да мы и не допытывались. Не нам знать, кто и для чего. Нашли, и слава Богу. Уже похоронили. Как гора с плеч. А то совсем дико бы получилось. Милиция уже стала вмешиваться. Орать. Целую.
— Подожди. А старушку-то хоть поцеловали? — слабым голосом произнесла Лена.
— А как же! Вообще расцеловали. Вся в цветах ушла под землю.
И Ася повесила трубку.
Но странность перемещения гроба и внешняя ненужность этого события навеяли на Лену самые противоречивые мысли. Глубоко она задумалась, одним словом.
Однако жить все равно надо было. Больше всего ее парализовывал и поражал какой-то нездешний и в то же время безумный покой на лицах мертвецов. Этот покой внутренне походил на сумасшествие. Она чувствовала, что созерцаемый мертвец вот-вот проснется и дико закричит. Во всяком случае, покойники казались ей на грани крика, даже визга, но никто не переходил эту грань.
И она стала избегать мертвых. Только однажды попала на похороны старичка. Но тут произошел конфуз: ей показалось, что старичок подмигнул ей, весьма лихо и непонятно. «Невидимый мир ошалел», — подумала она тогда.
Здесь как раз Нил Палыч и подвернулся.
Вот и дверь, ведущая в квартиру Лены Дементьевой. Алла подошла к ней, забыв о своем существовании. Но Ксюша все помнила. И она была рядом.
Алла чуть-чуть не ущипнула Ксюшу.
— Помни, Ксю, что Нил не хочет, чтоб мы исследовали… и искали. Но не мы будем искать, а попросим Лену или кого-нибудь из ее окружения. С нас и спроса по большому счету не будет — нас как бы и нет.
Ксюша сморщилась.
— Это их нету, а мы есть.
Алла нажала на звонок, словно это был мозг мертвого Станислава. Леночка открыла.
— А, это вы… Входите, родные. Но у меня кавардак.
— А что?
— Увидите.
В передней этой огромной квартиры послышалось шуршанье. Откуда-то высунулось существо, похожее на девочку лет тринадцати-четырнадцати.
Тут же хлопнула другая дверь и вызвалась из тьмы старушка в халате.
— Не твори, Дашка, не твори, — зашипела она, довольно громко. — Зачем ты предсказала, что дядя Валя проведет ночь в канаве? Но ведь так и случилось! Все, что ты ни болтаешь, сбывается, дрянь ты этакая.
— Она не дрянь, а вещунья, бабушка, — сухо вмешалась Лена и обратилась к сестрам — Даша племянница моя. Ясновидящая. Но ясно видит только быт. Остальное — пока не дано.
Бабуля чихнула:
— Только быт! А то, что кошка моя во сне меня укусила — это она накаркала! При чем же здесь быт.
— Я не каркаю, баб, а говорю правду, ту, что будет, — закричала Даша.
— Помолчали бы! А то еще такое предскажу! Все будущие дни у меня на ладони. И про училку все знаю. Она мочится в постель по ночам! Хи-хи-хи!
И девчонка скрылась за дверью. Леночка улыбалась.
— И вот уже шестая неделя, как у нас так. С тех пор как Даша здесь отдыхает.
Ошалев, но не очень, сестры прошли в столовую. Ленуся предложила выпить. Алла мрачно согласилась:
— Самое время.
— Забавно, не правда ли, — сказала Лена после первой рюмки коньячка.
— Мамаша ее, Ухова Антонина Семеновна, считает, что из девчонки вырастет пророчица. И на деньги надеется… Нелепо и смешно, Даша каждый завтрашний день по полочкам раскладывает с вечера: кто там будет чихать, болеть, кто запьет, кто на работе поскандалит, где кошка напроказит, молочко прольет… Никогда не ошибается. Кассандра эдакая на всякую чушь. Но жизнь Уховых, родителей и родственников, превратила все-таки в сумасшедший дом. Чуть не до драки, до мордобоя доходит. Главное, что каждый день все сбывается… Изнемогли они и сейчас отдыхают, а Дашку — нам сунули. Я сказала Сергею — пусть, невидимый мир тоже смешон. Посмеемся… И даже великие пророчества — всего лишь сон…
Ксюша вздохнула в ответ.
Алла вступилась, однако:
— Чушь-то чушью, но суть-то в этих способностях — считывать будущее… Сейчас на Руси, говорят, детки пошли такие, чуть не с младенчества знают, что у ихних мамаш на уме. Так ведь действительно все перевернется.
Ксюша махнула рукой:
— Плюнь, Алка… И так уже все давно перевернулось. Перевернется еще раз, ну и что?
Лена засмеялась:
— Это по-нашему.
Но тут дверь отворилась, и ввалился дядя Валя — отменный человек лет около сорока.
— Дашку только не пускайте, а то еще предскажет чего-нибудь при всех…
— Знаю, знаю, — дядя Валя (брат матери Лены) расселся на диване. — А где Юрка, кстати? Я его сегодня не видел, хотя всю квартиру обыскал.
Юрка был сынок Лены, пятилетка еще.
— К деду отправили, — прозвучал тихий ответ. И все вдруг замолчали.
Дядя Валя, отведав порцию коньячка, рассердился.
— Лена, Дашку надо в тюрьму, там ее место. Я отроду в канаве не спал, а она накаркала, пригвоздила событие. Я человек хотя и занятный, но в запое всегда серьезный, без дураков. Мы с Андреем, который Стасика брат…
Дядя Валя вдруг остановился:
— Мне в канаве сны снились. Будто Дашка старухой стала и пророчицей насчет душ в аду. И еще ее обвинили в манихействе и сожгли. И дымок, дымок такой шел, ух, я даже проснулся.
— Дядя Валечка, до чего ж ты милый, — ласково проговорила Ленуся.
За лаской и простотой прошло еще несколько минут. Потом в коридоре раздался полукошачий визг, и в столовую выскочила бабуля — Анна Ивановна.
— Ох, изведет Дашка нас, изведет, — заохала Анна Ивановна. — Поверишь, Лена, подходит она ко мне, показывает язык и брякает: «А теперь я знаю, когда ты умрешь».
— Ого, это уже серьезно, — ответила Лена.
— За такое бить надо, — вставил дядя Валя.
— Я ее и двинула малость тряпкой по харе, по пророческой… Ты извини, Лена, но сколько же можно терпеть?!
— Она ведь и правда знает… — мрачно произнес дядя Валя.
— От правды-то и весь мрак пошел, — уверенно вставила Ксюша.
Лена встала и вышла. Когда вернулась, все разом:
— Ну что?
— Я ей сказала, что, если о смерти кого-либо слово молвишь, маме скажу. А она это очень не любит и здорово выпорет тебя. И что же? Дашка в ответ завизжала: «Буду, буду, все узнаю и всем, особо когда близко, в глаза буду говорить, когда и как помрешь. Что, мне уже гадости нельзя делать?!» Вот такая наша Даша, — закончила Лена.
— А еще ребенок, отправить ее обратно, — прямо-таки заскулил дядя Валя. — Хватит с меня канавы.
— Да черт в нее вселился, и все, — сказала Анна Ивановна.
— Не всегда талант чертом объясним, — возразила Лена. — Бабуленька, ты лучше подремли здесь после напряга, а я уж с ней разберусь.
Бабуленька согласилась. Дядя Валя сказал, что уйдет в запой. Алла наконец встрепенулась:
— Леночка, а представь, что много таких будет, уже по большому счету. Будут заранее знать и про смерть свою родную, и когда бомбежка будет, и когда власть сменится, и про тайные действия, конечно. Вот жизнь будет. То-то сумасшедший дом! А обычные люди в дураках будут сидеть.
— Если масштаб будет такой, то государство под контроль таких типов возьмет, — ответил дядя Валя.
— Государство само-то с придурью, — вставила Ксюша. — Государство-то из людей состоит.
— Ну, я пошел, — заключил дядя Валя.
И сестры остались одни наедине с Леной.
— Ну, а теперь о чем-нибудь великом надо поговорить, — усмехнулась Лена.
— Не до величия сейчас, Ленусь, — вздохнула Алла. — Мы к тебе как к старшей и мудрой эзотерической сестре пришли. Муж мой исчез, совсем пропал. Помоги.
Лена помрачнела.
— Слышала об этом. Расскажите подробней. И Алла рассказала — не так уже надрывно, как раньше, но не без тоски.
— Нил Палыч не хочет, чтоб мы влезали в эту историю, но тебе он перечить не будет, — заключила Ксюша. — Никто ничего не знает. И Нил Палыч в том числе. Пуглив стал. Хотел нам что-то важное еще сказать, но и сам куда-то пропал. Одни пропажи кругом. Я сама боюсь провалиться…
— Нежная ты слишком, Сюнька, вот и боишься, — прервала ее Алла.
— Аллочка, ты просто для облегчения души ко мне обращаешься, что ли? — спросила, помолчав, Лена. — Ты же знаешь, что я в таких делах не мастерица. Другие у меня наставники были, и не этому я училась. А теперь уж сама по себе вроде иду… Могу только посоветовать.
— Про что? — спросила Алла.
— Раз Нил Палыч скис, то кто же? — задумалась Лена. — Это ведь глобальное исчезновение, Алла. Ничего не поделаешь. Фундаментально Стасик исчез, а если вернется, то будет ли это Стасик?.. Единственное могу сказать, дамочка тут одна есть, ох потайная, ох потайная… От всей Вселенной может скрыться, не то что от милиции… Но доступ к ней у меня есть, в моих беленьких, нежных ручках…
— Они у тебя, Лен, на мои похожие, — с удовольствием вставила Ксюша.
— Только у меня попухлее.
— Чайку, что ли, выпить теперь, — вздохнула Лена. — Дядя Валя ведь заварил — от запоя им спасается в будущем.
— Хороший чай, лучше водки, — заметила Ксюша. — Потихонечку только. И что же?
Разлили чай. Печенье отсутствовало.
— Я все возьму на себя, — начала Лена. — Как и что — не спрашивайте. К Самой зайти нельзя. Но я дам телефончик и адресок, посидите там, поговорите келейно, по-семейному с ними, а потом и Сама возникнет. Незаметно так.
— Не опасно? — тревожно спросила Ксюша.
— Обижаешь. Что ж, я своих к опасности подведу?
— Опасность, она сама по себе, а друзья и родные — они тоже сами по себе, — вздохнула Ксюшенька. — Опасность, она помимо нас идет.
— Ладно, Ксюш. Я Стасика теперь не то что люблю, но не брошу, — заметила Алла, допивая чай.
— Правда, один сучок в глазах есть, — продолжала Ленуся. — Парень один там есть. В сущности, мальчик лет шестнадцати, но тертый калач. Я попрошу — его приберут к вашему посещению. С ним встречаться нельзя. Пусть себе в другом месте будет.
— Что ж это за тип такой? — спохватилась Алла. — Его, выходит, и видеть нельзя!
— Ни в коем случае. Еще хуже, если он вас увидит.
— Ну и ну. Наверно, хорош.
— Аллочка и Ксюшенька, родные мои, только не беспокойтесь, я вас в обиду не дам, — улыбнулась Лена. — Когда еще я своих подводила? Никогда. Все будет тихонечко. Что за парнишка и в чем его беда, они сами вам скажут. Но его не будет.
— Ну, если его не будет, то хорошо. Главное, что мы будем, — ласково пропела Ксюша.
— Будем, будем!
Ксюша и Алла повеселели. Леночка просветлела, глядя на них.
— Еще скажу, — добавила она. — Если Сама не найдет, то и искать нечего. Тогда только на высшую волю положиться — и присмиреть…
Разговор об этом закончился. Но посидели еще с часок, попивая чаек и размышляя вслух о бессмертии.
— Моя кошка прямо стонет, когда я ей на ушко о смерти говорю, — заключила Ксюша. — Кошечка, а ведь тоже страдает от своей смертности.
— Мнимой, естественно, — заметила Лена.
— Однако для нее, может быть, полумнимой все-таки, — вставила Алла.
— Сергей скоро придет. С новостями, — объявила Лена.
— Но не о бессмертии же, — вздохнула Ксюша. — Нам все-таки идти пора. Ишь, как время-то пролетело за разговором о вечности. Так не заметишь, как и смерть придет.
— Бог с ней, со смертью. Не наше это дело как будто. Надо идти — идите. — Леночка встала. — Попрощаемся чуть-чуть, родненькие, и пусть будет все по-нашему.
Мутный ужас овладел вдруг Ксюшей, когда она подходила к дому, указанному Леной. Содрогалась почти. Из головы не выходил парень, которого нельзя видеть. Но Алла была спокойной. Да и голоса хозяев, к кому они шли, предварительно согласовав с ними по телефону, были на редкость мирные, даже до ненормальности мирные и обычные. Алла, увидев, как волнуется Ксюшка, стала успокаивать ее:
— Стыдись, ты что же, в Лену не веришь?
— В Лену-то я верю, сомнений у меня на ее счет нет, — бормотала Ксюша, — но вот как бы Господин Случай не подвел. Шкуронькой своей я не люблю случайностей, сестренка. Жизнь-то одна, а случаев много.
— Ты же не знаешь, что такое случай, по высшему счету говоря, — резонно ответила Алла. — А все равно боишься. Потому что твой разум не может совсем совладать с твоими нервами и нежностью к себе. Возьми себя в руки, Ксения, метафизика должна проникнуть не только в твой разум, но и в кровь. Так говорит Лена, и она права.
— Разум уходит из мира, Аллочка. Даже высший. На время, конечно. Надеюсь, — пробормотала Ксюша. — Но я возьму себя за нервы, не думай…
…И наконец они постучали в дверь. Почему именно постучали, а не позвонили — неизвестно, скорее всего, они просто позабыли о звонке.
Открыло им дверь семейство Потаповых: хозяйка, Евдокия Васильевна, ее муж Петр Петрович (были они уже в более чем средних летах) и бабушка Любовь Матвеевна, еще постарше их. Где-то прятался дед Игорь, точнее Игорь Михеич.
Семейство улыбалось.
— Мы вас ждем, хорошие наши, — прошамкала Любовь Матвеевна, — квартира большая, все разместимся по-доброму.
— Леночка нам все объяснила, идите туда тихонечко себе, — молвила Евдокия Васильевна, указывая в некое пространство.
Прошли.
В стороне мелькнула тень деда Игоря.
Расселись на креслах и диванах — но за столом.
— Мы вас угощать не будем. Сама не велела, — уютно и с искренностью произнес Петр Петрович.
— А она где? — быстро спросила Алла.
— Она будет, — ответили ей.
— Да мы кушать и не собирались вовсе. Не до того, — вставила Ксюша.
— Другой раз побалуемся.
Затихли.
И вдруг тонкий слух Аллы уловил далекий вой.
— А это кто? — нервно спросила она.
— Это тот, с кем вам встречаться не велено, — строго заметила бабушка Любовь Матвеевна.
Сестрам становилось понятней, но холодок прошелся по спинкам.
— Кто он? — выдавила Алла.
— Раз вы от Лены, мы все скажем, — проговорил Петр Петрович. — Это сын наш.
— Сын?! И что?
— Говори, говори, Петр! — взвизгнула Евдокия Васильевна. — Раз от Лены, может быть, и помогут чем-то!
— Миша, сынок наш, — со слезами в голосе проговорил Петр Петрович, — убийца наш, вот кто он…
— Говорите яснее все-таки, — раздраженно и чуть истерично прервала его речь Ксюша.
Евдокия Васильевна тоже вспыхнула:
— Пророк он у нас, вот в чем дело… Тьфу ты… Не пророк, а хуже… Года три назад, сейчас ему шестнадцать, мы все поняли, что про кого он плохо подумает, с тем обязательно несчастье произойдет. Даже невольно, со зла какого-нибудь, подумает, а то не дай Бог скажет, так у того все может быть, и на следующий день причем, на худой конец дня через два-три. То руку сломает, то упадет, то побьют его, то болесть. Больше всего нам, домашним его, доставалось. Посмотрите на мои ручки, на ноги! — мамаша перешла на крик и обнажила даже ногу перед гостями.
Все было в синяках, в кровоподтеках.
— А муж мой, Петр Петрович, видеть из-за него плохо стал! — вскричала Евдокия, указывая на супруга.
— Что-то я не так сделал недавно, — вставил Петр Петрович. — Не понравилось ему. Ругнулся с досады. И уже к вечеру у меня глаз — не глаз, а черт-те что!
Только сейчас ошалевшие Алла и Ксюша обратили внимание, что Потаповы действительно, хоть и приоделись, но физически потрепаны, как-то пришиблены, смотрятся побитыми и смирными, даже во время крика.
— Неужели так уж установили причинную связь? — спросила Алла, приходя в себя.
— Да что мы, сумасшедшие, — внятно прошептала бабушка, — уж сколько лет тянется. Проверяли. Приходили сюда, эксперименты ставили, Лена знает кто. Да он сам зйает. Последнее время переживает очень, плачет, как птичка, — умилилась старушка.
— А злую мысль остановить не может, пыхтит, возится, но редко получается, — развел руками Петр Петрович. — Мы уж и туда и сюда. Врачи от нас бегом тикают. Знатоки, экстрасенсы всякие хотят помочь, но в пустоту. Говорят, мы в нем не вольны. Если б не Сама, то Мишка давно б с ума сошел. От совести…
Ксюша, погладив себя по коленке и мысленно выпив полстаканчика смородинной наливки (на столе ничего не было), спросила:
— А запирать его вы давно стали?
— От гостей вообще мы его, почитай, с годок прячем. После случая с Витей, — объявила Любовь Матвеевна полуневнятно, но до всех дошло.
И тут супруги неожиданно завелись. И стали вдруг странно похожи друг на друга и почти кричали, как из одного гнезда, одинаково и истерически.
— Невозможно это было перенесть! — кричала Евдокия Васильевна.
— В суд на нас хотели подать! — в ту же секунду выкрикнул Петр Петрович.
— Как сейчас помню, Витя вот тут сидел, рослый и сильный, лет семнадцать ему, где вот вы сидите, Ксения.
— И черт его дернул Мишу обидеть. И сказал-то так резко — из таких, как ты, как Мишка, значит, ничего не выйдет. Ты, говорит, был ноль, сейчас ноль и таким и останешься!
— Может, он видел: Миша тихий, застенчивый и какой-то однообразный долгое время был, — вставила между криков старушка.
— А сын-то покраснел весь, руки дрожат, и говорит ему, Вите: а ты завтра вечером подохнуть захочешь, да не сможешь. Вскочил и убежал. А Витя нам: да он у вас ненормальный. Мы и Витю этого выгнали за ненормальность эту…
— А назавтра к вечеру пошло, — совсем уже взвизгивая и почему-то потея, начала Евдокия Васильевна. — Витек этот, нормальный, пухнуть стал головой и вообще. За ночь разуродился так, что не узнать.
— Весь красный стал, глаза бегают, и слова птичьи, нелепые произносить стал, а русские слова забыл почти. Но родителям успел рассказать о случае…
Петр Петрович остановился, вздохнул и попросил жену не перебивать дальше. Та сникла.
— Отец не поверил, а матушка сначала с ним, с небожителем таким, к нам заявилась: вот мол, что вы наделали. А потом, говорят, в милицию побежала, так, мол, и так, сына замуровали в ходячий труп и заколдовали. Сделал это Миша, пятнадцати лет отроду, ученик средней школы. А начальник-то и так от естественных дел зол был, а на это так рассвирепел, что схватил матушку Витьки за шиворот и сам выставил ее на улицу, в дождь…
Ксюша охнула.
— И много было у Миши таких случаев?
— Такой один, кажется. А там кто его знает, — включилась старушка. — Через месяцок-другой Витек поправился. Сошло с него. Но уважительный такой стал, особенно по отношению к младшим — Мишук же младше его был. Даже, говорят, иной раз какого-нибудь пацана в садике увидит, так в ноги ему бросается, а уж кланяется, бают, всегда. Но учиться хорошо стал, на космос стало тянуть после такого случая.
Ксюша с трудом сдерживала эдакое утробное хихиканье внутри себя.
— В школе его уже начинают бояться, особенно учителя, — мрачно добавил Петр Петрович. — Одна говорит мне: «Как ваш-то нахмурится на меня, у меня и дочка, и кот заболевают. Но разбираться с Мишей не буду — как бы на том свете мне хуже не было. Неизвестно ведь, кто он, ваш сын». А он-то, Миша, плачет, сам не свой.
И опять донесся приглушенный, не похожий ни на что вой.
— Ничего страшного, — махнул рукой Петр Петрович. — Он сам просится в чулан. Это у нас маленькая комнатушка без окон. Там он и сидит. Почему-то любит, чтоб его там закрывали. Но сейчас он чем-то обеспокоен…
— Вы не бойтесь, — вставила бабуся. — Ему надо видеть и озлиться на человека, чтоб на того нашло. Тех, которых он не видит, — тем ничего. На дочку ту перешло, так это ж он мать фактически обогрел. Странный он, хоть и внучок мне. Мы его жалеем, но боимся. Да он и сам себя боится, правда, Петя?
И старушка обернулась к сыну.
Петя угрюмо молчал. Но зато из-за какой-то занавески выскочил вдруг дед Игорь и мимоходом крикнул:
— Мишук-то хочет наружу. Гости ему понравились!
Все переглянулись. Повеяло холодом. Но Алла знала — ничего не случится. Ксюша испугалась, вздрогнула спинка, но только потому, что всегда внутренне наслаждалась своим страхом. И еще больше нежнела к себе, да и к другим, близким… «Где сейчас Стасик? — тоскливо подумала Аллочка. — И все-таки не мог меня по-хорошему разлюбить, все со скандалом надо, да еще метафизическим. Впрочем, умом ничего не понять. А здесь выпить-то и то не дадут…»
— Игорь Михеич, не шали! — строго оборвал ситуацию Петр Петрович.
Ксюша вдруг рассердилась:
— Хаоса у вас мало! И смерть свою вы не любите!
Потаповы обомлели, как будто даже ростом стали помельче. А дед Игорь убег.
— Если бы вы не были от Лены, мы бы вас выставили за такие обидные слова, — произнес Петр Петрович, и губы его скуксились.
— Они, наверное, намекают, что Миша-де может смерть наслать, если он людей уродами от своей мьтсли делает, пущай и на время, — разволновалась бабуся Любовь Матвеевна. — Стыдно вам, в смерти Миша наш не волен, смерть, она от Бога, а не от Миши. Ми-шуня только на жисть влияет, а не на иное. Образованные, а таких вещей не понимаете…
Алла расхохоталась, почти не надрывно.
— Да все мы понимаем… Сестричка моя имела в виду, что нет в вас сексуального влечения к смерти. Оттого вы и ординарные, несмотря на вашего Мишуню.
Петр Петрович далее привстал. Побледнел так и опять произнес:
— Если бы вы не от Лены, то попросил бы вас уйти из нашего дома.
Остальные Потаповы не привстали, а как-то опустились вниз. Но Алла успела шепнуть Ксюше: «Я одурела от этого Мишуни, я больше не могу, к тому же он подвывает взаперти, мы же не за этим воем пришли, Ксю».
Алла знала, что может здесь многое себе позволить, ибо у Потаповых они защищены именем Лены Дементьевой. А почему так — это, в конце концов, не важно.
Старушка, впрочем, при словах «сексуальное влечение к смерти» поджала губки и покраснела, как девушка. А вслух прошептала: «Ну и сестрички».
Алла встала и, посмотрев на несчастную и ставшую как бы меньше ростом Евдокию Васильевну, сказала:
— Ну извините вы нас, если что не так. Мы к вам с добром пришли.
Ксюша вступилась за сестру:
— Конечно. Мы только добра и ждем. Зачем нам зло?
Постепенно все как-то улеглось. Евдокия хотела предложить даже чаю, но вспомнила, что Сама не велела.
Старушка невзначай и буркнула:
— Сколько раз Леночка предлагала Мишуню к батюшке одному, в церковь сводить, но родители, — и старушка взглянула на Петра Петровича, — не хотят, говорят, все равно не поможет, мол, дело Мишуни особенное. Но Леночка говорила им, почему же не попробовать…
Алла заметила:
— Конечно, Лена права, попытка не пытка, в Средние века, когда вера в людях была на уровне, Мишу, может быть, и спасли бы. Хотя, конечно, прорывы его, думаю, не от дьявола, дело еще мудреней и сугубо личное, но помочь до какой-то степени все равно бы смогли.
Ксюша не удержалась:
— Оно-то конечно, но если только не попался бы в объятия какому-нибудь чересчур любвеобильному инквизитору, из Испании к примеру… Костер из плохих мыслей пылал бы тогда.
Алла сделала Ксюшеньке знак: помолчи, в конце концов.
Сама вошла незаметно, тихой сапой. Просто возникла за столом, где сидели Потаповы и родные сестры.
Потаповых тут же как бензином смыло. Гуськом, гуськом, друг за другом, они исчезли словно в тумане.
Сама между тем впечатляла. Чуть-чуть низенькая, сухонькая, возраста от сорока до семидесяти, на чей вкус, лицо потаенно-живое, но в морщинах, глазки твердые, волевые, но вместе с тем бегающие. Недоступность, но обычная, в ней тоже, конечно, была, однако где-то внутри.
Пронзенно взглянув на сестер, она вдруг тихонько спросила их о здоровье. Те удивились и помолчали. Почему-то оказалось, что трудно было начать конкретный разговор — о Стасике. Говорили, что Сама была мастерица на исчезнувших. Некоторые даже возвращались.
— Мы о вас столько наслышаны от Лены, — вздохнула Ксюша. — А почему вы нам покушать-то не разрешаете?
Сама, оскалив молодые зубы, дружелюбно рассмеялась.
— Всего лишь для дисциплины, всего лишь. Хватит вам нежиться в пуху, — она бросила взгляд на Ксюшу.
— Нам Стасика, мужа моего, жалко до ужаса, — внезапно перешла к делу Алла.
— Я осведомлена о вашем Стасике. «Через Лену, наверное», — подумала Ксюша.
— Мы искали, искали, звонили, — еле сдерживаясь, начала Алла. — И милиция, и косвенно, в основном через третьи руки, к тому же всякие экстрасенсы…
Сама пренебрежительно махнула рукой.
— Надо было бы на особых контактеров выйти, — произнесла Алла.
У Самой поползли вверх брови.
— Не по делу, — сказала она. — Настоящие, высшие контактеры, милая моя, имеют дело с силами и существами, о которых наше убогое человечество не имеет никакого представления. Зачем этим силам Стасик?
Легло молчание.
— Кроме того, — Сама даже сверкнула просветленным взглядом, — многие контактеры сходят с ума. Это банально, но это факт. Они просто не выдерживают даже отдаленного присутствия тех существ, которых они пытаются хотя бы чуть-чуть понять. Они раздавлены, их человеческая гордость попрана более могущественными существами, их ум превращается в круговорот безумия. Немногие выдерживают…
Алла и Ксеня не знали даже, как зовут Саму (если ее вообще как-то звали), но Алла обошлась с ней без имени-отчества.
— Вы знаете, мы обо всем этом прекрасно осведомлены. Мы же из круга Лены.
— А вы знаете, кто стоит за ней? Метафизически?
— Придет время, узнаем.
— Ого!
— И мы знаем, каким образом могут быть полезны контактеры, если говорить о Станиславе.
— Будя, — ответила Сама. — Приступим к делу. Вы руку Стасика принесли?
— Конечно. Мы предупреждены. Отличные изображения линий на всех двух ладонях.
— А изображение личика, о чем тоже говорилось, есть?
— И это есть.
Сама разложила три листа (две ладони и лицо) перед собой, и сосредоточилась, и оцепенела вдруг, неподвижно рассматривая эти изображения.
Замогильная, но наполненная энергией тишина овладела комнатой. Замерли даже мыши.
«Решается судьба Стасика», — подумала Ксения.
И внезапно Сама завизжала ни на что не похожим голосом. Тишина разорвалась.
Сама посмотрела полубезумным по силе взглядом на сестер.
— Вы что, с ума сошли! — каким-то лаем выкрикнула она.
Алла и Ксения онемели.
— Кто вы?!! — голос женщины срывался, а взгляд метался из стороны в сторону, как пойманный демон. —Да вы что?.. Да ведь это… Кто?!! Что?!!
Потом взгляд ее потерял всякую связь с речью, и она опять завизжала. Из маленького рта выступила пена, она вскочила и разорвала в клочья листы.
«Она нас убьет», — мелькнуло в уме Ксюши, и сердце ее превратилось в живой комочек сладкой любви к жизни.
Но блуждающий взгляд Самой твердил о другом, о том, что она просто вне своего ума.
Внезапно Сама зашипела и с этим звуком выбежала в коридор.
— Чтобы все провалилось, наконец… Ха… ха-ха! — взвыла она непонятно, подняв голову к потолку, точно увидела там свой предел и страх. И с этим завыванием выскочила из квартиры.
— Надо бежать отсюдова! — воскликнула Ксюша.
Но в комнату всунулась голова деда Игоря:
— Не убежите так просто… Не убежите!
Сестры рванулись в коридор. Но там у двери на выходе стояли Потаповы, похожие на разбушевавшихся гномов.
— Это вам так не пройдет, — сказал Петр Петрович, пошатываясь.
— Да мы на вас Мишу сейчас выпустим! — закричала его супруга.
Из чулана донесся хохот.
— Только через мой труп! — с криком возразила бабуся.
— Да что вы сделали с Самой, что произошло, где ваш Стасик, кого он довел?! — Петр Петрович затопал ногами.
— Да они на Саму посягнули, — прошамкала Любовь Матвеевна. — Теперь нам не жить.
Из чулана донесся оглушающий стук: это Миша ломился в дверь. Алла, схватив за руку Ксюшу, юрко проскользнула между хозяином и бабусей и выскочила с сестрой за дверь.
— Уши бы у вас отвалились! — услышали они на прощанье.
Алла и Ксюшенька еле отдышались на улице.
— Могли умереть, — сказала Ксюша.
— Надо срочно позвонить Лене, а потом выпить, — решила Алла.
…Голос Лены был спокоен как никогда.
— Встретимся через час в нашей стекляшке у метро «Парк культуры», — предложила она.
«Стекляшкой» оказалось кафе у радиальной линии «Парка культуры».
Взяли гору пирожков, кофе и по рюмочке каждой.
— Я вот что хочу сказать, сестрички, — начала Лена, лихо опрокинув в себя рюмашечку. — Все прошло как по маслу. Теперь надо сделать выводы.
— Какие там выводы?! Миша мог ворваться, и что тогда?! — слегка нервно воскликнула Ксения.
Лена укоризненно на нее посмотрела.
— Во-первых, я была на сто процентов уверена, что его не выпустят. Во-вторых, ничего бы вам Миша не смог причинить, если бы даже проклял вас со всей лошадиной силой… Вы защищены, — резко заключила она. — Иначе я бы не рекомендовала вам этот эксперимент. Такие типы, как он, ничего не могут причинить тем, кто из нашего окружения, например…
— Естественно, Леночка, — зря мы, что ли, погружались в метафизику, но нежное женское «эго»… все-таки встало на дыбы, — закончила Алла. — А Сама — мощный и дикий фрукт, ничего не скажешь.
— Отчего она словно в ад полезла? — рассуждала Ксюша, откусывая пирожок. — Надо же, чтоб данные Стасика так довели эту жуткую бабу с глазами пугливого льва.
— То-то и оно, девочки, — ответила Лена, выдохнув. — Но сеанс окончен. Цель достигнута. Если Сама пришла в дикообразный ужас, прикоснувшись к ситуации со Стасиком, то вам, Алла, лучше туда не соваться, и поставьте точку на этой истории. Саму просто так не выведешь из себя…
— Значит, Нил Палыч прав, — задушевно и задумчиво прервала ее Ксюша.
— На то он и Нил Палыч, чтобы часто быть правым, — заметила Лена.
Чашки с кофе уже опустели, но подошла официантка: «Вам еще?» — «Еще», — был ответ.
— Аллочка, я вам советую: главное, выбросите Стасика из головы. То, во что он влип, доконало даже Саму. Если он и вернется, он будет не похож ни на кого и ни на что.
— Конечно, Аллочка, — всхлипнула Ксюша. — На тонком уровне он столько чудовищ на своей спине принесет, если придет… Какой он муж будет?.. Зачем тебе такой супруг?
— Не мучь, Ксюша.
— Брось. В тебя столько влюблены, — парировала Ксюша. — Влюблены, ладно. А вот Саша Смирнов тебя любит. Из нашего круга. И глаза у него не как у людей. А то куда ни глянь, одни люди и люди. Когда ж Боги-то к нам опять нагрянут, как во времена Трои?
— Вся эта история со Стасиком не хуже вторжения Богов, — усмехнулась Алла.
— Ты лапочка. Ура! — воскликнула Ксюша. — Поставим точку!
— Только Андрей точку не поставит. Но это его дело, — тихо произнесла Алла.
И все они опять выпили за непостижимое. «А я к Стасику хочу», — тайно подумала Ксюня и оборвала себя.
На Москву лег туман.
К Степану стала подбираться тоска, и тоску он нередко любил, блаженно-недосягаемой любовью.
Начиналось у него обычно с любимой в этом случае песни:
…
…
…
…
…
Степан видел в этой песне свой собственный перевернутый смысл. И вообще, когда подступала тоска, он пел членораздельно, а не так, как обычно, что-то мыча.
«Разъединит нас только жизнь, а не смерть», — блуждающе проговорил он, закончив внутренне пение. Осмотрел пространство. Ничего в нем интересного не было. Было интересно только то, что в пространстве отсутствовало.
Степан задумался. Тоска у него была не от ума и не от сердца, а от тоски. Она спускалась, точно с неба падала, или же выходила изнутри его самого, из утробы пустоты.
Степан встал со скамейки, захотелось кого-нибудь побить, лучше дерево или самого себя.
Надо было смотреть вдаль. Тоска вела туда, где было больше всего тоски.
И Степан Милый побежал. Бежал он думая, а когда сидел — обычно не думал. Не мог он, однако, понять, почему он жил семьдесят лет назад, если сейчас ему, наверное, около сорока. Может быть, он просто заснул где-то в поздней юности, точнее просто забылся? Он любил забываться, хотя бы просто на время.
Мальчик встал на пути бега. Отсутствующе поцеловав его, Милый продолжал бег. Подпрыгивал от радости: тоска уже овладевала им насквозь.
«Теперь хорошо лечь на траву с пивом и попробовать понять корни моей тоски», — подумал он вдруг вполне разумно.
Но где взять пиво?
Вдруг взгляд Степана упал на пень. На пне стояла нетронутая бутылка пива, и вокруг нее по пню бегала мышь. Слегка удивившись, Степан подошел и взял пиво. Мышь не исчезла, а продолжала бегать по кругу на пне, словно завороженная. Степан ушел с пивом вдаль, лениво открыв бутылку и отхлебывая из нее… Вдруг он опустил голову, и ему показалось, что кто-то, окаменев, глянул на него из глубин падшего мира… Пиво оказалось вкусным.
«А вот и травка», — мелькнуло в его уме.
Кувырнувшись, но не повредив бутылку, он нашел себя на земле глядящим в небо. Бутылка была во рту.
Тоска поднимала его все выше и выше — только в какие дали?
«Не дай Бог сейчас думать, не думая, — решил Степан. — Тогда и разгадаешь некоторые корни тоски. А зачем ее разгадывать? Хорошо бы знать лишь, куда она меня приведет».
Но как познавать во мраке, которым ты сам стал? «Но тоска — это не мрак, это путь», — кто-то тихо шепнул в сознании Степана. Шепнул нежно, но твердо.
Степан потерял способность мыслить. На время, конечно. Сейчас бы попрыгать, барахтаясь в тоске, как в океане. От тоски сердце переставало быть сердцем и весь он переставал быть человеком или даже существом, а становился неким сгустком непонятного начала.
В ответ на такое Степан обычно начинал хохотать, и его хохот был одинок и бесцелен. Но зато порождалось веселье. Так стало и на этот раз.
Его смех разбудил спящих под землей тварей. Лучше бы он так не смеялся. Разбежались даже мальчишки, игравшие рядом в волейбол.
«Чего же мне не хватает, по чему я тоскую? — снова возникли у Степана мысли. — Нет, мне всего хватает. Ксюша во мне, и Безымянная тоже. Мне не хватает тоски. Вот в чем ключ».
И на этом Милый потерял сознание — но не совсем, а в обычном смысле. При этом существовать физически мог. Другой, потеряв сознание (как кошелек некий), — лежит, а этот встал и пошел. Далеко, далеко, туда, где за мерцающим горизонтом светилась страна великой вечной тоски. И веселье все больше и больше охватывало Степана. «Вот оно, счастье, раз я иду к вечной тоске», — подумал он. И шел, и шел, и шел. Страна абсолютной тоски манила его…
Очнулся Степан на диване. Диван был поношенный и кем-то выброшенный в переулочек.
Степан с надеждой осмотрелся вокруг. «Да вот он, как я не понял», — воскликнул он про себя. Взгляд его впился в фигуру человека, пляшущего около ямы.
— Конечно, это он. Как долго я его ждал, — почти вслух произнес Степан.
И человек откликнулся. Раздвинув руки для объятия, он пошел навстречу Степану. Они обнялись и поцеловались.
— Ты кто? — спросил Степан, забыв.
— А ты?
— Все понял, — осенило Степана.
— И я все понял, — ответил человек.
И, обнявшись, они пошли в лес, ибо в Москве, несмотря на то что она город, можно найти лес.
Присели на два пенька. Но потом человек отскочил к дереву.
— Этот мир, по сути, — черная дыра. Никто этого не замечает, хотя помирают все и сквозь смерть можно видеть. Но у нас, в Рассее, к черной дыре идут лихие люди. Пусть их не так уж много, но они знают, что делают. Они пляшут у самого обрыва в черную пропасть. И я вот такой плясун. Но есть которые и прыгают или перепрыгивают — понять нельзя. А как тебя зовут-то?
— Меня Степаном.
— А меня Данилой. Так и зови. Степан загорелся радостью жизни.
— Надо же, — сказал. — Я тебя жду давно. Мы, по-моему, в детском саде в тридцатых годах вместе учились, а потом разошлись. Не помнишь?
— Да выбрось ты все это из головы. Тридцатые годы, девяностые — для нас разницы нет. Мы, скорее, где-то еще виделись, но где — определить человечьим словом нельзя. Подумай о настоящем. Что будем делать?
Степан захохотал. Данила даже вздрогнул.
— Как ты хохочешь, однако, неприятно… Но и я пляшу порой также неприятно… около черной дыры. Неприятно для самого себя. Эх!
— Давай-ка будем вместе — ты плясать, а я хохотать в одно и то же время… и где надо.
Наконец Данила и сам рассмеялся.
— Мудрый ты человек, Степан, потому что ничего человеческого в тебе как будто не осталось, кроме любви. Но то качество не только человека. Я вот, когда пляшу у края, совсем забываю, кто я есть. Не токмо что, мол, я есть человек, но вообще… И что плохого? Живу себе.
Степан важно ответил:
— Нам надо научиться быть вместе, не по времени, а по душе. Язык друг друга мы и так понимаем, но дальше будет трудней. Угу?
— Угу, — ответил Данила. И продолжил: — Для начала лучше не углубляться. Пора отдохнуть. У меня тут рядом яма есть — там бутыль, а закусь в карманах. Поговорим о легком.
И они расселись под родными деревьями, около Даниловой ямы. Кусты и травы по-родственному ласкали их своими взорами. «Все вокруг живое и родное, — вздохнул Степан. — А вот Стасика мы потеряли».
И он поведал Даниле об исчезновении Станислава.
Данила выпучил глаза.
— Да он, поди, теперь среди нас.
— Среди кого «нас»?
— Среди моих… Потом узнаешь… Расскажи-ка еще поподробней.
Степан рассказывал и рассказывал.
— Ты мне суть Стасика выложи, — увещевал его Данила. — Ты ведь его хорошо знал.
Степан, как мог, выразил:
— Человек он был малодоступный. То, что непонятно, не скрывал, а то, что понятно, прятал. И очень самолюбив был, до кошмара самолюбив. Как-то мне сказал: «Я, Степан, жить не могу, потому что самолюбие не позволяет».
Данила сморщился. Тут же выпил.
— Ты вот мне детальки, детальки… Про исчезновение и другие, — проговорил он.
И Степан уточнял.
В конце концов Данила покачал головой и заметил:
— В общем, теперь сомневаюсь я, где он сейчас. Но если он тебе так дорог, буду искать. Поищем и, может, найдем. Отсюда не так просто совсем исчезнуть. Ишь, распоясались как. Куда ни ткни, одни контактеры. А мы с тобой иными высшими путями идем!
И Данила поднял глаза, но в какую сторону — Степан не мог определить, хотя и не выпил почти.
Бутылку припрятали опять. Встали.
Данила вдруг почернел. Мрачен стал до неузнаваемости.
— Но веселье есть, — добавил он, оцепенев на мгновение.
На этом расстались до утра.
На следующий день они, Степан и Данила, распивали бутылочное пиво на скамейке недалеко от шумного проспекта. Но им ничего не мешало.
— Во мраке есть счастие, Степан, — медленно говорил Данила. — Но я и свет люблю. Мне везде хорошо — и в свете, и во тьме… Но скажу тебе на ушко: во мраке лучше. Мрак и есть счастие, Степан. Для меня. Потому я пляшу радостно. Лихой я человек. И черная дыра меня тянет, но не затянет совсем. Не прыгун я туда пока. Я от жизни не отказываюсь и от Рассеи тем более.
— Вишь, Рассея-то в каком запустении, — проговорил Степан. — Дух ее куда-то спрятался…
— Ерунда. Это внешне и рассеется. Впереди — ох как всего много впереди, Степан!
Степан вздохнул.
— Хочешь, я буду твоим Вергилием, — продолжал его новый друг, — слыхал про такого?
— Я его сначала во сне видел, — ответил Степан. — А потом мне объяснили подробней, кого я видел.
— Кто же объяснил?
— Да мои, Ксения и Алла. У которой как раз муж пропал, Стасик. Метафизическими они себя называют. От них я и в книжке прочел. Я Вергилия в бане читал.
— Это хорошо, что ты его сначала видел, а потом уже прочел. А со Стасиком мы попробуем разобраться. Так ты согласен?
— С тобой — почему нет? Я ж тебя вижу.
— Только вести я тебя буду не по загробным лесам и полям, а по тутошним, но не совсем, далеко не совсем тутошним. Увидишь. Это тебе не Вергилий. Тоже круги, но какие. И главное, с людьми этими познакомлю. С обитателями. Но о них ни слова пока. Сам увидишь и должен понять, хотя бы чуток… Все про них никто не поймет.
Степан обрадовался.
— Да меня хлебом не корми, только дай поискать счастья с такими. А то я, Данила, в забытье впадаю от тоски. Я, наверно, лет десяток, а то и больше так забылся. Очнулся, а все по-прежнему. Что тут может меняться, подумал, одно видение только, видимость. Если б не Алла, Ксюша да Безымянная, я бы запил. И еще Пустота странная спасает. Увидишь ее в себе — и рад. Свободно и дико там… Я вот с тобой разговорился, потому как ты иной, а то у меня сейчас большой провал бы был.
— Ты молодец, Степан, — мрачно ответил Данила. — Сплясать-то хочешь?..
— Потом, потом…
— Ладненько. Допивай пивко и в путь. С новым Вергилием. Русским Вергилием. Потому тебе не страшно будет и ты многое поймешь…
— Далеко идтить?
— Для начала на автобусе доедем. Потихоньку, потихоньку будем дверцы открывать и заглядывать. Вместе. Ты годишься для этого, Степан.
Они встали, нашли автобус и поехали. Автобус качало, трясло, пассажиры ругались, а водитель в ответ угрюмо молчал.
— Как он ведет, окаянный, — шипела рядышком с Данилой старушка. — В канаву, в канаву нас сбросит наверняка.
— Не преувеличивай мать, — сурово оборвал ее высокий дядя. — Трясанет, а потом мозги опять на место встанут. Не бойсь.
Проехали с часок, к окраине.
— К кому же мы едем-то, а, Данила? — спросил Степан, проснувшись.
— Как к кому? К Парфену Платонычу. С него и надо начать.
— А вдруг его нет дома?
— Он дома всегда. Последнее время. Не хочет нигде быть.
Скоро оказались за пределами Москвы, за кольцом. Ехали по шоссе, вдоль которого приютились низенькие деревянные домики, мелькнула церковь, потом все пустее. Но домики попадались.
На каком-то повороте вышли. И пошли прямиком к обычному домику с садиком и огородом на отшибе.
Долго нажимали кнопку звонка у калитки. Наконец послышались шаги и мутный шум. Открылась калитка, и пред ними предстал лет сорока пяти небрежный бородатый мужчина, и рядом с ним — непомерно огромный белый козел, который не жался, а как бы охранял человека.
— Парфен Платоныч, мы к вам, — буркнул Данила.
— Если ты с собой и с ним, проходи.
И хозяин повел их к дому. Козел неотступно следовал рядом и даже норовил боднуть Степана.
Вошли в комнату, и Степан ахнул.
К примеру, часы стояли на полу, большая черная собака лежала на столе, оцепенев, телефон был заброшен на печку, картины на стене были повешены вверх тормашками, наоборот, и головы изображений там свисали к полу. Кошка кидалась из угла в угол. За стеной кто-то мычал, но не по-коровьи.
Козла тоже впустили внутрь, как будто он был некий хранитель.
— Где жена? — невозмутимо, по-домашнему спросил Данила.
— В подполе.
Жена у Парфена Платоныча была бельгийка, Бог весть как попавшая сюда. Она безумно любила мужа, но пряталась от него куда возможно.
— Садитесь, гостями будете, — и Парфен Платоныч указал на стулья около стола.
Расселись, собака на столе зарычала, но с места не двинулась.
— Как лежит, так и лежит, — задумчиво отметил Данила.
— Угощаю только водой, ты знаешь, Данила. И Парфен поставил на стол ведро воды с кружками.
Тут даже Степан вопросительно взглянул на Данилу, но тот кивнул головой: дескать, все идет как надо.
Козел блеял, кошка металась, собака спала, звенел телефон на печке, к которому никто не подходил.
Из подпола доносился смех жены.
Выпили по кружке холодной чистой воды.
— С чем пожаловали? — спросил Парфен.
— Да не с чем, Парфенушка. — Данила вздохнул. При его мрачности это было странно. — Просто хотел другу тебя показать.
— Раз друг, то пусть смотрит, — сердито согласился Парфен.
Потом посмотрел в окно и вымолвил:
— Какая темень на дворе, какая темень. Степан вытаращил глаза и произнес свои первые слова в этой комнате:
— Какая же темень, когда совсем светло, только два часа дня…
Парфен дико посмотрел на Степана.
— Я, наверно, вижу то, что ты, щенок, не видишь. Темень вокруг, а для вас, для дураков, — светло…
Данила толкнул ногой Степана: дескать, не обижайся.
Но Степан и не думал обижаться. С радостным изумлением, открыв рот, он смотрел на Парфена.
Парфену его взгляд понравился.
— Дай руку, человек, — сказал он и протянул свою.
— А ты кто? Нетто не человек? — воскликнул Степан.
Парфен ничего не ответил, но с подпола прозвенел нежный, серебристый, даже музыкальный женский смех.
Никто из гостей, однако, не решался пригласить даму наверх.
Чаепитие воды продолжалось.
Парфен хмурился, глядя в окно, и бормотал:
— Жалко луны, хорошо, когда с луны души мертвых на нас глядят. У меня тогда на душе спокойно. А сейчас вот луны нигде не найдешь… Вот времена.
Степанушка со всем смирился и только поддакивал. А про себя думал: «На этом свете мало ли кого можно встретить… А все-таки он хороший человек с виду…» Данила с удовольствием кивал головой.
И вдруг Парфен встрепенулся. Глаза его загорелись, борода почернела.
— Я клопов в вас вижу, ребята… Клоп в вас растет огромный и с умом, как у крыс.
— Какой же он из себя, клоп-то? — строго спросил Данила.
— Какой из себя, не знаю, а какой вижу — не скажу. Плохо, плохо человекам в этом мире стало. Весь земной шар в клопах.
Степан печалил глаза.
Схватив ведро и отпив оттуда, Парфен заревел тихим голосом:
— И вампиры кругом. Вампиры! Кишмя кишат. По всей голубой планете. Съедят ведь в конце концов… Жадность-то какова, жадность!.. Расплатятся потом за все… Вампиры, вампиры, упыри! Торжествуют везде! — погромче закричал он.
Козел встрепенулся и боднул Степана. К Даниле не приставал, ибо любил его.
Погладив козла, Степан задумался.
Парфен между тем ревел (уже во всю глотку) что-то несусветное, но жуткое и разумное. В подполе все затихло.
И животные замерли, словно не родились.
Данила слегка толкнул Степана:
— Ты должен у меня все понять. А сейчас уходить надо. Парфен, не дай Бог, скоро в транс войдет.
Степан кивнул рукой.
— Парфен Платоныч, нам пора, — сказал Данила, вставая.
— Не держу, — угрюмо сказал Парфен и пошел провожать.
У ворот глаза его опять загорелись, так что козел, плетущийся сзади, заблеял. И у Парфена вырвались слова, хотя он их, видимо, и сдерживал:
— Мир этот создан ошибочно… вкось… вкривь… не так, как надо. Оттого все беды. А деваться тварям некуда: живи, и все. А жить и по ошибке хочется, тоже тайна это. Тайна, она даже в маразме есть… Поняли?.. Ну, покедова, девочки, клопы и вообще любимые… Ты, Данила, заглядывай и Степана бери, он мне понравился по душе… Неплох, дурень.
Козел хотел было боднуть Степана, но Парфен остановил его за рога.
… Данила и Степан побрели себе переулочком к автобусной остановке. Ярко и непринужденно светило солнышко, теплынь нежила тела, лесок кругом, травка, покой. Красивенькие девчата шли за молоком.
Данила со Степаном присели у остановки, под раскидистым ясенем.
— Ну как, Вергилий, что скажешь? — мрачновато спросил Степан.
— Дорогой Данте, — резко ответил Данила. — Забудь о Вергилии, прежде всего. Вергилий, Данте — это для приготовишек, а вот «Рамаяна» — это гораздо покрепче. Слышал?
— Поэма. Раза два-три у моих метафизических девчат, — ответил Степан и добавил удивленно: — А ты ученый, Данила. Вот уж не ожидал.
— Был ученым. В юности. А потом озверел. И стал человеком, пляшущим у черной бездны.
— Смотри как, — совсем уже развел руками Степан.
— Забудь. Все, что сказано родом людским, может быть, в свое время станет бредом.
— Не говори так, Данила. Не пугай. Даже бред никогда не забудется.
— Ладно. Не будем спорить. Я чувствую, ты немного посек, что там у Парфена… Потому скажу тебе прямо: у этого человека изменилось сознание, и он стал видеть всю нелепость этого мира. Такой у него дар появился. Он видит то, что не видят другие. Но ему трудно все это выразить, что видит, всю дурость и патологию мира сего. И выражает это по-своему, по-козлиному, в сумасшедших чертах. Поэтому у него все наоборот.
Степан во всю ширь разлегся на траве и улыбался в небо, видя там белую бездну.
— Но ведь все это не совсем так. Одна сторона только.
— Конечно. В чем-то мир нормален и естественен, и не по ошибке. И так, и так. И да, и нет…
— Это ты из книг вычитал? «И да, и нет» сразу?
— Я вычитал это в своем уме, Степан. Я читаю свой ум, как книгу.
— Это по-нашему. И не только ум читать внутри себя можно. А больше даже…
— Еще бы, — прервал Данила.
Но в этот момент подъехал автобус. Всю дорогу они молчали. А расставаясь, Степан сказал:
— Надо бы продолжить. У тебя ведь полный короб всяких людей, существ и чудес.
Данила обнял Степанушку и шепнул:
— Ты наш, наш… Мы продолжим.
Дядя Валя фундаментально запил. Это случилось после того, как Даша, совершенно обнаглев перед самой собой, предсказала ему, что он запьет. За что и была выгнана из дома Лены Дементьевой — и отправлена к родителям, которые уже подумывали о том, чтобы Дашу показать по телевидению. «Как бы не опоздать, таких все больше и больше становится, лучше Дашки еще», — волновалась мать.
А началось с того, что дядя Валя встретился с Андреем. «Я брата никогда не брошу, будь он хоть в могиле, — кричал Андрей. — Я не Каин какой-нибудь».
И дядя Валя завелся искать с ним Станислава Семеновича. «Далеко он не уйдет, — кричал дядя Валя в тихой, интеллигентной пивной. — Россия огромная, а для нас места мало!»
Решили сначала позвонить Потаповым. Андрей, конечно, не знал, в чем там суть и что было, но телефон у Аллы стащил. «Экстрасенсы проклятые, ясновидящие — с них, чертей, и начнем!» — убеждал он дядю Валю.
На звонок подошел Миша, его уже давно не держали в чулане.
Андрей попросил ясновидящего.
— Таких нету, — слабым голосом ответил Миша, но потом почти закричал:
— Я люблю вас, я люблю всех, я люблю вас, вас, вас, с вами ничего не будет!
Андрей обалдел, покраснел, а слов не находил. Крик перешел на какой-то звериный рев:
— Я люблю вас!
Андрею показалось даже: «Я убью вас!», и он бросил трубку.
— Не трать силы, это бесполезно в случае Стасика. Так Лена сказала. Пусть она со своими и занимается тем, что вне ума, — дергал Андрея дядя Валя по телефону. — Нам надо по естеству искать. Так вернее.
Они встретились и заплакали. Но как искать?
— Андрюша, родной, — сказал дядя Валя, — надо в хвост смотреть. Ты говорил, что нашел его припрятанную телефонную книжку. Надо нижних обзванивать: малознакомых, тех, кого пока не опросили, — там искать.
Позвонили и пошли к старушке. (В записной книжке так и стояло: старушка Аня.) Зачем она нужна была Стасу — наверное, он и сам не знал, предположил Андрей.
Но когда он с дядей Валей вошел, то глаза стали не своими. Все стены комнатенки были увешаны фотографиями Станислава.
— Вы что? — отключно спросил он у старушки.
— Так это вы брат Станиславу?
— Я брат, — рассвирепел Андрей. — А что это значит? — он указал на фотографии. — Вы что, маньячка? Его нет, а вы маньячите?! Он пропал, исчез неизвестно куда!
— Ну и что?
— Как ну и что?!
— От Станислава Семеновича этого можно было ожидать. А вы не хамите, молодой человек, а то я вызову милицию! А почему ваш приятель все время молчит? Он убийца?
— Вы мне ответьте на вопрос: кто вы брату моему? У него жена и брат есть, а вы кто?
— Не вашего ума дело, молодой человек. Я вызываю милицию, хоть убейте!
— Пойдем, Андрюша, — печально произнес вдруг дядя Валя. — Она сумасшедшая, а может быть, еще похлеще. Ты посмотри, что на всех фотографиях написано, ослеп что ли?
Андрей стал всматриваться. На всех фотографиях черным по белому было написано: «Моя смерть».
— Это значит, Станислав — ее смерть, — надул губы Андрей.
— Пойдем, пойдем, дружок, ничего мы здесь не найдем, кроме смерти, — нетерпеливо сказал дядя Валя.
Глаза старушки засветились. И они вышли на улицу.
— Надо было б порасспрошать. Когда видела его, например? — бормотал Андрей. — Давай вернемся.
— Да ничего она не знает, Андрей. Плохой ты психолог. Посмотрел бы лучше в ее глаза пристально: там светится только смерть. Может быть, вечная, — прошептал дядя Валя. — Пойми только меня правильно.
— Всех правильно понимать — с ума сойдешь, — осерчал Андрей. — Я брата ищу, а не старушку.
— Надо в пивных порасспрошать, Андрюша. Правда, сейчас пивных-то в старом понимании — нет. Тогда там собирались те, кто все знал, что творится в Москве и в подполье. А теперь что? Одна тупая буржуйская сволочь. Надо бы пройтись по сумасшедшим домам и снова — по моргам.
— Морги и так проверяли, не каждый же день их проверять. Человек каждый день не умирает. И больницы Алла проверяла. А вот сумасшедшие дома — нет!.. Правда, правда, Валентин! Брат нередко в транс впадал, может, его за безумного и приняли! Бежим!
Но бежать было некуда. Сначала нужно звонить, убеждать, выяснять.
Шли дни. В солидной психиатрической больнице издевательский старческий голос дежурного врача вывел Андрюшу из себя.
— Вы все ищете, молодой человек. Говорите, брат пропал. Так в психиатричках не пропадают, здесь живут. И подолгу. Вас самих, я слышу, надо к нам направить!
— Эх вы! У брата один только я, наши родители померли! Людоеды вы, больше никто!
Так шли дни. И наконец дядя Валя убедил-таки Андрея опять пройтись по моргам.
— Чем черт не шутит, — твердил он. — Морг — дело широкое, всеобъемлющее. От морга, Андрюша, никогда не отказывайся!
— Я и не отказываюсь, — угрюмо ответил Андрей. — Пройдемся и по мертвым.
— Вспомни этот стих, Андрюша:
Но выше всех узоры пустоты
На простыне заснеженного морга.
Я поцелую губы Вечной Тьмы,
Но манит бесконечность горизонта.
Так и мы, дорогой, — прослезился дядя Валя, — ищем то, что исчезает, чего нет. А уж вечной тьмы нацелуемся.
— Пойдем смотреть узоры пустоты, — помрачнел Андрей, но как-то весело.
С моргами, однако, оказалось несложно. Администрация там была услужливая, полупьяная и где-то заботливая. По телефону — на все вопросы отвечали, вникали в детали.
— Пропадают, пропадают, — вещал как-то далекий голос. — Но из пропащих к нам в морг редко кто попадает. Куда они пропадают — не поймешь, в воздухе, что ли, растворяются. Вы не в ту службу обращаетесь, вам надо найти тех, кто все знает. А мы все не знаем, мы тихие…
Один раз удалось даже просто, без телефонного звонка, зайти, но внутрь не пустили:
— В бумагах его нет — что же вы лезете к нам? Да еще вдвоем. У нас безымянных на данный момент нет, — возмутились в этом морге. — Хотите лицо? Думаете, что по подложным документам сюда попал, ваш-то? Такое бывает. Но то дело особое. К начальству надо идти. Объяснение писать. Так, мол, и так. Родственник шалил или его шалили…
Андрей махнул рукой: не пускают так не пускают. И через неделю энергия его выдохлась. Он загрустил. Хотя Андрей параллельно поиску работал, даже кутил, но почему-то как во сне. «Это не просто потому, что брат, — все время назойливо думал он. — Мало ли братьев умирает, в конце-то концов. Тут что-то особое, не наше».
Дядя Валя пел. Он любил петь, когда что-нибудь кончалось впустую. «Жизнь рассосет все», — думал он.
И дни крутились. Ксюша возмущалась, что куда-то пропал Степан. «Да никуда он от нас не уйдет, — возражала Алла. — Просто встретил кого-нибудь из полунепостижимых. Знаешь сама, его тянет».
А еще через несколько дней сестры пересеклись с Леной в том же застекленном кафе у метро «Парк культуры». Лена на этот раз была со своим Сергеем, а Ксюша — со своим толстячком Толей. Уютно расселись впятером в углу.
Алла сразу взяла быка за рога:
— Нил Палыч сподобил появиться. Ведь он обещал с нами поговорить, да все откладывал.
— Жутью от него веет и сыростью, — заметил Толя.
— И что же? Что-нибудь жутенькое брякнул? Новое? — спросила Лена.
— Удивительно, в принципе, ничего нового. А мы-то ожидали дикого откровения. В основном все то же, дескать, на событии лежит печать некоего извращения, а что за извращение — не известил.
— Да, может, он сам не знает, — вмешалась Ксюша, отпивая пивко. — Чует, что извращено, что сдвиг какой-то произошел, а в чем дело — не дано ему знать…
— Короче говоря, — вздохнула Алла, — ничегошеньки он о Стасе не знает, в плане где он и что. Во всяком случае, нам не говорит, может быть, скрывает…
— На него это похоже, — вставил Толя.
— Его не разберешь, — продолжала Алла. — Действительно, сырой какой-то, мокрый, а ведь дождя не было. Одним словом, подтвердил ситуацию: нам не нужно туда влезать. Дескать, подождать надо, если раскроется, то само…
— Что ж, он прав, — пожала плечами Лена. — А кстати, я звонила Самой.
— О Господи! — только и воскликнула Ксюша. — Даже холод по спинке прошел.
— Но она стала меня бояться. Встречаться не хочет, — проговорила Лена. — Только визжит по телефону и некие тексты из оккультных книг шпарит наизусть…
— Как смешно! — улыбнулась Ксюша. — Мы-то вас не боимся, а я ее боюсь, нервно, конечно, только, не метафизически…
Лена расхохоталась.
— Но вы же свои, мы с вами из одной бездны, а она — совсем из другой…
Сергей посмотрел на Лену.
— А я скажу одно: чем больше знаю свою жену, тем больше поражаюсь ее непостижимости. Я скоро стану ее тенью — вот и все. Все мои книжные знания, Рене Генон и прочее, так и останутся книжными, не перешли они в другое качество…
— Ладно, ладно, Сергей, брось, — прервала его Лена. — Всему свое время. Впереди — вечность, а не могила.
И друзья провели еще полтора часа в лихости мысли и в полете.
— Телефончик в морге оставляли? — из пустоты раздался слабый, но какой-то смрадный голосок.
Андрей еще не совсем проснулся и лежал в кровати с трубкой в руке.
— Что, что? — бормотнул он.
— Так вот вы не зря телефончик у нас оставили. Трупик братца у нас. Приходите в гости.
— Кто, кто вы?
Смрадный голосочек назвал сам себя, дал адресок своего морга.
— Станислав Семенович Нефедов. По паспорту трупа. С вашей записочкой сходится. Попал под машину. Насмерть. Милости просим, приезжайте опознавать.
Андрей ужаснулся.
— Вот и все. Все так просто. Попал под машину… А мы-то…
С полчаса Андрей метался по комнате, пока не остановился и решил: Алке пока не звонить, а сначала опознать.
Почему-то позвонил дяде Вале и обмякшего его прихватил с собой.
Ехали долго и молча. Морг оказался захудалым, полутемным.
Навстречу им выполз обладатель смрадного, тихого голоска и елейно поздоровался. Оказался он как будто стареньким, но полоумно-жизнелюбивым, однако без истерики, в тишине, существом, похожим на человека.
Андрей особо не обратил внимания, прошел вперед и тут же вернулся, сказав глухо:
— Он.
Похожий на человека улыбнулся и вежливо попросил зафиксировать сие.
Но тут вышла неувязка: Андрей забыл свой паспорт.
К тому же подвернулся какой-то начальник в белом халате и накричал:
— Шляются тут всякие. Наопознают Бог знает чего! Пусть приходит жена с паспортом, где отмечено, что она не стерва какая-нибудь, а жена!
Андрей, подавленный виденным, не возражал.
— Больше, говорите, у него родственников — нет? Одной жены хватит! Да и вы пригодитесь.
И Андрею пришлось сообщить обо всем Алле. По телефону, иначе было тяжело.
Ксюша тут же подъехала к сестре. Алла давно уже жила на своей квартире, от явлений не осталось ни следа, ни тени.
— Ты знаешь, Ксеня, — Алла говорила вся в слезах, лежа на диване, — мы же так любили друг друга. Да, были всякие несхожести, нелады в житейском, странности. Но он был редчайший человек, трудноопределимый какой-то. Но со скрытым ядром. С ним было тяжело. Но я и сейчас люблю его, несмотря на то что он от меня почему-то сбежал, скрылся или его скрыли… Люблю с болью.
Ксюша заплакала.
— Люди мы, люди, кругом одни люди, — невнятно бормотала она.
— Знаешь, недавно, еще в этом году, мы шли с ним по Тверской, он чем-то меня глубоким невольно обидел, раздражил, и я спокойно сказала: ну ладно, ты устал, поезжай домой, а мне еще надо съездить к сестре… Он как-то далеко задумался и вдруг тихо произнес: «До свиданья, друг мой, до свиданья». Каждый русский знает эти строки и знает, что это значит. И он произнес их не отчаянно, а с каким-то глубоким пониманием всей этой жизни… Я сначала ничего, а потом в метро внезапно стало тяжело на сердце, и все это, и как он сказал, с неким скрытым знанием о нашей жизни, о любви, и еще с чем-то необъяснимым, пронзило меня и долго не выходило из моей памяти… И вот теперь почему-то все время вспоминается это, и не могу, льются внутренние слезы, и всю эту нелепую жизнь жаль, и его, его жаль до безумия, до…
Так они провели ночь, наутро уснули.
Днем Алла поехала в морг с Ксюшей. Взглянула мельком, так было страшно.
— Конечно… он, — сказала.
И Алла тут же заметила, что почему-то улыбнулся пожилой человечек из морга. «Сумасшедший», — подумала она, посмотрев на него.
Надо было всех оповещать и организовывать все прощание, как и положено. Сначала гражданская панихида, потом церковь, потом могила. Все это надо было решать быстро. Но Андрей проявил невероятную истерическую энергию, пытаясь в ней забыться.
Алла же первым делом позвонила Лене Дементьевой.
Лена ответила коротко и неожиданно:
— Что-то мне в это не верится. Но потом добавила:
— Аллочка, я во всем помогу, как скажешь. И деньгами тоже. Даже не думай об этом…
Но пока хватало Андрея. Дядя Валя, конечно, пропал. Но на работе Станислава все откликнулись как надо, а многие — по душе.
— Какой он был замечательный программист, аналитик к тому же и прежде всего! — заявил директор этого предприятия. — Прежде всего — аналитик!
И закончил:
— Гражданскую панихиду подготовим на все сто процентов. Презренный металл не жалеть. Траурное объявление должно быть у всех на виду, прямо у входа в наше здание.
Ксюша тоже подключилась, и Толя хоть и работал много, но кое-что успевал. Алла сообщала ему:
— Батюшка оказался очень хороший, все понимающий. Я ему рассказала о Стасике более или менее, он ссылался на бесов. Их действительно всегда было полно. Рассказал об особых молитвах…
На кладбище тоже отнеслись с пониманием. Подготовили и машину — сначала на работу, на гражданскую панихиду.
Началось все невиданно тоскливым днем. Все вокруг серело и покрылось туманом. За телом на похоронном автобусе поехали только Алла и Андрей да какие-то рабочие. Все остальные ждали там, где должна была быть гражданская панихида.
Надо было оформить бумаги и скорее забрать труп.
Оформитель, сонный, как медведь, долго рылся в бумагах. Так что Алла и Андрей стали терять терпение.
Вдруг сонный этот мужик поднял лицо от бумаг и брякнул:
— Таких трупов нет!
Аллу взбесила такая кафкианская тупость:
— Да мы же совсем недавно у вас были и тело смотрели. И записи, паспорт его — все было! Какой-то кошмар, Андрей! — воскликнула она. — Найдите, мы будем жаловаться!
Сонный опять стал искать.
— И потом, почему вы все время говорите «труп», — разозлилась Алла.
— Надо говорить «тело».
— Тело — это когда живое, — вдруг раздался из угла тихий смрадный голосок. — А труп — когда мертвое.
Алла обернулась.
— А, это вы, — сказала она. — Вот этот человек тоже знал о нашем покойном и звонил брату о нем.
Человек с тихим смрадным голосом на этот раз только улыбался и молчал. Улыбался широкой, мертво-значимой улыбкой. «Такое впечатление, что этот кретин знает о жизни и смерти — все».
— Его зовут все-таки Соколовым, — поднял голову сонный чиновник смерти.
— Да вы ищите, ищите скорее, а не спите, — вспылил Андрей. — Нам ехать надо быстрей на панихиду! Нас ждут много людей! Нашли место, где спать!
— А его зовут Карпов, — опять из угла этот голос, как у крадущейся невидимой твари.
Карпов поднял неестественное в чем-то лицо:
— Никаких таких значимых нету. Нефедова Станислава Семеновича — у нас нет. Нет записи, нет паспорта. Ищите где-нибудь еще, копайте, но только не у нас.
Андрей впал в ярость.
— Но вы-то, вы-то нас помните?! — обратился он к жавшемуся к стене Соколову. — Подтвердите это и ведите нас к телу, в конце концов.
— Какой-то кошмар! — взмолилась Алла. — Если запись затерялась, мы опознаем опять.
— Да кого опознавать-то, — опять стал улыбаться Соколов. — Чертову бабушку, что ли? Я вас двоих, к примеру, первый раз вижу.
Алла и Андрей оцепенели. Это уже было слишком. Есть же предел человеческому восприятию. Где они находятся вообще? В предсмертном сне, или просто мир стал неузнаваемым?
Холодный пот выступил на лбу Аллы, и сердце, родное сердце, забилось так истерически, как будто оно попало в тюрьму.
Она беспомощно взглянула на Андрея.
Тот подошел к Соколову и схватил его за горло:
— Ты что же, тварь, с ума сошел?! Ты нас не узнаешь?!
Но тут же раздался свисток. Это засвистел сонный оформитель, Карпов. Вбежали какие-то санитары. Андрей не растерялся, предъявил членский билет Союза журналистов и потребовал начальство.
Алла молча стояла, прижавшись к стене, теряя представление о том, в каком из миров она находится здесь.
Пришел начальник, в белом халате, толстоватый, но выглядел он сонно и замученно.
— Нас ждет машина. Ждут сотни людей — скоро начнется гражданская панихида. Потом церковь, кладбище. Все ждут, — стараясь быть спокойным, начал Андрей. — Где тело?
— Какое тело? Пришлось объяснять.
— Трупа нету, нет таких, — вставил Карпов, как мышь.
— Спокойно, спокойно, господа, — уразумел начальник. — Вот женщина чуть в обморок не упадет. Нет записи — это еще не все. Если есть похороны, значит, должен быть труп. Не пустой же гроб хоронить. Пусть товарищи пройдут и поищут.
Это уже было что-то похожее на разум. Алла облегченно вздохнула.
— Опять ты что-нибудь напутал, — прошипел начальник, обращаясь к Карпову.
Алла и Андрей прошли искать.
— Труп не иголка, не мотылек, найдете! — ободряюще крикнул им вслед один из санитаров.
Они искали около часа. В глазах стояли одни окоченевшие лица, то безразличные даже к ужасу, то искаженные судорогой страсти по жизни, то плачущие в смертном сне.
Алла знала все особые приметы. Она узнала бы мужа, если бы даже его лицо было обезображено. Но когда она видела его здесь — оно не было даже тронутым насилием случая, это было его лицо.
…В конце концов они не нашли Станислава. Его тело отсутствовало. Надежда угасла. Труп исчез.
Блуждая между мертвыми, Андрей, чувствуя, что свершилось что-то ужасное, что не укладывается в голову, пытался придумать какое-нибудь рациональное объяснение, чтоб в чем-то успокоить Аллу. Взглянув на нее, он с удивлением отметил, что она уже более или менее взяла себя в руки и первый шок прошел. Она даже с некоторой презрительной усмешкой смотрела в лица мертвых. Или Андрею так почудилось — Алла во многом все-таки была вне его понимания. И в итоге он сам впал в истерику. Это случилось, когда голос начальника откуда-то из глубины морга глухо и убежденно прозвучал: «Пора кончать комедию».
Андрею как раз в этот момент показалось, что он видит лицо брата, но он отшатнулся — вместо Стасика на него смотрело чужое лицо, на котором пучнели извращенные страхом неживые глаза.
— Может, заглянете еще на женскую половину? — прошушукал рядом смрадный и тихий голосок.
— Вы уберете или нет этого некрофила?! — закричал Андрей, указывая на Соколова. Начальник чуть-чуть остолбенел. — Тело пропало, и вы за это ответите, милейший!
— На что нам тело? — вырвалось у начальника морга.
— На что?! — заревел Андрей. — Да кто вас знает, бандиты проклятые! Отдайте брата! У вас тут, может быть, целый гадюшник некрофилов зазмеился! Вы на харю этого Соколова поглядите — и все станет ясно.
Соколов почему-то смутился и стал жаться к сырой стене.
— Да вы понимаете, что говорите! — Лицо начальника покрылось синевато-багровой, как у трупов, краской. — Я сейчас милицию вызову, и мы засудим вас за клевету при служебном исполнении… Возьмите свои слова обратно.
Появился врач. Карпов закричал.
— Не нравится! Да вы органами человека торгуете — это всем известно! Переправляете на Украину, а там целая сеть пауков в белых халатах — везет за границу к вампирам, миллиардерам гнусным, трясущимся, все равно сдохнут, и никакие их деньги и органы в аду не помогут!
— Молодой человек, как вам не стыдно говорить так о врачах, мы вам жизнь спасаем, а вы, — возмутился более спокойный, чем начальник, врач. — И что за чушь вы порете! Какие органы! Здесь трупы — а органы надо забирать сразу, как только смерть. Вы хоть соображать научитесь!
Внезапно наступила странная тишина. Точно замерли и люди, и трупы. Словно из этой ситуации нет выхода.
— Послушайте, какое-то объяснение должно быть — Алла подошла к врачу.
— Пусть объяснят. Без этого мы не уйдем, — подтвердил Андрей.
— Объяснения будете иметь на том свете, — заорал багровый от напряга начальник. — А сейчас убирайтесь! Где милиция?!
— Да. Милиционер тут у нас один лежит. В углу. Милиционер, — невнятно, но угрожающе пробормотал, озираясь на трупы, обладатель смрадного тихого голоса.
Но его никто не расслышал.
— Идем, Андрей. Здесь ничего нет, — прошептала Алла.
— Войдите в разум. Объяснения тогда найдутся, — примирительно заявил врач.
Андрей обернулся на пороге.
— Ждите вызова. Уголовники по мертвым! Мы так дело не оставим! До встречи, трупоеды!
Карпов опять закричал. Даже врач встрепенулся:
— Прекратите кричать! Вас не режут.
Как в черном тумане, который унес их в иной, подземный мир, Алла и Андрей вышли на дорогу. Там их ждали разозленные ожиданием рабочие и водитель.
— Где тело? Что с вами? Мы уже гроб хотели вносить…
— В гроб некого класть, — прояснил Андрей. — Произошла ошибка.
В ответ все они — их было трое — замолчали. Потом водитель плюнул, сел в похоронный автобус и уехал. Вместе с гробом. Рабочие побежали в ларек за водкой.
— Пойдем, Андрей. Теперь все равно, — сказала Алла, и они медленно пошли вперед, не зная куда.
Вдруг пред ними возник рабочий.
— Выпить-то нужно вам, молодежь, если такая ошибка! Давайте, налью чуток. Даже стаканчик есть.
«Молодежь» вежливо отказалась, хотя Андрей внутри себя уже был не прочь.
Вместо водки они взяли машину, и на этой тачке домчались до дома Аллы, и вошли в ее уютную квартиру.
Между тем на гражданскую панихиду собралось много народу. Все интеллигенты. Некоторые важные. Но гроб все не прибывал и не прибывал.
Ожидающие истомились.
— Когда ж гроб-то будет? — уже угрожающе спрашивали некоторые у самого крупного организатора.
— Да успокойтесь, господа, — нервничал организатор, поглядывая на часы. — Гроб когда будет, тогда и будет. Не медведь, в лес не уйдет. Успокойтесь.
Но время текло и текло. Волнение в толпе возрастало. Советы сыпались как из ведра.
— Сбегать в морг-то надо. Поискать их.
— Если что-то случилось, должны объявить. Молчать в таких случаях нельзя.
А начальство действительно впало в какое-то ступорное молчание. На все вопросы — молчат, да и только.
Спирту в огонь подлил какой-то ошалевший молодой человек, выскочивший из-за угла, который уверял:
— Я только что видел наш похоронный автобус с нашим шофером, я ж его как себя знаю. Автобус был пустой, один шофер, и мчался он, ребята, куда-то вперед, вовсю, даже красный свет пролетел.
Ему не верили, хотя вокруг собралась толпа человек десять.
— Несся как «мерседес», — объяснял молодой человек. — Точно сдурел внезапно. Словно кто-то дует на него.
В толпе угрюмо захохотали. Чувствовалось, что они сами не знали, верить или нет.
Один из немногих затесавшихся полууглов хмуро покачал головой и шепнул молодому человеку:
— За базар ответишь. Автобус, говоришь, пустой. Проверим.
Молодого человека тут же отнесло в сторону, словно какой-то демон вмешался.
Наконец организатора панихиды куда-то позвали.
— К телефону, — прошептала испуганная секретарша.
— Да вы что? — почему-то напугался и сам этот администратор.
Андрей взял на себя труд сообщить. Аллочка сидела на диване и пила кофий. Ее чуть-чуть трясло. Андрей решил криком заполнить неловкость.
— Да вы поймите, наконец, — чуть не орал он в трубку, — главного-то нету.
— Какого главного? — бормотал начальник. — Я сам тут главный.
— Трупа нету. Какая может быть панихида без трупа!
— А кто же помер?
— Неизвестно.
— Значит, Станислав Семенович жив?!
— Неизвестно. Мы вас не обманывали! Вчерась труп и паспорт Станислава Семеновича были в морге — сейчас ничего нет.
Начальник заорал дико-отсутствующим голосом:
— Врете! Не может быть! Уголовники! Вы с ума сошли — срывать панихиду?! Люди ждут, волнуются, что мы — муху, что ли, хороним?! Вы ответите! Где труп?!
— Не ждите. — И Андрей бросил трубку. Через минуту — звонок в квартире Аллы. Подошел Андрей. Опять организатор. Дрожаще-истеричный голос:
— Передайте немедленно Нефедовой, что мы ее мужа больше хоронить не будем. Ни при каких обстоятельствах. И не просите.
Сам организатор пошептался потом с другими администраторами, все стали красными, нервными, как полумертвые, и порешили, что рассуждать не надо.
Начальник вынужден был выйти к толпе ожидающих и хотел было сказать: «Ввиду невыясненных обстоятельств панихиды сегодня не будет», а вышло: «Ввиду невыясненных обстоятельств, а именно отсутствия мертвого человека, панихида не состоится. Прошу разойтись».
И тут же сбежал, скрылся с глаз возмущенных людей. Толпой вдруг овладел непонятный, но затаившийся страх. Однако находились такие, которые хихикали в пиджачок или про себя.
По Москве поползли слухи, что из одного из моргов сбежал покойник, прихватив паспорт и документацию. Что, мол, докатились до того, что норовят хоронить живущих…
Андрей взял на себя и других обиженных. На кладбище ответили руганью, с матком даже.
Наконец Андрей закончил.
— Алла, только священник реагировал достойно, по-православному. Не удивился. Сказал, что будет молиться за нас.
Ближе к вечеру у Аллы уже ютились, кроме Андрея, Ксения с Толей. Нил Палыча простыл и след, и блеск глаз. Лена болела, но все-таки собиралась приехать вместе с Сергеем.
Алла явно и с тоской чувствовала, что снова случилось нечто сверхъестественное. «Опять, опять, — шептала она внутри себя. — Когда же конец?.. Когда мой муж перестанет меня мучить? Неужели я его, в сущности, не знала? Кто он, если так?»
Но все остальные были активно настроены на естественный ход событий: Ксюша — чтоб успокоить Аллу, Толя и Андрей — искренне.
— Мы забыли о том, что мир — это не сумасшедший дом, — важно и даже с торжеством говорил толстячок Толя. — Что разум пока еще имеет права на него. Я говорю про естественный разум, о неестественном молчу — боюсь. Так вот, Андрей, начните вы — вы самый молодой.
— Мне трудно, Станислав мой брат. Я сник от своего же надрыва.
— Хорошо, скажу я. — И Толя посмотрел на темное небо в окне. — Я не исключаю даже вариант летаргического сна или тому подобного… Его подобрали, а потом замяли инцидент. Хотя с трудом верится… На мой взгляд, первая нормальность в том, что произошла путаница. Да, да, допустим, весьма сложная путаница, объяснить которую — сам запутаешься. Андрей и Алла могли, к примеру, ошибиться. Не Станислав был там, а человек, на него похожий. Этот похожий человек украл, скажем, паспорт Станислава, рассчитывая на сходство, но потом попал в обвал: его раздавило и так далее.
— Но почему все исчезло? — мрачно возразил Андрей.
— Андрюшенька, это уже уголовщина или какая-то мафия, — быстро напрягся Толя. — За этим похожим кто-то стоял, паспорт был нужен для некой цели, возможно, был какой-то криминальный клубок, и трупок с паспортом пришлось убрать. Они же все сейчас могут, уголовники… Таким образом, не исключено, что Станислав жив… Логично я объяснил? — И Толя слегка победоносно улыбнулся.
— Слишком логично, — не удержалась Ксюша со смешком.
— Все по здравому смыслу, однако. Одна только неувязочка, — вмешался Андрей. — Ну не могли родной брат и жена ошибиться — лицо же не повреждено. Это надо близнеца, двойника уложить вместо. Что мы, приметы его не знаем на лице — все сразу бросилось в глаза. У здравого смысла здесь нет шансов.
Ксюша тут же высказалась:
— Да какой там двойник! Таким похожим может сделаться только черт.
— Введение черта, конечно, все объясняет, — добродушно буркнул Толя.
— Но версия тоже не ахти: а был ли чертик?
— Ладно, хватит, — раздражилась Алла. — Лучше пойду позвоню Лене — раз больна, пусть побережется, не приезжает.
Лена пришла одна на следующее утро. Ксюша и Толя еще спали. Андрей к ночи уехал домой.
Как только Лена вошла в переднюю, Алла ее тут же спросила:
— Почему ты сразу засомневалась, не поверила в то, что Станислав мертв? Помнишь наш разговор по телефону?
— Потому что это было бы слишком просто. А эта история со Станиславом, Аллочка, проросла корнями в такие глубины, что исход смертию здесь смешон. Какая уж тут смерть, здесь одна тьма, по сравнению с которой и смерть — светлое пятно.
У Аллы навернулись слезы.
— Аллочка, не плачь, ради Бога. Остановись, пожалуйста, остановись!
И Лена обняла Аллу.
— Войди во внутреннюю клеть, в свое высшее Я, ты же знаешь об этом, что и как… Это надежная защита.
— Лена, у меня недостаточно сил!
— Собери волю в единое. Алла, дело в том, что это только начало.
— Начало чего?! Ты знаешь?!
— Это тьма. Пока одна тьма. Я знаю только то, что доступно моей интуиции.
— Конечно. Такие события должны же иметь развязку, пусть на том свете.
— Оставь тот свет. И на этом чудес много. Мы все будем вместе. Придется ждать, что будет дальше. И смотреть на это из внутренней клети. Любые чувства сейчас опасны. Помни, Алла.
Поговорили еще немного, быстро и напряженно. Потом Лена ушла. Ксюша с Толей еще спали…
Дни, как ни странно, продолжались. Прошло меньше недели, как Аллу вызвали по поводу происшествия в морге и на гражданской панихиде в соответствующее учреждение и попросили объясниться. Она написала коротко, но четко: муж исчез тогда-то, в милицию сообщала тогда-то, тело его обнаружилось в морге тогда-то, потом тело с паспортом исчезло. И больше ничего.
Ни о чем большем ее не допрашивали, хотя дикие слухи все росли и росли по Москве, проникая даже в Питер. Были очень вежливы. Офицер, ведущий это дело, был так неестественно спокоен, что Алле стало страшно.
— Это все, — сказал ей только на прощание. Проползли еще четыре дня. И вдруг поздним утром, она была одна, в квартиру кто-то тихо, точно он был с того света, постучался. Никаких звонков, один стук. Три… четыре раза.
— Кто? — спросила Алла.
— По поводу вашего мужа, — был вкрадчивый ответ.
Не раздумывая (пронеслась только мысль: будь что будет), она открыла.
Перед ней стоял невысокенький, плотный человек. Во взгляде его было что-то жуткое, но не агрессивное.
Вошли в гостиную, сели. Жутковатость гостя как-то сочеталась с его явным миролюбием.
— Не знаю, что вам и предложить, если вы о моем муже, — тупо сказала Алла.
— Ничего не надо. Не до того. Не спрашивайте, пожалуйста, о том, как меня зовут и как я вас нашел, откуда я и так далее. Это бесполезно.
Алла молчала.
— Алла Николаевна, вы, конечно, любите своего мужа, и потому спешу вас обрадовать: он жив.
Алла встрепенулась.
— Нет-нет! Морг тоже был. И он, представьте, там лежал. Вы спросите: в качестве кого? На этот вопрос мне трудно будет вам сразу ответить — бух, и ответ готов.
Гость вздохнул.
— Да-да, морг был в его опыте. Но давно прошло время, Алла Николаевна, когда факты были просты, как правда. Сейчас даже факты становятся загадочными… Ну вот, скажу теперь прямо: ваш муж в упомянутом морге был в качестве мертвеца, более точно: он был мертв.
Алла сделала резкое движение. Ей захотелось вцепиться в располневшую физиономию этого точно свалившегося с луны гостя. Его добродушие теперь уже раздражало. «Добрячок-паучок», — мелькнуло в ее уме, зрачки расширились, по рукам прошла дрожь, и она была готова дать пощечину «этой твари», забыв о всех наставлениях Лены.
— Успокойтесь, успокойтесь, будьте добры! — воскликнул гость. — Всего несколько минут терпения. Сейчас все прояснится. Слушайте.
Алла чуть-чуть оцепенела.
— Так вот, Алла Николаевна, ваш муж, Станислав Семенович, попал под троллейбус, после того как вышел из обыкновенного кафе. Насмерть. Болевой шок, наверное. Теперь внимательно слушайте, что было дальше. Меня послала к вам одна организация — скажу сразу, не таясь: не мафия, не бандиты, не ворье, как обычно, а сугубо научная организация, правда не совсем, ну, как сказать, официальная, что ли. Научная — да, на самом высшем уровне современных фундаментальных исследований в сфере физики и космологии. Кое-что к этой характеристике надо было бы добавить, есть у нас люди несколько иного плана.
— Вы что, издеваетесь надо мной? — резко произнесла Алла. — Не хотите ли вы сказать, что моего мужа воскресили из мертвых?..
— Ни в коем случае! Нет и нет! — всплеснул руками гость. — В наше время не то что мертвых, но и живых не воскресишь… Короче, мы такими проектами не занимаемся.
— А что же вы делаете?
— Мы изменяем прошлое. Всего-навсего. Пока в локальном масштабе. Представьте, ваш муж задержался бы в кафе на минуту, всего на одну минуту, ну задумался бы на мгновение или увидел бы кота, поглазел бы на него чуть-чуть — и все, никакой катастрофы, никакой смерти. Жил бы и жил дальше. Развилка судьбы, понимаете. И мы научились возвращать человека в ту точку, откуда начинается развилка, так чтобы он вошел в лучший из двух возможных вариантов.
В глазах Аллы засветился интерес. Алла вдруг почувствовала, что гость — не монстр, не издеватель, не сумасшедший, за ним стоит что-то жуткое, но важное.
— Вы что же, берете на себя функцию Творца? Не слишком ли?! — проговорила она немного хриплым голосом.
Гость даже обиделся.
— Да разве я похож, Алла Николаевна, на творца Вселенной?! Бог с вами! Мы не творим, а только меняем варианты сотворенного. Мы люди простые и в чем-то сентиментальные. Ну, попал человек под машину, голова отлетела в сторону, умер — ну как не помочь ему? Скажу по секрету: мы люди жалостливые. Возвращаем к исходной точке, меняем направление событий и времени, и все, что было, исчезает. И на уровне факта, и на уровне, естественно, памяти людей. Потому, дорогая Алла Николаевна, когда вы явились за трупом мужа — ни трупа, ни паспорта, ни записи, ни памяти Соколова, любопытный тип, между нами говоря, — от всего этого не осталось ничего. А Станислав Семенович спокойно вышел из кафе на три минуты позже — представьте, действительно бросил задумчивый взгляд на кота. И все изменилось, все пошло как по маслу. Встал, увидел, победил — судьбу, так сказать, и благодаря нам, конечно. Ибо мы познали тайну времени — до некоторой степени, правда. Вы, наверное, знаете — в этом направлении давно ведутся исследования.
Тут в сердце Аллы вошла мысль, что все, возможно, чистая правда. Мысль не укрепилась, но вошла на несколько мгновений.
Помедлив, она задала последний, страшный и мучительный вопрос:
— И что же теперь со Стасиком, где он?
Гость молчал.
— Как вы на него вышли? Почему именно он? Что с ним?.. Что мне делать?
Гость помрачнел.
— Алла Николаевна, что произошло с вашим мужем — вне нашей компетенции. Но произошло нечто из ряда вон выходящее. Его смерть и затем появление из мертвых — только небольшой эпизод из жизни этого абсолютно необычного человека, эпизод из того, что происходит с ним последнее время. Мы отвечаем только за этот эпизод.
— Вы что-то скрываете, может быть, лжете. Где правда? Покажите мне его, в конце концов!
— Мы ожидали такую просьбу. Да, вы можете его увидеть.
— Когда?
— Очень скоро. Только одно условие: не кричать, не звать милицию, не бросаться к нему. Это будет нелепо и бессмысленно.
— Почему?
Гость вздохнул, словно вышедший из воды бегемот.
— Алла Николаевна, ваши друзья, Нил Палыч в частности, ведь предупреждали вас, что ни в коем случае не стоит вам влезать в эту историю. Зачем еще нам вас предупреждать? Все должно разрешиться само по себе, если вообще разрешится… Итак, вы хотите увидеть мужа?
— Живым?
— Именно живым. Несколько дней назад вы видели его мертвым, теперь увидите живым.
Алла расхохоталась.
— Согласна. На ваших условиях.
Сердце ее было полно безумных предчувствий, но в то же время она не очень верила. «Определенно, вся эта нездешняя сволочь хочет свести меня с ума, — подумала она где-то в глубине. — И во всем виноват Нил Палыч».
— Тогда пойдемте со мной, — услышала она, как из сновидения, голос гостя.
— Как, сейчас?
— Сейчас. Не вчера же.
У Аллы вдруг стало легче на душе. «Не убийца все-таки», — обрадовалась она, выходя с гостем на лестничную клетку.
— Это недалеко, — сказал гость.
Они шли рядом, молча. Алле казалось диким и иллюзорным, что вокруг снуют люди и продолжается так называемая жизнь.
Алла вдруг спросила опять:
— Вы можете все-таки ответить, что с ним произошло в целом?
Гость сухо ответил:
— Мы — вы ведь обращаетесь именно к нам — этого не знаем. Мы совершаем чудо в той сфере, которую познали. Но мы не Боги, чтобы познать все. Тем более его случай, совершенно запредельный.
И опять они пошли молча. Обычные улицы. Вышли на бульвар.
— А что за люди несколько иного плана, как вы изволили выразиться, но причастные к вашей организации? — с легкой усмешкой спросила Алла. — Спецслужбы? Небожители? Замаскированные оккультисты?
Гость ничего не ответил и упорно молчал. Как будто ночь опустилась на них — ночь не страха, а тревоги.
Наконец гость, словно ведомый древними жрецами, сам повел Аллу на второй этаж ресторанчика — полузаброшенного, до полоумия неуютного.
— Передохнем здесь, — сказал гость, усаживаясь с Аллой у окна. Что-то заказал.
Алла с неохотой решила подчиниться высшей силе. «Ведь есть Промысел Божий», — подумала она.
Подали салат. Гость поглядывал на часы. И вдруг отрывисто сказал:
— Посмотрите в окно. Направо. Около дерева. Алла взглянула — и всю ее сожгла мысль: «Это конец». Она увидела Стасика, живого Стасика. Да, это был он. Никаких сомнений. Стоял около дерева и чего-то ожидал.
Алла оцепенела, словно в нее вошел камень. Потом хотела крикнуть, но вдруг в уме возникло мертвое, потухшее лицо Станислава — каким оно было там, среди ушедших. Мертвое лицо сдвинулось, стало как маска, наброшенная на ее собственное сознание. И сквозь эту маску она видела теперь живое лицо Станислава: он улыбался, но в никуда. Краем зрения она зафиксировала, что гость быстро сфотографировал ее мужа.
Еще мгновение — и Станислав исчез в подъехавшей машине. Это уже было обыденно, как сама жизнь.
Алла перевела глаза на гостя и молчала.
— Это он, — прошептала она наконец.
Гость протянул ей фотографию, вышедшую из весьма современного, по высшему классу, фотоаппарата. На фотографии был четко виден Стасик, словно он ожил.
— Возьмите на память, — сказал гость. — И больше ни о чем не спрашивайте. Ведь, кажется, все ясно?
Алла встала, покачиваясь.
— Дойдете домой?
— Да.
— Ну и ладушки. А я останусь оплатить заказ. И никаких телефонов, никаких ненужных контактов. Идите.
Алла, ничего не ответив, повернулась и ушла.
Но к дому подходила вся в слезах. Внезапно, поднимаясь по лестнице, она вспомнила слова Лены о внутренней клети, о несокрушимом высшем Я внутри. Затем последовала мгновенная медитация, вхождение туда на мгновение. Но этого было достаточно, чтоб сердце перестало неровно биться. Подходя к своей двери, она опять была вне высшего состояния, но его молниеносное присутствие сказалось. Она устояла.
Открыла дверь, вошла. И снова бездна стала втягивать в себя. Но память о высшем удерживала — удерживала на краю бездны.
Все-таки Алла позвонила Ксюше: приезжай срочно. Отошла от телефона. И внезапно обнаружила себя перед тем самым зеркалом, где возникли видения. Она не вздрогнула, но вместо этого стала танцевать — перед зеркалом, в котором когда-то, совсем недавно, виделись отражения скрытых от мира чудовищ. Аллин танец был полубезумным — но только он и отражался в зеркале. Алла танцевала и посматривала в зеркало: «Где же мой Стасик? Где он? Почему, любимый, ты не танцуешь со мной? Ответь, появись! Появись, ты ведь и мертвый и живой одновременно!»
Но никто, кроме нее самой, не отражался в зеркале.
«Ты хочешь опять сказать мне „До свиданья, друг мой, до свиданья“? Но после этого следует смерть. А ты как-то перешагнул через это? Или мне все это снится, какой поучительный сон тем не менее… Ты меня предупреждаешь, что счастья в любви нет?»
Когда Ксюша, приехав на подвернувшейся машине, вошла (у нее был ключ от квартиры), она остолбенела, увидев танцующую саму с собой Аллу. Она подумала на мгновенье, что сестра сошла с ума, а значит, скоро и ее черед.
Но Алле было не до сумасшествия. Точно, ясно и даже холодно она рассказала Ксюше все. В том числе и о том, что это только эпизод в неописуемом ином кошмаре, который ее гость так и не раскрыл.
Ксюша не отрывала глаз от Аллы. И когда она кончила, их охватил пришедший из глубины и тьмы абсолютный ужас.
Степанушка лежал под деревом. Ветви этого дерева казались ему сошедшими с ума. Впрочем, он не представлял, какой ум может быть у деревьев и как с него можно сойти.
Он стал раздумывать об этом. Ему вдруг почудилось, что ума там нет, но душа, по-своему беспокойная, есть.
Думал он и о том, что хотя у него самого ум есть, но он ему только мешает.
Смутно поразмышлял он и о том, что смерти уже не существует.
И тогда в душе его возникла любовь к муравьям. Они ползли по его телу, но он не чувствовал их телесно.
«Хорошо бы увидеть себя, какой я есть», — лениво решил Степанушка, хотя в общем его устраивало в себе все — и сны, и видения, но особенно собственное сознание, которое он чувствовал почти физически, как свое тело.
«Не надо думать о том, кто я, надо просто им быть», — рассуждал он, нелепо разглядывая облачка в небе.
И благодушно пошел вперед к автобусной остановке. Ведь предстояло свидание с Данилой Юрьевичем (теперь он знал его по отчеству).
В автобусе ему пришло в голову заглянуть в глазки пассажиров, родных, в сущности. Но все упорно отшатывались от его взгляда, хотя в нем было одно благоразумие. Только одна зубастая девочка лет тринадцати показала ему язык, сказав, что он все равно ничего не узнает. Не такая, мол, она, чтобы ее знать.
Но Степан и не хотел никого знать, он просто хотел их всех полюбить, но особой, тяжкой любовью. Увидев, что они не могут любить тяжко, Степан хохотнул, и ему стало жалко всех.
«Как бы этот автобус не провалился куда-нибудь, — прошептал он в себе.
— Все тут сладкие какие-то, особенно жены, хочу, чтобы все они жили».
Автобус и правда кривило.
На верной остановке Степан сошел. Огляделся. Да, вон он, Данила, машет ему рукой.
Степан с радостью бросился к нему.
Данила на этот раз выглядел далеко не мрачным, но еще более загадочным, чем когда сидели у Парфена.
— Хочешь курицу? — спросил Данила.
— Какую?
— Да вон у ларька дают. Недорого. Там и стулья есть. Подумаем.
— Это хорошо. Когда я ем, я люблю думать — для контрасту, для противоречия…
— Ха-ха! — засмеялся Данила и похлопал Степана по плечу.
Когда наконец сели, Степан всмотрелся в Данилу. И увидел сквозь черные черты необыкновенный свет. Не разума свет, а другой, совсем забытый людьми.
— Ох, — сказал Степан, — а книжка-то у тебя какая, про что?
Данила книжку какую-то положил на столик.
— Совсем древняя, Степан, манускрипт это. Прочесть его мало кто может.
— Ну-ну.
Степан оглядел пространство. Оно показалось ему нечуждым. Не было в нем суеты. Около ларька всего три человека, погруженные в себя. Внутри ларька никого не было видно.
— И не надо, чтобы их видели, — проговорил Степан вслух.
Данила согласился.
— Тот, кто увидел мать свою, — тот уже земной. Тот же, кто не видит мать свою, — тот от другого мира, — прошептал Данила, глядя вдаль.
— Ты и душу знаешь, и книги, — ответил Степан. — А как твой Парфен-то поживает?
— Совсем, до конца почти, опознал нелепость мира сего — и притих. Совсем, представь, Степанушка, затих, как мышка. Может, испугался немного. Но это у него пройдет. С ним бывало такое.
Степан вздохнул.
— А етих, ясновидящих, сейчас развелось, отбою нет, — возразил он самому себе. — Были отмеченные даром — ладно, а то многие — с полуталантом, с половинкой…
— Это несерьезно. Что они видят? То, что все равно погибнет…
Степан кивнул головой и спросил, поевши:
— Но ты поведешь меня к кому-нибудь сегодня?
— Отчего не повести? С трудом, но я договорился с одним, — ответил Данила Юрьевич.
И, поразмышляв — каждый по-своему — немного о Первоначале, они тронулись: в метро, в подземку, сияющую роскошью сложных времен, вселяющую бодрость. В глаза пассажирам не вглядывались, но одобряли всех.
Оказались далеко в стороне от центра и пошли пустырями. Пустырь на пустыре.
— Долго ли идти, ноги сломаешь, — ворчал Степан.
— Вон лесок, а вон домик девятиэтажный. Мы почти там.
Постучали в неказистую дверь на третьем этаже.
Из квартиры тотчас выбежал молодой человек. Лохматый, с пронзительно-тревожным взглядом, обращенным внутрь себя.
— Его зовут Митя, — пояснил Данила Степану. Степан согласился.
— Заходите, заходите, только ненадолго, — скороговоркой отметился Митя.
Зашли.
Однокомнатная квартира была почти пустая, но не от бедности, а из принципа.
— Я пустоту люблю, — пояснил Митя, усаживаясь за единственный стол.
— Как и обещал, я принес вам, Митя, копию статьи этой.
И Данила вынул из внутреннего кармана пиджака бумаги.
— Благодарен, благодарен. Очень благодарен. Хотя я статей не читаю. Но эту прочту.
Глаза Мити опять уставились внутрь себя. Потом он заметил:
— Мне бежать скоро надо.
Степан удивился. Бегал же этот молодой человек от самого себя. Очень себя боялся — поэтому. Поглядит сам в себя, увидит что-то в душе — ахнет и побежит. Так и бегает вдоль и поперек. От себя хочет скрыться.
Данила только открыл рот, чтоб объяснить Степану, как Митя тут же его перебил и истерической скороговоркой начал:
— Да я сам все скажу. Мы тут люди свои. Раз вы, Степан, с Данилой Юрьевичем. От себя бегу. Ужасаюсь, знаете, и бегу.
— Да вы вовсе не жуткий, — робко возразил Степан. — Красивый даже.
— Не говорите. Но я сам не пойму, отчего я ужасен. Не пойму, но бегу.
— Вы смерть свою не любите, значит? — осведомился Степан.
— Да нет, при чем здесь смерть. Говорю: себя боюсь. Гляну в себя — увижу огромное, непонятное и еще что-то, даже слов нет выразить. Увижу — и тикать.
— Так от себя же не убежишь, — изумился Степан с добродушием.
— Убежишь, если захочешь. Я не просто ведь бегаю. Могу и присесть.
— И что?
— Глазки закрою — чтобы вовне и вовнутрь не смотреть. Закрою с пониманием, не просто так. И тишина наступает. Себя не вижу. Ничего не боюсь.
— Исступленный вы человек, Митя, — заметил Данила. — Слишком уж в себя не заглядывайте. Может, видите вы там другого, а не себя.
— Хватит, хватит! — чуть не завизжал в ответ Митя. — За статью спасибо. Но не надо в меня тыкать. Я не медведь какой-нибудь в зоопарке.
— Никто в этом не сомневается, — ответил Степан, покачав головой.
— Я знаю только одно, — раскрывал душу Митя, — если я выдержу, не сбегу, а загляну надолго внутрь — меня не будет. Будет тот, кого я не знаю и понять не могу. Мне страшно.
— Это-то понятно, — сочувственно проскулил Степан. — Но почему бежать-то ногами надо, физически?
— Мне помогает. Во время бега я сам не свой делаюсь. В том смысле — что не тянет глядеть в себя, даже после бега, на время, конечно. Потом опять тянет. Порой даже думается стать другим, не похожим ни на что. Ну, я побежал. Вы сидите тут, если хотите. В холодильнике что-то есть поесть. Вот ключ, я прячу под коврик. Все равно все пусто в основном.
— Нет уж, мы тоже убежим. Только в другую сторону.
— Ваш выбор.
— А у вас другие-то методы есть, чтоб не тянуло в себя?..
— Есть, есть. Но не ваше это дело, наоборот. Ну, я побежал.
…Данила и Степан распивали пиво у заброшенной станции метро.
— Хорош, — сказал Степан, отпив.
— Но в жизни может быть опасен. В будущем. Он еще на пути к тому, чтоб его сознание кардинально изменилось в сторону от человеческого. Но это не скоро, думаю. Пока он в дороге.
— Тебе лучше знать, Данила Юрьевич. Но какой же он будет, если глянет в себя навсегда? В себя невидимого до сих пор?
— Этого никто не знает, — сухо ответил Данила. — Бегом — это он шутит почти, я так думаю. На самом деле он знает, как закрыть дорогу в свою бездну, если она уже показалась. Но считаю, все-таки глянет. Глянет, куда он денется.
Степан поглядел вдаль. И увидел, как Митя бежит — бежит в лес. «Далеко пойдет парень», — мелькнула у Степана мысль, и он широко улыбнулся в глаза Даниле, как бы призывая его впасть в сокровенную жизнь.
Внезапно Степан почувствовал свое бездонно-чистое сознание физически, как свое тело. Это с ним бывало иногда. Тогда свое тело, наоборот, он ощущал как мечту, как дымок какой-нибудь. В этом состоянии он и застыл. Данила улыбнулся, все понимающий, и решил помолчать, пока Степан не вернется в ад. Блаженство длилось недолго, и Степан вернулся.
Данила вдруг попросил Степана рассказать о своих метафизических друзьях. «Из интеллигенции, так сказать», — подчеркнул зачем-то.
Степан охотно и с прибаутками поведал. «Друзья они мне, в думах моих они всегда есть», — пояснил он Даниле.
— Хорошо, познакомь меня с ними, — предложил Данила.
Степан согласно откликнулся.
— Поглядел ты немного, Степан, на людей измененных, выходящих за пределы здравого смысла очень и очень далеко, теперь ты покажи своих. Они, я понял, другие, чем мои, и, может быть, мы будем нужны друг дружке.
— Там Стасик исчез, — произнес Степан сурово.
— Это тоже обсудить надо… У меня есть наметки, — отвечал Данила.
Вдали показался Митя. Он бежал обратно.
Лене и Сергею все же удалось вывести Аллу и Ксюшу из состояния ужаса. Это были тончайшие усилия и в сфере метафизики, и в сфере чувств. Они встречались не раз.
После этого немного затихшая, но внутри напряженно чего-то ожидающая Алла принимала в очередной раз у себя Лену и Сергея. Пришла также и Ксюша со своим Толей.
— Хотелось бы услышать от тебя, Лена, окончательно: ты в принципе допускаешь возможность изменения прошлого? — спросила Алла.
— В принципе — несомненно, да. Может быть, даже для человека. Но практически, чтобы такое могли совершать люди, — слишком маловероятно. В каком-нибудь локальном случае — допускаю. Но в иных масштабах — нет, иначе произойдет тотальное разрушение и изменение уже не этой цивилизации, а всего мира. Кто-то позаботится и не допустит такого. Ведь рановато еще.
— Когда мир агонизирует, и это возможно, — вставил Сергей.
Толя же возмущался и по-прежнему отстаивал обыденность. «В обыденности-то лучше! — приговаривал он. — Не готовы мы еще пока». И выдвигал свои нудные объяснения: да, в морге лежал похожий, а над самим Стасом какая-то организация творит эксперименты.
— Какие — мы не знаем, и что хотят — тоже. В милицию заявлять не надо — убьют, если нужно — и саму милицию заодно. Но Стас жив, и есть надежда…
— Говорун ты, говорун, — остановил его Сергей. — А вот как же видения в зеркалах, Нил Палыч и всякие другие феномены?
Раздался тихий-тихий телефонный звонок.
— Это Нил Палыч, его душок, — предупредил Сергей. — Пора ему объявиться.
Ксюша подошла, но оказался Андрей.
— Как Алла?.. Как ты?.. И то хорошо… А Толя все свою линию гнет?.. Бедненький, хочет успокоиться. А для меня, Ксения, мир совсем стал непонятен, и потому меня тянет не в бездну, а морду бить прохожим.
— Смотри, на тот свет не попади или в милицию, — обеспокоилась Ксюша.
И наконец Алла объявила:
— Кстати говоря, звонил Степанушка. Более того, он хочет прийти ко мне послезавтра к вечеру, часов в пять, чтобы видеть, как он сказал, «всех». А потом пояснил, что думает о Ксюше с Толей и Лене с Сергеем и обо мне.
— Ему-то мы всегда рады, бесценный народный метафизик! — воскликнул Сергей.
— Но придет не один. Появился у него новый друг. Сказал, что «необыкновенный». Звать Данилой Юрьевичем.
— Что ж за птица такая? — удивился Толя. — Как кот на голову…
— Раз он сказал «необыкновенный», значит, не кот, а свой человек, — решительно заявила Лена, отхлебнув винца. — У Степана поразительное чутье на метафизиков. Он их за километры чует, где бы они ни были: в пивной, в науке, на стройке… И не горазд он тем не менее на похвалу. А раз сам удивился от этого человека, то и милости просим Данилу Юрьевича к столу.
— Нил Палыча все-таки не хватает, — покачал головой Толя, который в душе так же ненавидел «обыденность», как и все остальные. Недаром он так любил известный стишок: «Милые, обычного не надо». — «Да, обычного лучше не надо, — вздыхал Толя, — но во всем нужна мера».
В целом грядущее появление незнакомца все приветствовали.
— У Степана глаз верный. Он от нутра не ошибается, — умилилась Ксюша, тоже отпив винца.
Данила и Степан пробирались к Алле. Шли изворотливо. Степан вглядывался в углы, как будто там гнездились во тьме небожители.
— Какой ты странный, Данила, — шептал по дороге Степан. — Я странен, но ты более. При первой встрече был один, сейчас вроде другой. Хотя и тот и другой в тебе. Широк ты, Данила, ох широк…
Москва гудела своей многогранной, невероятной жизнью. И Степан слышал этот гул. Оно было одно к одному: Данила и Москва.
Улочки и пустыри становились все пустынней и загадочней.
— Где ж тут дома? Номеров нет, — вздыхал Степан.
Они шли укороченной дорогой, с тыла, минуя шумные проспекты.
Когда подходили, Степан, глядя на Данилу, вдруг воскликнул: «Мама!» — вначале сам не зная почему. Данила не осерчал и где-то даже согласился.
— А мать-то у тебя жива? — спросил он для виду.
— Жива еще, — кряхтя, вспоминал Степан. — В Орле окопалась, в домишке с дочкой, моей сестрой, и пьяным мужем сестриным…
— Ну вот и объяснил. Где мы?
— Вот оно, парадное, — обрадовался Степан. — Идем.
И еще раз осторожно взглянул на Данилу. «Там» уже все были в сборе: Лена, Сергей, Алла и Ксюша, Толя с гитарой.
Как только вошли, Данила упал. Лена испугалась:
— Что с ним?!
— Не знаю. Не пьян он, точно, — пробормотал Степан.
Хозяева совсем растерялись от такого гостя. Но Сергей с Толей уложили Данилу на диван в гостиной.
«Хорошо, что Юрка у бабушки», — подумал Сергей о сыне.
Метафизические девочки тем не менее сразу стали хлопотать насчет лекарств. Данила лежал молча, лицо бледное, глаза закрыты.
— Ничего, сам и откроет, — уверенно высказался Степан. — Видно же, что он жив, но хочет около смерти немного побыть.
Ксюша подумала и согласилась.
Вдруг из уст гостя почти шепотом, среди общего молчания, вырвались слова… Необычные, но близкие по звучанию.
— Да это на санскрите! — воскликнул Сергей (он немного знал этот язык). — Только текст непонятный, чувствую, не индусский даже.
Потом прошептались русские слова. Но тихо-тихо. Вроде того, что Бог не знает Свою последнюю тайну и ищет ее найти.
Однако такой смысл виделся предположительно, слова были обрывочны и не ясны.
Потом все кончилось. Все молчали, не зная, что и думать. Данила оставался не здесь.
— Ну и пусть будет пока не здесь. Может быть, он еще чего-нибудь скажет, — уважительно по отношению к Даниле вымолвила Алла.
— Правильно. Пульс у него нормальный. Пусть себе лежит. А мы стол накроем около него и сядем рядышком, — обрадовалась Ксюша.
Так и решили: не будить пока. Расставили столик с печеньем, бутербродами, конфетами, винцом и самоваром. И тихонько, с уважением к лежащему, расселись, поглядывая на него…
Когда же разлили чай, Данила вздохнул и открыл один глаз. Глаз был дикий и не вязался с текстом, который он произносил лежа.
Другой глаз упорно не открывался.
— Надо познакомиться, наконец, — сказала Ксюша. — Пусть он и с одним глазом. Ничего. Кое-что видать.
Но ответом была благоговейная тишина. Даже Толя отложил гитару.
«Хоть бы сказал тогда чего», — подумала Ксюша.
И вдруг открылся второй глаз, уже не такой дикий. Данила нехотя, помято приподнялся на диване.
— Прошу прощения. Со мной бывает иногда. Забылся.
— Вы, однако, на санскрите говорили, в забытьи-то, — заметила Лена.
— Во время такого не только на санскрите, а еще на каком-нибудь не существующем никогда языке заговоришь, — потверже уже определил себя Данила и добавил: — Водочки-то налейте. Заодно и познакомимся.
В шкафу тут же нашлась и водка. Вид у Данилы был отнюдь не сонный, даже в высшем смысле сна, но замешанный на сочетании всего мыслимого и немыслимого.
Взглянув на него, проснувшегося, все почти разом запричитали:
— Свой, свой… свой!!
Ксюша подскочила к Степану и поцеловала его— «молодец, Степанушка, своего привел!»
Данила мрачно оглядел присутствующих и мрачно сказал:
— Да и вы свои.
Дружба немного истерично, но состоялась. Сразу нашли общий язык, и беседа потекла, как будто давно знали друг друга. Но, с другой стороны, от Данилы веяло чем-то новым, непонятным и ошеломляющим. Один глаз Данилы иногда то закрывался, то опять открывался — непроизвольно, но как надо. Поражала в
Издатель П. Подкосов
Руководитель проекта А. Шувалова
Художник А. Бондаренко
Арт-директор Ю. Буга
Корректоры О. Петрова, С. Чупахина
Компьютерная верстка М. Поташкин
В оформлении обложки использован фрагмент работы художника В. Пятницкого «Символ чистоты», 1973 г.
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Мамлеев Ю., 2003
Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2021
Часть
первая
Глава 1
Сначала Алле снилась тьма. Потом она услышала во сне свой голос, точнее крик: что будет?! какими станут люди?!
Она проснулась и ощутила около себя странную пустоту. Мужа в кровати не было. «А кажется, он как будто говорил, что выйдет рано утром за молоком», – подумала она.
Комната казалась опустевшей без её Стасика. Но она сладко потянулась. Заглянула в окно, в спокойное до ужаса небо. «Туда идти далеко, там нас нет и не будет», – мелькнуло в её уме. И блаженство собственного тела захватило её. Глаза светились, и было ей двадцать девять лет от роду. Утробное счастье растекалось по всем клеточкам её тела, по самым уголкам, нежным и мягким. Ей захотелось вдруг завыть от радости самобытия. И она, не стесняясь, завыла. Но в этом вое были оттенки ужаса. Ужас от того, что блаженство тела – временно и смерть где-то здесь, как всегда. И её торжествующий крик обрывался порой в бездну и в страх. И тайная угроза смерти превращала блаженство в огненное существование тела, в безумие. Всё рушилось, и всё было на месте.
Вспомнив о разуме, она внезапно затихла. Вой перешёл в мёртвую тишину. Алла чувствовала, что её дух помещён в оболочку, называемую плотью, но там тепло и уютно, и в этой оболочке – её защита от незримых демонов, блуждающих в невидимом. Алла погладила свою ножку. В конце концов, она счастлива, оттого что жива. Чего ещё надо? Нет, надо много, много. Чего? Жизни – огромной, всё заполняющей, полубессмертной. «Пока в небо не надо», – думала она.
Разум заставил её встать. «Утро, чёрт его побери! – подумалось ей. – Где же Стасик, куда он пропал? Наверное, ищет вкусненькое».
Накинув халат, Алла подошла к зеркалу – огромному, верному, висящему в гостиной. Квартира была не без антиквариата, в шестнадцатиэтажном доме в переулке за Зубовским бульваром около Садового кольца.
Зеркало светилось, настолько оно являлось чистым и вбирающим в себя.
Алла долго, долго всматривалась. И внезапно вздрогнула. В сиянии своих глаз она увидела мёртвую точку. Две мёртвые точки в каждом. Она стала пристально вглядываться в них. Алла часто смотрела на себя в зеркало, но никогда безумие не овладевало ею, даже когда она глядела внутрь себя подолгу, медленно и неподвижно, грезя о бессмертии. Но сейчас что-то ёкнуло в родимом сердце, слышать биение которого она тоже любила. Нет, не сумасшествие, а гораздо хуже, словно оборвалось привычное бытие. Хотя подумаешь: всего лишь две мёртвые точки. Но она не могла оторваться от своих глаз. Вдруг точки исчезли. И тут же она взвизгнула от ужаса: её волосы стали казаться ей золотистыми, шевелящимися змеями. Мгновенно видение (или прозрение, как угодно) исчезло, но в глазах опять возникли две мёртво-чёрные точки. И тогда в зеркале, где-то в углу, появилось отражение Станислава, её мужа. Она обернулась: Стасик! – и задрожала всем своим блаженным телом. Никакого Стасика в комнате не было. Не было даже половины Стасика. «Бред!» Она опять взглянула в зеркало, и опять в нём явственно плыло отражение мужа. «Я погибла», – мелькнуло в уме. Оглянулась и заметалась по квартире: где Стасик, где прячется, где? В конце концов, ему около сорока – это не возраст для игры в прятки.
Но Стасика нигде не оказалось. Наконец она наткнулась взглядом на лист бумаги на письменном столе. Там было крупно написано: «Меня не ищи. Живи себе спокойно. И не заглядывайся в зеркало. Был твой Стас».
Алла ошарашилась. Подумала: её окружение слегка странное. Одних необычных книг сколько в шкафах, но такого она не ожидала! Не только её друзья, но почти все люди чуть-чуть странноватые, но Стасик…
Растерянно она снова взглянула в зеркало и отпрянула, закричав, словно истерика вошла во всё её тело: в зеркале она увидела лохматое, небритое лицо Стасика, мужа. Он улыбался гнилостным, несвойственным ему образом. Впрочем, глаза уже были почти не его.
Алла бросилась к телефону, и одновременно ей показалось, что прекрасные волосы её, словно превратившиеся в змей, зашевелились на голове, точно желая увести её в ад. «И это мои волосы!» – завопила она в уме. Дрожащими изнеженными пальчиками набрала номер сестры.
– Ксюша, приходи ко мне! срочно! срочно! Жду тебя у подъезда! – ломано выговорила Алла.
И потусторонней пулей вылетела из квартиры, накинув на себя что попало, благо стояло лето.
Ксюша, Ксения, родная сестра, жила рядом, в десяти минутах бегом, и, перепуганная, пухленькая, она скоро явилась.
Алла бросилась ей на шею, надеясь на родство.
– Ксюшка, спаси, я сошла с ума, или, наоборот, мир спятил! – только и произнесла она.
– Чаю надо выпить, чаю, хорошего, крепкого, и всё пройдёт! – пробормотала, полуобомлев, Ксюшенька. Потом опомнилась:
– Скажи, что? что случилось? Кто? Что?
– Стасик ушёл!
– Как? Ни с того ни с сего? Он спятил?
– Хуже того! В зеркале он остался. Если не боишься, пойдём в квартиру.
Ксюшенька взглянула ей честно в глаза:
– Ты же знаешь, я многого боюсь! – воскликнула она, похолодев.
– Но всё-таки зайдём. Вдвоём не страшно. И тут же позвоним кому-нибудь из наших…
– Звонить надо Нил Палычу Кроткову. Без него в замогильщине не обойдёшься, – брякнула Ксюша, заходя в переднюю.
И тут же раздался телефонный звонок. Странно-скрипучий, неживой, но полный знания голос прокаркал, что морг пока пустует.
Алла бросила трубку и, забыв о смерти, ринулась в глубь квартиры. Ксюша, побродив по коридору, спохватилась и позвонила Нил Палычу Кроткову.
Алла, побледнев, вышла из гостиной и произнесла:
– Вещички-то уже не так стоят… Слоник на столе не туда повернулся, я точно помню – он в дверь смотрел, а теперь в окно. Часы, часы сдвинуты! – Её голос дрожал. – Оно не так, как было до того.
– Что оно?! Время, время-то сколько? – запричитала Ксюша.
– Какое время? Времени нет! – вскрикнула Алла. – Всё приостановлено!
– Да не всё, что ты бредишь? Давай-ка я взгляну в зеркало.
Ксюша подошла, чтобы посмотреть на себя, таинственно любимую, и тоненько взвыла, отбежав. Она увидела себя – да, да, это была она, Ксюша внутренне почувствовала это, – и на неё глядел толстый мальчик на игрушечном коне, с сумасшедше-изнеженным лицом.
– Смерть моя! – утробно отшатнулась Ксюша на диван.
Алла подскочила, стали разбираться – что, как, почему… и расплакались.
– Разум покидает мир, Ксения, – медленно проговорила Алла и поцеловала сестру в щёчку.
– Кошку, кошку сюда! – пробормотала в ответ Ксения. – Кошки всё поймут.
В это время в дверь осторожно постучали – Нил Палыч Кротков никогда не звонил в квартиру, а всегда стучал.
– На мой стук и мёртвые откликаются, – шамкая, говорил этот прозорливый, по слухам, старичок.
И он вошёл: болотный какой-то, потёртый, в шляпе, с седой копной волос и голубыми остановившимися глазками, какие были у него, наверное, ещё до рождения на свет.
– Нилушка, спаси! – бросилась к нему Ксюша.
И сёстры наперебой, Ксюша – подвизгивая и подвывая, Алла – вдруг холодно и интеллектуально, стали раскрывать происшедшее старичку.
Нил Палыч помолчал, только чмокнул и опустошённо поглядел на сестёр, как будто их не было. И осторожно стал осматривать квартиру; сёстры же смирно сидели на диване, как будто их прихлопнули неземным умом.
– Ох, горе, горе! – только приговаривала Ксюша машинально.
Откуда-то из углов доносился голос Нил Палыча:
– Всё понятно… Всё на месте… Ещё Парацельс говорил…
Но особенно Нил Палыч упирал на то, что ему всё понятно.
Подошёл к зеркалу, заглянул, крякнул, но не упал, устоял всё-таки на ногах. Пробормотал только по-чёрному:
– Ничего, ничего… Это всё я предвидел… Я так и думал… Альберт Великий в этих случаях…
И вышел, шаркая ножками, куда-то в сторону.
Сёстры, встряхнувшись, словно от высшей пыли, поползли за ним, но тут Алла весело-безумно вскрикнула:
– Тень, тень его! Тень Стасика моего!
И Ксюша увидела на стене за спиной Нил Палыча огромную тень зятя своего, мужа сестры.
Но самого Станислава Семёновича, увы, нигде не было, да и тень кралась непомерно огромная, словно отделившаяся от своего создателя и источника. И, сама по себе, она ползла по стене за Нил Палычем, точно готовясь обнять его – широко и навсегда.
На крик Нил Палыч обернулся, и дорождённые, голубые глаза, будто выскочившие из самих себя, говорили, что дело плохо.
– Где Стасик-то, где сам Стасик? – заметалась Алла, бегая из комнаты в комнату и заглядывая даже под кровать.
Ксюша же опустилась перед тенью на колени, словно каясь ей.
– Прости нас, Стася, прости, – вырвалось из её уст.
И тут Нил Палыч подпрыгнул. В жизни он никогда не прыгал, а тут подпрыгнул.
– Вот этого я не ожидал! Всё теперь непонятно! Какой же я дурак! – заголосил он резвым, не стариковским, а даже полубабьим голосом. – Всё сместилось!.. Боже мой! Боже мой! Как же я не понял непонятное! Боже мой!..
И он истерично заторопился к выходу.
– Какие тут тайные науки! Ни при чём тайна!.. Всё ушло, всё перевернулось!! Это же ясно было видно в зеркале!.. Ну и ну!
И, схватив себя за ухо, Нил Палыч выскочил из квартиры.
Сёстры обалдели. Вдруг наступила тишина. И они тоже замолкли.
Внезапно сёстры почувствовали, что тишина благосклонна. Они осторожно стали ходить по квартире; всё затихло, как после катастрофы. Заглянули в зеркало: там на удивление всё нормально, словно мир опять получил разрешение временно быть.
Сёстры облегчённо разрыдались.
– Я поняла, с каждым новым рождением я буду всё изнеженней и изнеженней, – сказала наконец Ксения. – Пока не растекусь по вселенной от нежности.
– Что ты говоришь, золотко, – сказала Алла, она была чуть постарше сестры и жалела её часто ни с того ни с сего. – От всё большей и большей изнеженности ты будешь, наоборот, сосредоточиваться, станешь бесконечным и нежным центром… И меня втянешь в своё нутро, – улыбнулась Алла своим мыслям.
– Так что же нам делать? – пискнула Ксения.
– Ничего. Продолжать жить. Разум уходит из мира. Ну и бог с ним!
Алла встала.
Ужас необъяснимого ушёл. Но где Стасик?! Что с ним?! Что?! Одна рана за другой…
Глава 2
Степан Милый (такова уж была его фамилия) лежал на траве. Вокруг на расстоянии тысячи километров суетились люди, летали взад и вперёд самолёты, не своим голосом кричали убитые, а он всё лежал и лежал, глядя на верхушки деревьев. Давно в небо не смотрел.
Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков. Таково было его видение. Ни жить, ни умирать не хотелось. Хотелось другого, невиданного. Впрочем, желание это было настолько смиренным, что даже не походило на желание.
И тогда Степанушка запел. И петь как раз он любил в далёкое небо, как будто там были – по ту сторону синевы и пауков – невидимые, но почтительные слушатели.
«Не надо так много мраку», – всегда думалось ему, когда он пел.
Пел он не песни, а несуразно дикое завывание, которое он поэтизировал.
Наконец привстал.
«Как разрослась Москва, однако», – мелькнула мысль.
Мысли Степанушка не любил. Да и Москва порой казалась ему до сих пор огромной, но загадочной деревней всего мира.
И всё-таки посмотрел на людей.
«Ну куда так торопятся, куда бегут? От смерти, что ли, прячутся, – зевнув, подумал он. – От смерти лучше всего спрятаться сиднем».
И угрюмо-весело пошёл вперёд во двор, приютившийся между полунебоскрёбами.
Под кустами, за деревянным столом, точно укрывшись от небосклона, пили пиво ребята лет двадцати.
Степан подошёл. Был он совершенно неопределённого возраста, кто дал бы ему сорок, кто тридцать, а кто и пятьдесят.
Ребята, увидев его, замерли, как во сне, сами не зная почему. Один из них квакнул. А Степан всего лишь подошёл и поцеловал одного из них, большого, в нос, выпил его пиво и пошёл себе дальше рассматривать пауков в небесах.
Но теперь он уже не пел.
Ребята переглянулись.
А Степан Милый быстренько себе юркнул в подземную пасть метро.
– Говорят, пол-Москвы под землёй прячется от грехов и бед, – зевнув, слегка толкнул толстую бабу. – Под землёй хорошо! Я люблю метро, – гаркнул он в ухо проходящей даме.
…В вагоне было удобно, душевно тепло от множества народу. Реяло всё-таки и что-то нездешнее. Милому тут же уступили место. Он сел и решил просто покататься взад и вперёд, благо линия метро была длинная – километров сорок-пятьдесят поди. Он много лет так и катался бы туда и обратно, если бы разрешили. Больше всего Милый не любил что-то совершать.
А вот на лица до боли родных людей вокруг, в вагонах, – это хлебом не корми, только дай ему их созерцать. Степан вспомнил тут же свою небывалую девочку-вещунью, лет тринадцати, с которой он обожал гулять по дворам или ездить в метро.
«Маленькая, а по глазам всё узнавала про каждого. Открывались ей глаза. И порой такое расскажет мне про них! Я после этого дня три отдыхал, никого не видя, – тихо вспоминал Степан в метро. – Такая уж дочка у меня была, суть вскрывала, как будто голову с человека срезала…»
Сам же Степан тоже кое-что понимал в людях. Но когда он сосредоточивался в метро на них, то лицо вдруг исчезало, и суть тоже, а вместо этого виделась ему глубокая тёмная яма, наполненная, однако, смыслом, далёким от человеков.
Так получилось и сейчас. Пространство, яма, бездна всё углублялась и углублялась, втягивая в себя глаза и лицо созерцаемого, не оставляя ничего желанного для поцелуя.
Но Степан мог возвратить. И когда опять для его квазибессмысленного взора выплывали какие-нибудь черты лица, то порой он не отказывал себе в желании поманить пальцем это лицо.
Так вышло и сейчас – с одинокой девушкой, бедной и похожей на живую ромашку. Только щёчки красненькие. И Степан поманил, и лицо девушки явственно выплыло из бездны. «Живая», – с умилением подумал Милый. Девушка улыбнулась ему и опять пропала.
«Слишком далёк я сегодня, потому всё и пропадает, – размышлял Степан. – Эх, горемычные все, горемычные. Но до чего же хороши, когда пусть из могилы, но живые! Живым быть неплохо, но для меня немного скучновато. С мёртвыми веселей мне, но тоже не то… Не туда я попал, наверное…»
На мгновение Степану показалось, что весь мир умер, но мгновенно воскрес как ни в чём не бывало. И таким образом мигал ещё некоторое время – сколько, трудно было ему сказать. Степан не считал время за реальность и не носил часы. А мир всё мигал и мигал: то умер, то воскрес.
– Хорошо мне в этом чёртовом теле человечьем, – облизнулся Степан. – Мигай себе, мигай, – обратился он к миру. – Домигаешься…
Девушка-ромашка вдруг дёрнула его за пиджак. Глаза её были чисты перед Богом.
– Дяденька, который час? – спросила она.
И тогда Милый захохотал. Еле сдерживаясь, трясясь всем телом, наклонился к большому уху этой маленькой девочки.
– Ты следишь за временем, дочка? – давясь, спросил он. – Живи так, как будто ты на том свете, тогда и времени никакого не надо будет…
Девушка опять улыбнулась и ответила, что всё поняла.
– Ишь какая ты прыткая. – Степану захотелось даже обнять девушку. – Всё даже Бог не знает. А тебе сколько лет?
– Шестнадцать.
Степан с грустью посмотрел на неё:
– А я вижу, что тебе уже исполнилось восемьдесят.
Девушка расширила глаза, но в это время раздался в вагоне не то крик, не то полувопль:
– Подайте, граждане, герою всех войн на пропитание!!!
За толпой людей было непонятно, кто это, но вокруг, как это ни странно, подавали.
Поезд остановился, и Степан выскочил и поехал в обратную сторону. В обратной стороне он обо всём забыл и не видел ничего, кроме своего сознания.
Тем не менее ему показалось, что все улыбаются ему. И он приветствовал всех – но где-то там, где они были ещё не рождённые, в белой тьме бездны…
«Хорошо бы и мне там сидеть», – время от времени мелькало в уходящем уме.
Какой-то старичок помахал ему шляпой. И Милый опять выскочил на поверхность, не думая о том, чтобы ехать куда-нибудь. Сел на скамейку и застыл. На душе было как в яме.
«Загадочный я всё-таки», – усмехнулся в лицо деревцам.
Часа через полтора подумал: «Куда же идтить?»
Вокруг толпами полубежали люди, кто с работы, кто на работу… «А кто и на луну, – подумалось Степану. – Все бегут и бегут. Помоги им, Господи! Но и наших среди них – много. Копни почти каждого – в глуби он наш…»
И тут же вспомнил: «Конечно, к Ксюше надо подъехать! У неё просторно – в душе прежде всего! Как это я о ней вдруг забыл!»
И небесно-болотные глаза его замутились.
«Ксюша – это хорошо. Она весь мир грудями понимает, не то что я. Пойду поскачу туда».
И в ушах Стёпушки зазвучало что-то раздольное.
«Но туда надо ещё добраться», – вспомнилось ему.
И тут же понёсся к непонятно-родной Ксюше.
Вбежал в автобус, удивился, что люди молчат там, не беседуют друг с другом. («Устали, наверное, бедные», – случайно подумалось ему.) Мимо автобуса тут и там пыхтели какие-то строительства, дым шёл в небо. («Неугомонные», – опять подумал он.)
И вдруг не удержался, увидев лужайку между домами. Оттолкнув погружённую в свои расчёты старушку, на ходу выскочил из автобуса.
А на лужайке как-то незабываемо стал кататься по траве. Степан любил траву, может быть, ещё больше, чем её любят коровы. И не прочь был вздохнуть могучей своей грудью, когда на глаза попадалась трава. Но превыше этого – Степан Милый любил кататься по траве, эдаким непостижимым порядку шаром, пузырём, перекати-полем. Мысли тогда в голове появлялись, хоть в обычном виде он не терпел мысль.
На сей раз окружающие, видимо, были так забиты жизнью или просто заняты, что никто не обратил на него внимания. Даже милиционер, сидевший на скамейке, заснул при нём, при катающемся Степане. Одна только старушка, бегущая от самой себя, шамкнула полунесуществующим ртом:
– Ишь, спортсмен!
Накатавшись кубарем, Милый встал. Огляделся, посмотрел в небо. На этот раз Белая Бездна – к небу она имела косвенное отношение – охватила его до ног. Сознание его слилось с этой Бездной, и в Ней ему было хорошо, хотя и страшновато немного. Потому что за Пустотой скрывалось такое, – а «что», он и не знал, но ему всегда в таких видениях или в случаях хотелось кричать, чтобы криком заглушить Первоначало.
И Милый хотел было и сейчас – крик дикой волной поднимался из нутра, – но сознание его, слившееся с Бездной, утихомирило всё. Он взглянул в пространство, увидел, что никого и ничего нет, махнул рукой и через минуту впал в обычное, человечное состояние. Сразу появились дома, окна, самолёты, автомобили и прочая чепуха.
Милому захотелось пивка. Его тянуло на пивко после Неописуемого. Подошёл к ларьку, бутылка как-то сама влезла в горло, он и не заметил, что слегка поддерживает её двумя пальцами. Продавщица, увидев его, охнула. «Далеко пойдёт», – подумал, глядя на неё, охающую, Милый.
Попив вволю, побежал к автобусу, к Ксюше. Он любил после встречи с Неописуемым устремиться к Ксюше. «Это потому, что она Россию любит», – решал он про неё.
В автобусе было тихо, словно там собрались гномы. Народа почти не было. А ведь Милый любил людей, да и гномов жаловал.
В окне было скучно, и Милому вдруг ни с того ни с сего вспомнился давний эпизод из его тогда ещё юной жизни. Он вспомнил, как на опушке лесочка пригрел незнакомую девку на пне. Девке нравилось, она визжала по-кошачьи, а Степан её утешал. Да ему и самому было тепло во всём теле. Но что в этом особенного, если даже на пне, – дело таилось в другом. Степан точно знал, что всё это произошло примерно пятьдесят лет назад, когда его ещё на свете не было. Например, помнил, что Сталин был ещё жив тогда и ещё газета в кармане была о вожде. Нелепица получается, несуразица. Ничего не сходится. Но чем несуразней, чем больше ничего никогда не сходилось во веки веков – тем более Степан знал, что это и есть правда. Потому он и не сомневался, что так было: случилось его соитие на пне с незнакомой девкой, когда его самого ещё на свете не было.
«Тут всё ясно», – улыбался сам себе Степан, когда уже подъезжал к знакомому полунебоскрёбу, где жила Ксюша.
Бодренько соскочил с сиденья – не пень это был на сей раз, не пень! А впрочем, почему бы в автобусах не сидеть на пнях, как в лесу? Удовольствия больше. Подходя к подъезду, Степан тихонько запел. В кармане его потрёпанного старого пиджака лежала бумага, в которой чёрным по белому было написано, что он, Степан Милый, представляет тайную ценность. Коротко и без всяких объяснений – почему. Стояла печать, даже мощный герб – но никому не известного государства. Даты не было. Степан и сам не знал, как эта бумага к нему попала. Но очень дорожил ею, пугая этим письмом пьяных милиционеров.
Глава 3
Алла решила жить у сестры, а жуткую свою квартиру запереть. У Стасика, конечно, были все ключи, даже самый тайный, но нужны ли они были ему теперь? Прошло уже три дня, однако его как ветром сдунуло. В милиции особого внимания не обратили: мол, много вас. Кого много, было непонятно. Из этой тупой реакции милиционеров не вывели даже деньги, предложенные за поимку Стасика.
– Если вы говорите, что его как ветром сдуло, то у ветра и спросите, – сурово оборвал один раз Аллу задумчивый служивый. Прошла ещё неделя как в кошмарном сне для брата Стасика и для Аллы, но результатом стал нуль.
Алла постепенно приходила в себя, но в своей квартире появлялась только иногда, вместе с Ксюшей, однако никаких явлений в доме и в зеркале уже не происходило. Одна мёртвая тишина. Нервную Аллу такая гнетущая, загадочная тишина стала пугать не меньше, чем прежние «феномены» или выпады исчезнувшего мужа. «Точно он с того света вываливался, – скулила про себя Ксюша, – через дыру».
Толя – лихой муж Ксюши – относился к загадочным состояниям жены и её сестры с терпимостью. Не возражал он и против необычайных книг по метафизике, которые приносила Алла. Толя вообще считал этот мир бредом, но бредовей обыденной, так называемой нормальной жизни он не знал ничего. «Всё бред, но лучше уж метафизика, чем ординарщина, глобализация и супермаркет», – говаривал он.
Ксюшу свою он по-дикому любил и всё-таки выделял её из общего бреда. Да и Аллу жаловал.
– Сестра ведь, а не кто-нибудь, – шумел Толя, – квартира у нас большая, пусть живёт, зачем я буду тебе, Ксюша, перечить. А Стасик-то, я замечал, всегда был со странностями – потому и сдуло.
Ксюша возражала:
– Какие у него странности?! Человек как человек. Ты только Алле не болтай лишнего.
Но Алла уже была где-то спокойна.
Сидела она с Ксюшей раз на кухне – двадцать дней уже прошло с момента пропажи Стасика. Толя ушёл на работу: работа у него была совсем нетипичная и действительно бредовая.
– Знаешь, Ксеня, – разливая индийский чай, сказала Алла, – со Стасиком у меня всё-таки были не те отношения. Что-то было не то, а что не то, до сих пор не пойму.
– Но вы же жили мирно, – пухло возразила Ксюша.
– Это и пугало меня больше всего, ненормально ведь это, – тихо ответила Алла. – Стасик был какой-то не в меру смирный.
– А теперь вот что выкинул, – не удержалась Ксюша. – И записка-то, по существу, наглая. «Меня не ищи»… Тоже мне…
– Именно. Я тогда особо внимания не обращала. Но теперь, думая о происшедшем… Словосочетания необычные, бормотание во сне… Смещение ума в нём какое-то было…
– Вот он и сместился.
– Незаметное почти… Помню ещё… Да, но всё равно размотать такой клубок пока невозможно. Помощь нужна.
Но помощи не было. Нил Палыч сам исчез. Сёстры звонили ему, звонили, в дверь стучали – ничего, кроме напряжённой тишины, даже покоя.
– Бог с ним, со Стасиком, раз он так со мной поступил, – удобней располагаясь на диване (даже в кухне у Ксюши стоял диван), сказала Алла. – Найду другого… Хотя, конечно, жаль… Страшно иное: какими мы себя в зеркале видели, ужас, что это – тайная суть наша, душа до рождения, или после смерти, или же в конце времён…
– Вот это действительно страшно, – и Ксюша даже инстинктивно положила свою нежную руку себе на животик. – Кто мы?.. А ты видела глазки Нил Палыча, когда он на себя в зеркальце-то глянул… Что там отразилось – не видела. Но личико его словно на тот свет полезло. Хорош был… Наверное, потому и исчез. От самого себя сбёг.
– Он специалист. Как-то при мне обмолвился, что у него старинный манускрипт есть, на немецком, о связи зеркала с невидимым миром…
– Всё равно, Алка, я себя не боюсь, какой бы я ни стану, даже в конце времён, после всяких рождений и потусторонних пертурбаций… Пусть мы будем с тобой чудовищами… Всё одно… Как можно себя, родную, бояться? Что ещё может быть ближе к себе?
– Чудовища, возможно, мы есть где-то внутри себя, Ксюшенька. И таковыми будем, обнаружим себя когда-нибудь…
– А, всё равно, – махнула ручкой Ксюша. – Ну и, допустим, чудовища… Главное быть. А чудовища, не чудовища – не важно. Лишь бы быть.
– Оно конечно, – вздохнула Алла, отпивая любимый чай. – Провались всё пропадом, но ближе себя ничего нет… Но всё-таки, Ксюнь, сложности и сюрпризы метафизические всегда случаются… Тут, в пещерной этой жизни, и то чего только нет… А там, внутри, на свободе-то… Эх… Я, бывало, смотрю на себя в зеркало и вдруг вижу – не я это, чужой себе становлюсь…
На пол с дивана спрыгнула жирная кошка – любимица Ксюши.
– Хватит, Алка, хватит. Не углубляй. После таких сентенций – мне три самовара надо выпить, чтобы отойти. С водярой я завязала, на время. Кошка и та испугалась: чужой самой себе, ишь! Они-то нас умнее.
Алла расцвела:
– Поймай её. Я её поцелую.
– Я тебя лучше поцелую, чтоб у тебя мыслей жутких больше не было…
– А всё-таки: где Стасик? – вдруг выпалила Алла. – Слышит ли нас, как ты чувствуешь, интуитка моя?
– Алла, – вздохнула Ксюша. – После всего, что было, после записки, зеркал и рож, – считай его отрезанным ломтём. Забудь его, тебе же лучше. В нашей среде другого найдёшь, не хуже…
– Но разрешить же этот кошмар надо! – с упором проговорила Алла. – Здесь надежда, конечно, только на Леночку и её окружение. Нил Палыч, в сущности, что-то не то. Пусть и необычайный. Не теоретик полностью, не практик – а так, курица метафизическая. Ленок – другое дело. Около неё – огромная, чёрная, бездонная яма, а она только свистнет, как из чёрной ямы такие персонажи выскакивают… Её окружение, так сказать. Куда там Нил Палычу: в этой яме ему только подметальщиком быть…
Ксюша с удовольствием откусила пирожок и свернулась калачиком на диване. Кошка прыгнула к ней – чтоб быть поближе к теплу. Ксюша спросила между тем:
– Когда ж Ленок-то вернётся из своего Питера?
– Да сегодня уже должна.
И в это время раздались три загадочных звонка в квартиру.
– Да это Стёпа идёт. Его звонки, – вскочила с дивана Ксюша.
И вошёл дикий Степан, Милый, как известно, по фамилии.
– Ты весь в траве, Степанушка, – ласково встретила его Ксеня. – Поди, катался кубарем на полянке, да?
Алла тоже восторгалась Стёпушкой: «Свой, бесконечно свой, и Ленок его жалует».
Степан входил в эту небедную квартирку, как в некую пещеру, где можно веселиться, не боясь высших сил.
– Куда, куда ты?! – заверещала Ксюша и стала щёткой стряхивать с него пыль. – Подожди чуток, не лезь сразу в кухню.
– Я, Ксения, тёплый уже, минут десять назад вернулся на землю, – улыбнулся Степан. – С меня теперь спрос. Тутошний я опять пока.
Алла расхохоталась:
– Мы все такие, увёртливые, Степан: то здесь, то там. Одно слово: Россия… Садись пить чай. Ты ведь водку – ни-ни?
Расселись.
И снова вдруг вошла мрачноватая серьёзность.
Сёстры поведали Милому о случившемся. Теперь уж Степан расхохотался:
– А я только этого от него и ожидал! Не горюйте. Стасик нигде не пропадёт. Помяните моё слово: нагрянет, появится. В неожиданном месте.
И Степан вдруг с непонятной тупостью взглянул на потолок. На потолке ничего особого не было. На это и обратил внимание Степан.
– Он жить перестал, – хмуро сказала Алла. – Являться он, может быть, и будет, но жить он перестал.
Степан добродушно развёл руками:
– Умный человек, значит.
Алла вспыхнула:
– Я скоро перестану верить, что он был. Был он или не был? Меня уже скорее пугает вся эта его фантасмагория, её подтекст. Предал меня, ну и чёрт с ним!
– Это не предательство вовсе, – осоловело-задумчиво ответил Степан. – А гораздо хуже. Так я вижу…
– Больше всего переживает Андрей, младший брат Стасика, – пояснила Алла Степану. – Родители его погибли. Андрей-то полунаш, и с братом всегда был связан почти мистически, чутьём. От него мы ничего не скрывали.
Степан вдруг впал в забытьё. Сёстры любили, когда он забывался. Минут через десять Милый очнулся.
– Где побывал-то, Степанушка? – вздохнула Ксюша. – Нас-то помнил при этом?
Степан ничего не отвечал. Лицо его расплылось в бесконечности.
В это время раздался тревожный, длительный телефонный звонок. Ксеня подошла. Нажала на кнопку, чтоб голос был слышен всем в комнате.
Говорил Нил Палыч.
Сёстры обомлели, а у Степана даже расширились глаза.
– Не влезайте в это дело, – голос Нил Палыча звучал жёстко и резко. – Не исследуйте ничего. Я-то думал, феномен самый обыкновенный, но оказалось – ужас, всё пошло по невиданному пути. Такого не бывает. Ни в коем случае не суйтесь. Не шумите, сидите тихо. Ждите моего звонка.
– Где вы находитесь? – с дрожью спросила Ксеня.
– За границей, – сурово ответили в трубке. – Скоро буду. Ждите.
И все слышали, что Нил Палыч повесил трубку. В квартире всё притихло. Мяукнула кошка, но слабо.
– Будем ждать, – заключил Степан несвойственным ему голосом.
Глава 4
Андрей, брат Стасика, был взбешён феерическим, якобы бредовым уходом брата.
– Почему он мне ничего не сказал?! – говорил он сам с собой, сидя в пустующем баре около Чистых Прудов. В окно смотрела луна. – Одна недосказанность, словно что-то мешало ему. А мы ведь так близки были всегда! Кто его довёл? Что с ним? Где я?
Он то бормотал, то переходил на язык мысли.
– Но я чувствую, что это глубоко меня касается. Даже моей судьбы… Мне страшно… Может быть, он и не брат мне вовсе… Нет, нет, он был человеком в чём-то даже обыкновенным, весёлым к тому же порой… Как он любил веселиться!!!
К нему подсел какой-то хмурый человек с отрешённым лицом. Чувствовалось, что ему ни до чего не было дела. Он молчал.
«У многих уходят близкие. Ну, горе и горе, – думал Андрей. – Но здесь что-то чрезвычайное, непонятная утрата, но – да, да, да – это касается моей личной судьбы… Мы были так близки где-то… Со мной что-то произойдёт. Вот в чём дело. Потому надо мне докопаться – в чём дело тут, что случилось, наконец!.. Ведь никто не может даже не только понять, но и просто сказать, по факту, что на самом деле случилось. Что произошло?»
Последние слова опять вырвались у него вслух, с визгом, но сидевший напротив даже не пошевелил бровями. «Надо действовать», – подумал Андрей и заказал ещё порцию водки.
Выпил и, посмотрев в лицо угрюмо молчавшему единственному соседу по столику, вдруг закричал в это неподвижное лицо:
– Стасик был моим старшим братом, он как отец… И Аллу он любил… Но предал, бросил и меня и её. Этого не может быть… Значит, Стасик был не Стасик, а кто-то другой! Что ты молчишь, морда?!!
Сосед в ответ только кивнул головой. Андрей глянул молниеносно и вдруг заметил в нём совсем иное: беспокойно бегающие, безумные, желающие до предела уменьшиться глазки.
Андрей взвыл, плюнул ему в блюдо, поцеловал в лоб и выбежал из бара, бросив на стол деньги.
Он слышал рёв соседа:
– Мой друг… мой друг!
Но потом и вой исчез.
На улице ему хотелось только одного: разрушать и разрушать. Еле сдерживался с помощью житейских атавизмов в мозгу.
Казалось, вся Москва хохотала над ним. Никогда ещё великий город не казался ему таким чужим.
«Всё не то, дома, люди, какие наглые постройки, – мелькало в уме. – Тупая реклама».
Он не мог войти в обычное состояние, то быстро шёл, то слегка бежал – то какими-то тёмно-жуткими проулками без единой души, то местами, где потоки света сжигали мысли, где бродили, как в полусне, люди.
«Всё было так ясно: учёба, поэзия, философия – и всё обрушилось, всё затрещало… Всё оказалось бредом, а реальность – проваливающийся в бездну брат, его издевательская записка и хохочущая Москва. И ни веры, ни царя, ни Отечества».
«Надо всё-таки кому-нибудь дать в морду», – пьяно-трезво подумал Андрей.
Он оказался на пустынной части какого-то бульвара. Мрак разрезался только судорогами огней вовне.
На скамейке Андрей заметил парня. Подлетел и тут же двинул ему в зубы. К его полупьяному изумлению, парень заплакал и не думая сопротивляться.
– Ах, плакать! – взбесился Андрей – Сосунок! У мамки или сестры под юбкой плачь! А не при мне! Получай!
И начал колошматить парня, но всё-таки слегка, не по лицу уже.
– Я брата потерял, чёрт тебя дери, сосунок! – приговаривал, колошматя, Андрей. – И не только брата! Я всю реальность потерял, понимаешь ли ты или нет, гадёныш!.. Всё рухнуло… Я сам скоро провалюсь куда-нибудь, за братом!
Вдруг он остановился и пришёл в ужас от содеянного. Минуту стоял молча перед обалдевшим юнцом.
– Ты меня только прости, парень!.. Я нечаянно!.. Прости… Прости!.. Дай я тебя поцелую.
Парень молчал, всхлипывая.
Андрей взревел:
– Ну дай я поцелую тебя, родной!.. Прости меня… Без прощения не уйду.
– Уйдите, уйдите, – взвизгнул вдруг парень. – Мне страшно. Лучше бейте, но не целуйте! И прощение ваше странное!
Андрей истерически расхохотался:
– Ах ты, философ мой! Лао-цзы маленький! Давай тогда я лучше тебе мою рубаху подарю! – и Андрей сбросил затем рубаху с себя. Куртку надел, а рубаху сунул на колени парнишке: – На, хорошая… Мне не жалко… Слёзы утри ей или носи на память. И не реви больше, что же с тобою в аду тогда будет, парень!.. Не раскисай! Здесь ещё не ад.
Встал и с загадочной искренностью обнял парня, глядя обездушенными глазами на луну.
– Вперёд! – И побежал дальше по тёмным аллеям и мимо мечтающих о смерти деревьев.
Всё время хотелось крушить. Несколько раз основательно швырнул камни в стабильные предметы, в покинутый киоск с пивом, в рекламу, призывающую к сладкой жизни. Одинокие прохожие шарахались, уходя в свет. Но свет был лиловатый с подозрением на мрак.
Андрей подбежал к проститутке. Но отпрянул, поразившись её беспомощности.
– Молодой человек, молодой человек! – дико закричала она ему вслед. – Куда же вы от меня, куда же вы?
Ответа не было.
Женщина задумалась: «Не надо было мне становиться проституткой, последнее время многие бегут от меня, как только увидят… Но почему, почему?.. Что во мне вызывает отвращение?»
И она попыталась взглянуть на себя без зеркала, но осоловевший взгляд застыл в пустоте.
…А Андрей всё больше и больше свирепел:
– Это не мой город! Это не Москва! Она изменилась!
И он остановился, поражённый воспоминанием о человеке в баре: то, как босс какой-то, молчал, то вдруг глазки стали бегать, как крысы!
– Где мой брат, где мой брат?.. Где реальность?.. Я ищу тебя, Стасик, я ищу тебя! – дико и хрипло закричал Андрей. – Я ищу тебя!
И оказался прямо перед стариканом в хорошем пиджаке. Лицом к лицу.
– Ты не Стасик случайно? – спросил сразу. – Ты не Стасик??
– А кто такой Стасик? – осторожно поинтересовался старик.
– Считался моим братом, учил меня уму-разуму, а сейчас – не знаю кто… Пропал… По зеркалам только шмыгает, может быть.
– Ну-ну, – миролюбиво ответил старик. – А меня, между прочим, тоже Станиславом зовут. Станислав Семёныч, могу представиться.
Андрей ошалело посторонился.
– Батюшки, вот оно что! Имя и отчество совпали, может, и остальное тоже совпадает.
Старикан поёжился.
– Боишься? А хочешь, я с тебя сейчас штаны сниму? А там видно будет!
Старикан от изумления раскрыл было рот, в который Андрею захотелось плюнуть, но в то же мгновение он заметил, что выражение лица старикана кардинально изменилось: оно стало хищническим, почти вампирическим, словно всё лицо превратилось в оскал.
Андрей стал трясти его за пиджак:
– Ты что? Ты кто? Пенсионер или вампир? Или, может, ты мой отец?
Но вместо ответа на такие вопросы Андрей увидел широкую, слезящуюся улыбку, расколовшую лицо старика, и лягушачий, просящий взгляд.
– Только не бей, не бей, ладно? – пробормотал старик. – Лучше пиджак возьми, и всё тут.
Взгляд его стал настолько умоляющим, даже глубинно-женским, жалостливым к себе, что Андрей мгновенно стал внутренне относиться к нему как к женщине.
– Может, вас проводить, Стасик? И уложить в тёплую постельку? Да? – змеино-сочувственно высказался он.
– Креста на вас нету, – вдруг прозвучал вблизи голос простой бабки. – Что пристали к старику? Помереть спокойно не дают людям!
Андрей сразу же остыл, словно его окатили холодно-нездешней водой. Но потом опомнился.
– Не на мне креста нету, а на мире этом – на всём этом мире, вот так! – крикнул он вслед бабке.
Старикана и след простыл, даже от его женственности пятна не осталось.
«Надо бы обрызгать это место духами, – подумал Андрей, – да духов нет».
На небе всё темнело и темнело, неумолимо и безразлично. Андрей присел на скамейку. И вспомнились ему глаза брата: большие и невинно-жуткие. Как это Алла его не зарезала, такого, а ведь они любили друг друга, особенно он. Всё говорил мне: «Лучше я умру, чем Алла».
Андрей вздрогнул: «Так и оказалось, впрочем… Хотя что я? Он же не умер. Он бы тогда так в записке и написал: мол, жизнь опротивела, хочу на тот свет… Так нет ведь… Он явно жив, но в каком смысле, и к тому же не хочет нас знать: ни меня, ни Аллу, никого и ничего. Всех кинул».
И перед умом Андрея открылись вдруг глаза Станислава. Он вспомнил, что, по рассказам матери, старый цыган, заглянув случайно в глаза трёхлетнего тогда Стасика, со вздохом сказал:
– Большой шалун будет парень.
И с уважением отошёл в сторону навсегда.
– Что буйствуете, товарищ? – раздался рядом голос милиционера, по старинке употребившего это старомодное слово «товарищ».
Андрей снизу невзрачно посмотрел на него.
– В чём буйство? – только и спросил.
– А я откуда знаю, – спокойно признался милиционер. – Что вы тут разговариваете, платите штраф, и всё тут.
Милиционер слегка пошатнулся.
– Так денег нет.
– Брось ты, сколько-нибудь да есть. Дело в дружбе, а не в деньгах… Короче, отстёгивай.
– Сто рублей только есть, – ответил немного приходящий в себя Андрей.
Подумал даже, что бить милиционера опасно, избиение при исполнении – дело серьёзное, могут найти, да и парня этого просто так не изобьёшь.
– Ну, ладно, сто рублей тоже деньги. Давай, не мешкай. Рот не разевай.
Милиционер помял бумажку в потной руке и добавил:
– А как же ты домой-то доедешь? Ишь, на ногах не стоишь, как и я. На тебе десять рублей сдачи и иди себе с богом, – миролюбивое, даже отеческое, было заключение.
Андрей взял десятку и пошёл.
– Смотри, на меня не обижайся, – выпалил ему в дорогу милиционер. А потом, помолчав, добавил криком:
– Будешь обижаться, арестую!
Глава 5
Нил Палыч вошёл тихо, никого не трогая. Лена открыла ему, потому что он постучал по-своему: три стука, пауза и потом четвёртый. Да и вибрации были его, нажатие же на кнопку он отрицал. Лена была одна в квартире. Наступала ночь, потому и не спала.
Нил Палыч был в плаще, в очках, чуть сгорбленный. Но глаза смотрели настолько дико-всепроникающе, с голубым мраком, что Лена обрадовалась.
– Не спишь, Ленок? – строго спросил старик. – О чём думаешь-то?
– А о том думаю, Нил, – резко выпалила Лена, – что я по судьбе вселенных всех соскучилась. Все якобы хотят в небо, в небо, к Духу, к Первоисточнику. Правильно. Я там, кстати, была. Не так уж близко, но всё-таки. И вот что скажу: не только там, но и во Вселенной нашей, и на земле особая тайна должна быть. Своя, глубинная, непостижимая пока и отличающаяся в принципе от тайн Неба, может быть, скрытая для Него, для высших-то, что-то невероятное, так что особый орган познания надо иметь, чтобы войти в эту тайну. Я чувствую это интуитивно, а то всё дух и дух, но ведь помимо этого есть глубины бытия, относящиеся только к мирам, а не к духовному Небу. Я не говорю даже о Великой Матери, повелительнице миров и материи… Я и плоть стала любить свою! Что-то есть сокрытое, помимо Духа.
– Ну пошла, пошла, ты всё за своё, Ленок, – осклабился Нил Палыч. – Ты хоть меня чайком напои. Бедовая!