Галка сидела подле Майи Александровны и любовалась. С правого края высокой двуспальной кровати свернулась калачиком, словно эмбрион в утробе матери, слегка располневшая с возрастом, но не утратившая былой привлекательности темноволосая женщина. Веки ее слегка подрагивали. С полных губ слетало неритмичное дыхание. Женщина спала. По-младенчески подложив под щеку белую ладонь. Конечно, она не посасывала палец, как это делают все эмбрионы, и не дрыгала ножкой, но походила на плод очень. С той лишь разницей, что одета была в атласную пижаму с единорогами.
– Светке не подошла, – сообщила она обалдевшему мужу неделю назад. Он, не ожидая застать жену в столь легкомысленном наряде, схватился за тонометр.
– Давление опять? – встрепенулась Майя.
– Что-то воздуха не хватает, – косясь на фиолетовое лощеное тело супруги, выпучил глаза Дмитрий.
– А что, неплохая пижамка, удобная. Не пойму только, зачем Света такую расцветку взяла?
– Она же девчонка совсем. Вот и взяла с лошадями с этими модными, – заступился за дочь Дмитрий.
– Это единороги, – расхохоталась Майя. И твоей девочке уже тридцать лет.
– Подумать только! – покачал головой муж, и второй раз потянулся к прибору. Его высокий лоб покрывала испарина. Мужественное, слегка одутловатое лицо с крупными чертами было цвета набирающей красноту вишни. В последнее время здоровье играло с мужчиной в поддавки. Оно будто хотело лишить себя возможности следующего хода, как в игре на шахматной доске: сдаться перед его дурными привычкам и пренебрежительным отношением. Но 65-летний Дмитрий, только почувствовав первые признаки недомогания, срочно начинал худеть, пить витамины и даже купил себе электронный тонометр. На всякий случай.
Галка при той сцене тоже присутствовала. И, стоит заметить, что сама и поспособствовала желанию женщины в модную вещицу облачиться. Ведь с недавних пор она сопровождала Майю Александровну повсюду и значилась в каждом ее дне, в каждом ее обязательном и не очень ритуале. Ночью пристраивалась спать с ее правого края, а с первыми лучами солнца нетерпеливо нависала над телом, ожидая пробуждения. Глазела, завидуя одухотворенности, которая исходила даже от спящей женщины.
Сомкнув бескровные челюсти, Галка накидывала на сальные бесцветные волосы капюшон и пряталась за спину Майи, когда та, разомлевшая ото сна, только начинала свой день. Иногда, если резко, неожиданно и быстро мотнуть головой, то можно было заметить, как серая тень Галки парит и подрагивает в воздушном пространстве. Но стоило начать приближаться, рассматривать, что это за странность такая, как та вмиг растворялась, смешивалась с молекулами воздуха, принимала их форму. Это было похоже на то, как жирные сливки окрашивают кофе: практически моментальное черная жидкость становится вдруг грязно-серой, однородной. Обычной.
Галка возбужденно пялилась на аппетитное тело, завистливо косилась на модные сдержанные наряды, подставляла невидимую щеку для поцелуя Дмитрию, словно репетируя роль. Она и за нож с вилкой хваталась, чтобы вообразить, как на месте Майи будет разделывать говяжий стейк или аккуратно собирать с тарелочки диетический салат. Жаль, в руки по-настоящему ничего взять не могла.
В ванной комнате, в бассейне, по пути на работу, на встречах с подругами, на прогулке с дочерью и внуком, при общении с мужем Майя Александровна чувствовала за спиной тревожный, склизкий, обволакивающий холодок. Каждый раз бледная тень в капюшоне вжималась в кресло Тойоты, когда женщина крутила руль и близоруко щурилась, выезжая со двора. Суетливо и неуверенно мотала головой. То в правое зеркало посмотрит, то в левое. А для верности еще в салонное заглянет. И так несколько раз. Хотя водительский стаж ее был без малого сорок лет.
Муж наблюдал за женой уже месяц и наконец настороженно спросил:
– Детка, что с тобой?
– А что со мной?
– Ты суетливая такая стала, неуверенная.
– Старая, – грустно выдыхала супруга.
– Ой, ну не придумывай! Старая она. В шестьдесят лет жизнь только начинается. Посмотри на меня. Я чувствую себя на двадцать. Давление не в счет! – быстро прибавлял он, обезоруживающе улыбаясь задорно торчащими вверх практически полностью седыми усами.
В обеденный перерыв, который на работе был с двенадцати до часу дня, Майя бежала в ближайший магазин, а Галка перебирала босыми грязными ступнями рядом. У витрин женщина расталкивала локтями людей, чтобы быстрее схватить йогурт и какой-нибудь фруктовый творожок с подходящим сроком годности. Летела на кассу. Нервничала, истерично просила позвать второго кассира, если приходилось стоять в очереди. Люди хмурились, не понимали. Вроде такая ухоженная женщина, одета хорошо, с маникюром. В стужу в легкомысленном дорогом пальто ходит. На машине, значит, приехала. В магазин за двумя йогуртами на обед забежала, потому что работает неподалеку. Куда спешит, почему суетится, ругается – непонятно. Галка в это время удовлетворенно что-то бубнила себе под нос, усмехалась.
Майя работала в бухгалтерии и являла собой образец собранности и сосредоточенности. Своей работой дорожила и репутацию берегла, поэтому всю финансовую информацию по десять раз перепроверяла, цифры пересчитывала, отчетность сдавала вовремя. Чтобы в конце периода не сидеть над документами до ночи, а спокойно проводить время, как привыкла, в кругу друзей или семьи. Недавно же Майя интерес к работе потеряла. Могла часами покачиваться на одном месте и смотреть в окно. Будто не нужно ей уже это все было, неинтересно. Потом переводила взгляд на часы, подскакивала и убегала в магазин за йогуртом.
– Будто подменили нашу Майю Александровну, – шептались девочки в бухгалтерии.
Галка только хихикала над ними, свернувшись калачиком у батареи. Грелась.
С работы Майя вдруг домой стала торопиться, ведь мужа кормить надо. Да и дочь может появиться с внуком. Угостить всех хочется, расспросить о том да о сем, деньжат подкинуть. Она заезжала в магазин и брала рыбу, самую дорогую. А еще креветки хватала, мидии и даже на гребешки заглядывалась. Но только неаппетитными они ей какими-то казались. Непривычными. Сыр брала нескольких видов и за соленьями отправлялась на Центральный рынок. Там же выбирала самые красивые и дорогие куски мраморной говядины. И свиную вырезку покупала, чтобы запечь ее с чесноком и душистыми веточками розмарина. Зарабатывала Майя хорошо, могла себе позволить. Складывала покупки в большой пакет и домой привозила. По пути еще торт в кулинарии покупала два раза в неделю и эклеры мужу к чаю. Сладкое он любил, и «когда их еще есть, как не сейчас», – отчего-то думала Майя Александровна, оставляя на кассе три тысячи рублей.
Галка только облизывалась, таскаясь за женщиной по пятам. Она в такие места никогда не ходила, и за такие деньги ничего не купила бы. «А Майка богачка, пусть тратит. Да и Димке никакие сладости нельзя. Давление шарашит, пузо вон какое отъел за всю жизнь», – ухмылялась серая тень.
– Майюшка, зачем нам столько еды? Кого кормить то? У нас даже кота нет, – журил любимую муж.
– Сами съедим, – поднимала татуированные бровки жена. – А нет, так гостей позовем. Давно у нас никто не был. Давай вот прямо в субботу дочку пригласим на ужин. А в воскресенье друзей позовем.
– Давай, – целовал ее в плечико Дмитрий. – Хочешь, соберем.
Галка и здесь успевала плечо свое костлявое подставить. Да так шустро, что Диме казалось: целует он ледяную шершавую корку, а не мягкую кожу Майи. Он грустил. Галка это с удовольствием каждый раз подмечала. Вот как пришла, так сразу и заметила, что понимал муж, в чем дело. «Димка умный мужик, с этим не поспоришь, – ухмылялась она».
– Мама, ты будто куда-то торопишься, – сказала ей за ужином в субботу дочь. – Ты не заболела?
Галка поднялась, громыхая мослами, встала за Светой, чтобы не сказала та лишнего. Ведь там было холодно, Галка это очень хорошо помнила.
– Доченька, да все хорошо со мной, – Майя нахмурилась, посмотрела на мужа. Тот только отвел глаза.
Гости ушли, а Майя Александровна в ванную забежала перед сном. Достала крем и сыворотку из шкафчика. Держа в руках две баночки, она встала как вкопанная перед зеркалом. Мысль ей пришла в голову, что нужно успеть домазать крем. Ведь дорогой он, израильский. Специально для зрелой кожи. Подумала и ужаснулась: «До чего успеть то?» Разве она, Майя Александровна, куда-то торопится? Накинув халатик на обнаженное тело, она задумчиво вплыла в спальню.
– Дима, – встала в дверях. – А тебе не кажется, что со мной не так что-то?
– Ну что ты, Майечка, – приподнял на локтях грузное тело Дмитрий. – Ты у меня самая лучшая. Немного суетишься в последнее время, да они и понятно. Устала, работа, ситуация в мире сложная. Все суетятся.
– Да нет, Димочка, ситуация всегда одинаковая, – кривясь, произнесла Майя Александровна. Ловко скинула халатик и нырнула к мужу под одеяло. – Я чувствую, не так что-то. Тревожно мне как-то.
Галка, свернувшись склизкой змеей, уютно устроилась в уголке их огромной супружеской кровати. С правого края. Ей здесь было тепло и спокойно.
На следующее утро Майя Александровна почувствовала недомогание. Встречу с друзьями пришлось отложить. Здоровье ее, несмотря на возраст и небольшой лишний вес, было отменное, а тут что-то кости совсем затрещали и суставы скрючило. Будто не на теплой постели она спала всю ночь, а на снегу. Галка же, наоборот, плечи расправила, выпрямилась. Передвигаться ей стало легко. Согрелась она наконец-то. Полноправной хозяйкой в доме себя почувствовала. Мечтать начала, как муж с работы вернется, привычно поцелует ее в щеку, обнимет. Будто Галкин это был муж, а не Майи вовсе. Забыла, что Дима никогда ей не нравился, мечтала она избавиться от него. Раздражала его чрезмерная ласковость к жене.
Вечером приехали Света и Антошка. Светловолосый двухлетний малыш Галке не нравился. Его детские голубые глазки, будто в упор смотрели на тень, где бы она ни находилась. «Там, там, – показывал он пухлым пальчиком на Галку». Пускал слюни, которые тягучей струйкой приземлялись ему на модный комбинезончик. Бабушкин подарок.
Света озабоченно села рядом с Майей: «Мамочка, может, чаю тебе сделать? Или давай лекарства съезжу, куплю».
– Ничего не нужно, доча, спасибо. Наверное, старею: то одно заболит, то другое.
– Не говори ерунды, мама! – разозлилась Светка. – Что за разговоры такие пошли? Тебе до старости еще далеко. Ты вон машину водишь, да бумаги серьезные у тебя на работе, подруг куча, увлечений. В бассейн ходишь. Выглядишь лучше, чем любая тридцатилетняя.
Галка даже пританцовывать от злости стала за спиной Светки. Зачем говорит она такое, не нужно слушать это Майе. Это Галка молодая, это у Галки подруги, это она машину будет водить. Замахала она руками, заметалась по дому. Антошка испугался, заплакал.
– Мы поедем, мама. Скоро папа с работы придет. А то Антошка сам не свой в последнее время. Капризный стал. Зубки лезут. Да и как бы тебе дополнительно простуду не принес из сада.
На следующее утро Галка и вовсе воспряла духом. Пятки ее порозовели, шелушиться перестали. Волосы цвет приобрели. Но по-прежнему в зеркало она увидеть себя не могла. «Значит нужно больше стараться, – она прошлепала на кухню». Стеклянный заварочный чайник стоял на самом краю обеденного стола. Ждал. Майя вдруг сползла с кровати, схватилась за поясницу, еле переставляя ноги, добрела до кухни. Увидела чайник.
«Ух, чаю то как хочется, – подумала она».
В шкафчике над мойкой нашла холщовые ароматные мешочки с заваркой. С шиповником, с апельсином, даже с розой были. Выбрала черный чай с облепихой и имбирем. Стеклянный чайник из тонкого стекла Майе Александровне подарила дочь. Она ополоснула его кипятком. С каким-то эстетическим удовольствием засыпала в него заварку, залила из чайника и закрыла деревянной крышечкой с резиновой прокладкой. Обернула толстым махровым полотенцем и аккуратно подняла двумя руками. До спальни донести чтобы. Галка серой пронырливой тенью бросилась Майе под ноги, и та, ойкнув от неожиданности, уронила чайник прямо на гранитный пол. Он раскололся, залив всю кухню, и обварил ее босые ухоженные ноги. Женщина взвизгнула. Галка же с удовольствием стала топтаться в горячей луже, греть свои слегка порозовевшие, в глубоких трещинах ступни.
– Черт, как же меня угораздило! Дочкин подарок разбила, – заплакала Майя, не обращая никакого внимания на ожоги.
Галка всегда завидовала Майе. Завидовала и ненавидела. И тогда, и особенно сейчас. Девушке было шестнадцать, когда родители шлепнули на диван небольшой, перевязанный ленточкой сверток. В нем мирно посапывала улыбчивая девочка, которую назвали Майя. Майка, Майечка, Маюся. К девочке не относились как-то особенно, не любили как-то по-другому, не воспитывали иначе, чем старшую сестру. Но ни это, ни то, что у самой Галки с детства материнской любви было вволю, не могло погасить ненависть, которую испытывала девушка к сестре. Она ненавидела ее за все: за длинные ноги, как у кузнечика, за блестящие темно-шоколадные волосы, за карие, почти черные глаза, за мягкий характер и доброту. Но особенно она ненавидела ее за то, что Майя никогда не жаловалась – ни в детстве, ни когда пошла в школу, ни уже потом.
Со временем окружающим стало очевидно, что сестры никак не могут найти общий язык. Да, по правде говоря, Галка ни с кем не ладила. Ее ли это была вина, или так просто вышло, но Галку не любили. Серые, будто пыльные волосы свисали вдоль лица безжизненными паклями и делали девушку похожей на злобную несчастную старуху. Вздернутый носик очень мило смотрелся в профиль, но Галкина гримаса брезгливости портила все впечатление. Достаточно рано уголки ее, как у сестры, красиво очерченных губ опустились вниз, и от носа к ним устремились две глубокие некрасивые морщины.
Майя, как ни странно, была похожа на старшую сестру очень. Но только волосы ее были значительно темнее, и вздернутый носик задорно блестел на солнце. Что до улыбки, то Майя всегда была в приподнятом настроении, от того лоб ее был гладкий, а уголки губ игриво подрагивали даже в одиночестве, долгие годы не оставляя шансы морщинам и складкам. Майя любила животных и детей. Галка ненавидела каждое одушевленное существо, которое попадалось ей на пути. В жизни ее ничего интересного никогда не случалось, кроме склок, сплетен и ненависти. Мужа она схоронила почти сразу после свадьбы, ребеночка Бог ей не дал. Умерла она в семьдесят семь лет, сначала сведя в могилу отца, потом мать и изрядно помотав нервы окружающим.
«Ненавижу тебя, Галка! Ненавижу тебя, ненавижу, – твердила Майя, уткнувшись мужу в плечо, стоя на могиле сестры. – Гори в аду вечно, гори в аду. Ненавижу тебя».
– Майечка, так нельзя! Нужно простить, – сокрушался муж, который сочувствовал обеим сестрам. Галке, потому что сама она во всем была виновата, а Майе – потому что виновата она ни в чем не была.
– Бессердечная она, – говорила Майя мужу. – Мама ее всегда любила, всегда защищала, берегла, а она… Только и наговаривала всю жизнь на всех, маме нервы трепала, меня с ней пыталась рассорить. А со Светкой помнишь, что учудила?
Дима помнил, как взъерошенная Галка сообщила ему тридцать лет назад, что Майя Светку то нагуляла, пока он был в командировке. Клялась и божилась, что новорожденная дочь не его, совсем чужая. Чуть не рассорил его с женой, да теща вовремя вмешалась. Угомонила старшую дочь.
– Детка, она несчастная женщина. Забудь. Нужно жить дальше, – гладил он супругу по голове.
– Я не могу забыть, Дима. Такое из сердца не вытравишь.
И целый год после смерти он только и слышал, как Майя нет, нет, да и вспомнит сестру недобрым словом, назовет ее как-нибудь. Галка у нее была виновата во всем: и в пошлых неудачах, и в нынешних. Сам Дима во всю эту эзотерическую ерунду не верил, но в церковь ходил целых два раза. Один раз с дочкой и внуком свечку ставить за упокой, а второй раз один: просил прощения за жену, за ненависть ее, за то, что своими воспоминаниями спать Галке не давала спокойно.
А потом Майя изменилась. Очень. Он не знал, в какой момент это произошло. Просто в один из дней Дмитрий понял, что с его женой что-то происходит. Если бы он знал, как помочь и что сделать, то не раздумывал бы ни минуты. Но он не знал, а потому ждал. Умный мужик был Дмитрий. Умный, мудрый и очень взрослый, поэтому рассудил, что сама должна Майя во всем разобраться. Сама и только сама. А что до уверенности, то в своей супруге он был уверен. Всегда. И тогда, когда Галка ее во всем обвиняла, и в любой другой ситуации. Наверное, поэтому они и жили вместе уже тридцать два года душа в душу. Доверяли друг другу. Знали, что им все по силам. И дочь такую же вырастили, хорошую, добрую, понимающую. Пусть и одну.
– Подожди, папа, – сказала ему Светка. Пусть мама простит, отпустит. А то ощущение у меня такое, что таскает она за собой Галю везде. Год уже таскает. А в последний месяц мне не по себе рядом с ней. Даже Антошка больше к вам не просится, боится.
– Ой, дочь! Что за бабье такое гнилое? Откуда берется то оно. Почему не жилось то Гале спокойно. Теща, царствие ей небесное, святая женщина была, так любила Галку, даже больше Майи любила. Ты дядю Мишу то помнишь?
– Галин муж, который был? Мне его так жалко. Не зря он решил с жизнью распрощаться. Конечно, такая змеюка рядом. Папочка, не переживай, мама справится. А нет, так я Галю эту сама из могилы откапаю.
– Светик, не говори ерунды, – улыбнулся Дмитрий. От Галки ничего не осталось уже, кроме костей.
Умерла Галка легко, во сне. Никто с ней не сидел, не кормил с ложечки, не переживал о здоровье. Просто в какой-то миг ее не стало. И все на том. Был человек, и нет человека. Ни с того, ни с сего.
Для самой Галки смерть оказалась неожиданностью. Она даже не поняла сначала, что умерла. Открыла как-то глаза после сна, встала и увидела, что парит над своим собственным телом. Она сначала не сообразила, что полагается делать и куда идти. Потом вспомнила. Там холодно, очень холодно. Поэтому там никто не любил задерживаться надолго. Выводы делал и обратно возвращался, в новое тело. А Галку уже там ждут и держать будут долго, пока не осознает, что натворила за свои семьдесят семь лет жизни. Никакого ада, рая и чистилища не существует. Выдумки это все. Они всего лишь души, которые каждый новый раз выбирают себе жизнь, чтобы, пройдя ее, подняться на новый уровень. Что не поднялась она куда следует и в этот раз, Галка уже поняла. Ни в этот, ни в прошлые сотни раз. Все одно, все бессмысленно. За это сидеть ей придется там долго и думать. Это было самое страшное. Думать. Долго. Бесконечно. Потом, может, переведут ее на поручения какие-нибудь, но все это будет там. А там холодно, очень холодно.
– Давай разберем, что тебе помешало, – скажет Наставник.
Ответить ей нечего. Придется думать. И опять эти бесконечные разговоры. Конечно, никто напрямую с ней говорить не будет, как при жизни. Осуждать и ругать тоже. Наоборот, все захотят помочь и будут посмеиваться, что за столько сот лет она так ничего и не освоила, так и не научилась ничему, не избавилась от демонов своих. Хотя, как могут смеяться разноцветные сгустки энергии? Непонятно. Галка вообще там много чего не понимала. Точнее не вникала. Как будто она и ни здесь, и ни там, а где-то посередине всегда была. Имен у нее за все жизни тоже было достаточно, а Галка – самое неприятно. За это она и возненавидела свою новую жизнь. За имя. Вот если бы оно было другое, например, Алена или пусть даже Зоя. Все лучше, чем Галка. Но ведь Наставнику так не скажешь. Посмеется. Она ведь сама выбрала, в какую семью идти.
«Может не уходить? – подумала Галка». Землю топчут огромное количество неприкаянных душ. У всех причины разные. Самоубийцы отбывают так наказание. Есть и те, кто уходить не хочет, не готов отпустить, переживает. Она знала, что ее будут звать, уговаривать, обещать разное. Ведь душам место там, наверху. Она вспомнила, как при жизни ей ад обещали. А она верила, боялась. Но сейчас вспомнила, что ничего такого не существует. Нет наказания, нет кары. Хотя холод там, наверху, хуже любой пытки.
Галка осталась. Она могла теперь перемещаться. Но присутствовать у нее получалось только там, куда позовут, где о ней думают, вспоминают. К племяннице своей Светке зайти не могла. Майя же пригласила ее с собой сразу же. Вспоминала ее недобрым словам везде. Поселила ненависть в своем сердце. Поэтому Галка и ходить за ней стала по пятам. А в последний месяц еще больше приблизилась. Управлять сестрой смогла, подсказывать. Только не учла, что изгоям, какой стала Галка, можно было иметь только прежний облик. Поэтому она и осталась седой беззубой старухой, как была при жизни. Босиком. И не ожидала, что здесь она тоже будет мерзнуть.
– С хорошими людьми плохое не случается, Майечка, – говорила ей бабушка. – Разве что на роду написано. Но то испытания, их нужно достойно пройти и крест свой нести, ни за что не бросать.
Майя поняла, что про крест она имела ввиду Галку. Галка была их крест.
– А если с человеком что-то плохое всю жизнь происходит? Что это значит, бабулечка?
– Это значит, неправильно он живет, не по-божески. Менять нужно свое поведение, думать. Думать всегда полезно.
У Майи уже пару месяцев все валилось из рук. Конечно, что творится неладное, она почувствовала давно. Но чтобы на пустом месте посуда из рук выскакивала, это началось недавно. В душе она могла неловко развернуться, и все баночки с шампунями падали ей прямо под ноги. Вышагивать из ванной она боялась и стала бросать на пол махровое полотенце. Ведь недавно поскользнулась, упала, каким-то чудом не сломала руку.
А на дороге и вовсе творились страшные вещи. То грузовик на нее чуть не наехал, то она сама чуть под фуру не влетела на своей легковушке. А еще ей казалось, что кто-то посторонний живет в их с мужем доме. Как будто к рукам прибрать хочет ее жизнь, подчинить своей воле. Она есть стала больше, вес набрала. На мужа могла голос повысить, чего никогда себе не позволяла. Даже на маленького Антошку сорвалась, когда они со Светой пришли в гости, и он переворошил всю их кровать в спальне.
– Пусть пацан попрыгает, – хохотал муж, смотря, как внук на ортопедическом матрасе подлетает почти к самому потолку.
Майя злилась, ругалась, даже прикрикнула пару раз на внука.
– Мама, ты стала такая же злая, как…, – в сердцах бросила Света.
– Как кто? Злая, как кто?
– Да ничего, мама. Ты отдыхай. Мы пойдем.
«Как Галя, она хотела сказать. Я становлюсь, как Галя. Вечно всем недовольна, кричу, есть стала много. Не хочу, не хочу, как Галка», – Майя в спешке стала натягивать пальто.
– Детка, ты куда? – Дмитрий, раскрасневшийся после заправки постели, вышел в прихожую.
– Я погуляю, Дима!
– Подожди. Я сейчас соберусь, и вместе пойдем, – он спешно стал натягивать джинсы, не снимая домашних шорт.
– Я одна. Я скоро, – она взяла ключи от машины с тумбы перед большим зеркалом в прихожей. Поразилась своему расплывчатому отражению.
– Ты еще не до конца оправилась, бледная вон какая. А ключи зачем?
– Ты прав, – она положила брелок на место. Я пешком.
Галка, которая уже заметно похорошела и выпрямилась, недовольно пританцовывала рядом. Ей так не хотелось выходить на улицу. Людно там, это ее сбивало. Мыслей много, сразу голова начинала шуметь. Не нужно им было на улицу. Она начала кружиться вокруг Майи. Та замешкалась.
– Что ты, Майечка, передумала? Сходи, погуляй, подыши воздухом. Я пока тут уборку наведу. Да и пару писем написать рабочих надо. Ты вернешься, и ужинать сядем.
Галка только зло поморщилась и щеку в этот раз для поцелуя подставлять не стала. Майя устало спустилась с пятого этажа, вышла из подъезда. На улице было прохладно, ветрено. «Зима скоро начнётся, стужа», – подумала она. На детской площадке кутались в куртки мамаши с колясками. Кто-то играл с малышами в песок. Один папа забрался на горку и с азартом толкал детей вперед, чтобы лучше скользили. «Папочка, толкай сильнее. Еще! Еще!» – орала какая-то девочка. Галка поморщилась.
Майя Александровна доковыляла до остановки, пошарила по карманам, достала помятую сотку. Галка ни разу не ездила в общественном транспорте после смерти, только в машине. Она, опасливо ступая своими грязными босыми конечностями, шагнула вслед за Майей в остановившуюся маршрутку. Ехать было непривычно, болтало. Майя устроилась у окна, Галка опустила костлявый зад на пустое сидение рядом. Ехали долго, Галку успело даже укачать. Она прикрыла глаза. Задремала даже.
Вдруг водитель громко заорал: «Кладбище, конечная!»
Галка вскочила в панике: «Зачем нам сюда? Стой, Майка! Сядь обратно», – встала она на пути у женщины.
Майя Александровна замешкалась, назад попятилась.
– Гражданка, что ворон считаем, – хохотнул мужчина сзади, которому она преграждала путь. – Выходишь или так и будешь стоять?
– Я дальше, – неуверенно промямлила Майя.
– Куда дальше то? Это конечная. Отсюда не возвращаются, – обнажил он плохие зубы, дыхнув на нее перегаром.
Майя решительно двинулась к выходу. Галка за ней. Посеменили вдвоем к воротам. Майя купила цветы в киоске. Белые пластиковые лилии на зеленом стебельке. Галку аж передернуло: «Откуда помнит, что это ее любимые?»
Шли долго. Майя с трудом волочила отекшие ноги, то и дело, останавливаясь, чтобы отдышаться. Галка бесновалась рядом. Прошли первый поворот, второй. На третьем свернули на грязную, скользкую тропинку между могилами. Везде кресты да плиты, венки, выцветшие пластиковые цветы, холод. Души неприкаянные ходят, здесь их было особенно много. Старые, молодые, разные. Наконец, Майя остановилась. Галка увидела свою фотографию на памятнике. Сестра стояла, шевеля губами. Через несколько минут судорожно вздохнула, подошла ближе. Провела пальцами по черно-белому изображению.
– Спи спокойно, Галя, – сказала она. – Ты же сестра мне. Я тебя прощаю. Спи.
У Галки заболела голова. Она сгорбилась. Как-то даже осела, еще меньше стала. Могильный холод вдруг почувствовала.
Резко развернувшись, Майя пошла прочь. Галка не поспевала за ней. Отовсюду слышались голоса: детские, взрослые, разные. Кто-то плакал, кто-то выл, стонал, причитал. Один мальчик маленький у могилы сидел, на конфеты да печенье глазел, а взять их никак не получалось. Он заскулил тихонечко, потом зарыдал в голос, вскочил, начал бегать, орать. Это для живых на кладбище спокойно, тихо, пустынно. А для таких, как Галка, неприкаянных, оно хуже любой ярмарки, любого базара было. Она начала изо всех сил перебирать ногами, но за сестрой все равно не поспевала. Спина той удалялась, пока совсем не скрылась из виду. Галке стало трудно шагать. Глубокие раны в ногах кровоточили, болели, казалось, вот-вот лопнут. Она не знала, куда идти, не помнила дорогу до дома. «Надо зайти погреться», – подумала. Но сколько бы ни открывали живые люди дверей киосков с цветами, зайти мертвые не могли. Так и толпились серые сгустки у дверей. Не было им входа. Галке тоже. Но и туда, где холодно она возвращаться не хотела, сколько бы ни звали ее, сколько не уговаривали.
Так и ходит Галка по свету. Ждет, надеется. Может, опять Майка ее позовет, потребует. А может, и кому другому она понадобится. Подождать надо. Все лучше, чем думать, работать над ошибками.
Глава 1.
Галка сидела подле Майи Александровны и любовалась. С правого края высокой двуспальной кровати свернулась калачиком, словно эмбрион в утробе матери, слегка располневшая с возрастом, но не утратившая былой привлекательности темноволосая женщина. Веки ее слегка подрагивали. С полных губ слетало неритмичное дыхание. Женщина спала. По-младенчески подложив под щеку белую ладонь. Конечно, она не посасывала палец, как это делают все эмбрионы, и не дрыгала ножкой, но походила на плод очень. С той лишь разницей, что одета была в атласную пижаму с единорогами.
– Светке не подошла, – сообщила она обалдевшему мужу неделю назад. Он, не ожидая застать жену в столь легкомысленном наряде, схватился за тонометр.
– Давление опять? – встрепенулась Майя.
– Что-то воздуха не хватает, – косясь на фиолетовое лощеное тело супруги, выпучил глаза Дмитрий.
– А что, неплохая пижамка, удобная. Не пойму только, зачем Света такую расцветку взяла?
– Она же девчонка совсем. Вот и взяла с лошадями с этими модными, – заступился за дочь Дмитрий.
– Это единороги, – расхохоталась Майя. И твоей девочке уже тридцать лет.
– Подумать только! – покачал головой муж, и второй раз потянулся к прибору. Его высокий лоб покрывала испарина. Мужественное, слегка одутловатое лицо с крупными чертами было цвета набирающей красноту вишни. В последнее время здоровье играло с мужчиной в поддавки. Оно будто хотело лишить себя возможности следующего хода, как в игре на шахматной доске: сдаться перед его дурными привычкам и пренебрежительным отношением. Но 65-летний Дмитрий, только почувствовав первые признаки недомогания, срочно начинал худеть, пить витамины и даже купил себе электронный тонометр. На всякий случай.
Галка при той сцене тоже присутствовала. И, стоит заметить, что сама и поспособствовала желанию женщины в модную вещицу облачиться. Ведь с недавних пор она сопровождала Майю Александровну повсюду и значилась в каждом ее дне, в каждом ее обязательном и не очень ритуале. Ночью пристраивалась спать с ее правого края, а с первыми лучами солнца нетерпеливо нависала над телом, ожидая пробуждения. Глазела, завидуя одухотворенности, которая исходила даже от спящей женщины.
Сомкнув бескровные челюсти, Галка накидывала на сальные бесцветные волосы капюшон и пряталась за спину Майи, когда та, разомлевшая ото сна, только начинала свой день. Иногда, если резко, неожиданно и быстро мотнуть головой, то можно было заметить, как серая тень Галки парит и подрагивает в воздушном пространстве. Но стоило начать приближаться, рассматривать, что это за странность такая, как та вмиг растворялась, смешивалась с молекулами воздуха, принимала их форму. Это было похоже на то, как жирные сливки окрашивают кофе: практически моментальное черная жидкость становится вдруг грязно-серой, однородной. Обычной.
Галка возбужденно пялилась на аппетитное тело, завистливо косилась на модные сдержанные наряды, подставляла невидимую щеку для поцелуя Дмитрию, словно репетируя роль. Она и за нож с вилкой хваталась, чтобы вообразить, как на месте Майи будет разделывать говяжий стейк или аккуратно собирать с тарелочки диетический салат. Жаль, в руки по-настоящему ничего взять не могла.
В ванной комнате, в бассейне, по пути на работу, на встречах с подругами, на прогулке с дочерью и внуком, при общении с мужем Майя Александровна чувствовала за спиной тревожный, склизкий, обволакивающий холодок. Каждый раз бледная тень в капюшоне вжималась в кресло Тойоты, когда женщина крутила руль и близоруко щурилась, выезжая со двора. Суетливо и неуверенно мотала головой. То в правое зеркало посмотрит, то в левое. А для верности еще в салонное заглянет. И так несколько раз. Хотя водительский стаж ее был без малого сорок лет.
Муж наблюдал за женой уже месяц и наконец настороженно спросил:
– Детка, что с тобой?
– А что со мной?
– Ты суетливая такая стала, неуверенная.
– Старая, – грустно выдыхала супруга.
– Ой, ну не придумывай! Старая она. В шестьдесят лет жизнь только начинается. Посмотри на меня. Я чувствую себя на двадцать. Давление не в счет! – быстро прибавлял он, обезоруживающе улыбаясь задорно торчащими вверх практически полностью седыми усами.
В обеденный перерыв, который на работе был с двенадцати до часу дня, Майя бежала в ближайший магазин, а Галка перебирала босыми грязными ступнями рядом. У витрин женщина расталкивала локтями людей, чтобы быстрее схватить йогурт и какой-нибудь фруктовый творожок с подходящим сроком годности. Летела на кассу. Нервничала, истерично просила позвать второго кассира, если приходилось стоять в очереди. Люди хмурились, не понимали. Вроде такая ухоженная женщина, одета хорошо, с маникюром. В стужу в легкомысленном дорогом пальто ходит. На машине, значит, приехала. В магазин за двумя йогуртами на обед забежала, потому что работает неподалеку. Куда спешит, почему суетится, ругается – непонятно. Галка в это время удовлетворенно что-то бубнила себе под нос, усмехалась.
Майя работала в бухгалтерии и являла собой образец собранности и сосредоточенности. Своей работой дорожила и репутацию берегла, поэтому всю финансовую информацию по десять раз перепроверяла, цифры пересчитывала, отчетность сдавала вовремя. Чтобы в конце периода не сидеть над документами до ночи, а спокойно проводить время, как привыкла, в кругу друзей или семьи. Недавно же Майя интерес к работе потеряла. Могла часами покачиваться на одном месте и смотреть в окно. Будто не нужно ей уже это все было, неинтересно. Потом переводила взгляд на часы, подскакивала и убегала в магазин за йогуртом.
– Будто подменили нашу Майю Александровну, – шептались девочки в бухгалтерии.
Галка только хихикала над ними, свернувшись калачиком у батареи. Грелась.
Глава 2.
С работы Майя вдруг домой стала торопиться, ведь мужа кормить надо. Да и дочь может появиться с внуком. Угостить всех хочется, расспросить о том да о сем, деньжат подкинуть. Она заезжала в магазин и брала рыбу, самую дорогую. А еще креветки хватала, мидии и даже на гребешки заглядывалась. Но только неаппетитными они ей какими-то казались. Непривычными. Сыр брала нескольких видов и за соленьями отправлялась на Центральный рынок. Там же выбирала самые красивые и дорогие куски мраморной говядины. И свиную вырезку покупала, чтобы запечь ее с чесноком и душистыми веточками розмарина. Зарабатывала Майя хорошо, могла себе позволить. Складывала покупки в большой пакет и домой привозила. По пути еще торт в кулинарии покупала два раза в неделю и эклеры мужу к чаю. Сладкое он любил, и «когда их еще есть, как не сейчас», – отчего-то думала Майя Александровна, оставляя на кассе три тысячи рублей.