Высоко передо мноюСтарый Киев над Днепром,Днепр сверкает под гороюПереливным серебром.Хомяков А. С.
Лиловые сумерки постепенно тушили день. На темно-синем небе поочередно вспыхивали звезды. Казалось, невидимый фонарщик подносил к ним свой горящий фитиль. Света добавляли и снопы искр, вылетавшие из паровозной трубы. Локомотив бежал по рельсам Московско-Киево-Воронежской железной дороги все быстрее. С муравьиным упорством он тащил за собой бесконечный ряд разноцветных вагонов. Позади остались Малоярославец, Тихая Пустынь, Брянск, Нежин и Бобровицы. А впереди уже виднелся купол колокольни Софийского собора. До Киева оставалось меньше двух верст.
Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник Министерства иностранных дел, рассеянно смотрел в окно вагона первого класса. На столике лежала книга «Киев и его окрестности». Впервые за последние три года он получил отпуск. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что с того времени, как он был вынужден бросить адвокатскую практику и вернуться к работе «рыцаря плаща и кинжала», минуло почти три года. Тогда, накануне великой войны, чтобы раскрыть дерзкое убийство второго секретаря посольства, ему пришлось совершить путешествие в Персию. Но и 1913 год оказался для бывшего присяжного поверенного непростым. Чего стоило расследование в Ставрополе «самоубийства» купца второй гильдии Тер-Погосяна? Кто знал, к чему оно приведет? А разгром банды Зелимхана в Кавказских горах? Да и 1915‑й — год вроде бы спокойного жительства в Петрограде, таковым для Ардашева не стал. Город трепетал от страха, узнавая подробности все новых и новых смертоубийств модисток, совершенных маниаком-стихотворцем. Даже главный сыщик столицы Владимир Филиппов оказался бессилен против душегуба. И только вмешательство Клима Пантелеевича помогло вывести супостата на чистую воду. А теперь он ехал в отпуск, который пришлось взять по настоянию жены. Вероника Альбертовна еще в начале мая отправилась погостить к двоюродной сестре в Киев. Всю последнюю неделю она слала супругу телеграммы и просила, чтобы он не тянул с приездом. Пришлось идти к начальству с прошением. Князь Мирский, возглавлявший отдел Ближнего Востока МИДа, лишь тяжело вздохнул и подписал бумагу.
Поезд, подрагивая на стрелках, замедлил ход. За окном уже мелькали вспомогательные железнодорожные строения. Путешествие длиною в 1705 верст наконец завершилось. Заскрипели тормозные колодки, и состав остановился прямо перед вокзалом. Это было обычное каменное здание в два с половиной этажа, построенное еще в 1870 году. Оно служило для обеих железных дорог, проходящих через Киев. Внутри имелись отдельные покои для приема высочайших особ.
Пассажиры начали выходить на перрон. Погода стояла майская. Градусник перед входом в вокзал показывал 10° по Реомюру[1]. Легкое серое пальто и широкополая шляпа надежно защищали статского советника от слабого северо-западного ветра, доносившего из паровозной топки запах угля-курняка. Артельщик, прочитав в глазах Ардашева согласие, тут же выхватил у него желтый глобтроттер и потащил к стоянке экипажей, находившейся на привокзальной площади. Извозчик, завидев издали знакомого носильщика, бросился ему навстречу.
— Куда прикажете, васкродь? — с заискивающей улыбкой, осведомился возница.
— На Большую Владимирскую, к дому Могилевского, где магазин «Свет»…
— Это мы в два счета! — воскликнул автомедон. — Обойдется в рупь.
— Договорились.
Дождавшись, пока пассажир расплатится за багаж, извозчик тронул экипаж.
Еще находясь в Петрограде, Клим Пантелеевич попросил супругу, чтобы его никто не встречал. Ардашев не любил причинять беспокойство даже родственникам. К тому же он не испытывал особой любви к высокомерному двоюродному свояку. В памяти остался его приезд в Ставрополь. Тогда, в 1908 году, Терентий Петрович Могилевский — муж кузины Вероники Альбертовны — весьма скептически отзывался об увлечении провинциального адвоката литературой. Видимо, председатель Киевского биржевого комитета, дослужившийся до действительного статского советника и будучи на десять лет старше присяжного поверенного, счел себя персоной, которая имела право не только смотреть свысока на жизнь хозяев, но и рассуждать о ее правильности. Потому-то и ехал Ардашев к Могилевским скрепя сердце. Откровенно говоря, он надеялся провести в Киеве неделю, или в крайнем случае дней десять. «Этого времени с лихвой хватит, чтобы лично увидеть все достопримечательности матери городов русских, — полагал статский советник. — Тем более что я уже проштудировал почти весь путеводитель. Да и Веронике пора возвращаться домой. Уж слишком неспокойное наступает время».
Несмотря на то что в войне наметился перелом, будущее Ардашеву виделось весьма туманным. Да, в феврале Россия одержала целый ряд важных побед на Кавказском фронте. Великий князь Николай Николаевич вступил в Эрзерум. Армения теперь полностью в руках России. В результате блестящей наступательной операции турки потеряли более сорока тысяч убитыми и ранеными, в плен попало тринадцать тысяч солдат и офицеров, захвачено триста двадцать пять пушек. В случае занятия Керманшаха дорога на Багдад для наших частей будет открыта. В апреле мы взяли Трапезунд. Теперь давняя мечта о русском Константинополе может стать явью. Но… велика вероятность появления разногласий среди союзников. Вполне возможно, что в этой ситуации достаточно остановиться на создании нового государства, возникшего на развалинах Османской империи, которое бы находилось под влиянием стран Согласия.
«Россия и так огромна. Аннексировать Турцию — значит, как бы парадоксально это ни звучало, ослабить страну. Главное — контролировать проливы, ключ к Черному морю… К тому же слияние Русской православной церкви с греческим патриархатом чревато возникновением противоречий среди духовенства, которое сейчас занято выяснением отношений с Григорием Распутиным. Да, этот „старец“ зашел слишком далеко. И рано или поздно с ним расправятся, и скорее всего это сделают англичане, — мысленно предположил статский советник. — Положение союзников в Персии совсем незавидное. В Месопотамии генерал Тоушенд сдался после 148‑дневной осады. Турки празднуют победу. Надо отдать должное и немцам. Со свойственной им настойчивостью они, точно кроты, методично подрывают государственные устои не только России, финансируя большевиков, но и Британии. Как теперь выяснилось, вспыхнувшее кровопролитное восстание в Дублине было организовано германскими шпионами, прибывшими под видом коммивояжеров».
Клим Пантелеевич с интересом рассматривал город. И он ему сразу понравился, потому что в облике Киева читалось что-то старое, до боли знакомое. Казалось, статскому советнику уже довелось когда-то побывать здесь. «Вероятно, — рассудил он, Киев очень близок к Ставрополю». Это сходство заключалось и в холмистой местности, и в бесчисленных каштановых аллеях, и вишневых садах, и улочках с добротными купеческими особняками из красного кирпича. Вечерами здесь так же, как и в Ставрополе, теплились желтым светом керосиновых ламп глазницы глинобитных домов с соломенными крышами. И огонь этот был южный, теплый, какой бывает только на Кавказе и в Украине. Зато на широких проспектах текла совсем иная жизнь, с лоском и роскошью, свойственная, пожалуй, Москве и Петрограду. Каменные пяти- и даже семиэтажные здания с венскими и итальянскими окнами в человеческий рост, роскошные, непохожие друг на друга дворцы, трамваи Спрэга, американские «Форды» и французские «Рено», огромные витрины дорогих магазинов, освещенные электрическим светом, шарообразные фонари, поднятые на невиданную высоту, — все придавало городу черты европейской столицы.
С наступлением сумерек Киев казался еще прекрасней, становился уютным, домашним. А Днепр!.. Эта широкая река, опоясавшая город голубой лентой, уносила свои воды дальше, за пороги, в степи Херсонеса, к самому Черному морю. Над городом, на правом берегу великой реки, возвышался памятник Святому князю Владимиру. Его трехсаженный крест, подсвеченный электричеством, теперь служил маяком для проходящих мимо судов и, сказывали, был виден за сорок верст.
Фиакр стучал по мостовым, переезжал с одной улицы на другую и наконец остановился перед высоким домом в четыре этажа. Не успел Ардашев расплатиться с возницей, как из парадного вышел немолодой высокий мужчина с поредевшей черной шевелюрой и бакенбардами, сросшимися с пышными усами. По всему было видно, что он старался выглядеть моложе своих лет. Об этом свидетельствовали явно крашеные волосы и нафабренные усы. Возраст выдавали брови, в них из-под краски пробивалась седина, и морщинистое, точно моченое яблоко, лицо. Действительный статский советник еще в прошлом году разменял седьмой десяток. Рядом с ним стоял лакей, который тут же взял у Ардашева его чемодан.
— Наконец-таки пожаловал, — выдавил из себя улыбку хозяин и протянул руку. — Сколько же лет мы с тобой не виделись?
— Восемь.
— Да, летит время. Как добрался?
— Долго стояли на станциях, пропускали эшелоны с солдатами.
— Ничего не поделаешь — война, — вздохнул Могилевский и, будто извиняясь, сказал: — Вероника с Еленой уехали прогуляться по магазинам, но должны вот-вот вернуться. Они на авто. С ними извозчик моего автомобиля или, как теперь говорят, chauffeur. Ты сильно голоден? Будем ждать их или сядем ужинать?
— Думаю, подождем.
— Тогда предлагаю скрасить ожидание бутылкой Шамбертена.
— Прекрасная идея.
Покои Могилевского располагались на втором этаже. Супружеская чета вполне довольствовалась десятью комнатами, включая гостевую. Остальные сдавала. Весь первый этаж арендовал магазин «Свет» и несколько коммерческих контор. Кроме доходного дома действительный тайный советник в отставке владел еще и мыловаренной фабрикой.
Когда бутылка почти опустела, в прихожей послышался радостный возглас:
— Лена, смотри, это трость Клима! Клим приехал!
В гостиную влетела радостная Вероника Альбертовна.
Филера он заметил сразу. Тот шел за ним не спеша, останавливаясь и пялясь в подсвеченные изнутри витрины модных магазинов. Стараясь от него оторваться, он запрыгнул в трамвай у Царской площади. Но и шпик был не промах: нанял пролетку и упорно следовал за вагоном. Тогда пришлось сойти на остановке, как раз напротив Греческого монастыря. «Топтун» был опытный, и уйти от него никак бы, наверное, не удалось, если бы не 17‑й трамвай. Заскочить в него пришлось почти на полном ходу. Кондуктор то ли от неожиданности, то ли от страха, раскричался, грозя штрафом. Но, получив целковый, тут же успокоился. Доехав до Константиновской, он сошел. Петлял еще два квартала — все проверял, нет ли за ним слежки. Убедившись, что «хвост» безнадежно отстал, сел на 16‑й трамвай и, добравшись до Ярославской, вышел.
Шесть окон третьего этажа большого дома с узорчатыми пилястрами, фронтонами и карнизами были завешены плотными портьерами. «Стало быть, все нормально — собрание состоится», — решил про себя незнакомец. Не обращая внимания на вопросительный взгляд привратника, он быстро миновал два лестничных пролета. Стоило нажать на пуговицу электрического звонка квартиры № 9, как мгновенно отворилась дверь. Его ждали.
Наум Шмулевич Якобсон давно находился на нелегальном положении. Иван Потребов, Сергей Загорулько и вот теперь Семен Израилевич Гоцман — лишь часть имен и фамилий, указанных в его поддельных видах. Бывший фельдшер, организатор летучего боевого отряда «Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России» (БУНД) стал на путь террора в двадцать пять лет и давно числился во всеимперском розыске. Соратники дали ему кличку Лекарь. Киевское Охранное отделение охотилось за ним с самого 1905 года. Непримиримый борец с царизмом разыскивался за череду громких политических убийств, совершенных в Киеве, Харькове и Одессе еще перед войной. Его давно ждала виселица. Правда, последнее время о нем не было ни слуху ни духу. Якобсон будто в омут нырнул. Однако по сведениям, полученным из заграничной агентуры всего месяц назад, он был замечен в Цюрихе, где неоднократно встречался с Владимиром Ульяновым и Григорием Сокольниковым (Гиршем Янкеливичем Бриллиантом). Последний как раз и уговорил его порвать с Всеобщим еврейским рабочим союзом и вступить в РСДРП, которая осудила призыв БУНДА к еврейским рабочим выступить на защиту отечества. О том, что именно Лекарь и был тем самым объектом, за которым следил филер, офицеры, ведавшие политическим сыском, не знали. Он попал в поле зрения наружного наблюдения случайно, когда встречался в портерной с одним из бывших политических ссыльных, над которым давно висела «фотогеновая лампа» жандармов. «Топтун» и должен был в итоге выяснить его личность, да вот незадача — «дичь» упорхнула.
Семен Израилевич Гоцман (по данным последнего паспорта) торопился на встречу с весьма почтенной публикой. Его ждал совет старшин общественного собрания «Аврора». После либеральных указов Николая II такого рода собраний и клубов насчитывалось в России великое множество. По данным сыскной полиции, члены «Авроры» приходили сюда не столько для общения, сколько для того, чтобы засидеться за картами до первой утренней звезды. Отсюда, вероятно, происходило и название. Поскольку завсегдатаи были людьми уважаемыми, то власти смотрели на это сквозь пальцы. Однако имелась и другая, менее известная полиции причина, заставлявшая старшин собираться раз в неделю. В «Авроре» заключались миллионные сделки, продавали и покупали дела, решали судьбу местных политиков или чиновников. Поговаривали, что ставленники «Авроры» были и в самом Петрограде. Словом, в этих специально снятых восьми меблированных комнатах принимались иногда судьбоносные решения не только для Киева, но для всего юго-западного края. По особой протекции доверенных лиц старшины могли выслушать просьбу любого человека, если, конечно, от его предложения предполагалась выгода клубу.
Вот и сегодня здесь ждали гостя. Еще пару лет назад ему бы отказали в аудиенции. А сейчас наступало иное, смутное время. Поезд под названием «Российская империя» был готов сойти с рельс в любой момент. Он уже не слушался машиниста… А что будет со страной через год, два или три? Кто станет у руля? Ощущение неопределенности овладевало каждым, кто хоть изредка почитывал газеты и был способен мыслить.
Несколько дней назад сахарозаводчику Кролю передали из-за границы письмо от его старого приятеля, который давно скрывался от властей за рубежом. Тот просил принять и выслушать на заседании «Авроры» посланника некоего Ульянова (Ленина), которому пророчили завидное политическое будущее в партии социал-демократов. Посовещавшись с членами клуба, Моисей Соломонович согласился.
И вот теперь в просторной зале, кроме упомянутого сахарозаводчика восседали: хозяин ювелирных и часовых магазинов Лейб Гиршман, известный присяжный поверенный Гриль, управляющий «Киевским обществом взаимного кредита» Соломон Шанс, Менахем Гайденвурцель — директор Торгового дома «М. Гайденвурцель и сыновья», хозяин свечных, воскобелийных и воскобойных заводов Марк Иохельсон, нотариус Исаак Сумневич, директор «Паровой фабрики масляных красок» Аарон Байвель и банкир «Киевского учетно-ссудного общества взаимного кредита» Лазарь Шефтель.
Сегодня эти люди имели значительный вес в обществе и представляли торговые и финансовые круги Киева. С их мнением считались, а их самих уважали. Но почти каждый из присутствующих прошел трудный и долгий путь. В памяти многих сохранились примерно одни и те же безрадостные картины детства: грязный пустырь еврейского подворья, где в полном беспорядке, прилипнув друг к другу стенами, стояли тесные сарайчики. В них ютились люди. Обычное жилье небогатой еврейской семьи состояло тогда из одной-единственной комнаты с провисшим потолком, который удерживался лишь благодаря столбу с поперечной балкой. Четверть пространства жалкого помещения занимала печь с лежанкой. На ней, в грязном тряпье, копошились дети. Тут же в углу стояла широкая некрашеная деревянная кровать. У одной стены — сундук с вещами. У другой — длинная скамья да грубо сколоченный стол. По стенам прибиты полки. На них в беспорядке навалены книги в порыжевших, истрепанных переплетах. Кадушки с водой, черпак, лохань да ведро с помоями. Наступает вечер пятницы. Один из мальчиков сидит за столом перед раскрытой книгой. Он водит по строчкам пальцем и шевелит губами. Мать возится у горячей печи. Все ждут не дождутся свежих калачей. Запах поджаристого теста кружит голову. В пустом желудке мальца давно «квакают лягушки», и он искоса поглядывает туда, откуда плывет сладкий аромат. Скорей бы зашло солнце, и на небесном куполе зажглась первая вечерняя звезда… Эх, детство!.. Вспомнились уроки в хедере[2], когда ребе[3] в котелке набекрень, из-под которого виднелась желтая подковка лысины и краешек ермолки, за непослушание лупил хедерников линейкой по рукам и заставлял, раскачиваясь, точно гребцов в лодке, распевать стихи из Пятикнижия Моисея. Потом наступило время бар-мицва, и тринадцатилетние мальчики, достигшие религиозного совершеннолетия, пели мафтир[4] в синагоге… И мама, зажегши свечи, вдруг взмахнет над ними сложенными вместе ладонями, как крылами, и воскликнет: «Гут шабес!»[5]… Все было, но прошлое ушло и растаяло, как утренний сон…
Дождавшись, пока визитер займет предложенное место, сахарозаводчик Кроль изрек:
— Господа, познакомьтесь: Семен Израилевич Гоцман. Он представляет интересы некой организации, которая, по его словам, будет бороться за права и интересы еврейского населения. Она называется РС… Д… А впрочем, — негоциант махнул рукой и повернулся в сторону незнакомца, — вы сами, голубчик, обо всем и расскажете. Вам отводится четверть часа.
На лицах старшин застыла холодная надменность, присущая хозяевам жизни.
Якобсон поднялся из-за стола и, пригладив тощие усики и реденькую бородку клинышком, сказал:
— Позвольте рекомендоваться: я член Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В ее рядах много наших единоверцев. Вы не хуже меня знаете, как царизм относится к нашему народу. В своде законов Российской империи насчитывается почти полторы сотни законов, ограничивающих права и свободы иудеев. И как только наша партия придет к власти, все законодательные акты, унижающие наше достоинство, будут отменены. В новом правительстве мы будем иметь большинство. В этом нет никакой фантазии. Моя уверенность основана на трезвом расчете. Но для того, чтобы приблизить это время, нам нужна ваша финансовая помощь. Собственно, разрешение этого вопроса, как вы понимаете, и является целью моего визита.
— А кто в вашей партии главный? — осведомился присяжный поверенный Гриль.
— Высшим органом является съезд партии. А в период между съездами — Русское бюро Центрального комитета РСДРП. «Русское», значит, действующее в России, — пояснил он. Бюро состоит из членов ЦК.
— А чем ваша РСДРП лучше БУНДА или ПОАЛЕЙ ЦИОНА?[6] — поигрывая золотой цепью от карманных часов, спросил директор «Паровой фабрики масляных красок».
— Как вам, наверное, известно, несколько дней назад в Киеве завершилась конференция, на которой делегаты БУНДА высказались за поддержание правительства в борьбе с внешними врагами. Это решение ошибочное… Не скрою, некоторое время назад я так же был членом «Всеобщего еврейского рабочего союза», но мне пришлось выйти из этой организации. И теперь я лишний раз убеждаюсь в правильности сделанного мною выбора.
— Вот те на! — хлопнул в ладоши банкир Лазарь Шефтель. — Что ж вы предлагаете? Сдать страну немцам?
— Ни в коем случае! Мы должны желать царизму поражения в войне, поскольку именно разгром России поставит действующий режим на грань гибели. И это поможет нам взять власть. А следующим этапом будет революция в Германии. И позже, когда немецкие рабочие скинут в пропасть истории капиталистов-душегубов… — Он запнулся, понимая, что зашел слишком далеко, но все-таки закончил фразу: — Мы прекратим кровопролитие и построим новое общество.
— А перед вами, молодой человек, и есть те самые «капиталисты-душегубы», которых вы только что изволили упомянуть, — недовольно пробубнил Гайденвурцель. — Так что ж получается: сначала мы дадим вам денег, а потом вы нас «в пропасть истории» сбросите?
— Ну что вы… — смутился гость. — Мы за свободные рыночные отношения, а контроль государства нужен лишь в части исполнения его обычных функций: охрана правопорядка, оборона границ и тому подобное.
— Допустим, — не успокаивался директор Торгового дома. — А как ваша РСДРП относится к религии?
— Положительно, — нетвердо произнес посланец и опустил глаза.
— Хорошо, если бы так… А то ведь я помню, как в Вильно в день Йом-Кипура активисты БУНДА натравливали учеников на своих мастеров, и юнцы, поджигаемые провокаторами, бросали камни в окна зажиточных единоверцев, а потом ворвались в синагогу, стали распивать пиво, сквернословить и приставать к молящимся. Разве это не плоды усилий БУНДА, который не так уж сильно отличается от вашей РСДРП? Неужели вы пойдете в революцию с этими забывшими свои корни юнцами? Или это вы их такими делаете? Если так, то вы нас разочаровали. Договариваться с людьми без моральных принципов невозможно. Неверующие, как каторжники, все равно рано или поздно обманут. Простите, но наличие бороды не делает козла раввином.
— К сожалению, вы меня неправильно поняли, — опустив глаза в стол негромко выговорил Лекарь. Его пергаментное лицо стало белым. Но, сделав над собой усилие, он продолжил: — Такое положение вещей нам совершенно чуждо. На последнем съезде РСДРП мы провозгласили программу подготовки совершения буржуазно-демократической революции, которая должна дать всем народам Российской империи равные права, в том числе и право свободного вероисповедания.
— В случае нашей помощи мы могли бы рассчитывать на благодарность новой власти? — спросил банкир, пробуравливая революционера острым взглядом.
— Безусловно. Не скрою, мы бы хотели сотрудничать с вами на постоянной… ежемесячной основе.
— Господа, мы совсем замучили гостя расспросами, — поднимаясь, заключил Моисей Соломонович и, щелкнув крышкой золотых часов, добавил: — Время вышло. — Он развернулся всем телом к визитеру, улыбнулся одними губами и спросил: — Как долго вы намереваетесь пробыть в Киеве?
— Два-три дня.
— Вот и прекрасно. Сегодня мы обсудим ваше предложеньице, а завтра в полдень в ресторане гостиницы «Гранд Отель», на Крещатике, двадцать два, вас будет ждать конверт с нашим ответом. Отобедаете за наше здравие. Не беспокойтесь, я обо всем распоряжусь. В «Гранд Отеле» у нас открытый счет. Столик будет заказан на имя Семена Израилевича Гоцмана. Правильно? — Он хитро улыбнулся.
— Да-да, — смутился тот.
— Вот и славно.
— Весьма польщен знакомством, господа, — затряс бородкой гость. — Позвольте откланяться.
— Не смеем задерживать, — приторно улыбнулся Моисей Соломонович.
Едва за Якобсоном закрылась дверь, как появились лакеи с напитками и закусками. Гости перешли к ломберным столам. Электрический свет приглушили, и на портьерах, точно живые, заплясали тени. Подали поднос с нераспечатанными колодами дорогих глазетных карт. Началась игра.
Киевское губернское жандармское управление располагалось в доме № 10 по Илларионовскому проспекту. Именно из его дверей вышел высокий господин с длинными английскими усами, в модной фетровой шляпе модели «Хомбург», отличавшейся узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на тулье. Темно-синяя костюмная пара, белая сорочка с темным галстуком и лакированные туфли довершали его наряд. В руках он держал трость. На вид ему было лет тридцать пять. Только вот короткая стрижка, тяжелый внимательный взгляд и уверенная походка выдавали в нем военного. Ротмистр Штарберг служил в киевском жандармском управлении уже восьмой год. За это время он повидал немало. Приходилось проводить обыски, сидеть часами в засадах, участвовать в погонях. Чаще всего это происходило на Подоле, где цвели и множились сборища анархистов, эсеров, бундовцев, социал-демократов и сторонников Поалейциона. Однажды ему удалось даже отыскать подпольную типографию, устроенную в подвале заброшенного дома. Эта удача была бы невозможной без использования агентурной сети, которую Александр Петрович кропотливо плел все последние годы. Порой получались весьма интересные комбинации, когда информация от одного источника перепроверялась сведениями от другого. Такое случалось, если информаторы служили в одном и том же ведомстве и совсем не подозревали, что сообщают об одном и том же событии. Вот и сейчас он шел на встречу с агентом.
Ювелир Лейб Гиршман попал в разработку случайно. Виной всему была его жадность: семь лет назад он польстился на сомнительную сделку (соблазнила низкая цена) и купил золотой брусок весом в два фунта. Золото, как уверял посредник, имело совершенно чистое происхождение. Этот гешефтмахер получил профит дважды. Первый раз, когда покупатель и продавец выдали ему проценты за то, что свел их вместе, а второй, когда, будучи агентом охранки, донес об этом Штарбергу. Сказать по правде, никаких сведений о преступном происхождении слитка ни у полиции, ни у жандармерии на тот момент не было.
Вербовка ювелира проходила по всем правилам. Сначала состоялся нелицеприятный разговор с глазу на глаз. Штарберг, будучи тогда еще штабс-ромистром, в красках обрисовал Гиршману его ужасное и недалекое будущее. Затем он молча выкурил папиросу и сполна предоставил жертве возможность воспользоваться собственной фантазией о своей незавидной доле в обществе воров, насильников и грабителей.
Когда маленькие поросячьи глазки уже наполнились слезами и начала подрагивать нижняя губа, офицер принялся успокаивать его словами о том, что «не так уж страшен черт, как его малюют», что «хороший адвокат всегда может убавить срок», и что «в остроге тоже люди сидят»… Вот тут-то нервы торговца не выдержали, и он разрыдался по-детски, в голос. Не проронив ни слова, визави достал портсигар и, чиркнув карманной зажигательницей, пустил в потолок длинную струю дыма.
— Не губите! — взмолился коммерсант, вытирая мятым платком глаза. — Заплачу любые деньги, только в тюрьму не сажайте.
— Что ж, пожалуй, я готов сделать для вас одолжение, хотя… это будет совсем не просто, — ледяным голосом выговорил жандарм.
— Прошу вас!
— Но это только ради нашей дружбы.
— Спаситель! — прошептал Гиршман и громко высморкался в платок.
— И заметьте, вам моя помощь обойдется совершенно бесплатно. Придется лишь подписать кой-какую бумаженцию.
Ювелир замер и насторожился.
— Нет-нет, не волнуйтесь, — успокоил его офицер. — Это не вексель и не закладная. Речь вообще не идет о финансовом документе.
А дальше проходило все, как учили на курсах отдельного корпуса жандармов. Первые пять-семь дней после вербовочной беседы и подписки о согласии на сотрудничество вербовщик опекал своего подопечного, как мать первоклассника. Первая неделя — самое трудное время для человека, согласившегося быть доносчиком. Он не находит себе места и бесконечно сомневается в правильности сделанного им выбора. И здесь надобно его поддержать и убедить, что он уже служит отечеству. Видеться с ним следует каждые два-три дня. Имелись случаи, когда вербуемые, забытые куратором, накладывали на себя руки, оставляя покаянные письма.
Убедившись, что Браслет — а именно такое прозвище было присвоено Гиршману — спокоен и готов к работе, Штарберг назначил новое rendez-vous, во время которого новоявленный помощник получил первое, совсем пустяковое, задание. По теории вербовки оно и должно было быть простым и формальным, потому что носило проверочный характер и показывало лишь степень готовности агента к работе. Суть его заключалась в том, что в клубе «Аврора» Браслет должен был завести разговор о тяжелой доле его единоверцев в России, о цензе оседлости, запрете на право владения землей, о невозможности для молодежи выбрать любое образование, о том, что российское законодательство в основе своей дает евреям лишь право торговли, ростовщичества и маклерства. С поручением Гиршман справился на «отлично». С тех пор «Аврора» была под надежным надзором жандармского управления, а ювелир заработал себе репутацию поборника прав еврейского населения.
Прошло семь лет. Ювелир разбогател и открыл в Киеве еще два магазина. К торговле украшениями добавился и гешефт с часами. Теперь он торговал в Одессе, Харькове и Житомире. Если бы не война, то наверняка бы добрался и до Москвы, и до Петрограда.
Александр Петрович за эти годы получил лишь очередное звание и небольшую прибавку к жалованью.
Штарберг старался не беспокоить агента без особой надобности. Общались они, как правило, раз в месяц. А вчера Браслет сам протелефонировал своему куратору и попросил о срочной встрече. Место и время были обговорены заранее.
Завидев у перекрестка извозчика, ротмистр остановил закрытый экипаж и покатил по мостовой.
В Киеве стоял теплый майский вечер. В окне второго этажа на Илларионовской № 10 горел свет.
Начальник губернского жандармского управления полковник Алексей Федорович Шредель вел совещание.
— Итак, господа, давайте подытожим: завтра в полдень клуб «Аврора» прояснит свое отношение к финансированию эсдеков[7]. В ресторане гостиницы «Гранд Отель» неуловимый Наум Якобсон (Лекарь), находящийся во всероссийском розыске, получит конверт. В нем будет ответ, который и решит судьбу «Авроры». Посмотрим, как далеко зашли эти финансовые воротилы… С некоторых пор мне стало казаться, что они заигрались как в прямом, так и в переносном смысле. Но все решится завтра… — Полковник внимательным взглядом окинул подчиненных и добавил: — Операцию по задержанию Лекаря должны провести так, чтобы слово «неуловимый» к этому преступнику больше не применялось. Прошу высказать соображения по существу дела.
— Разрешите? — поднялся ротмистр Штарберг.
— Сидите-сидите, Александр Петрович, — махнул рукой начальник.
— Благодарю. Следует расставить наружное наблюдение по всему маршруту «объекта». Пусть филеры передают его друг другу. Необходимо задействовать максимальное количество людей. Своего штата нам не хватит. Придется обратиться за помощью в сыскную полицию. Причем нам нужны самые опытные агенты. Они должны заранее ожидать прихода Якобсона в залу ресторана. Думаю, за столиками хватит и двух человек. Также наши люди должны быть на кухне (с тем, чтобы не позволить Лекарю уйти через черный ход), на втором этаже и в мужской комнате (через окно ретирадника можно выбраться во внутренний двор гостиницы). Двум агентам надлежит дежурить в вестибюле. Кроме того, свободный первый извозчик, так же как и водитель такси, должны быть из числа наших офицеров. Я буду во второй коляске.
— Позвольте, а где же вы собираетесь его брать? — Шредель вопросительно поднял брови.
— Задержать Якобсона мы можем только после того, как он покинет гостиницу и проедет на извозчике или автомобиле хотя бы два квартала. Никак не раньше. В противном случае всем будет ясно, что на него навели старшины «Авроры». В итоге мы не только рискуем потерять доверие эсдеков к клубу, но и ставим под удар нашего агента. Кроме того, я вполне уверен, что и сами старшины захотят выяснить, каким образом и от кого мы узнали о посланце РСДРП. И если даже Браслет окажется в безопасности, то проку от него уже не будет, поскольку «Аврора» побоится устраивать подобные встречи и останется чисто игровым клубом. Брать Лекаря буду лично я.
— А вы что скажете, Илларион Максимович? — постукивая карандашом о стол, выговорил начальник и посмотрел на своего помощника.
— У меня, Алексей Федорович, иное мнение, — не вставая, ответил ротмистр Мазельский — высокий, сухощавый офицер с аккуратными усиками под слегка крючковатым носом и набриолиненными волосами. — Я глубоко убежден, что задерживать Лекаря нужно у стойки портье. Во-первых, табльдот к полудню уже закончится. Во-вторых, находясь в зале, преступник окажется в своеобразной мышеловке. И здесь я вполне соглашусь с Александром Петровичем в отношении всех расставленных постов, кроме тех, что на улице. За счет их у нас освободятся филеры, которых мы можем использовать внутри гостиницы. Что касается опасения в отношении Браслета, то пора бы вообще разогнать этот карточный вертеп вольнодумства. Знаете, я бы с удовольствием пообщался с каждым из этих денежных мешков в своем кабинете. Уж больно далеко зашли эти господа, и пора их ставить на место.
— Я полностью согласен с Илларионом Максимовичем, — заключил Шредель. — Операцию пора завершать. Арестовывать Наума Якобсона надо не в зале ресторана, а в вестибюле. Так безопасней. После того как объект прочтет письмо, официант должен будет пригласить его к телефону. (Скрутить Лекаря легче, когда его правая рука занята телефонной трубкой.) Звонок должен раздаться сразу после того, как официант (переодетый наш офицер) принесет ему конверт. Сообразно этому расставьте посты. Руководство операцией «Лекарь» возлагаю на вас, Илларион Максимович. Что касается судьбы Браслета, то свою задачу он выполнил. Надобно его отблагодарить. — Он повернулся к Штарбергу. — Александр Петрович, подготовьте свои соображения на этот счет. Вот и все. А дальше — поживем-увидим-с. С богом, господа!
Когда дверь за офицерами закрылась, полковник расстегнул верхнюю пуговицу мундира и откинулся на спинку кресла.
Что может лучше и быстрее утешить женщину после долгой разлуки с любимым человеком? По мнению Клима Пантелеевича, на это годились только две вещи: любовь и дорогой подарок. И если с первым слагаемым проблем у Ардашева не было, то чтобы обрести второе, требовалось на следующий день посетить хотя бы несколько магазинов. Именно посетить, а не привезти презент с собой, потому что нет выше наслаждения для дамы, чем сладостное предвкушение скорого обладания предметом своего вожделения, с непременным фланированием у витрин, прилавков и полок, когда каждый раз сомневаешься, та или эта вещица тебе нужна?
Признаться, сама Вероника Альбертовна не могла ответить на вопрос, чего же ей, в самом деле, не доставало. И, переходя от одного магазина к другому, она все больше затруднялась в выборе подарка. Сие обстоятельство не ускользнуло от внимания Клима Пантелеевича. Дабы не проводить весь день в бесконечных скитаниях по Крещатику, он предложил зайти в один из ювелирных магазинов, который встретился на их пути еще на Царской площади.
— Позволь, дорогая, — сказал Ардашев, — подарить тебе часы. Твоя модель уже вышла из моды, да и к тому же там нет драгоценных камней, а это несправедливо по отношению к такой красавице, как ты.
Вероника Альбертовна зарделась, точно юная гимназистка. И трудно было сказать, какие именно слова были ей более приятны: о часах или о красоте. Да и какая разница? «Спасибо тебе, господи, — мысленно проговорила она, — что, несмотря на мой уже забальзаковский возраст, Клим по-прежнему в меня влюблен». Она зажмурилась и улыбнулась совсем по-детски, как когда-то радовалась теплому солнечному лучику, будившему ее летним утром или пушистому котенку, с которым играла на улице. А вообще-то, если говорить честно, она была счастлива рядом с мужем. Правда, иногда это счастье становилось беспокойным и напоминало разорванное в клочья небо во время грозы. Такое случалось, особенно тогда, когда он брался за расследование какого-нибудь опасного дела. Поиски преступника иногда ставили бывшего присяжного поверенного на край гибели, но — и опять хвала Вседержителю! — ему всегда удавалось выйти победителем. «Видимо, у Климушки много ангелов-хранителей, — рассуждала она. — А что будет, когда он исчерпает отпущенный ему лимит небесного покровительства?» В такие минуты, не найдя успокоительного ответа, Вероника Альбертовна старалась отогнать от себя плохие мысли, справедливо полагая, что они могут принести в их дом несчастье.
Между тем ювелирный салон «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» уже отворил перед посетителями дубовые двери. Звякнул входной колокольчик. За стойкой засуетился приказчик. Напротив, у окошка с надписью «Починка хронометров», копошился какой-то старик в пенсне.
— Чем могу служить? — склонив голову в вежливом поклоне, осведомился полный господин с лысиной, которую чуть прикрывали редкие волосы. Господин источал запах одеколона «Гелиотроп», находился в прекрасном расположении духа и был явно доволен собой. «Вероятнее всего, это не приказчик, а хозяин, — рассудил статский советник. — Об этом говорят два перстня-печатки, жемчужная заколка в галстуке и толстая цепочка золотых часов, свисающая с жилетного кармашка. Как известно, иногда приказчики ювелирных салонов надевают на себя побрякушки, чтобы показать товар лицом… Но вот дорогой коверкотовый костюм, пошитый по английскому фасону, обошелся его обладателю рублей в тридцать-сорок. А это месячное жалованье продавца. Стало быть, нас обслуживает сам хозяин».
— Мы бы хотели выбрать золотые дамские часы, украшенные камнями, — пояснил Ардашев.
— Да-да, вы пришли по адресу, — задыхаясь от свалившейся на голову удачи, выпалил ювелир. Он улыбнулся, но, видно, от волнения у него свело скулы, и вместо улыбки на лице застыла гримаса не искренней радости, а излишнего подобострастия. — Соблаговолите полюбопытствовать, специально для вас, можно сказать, хранил… знал, что вот-вот появится серьезный покупатель. — Он вынул из-под прилавка красную коробочку. — Брегет, двухкрышечное исполнение (верхняя — золотая, нижняя — платиновая — усыпана алмазами). — Негоциант щелкнул механизмом. — Эмалевый циферблат с ажурно исполненными римскими и арабскими цифрами. С ним удачно сочетаются изящные стрелки. Стекло оптическое, полированное. Механизм собран на пятнадцати рубиновых камнях. Прилагается золотая поясная цепочка. И цена — сущий пустяк! — всего тысяча рублей. Согласитесь, для такого произведения ювелирного искусства это не деньги. Есть еще и часы-кулон, но они, сказать по правде, не составят конкуренцию этой вещице.
Вновь раздался звон входного колокольчика, и внутрь вошла довольно приметная пара: очаровательная брюнетка лет тридцати шести в голубой шляпке, с едва заметной родинкой над верхней правой губой, а за ней статный молодой господин с тростью, в костюме и котелке.
— Простите, покину вас на минуту, — извинился ювелир и шагнул к покупателям.
— Нравится? — осведомился Клим Пантелеевич у жены.
— Да-а! — восхищенно выдохнула она.
— Тогда берем.
— Милый, ты меня балуешь, — пропела на ухо мужу Вероника Альбертовна.
— Нет-нет, я просто люблю тебя, — шепнул он.
В это время до статского советника донесся голос незнакомца, который разговаривал с заметным польским акцентом. Оказывается, он тоже решил преподнести даме часы, украшенные дорогими камнями. Хозяин на миг растерялся, но потом ринулся к витрине и вернулся уже с кулоном, о котором только что упоминал. Пока парочка рассматривала изделие, ювелир вновь возник рядом с Ардашевыми.
— Определились? — заискивающе осведомился он.
— Да, мы покупаем эти часы.
Клим Пантелеевич достал из портмоне десять радужных[8] и положил на витрину.
Коробочка с часами была тут же упакована и вручена счастливой обладательнице редкого брегета.
— Пожалуй, покупку надобно обмыть. Предлагаю позвонить твоей кузине. Пусть подъезжают с Терентием на Крещатик, посидим где-нибудь.
— Прекрасно…
Испросив разрешения воспользоваться телефоном, Клим Пантелеевич переговорил с Могилевскими. Они были еще дома и с радостью приняли предложение. Терентий Петрович рекомендовал посетить ресторан гостиницы «Гранд Отель», который находился на Крещатике под нумером 22. Встретиться договорились без четверти двенадцать.
Уже на улице, улыбаясь, Клим Пантелеевич проговорил:
— Итак, до нашего праздничного обеда еще уйма времени. Предлагаю осмотреть город. Надеюсь, ты будешь моим чичероне?
— Я бы с удовольствием, но, если честно, кроме нескольких магазинов, я ничего не знаю, — опустив глаза, проронила супруга.
— Сей факт прискорбный, сударыня, — покачал головой Ардашев. — Но ничего. Попробую устранить этот недостаток. Тогда слушай. Начнем с Крещатика. Трудно поверить, что еще пятьдесят лет назад на месте этих величественных особняков стояли одноэтажные хатенки, обнесенные дощатыми заборами, выкрашенными в неприятный желтый цвет. Все изменилось с появлением железной дороги. Город стал быстро отстраиваться. Расцвела торговля, поднялась промышленность. В конце концов Киев превратился в то, что ты видишь. Сегодня здесь проживает полмиллиона человек. А свое название Крещатик получил от источника, ставшего местом крещения киевлян. Тогда он находился в самом конце Крещатицкой долины. Протяженность улицы — более версты. Она начинается отсюда, от Царской площади, и заканчивается у площади Богдана Хмельницкого, ее еще называют Бессарабкой. А вообще в Киеве восемнадцать площадей, двести тридцать две улицы и шестьдесят девять переулков.
— Откуда ты это знаешь, если раньше здесь никогда не бывал?
— У меня есть привычка: перед тем как ехать в незнакомый город, я стараюсь как можно больше о нем прочитать и изучить карту местности. Собственно, этим я и занимался всю дорогу. Зато нам теперь не нужен гид.
— А Днепр глубокий?
— Не очень. Здесь, у Киева, по фарватеру от пяти до девяти аршин. Правда, низменности ежегодно затапливаются весенним разливом. Весной 1845 года вода поднялась почти на одиннадцать аршин выше обычного уровня.
— Может, ты мне еще скажешь, чей это особняк? — кокетливо справилась супруга.
— Это здание Купеческого клуба. Его возвели еще в 1882 году. Говорят, строительство обошлось купеческому собранию в сто сорок тысяч рублей. На втором этаже размещена одна из лучших концертных зал Киева, она рассчитана на тысячу зрителей.
— У тебя феноменальная память! А это памятник императору Александру II?
— Да. Его воздвигли пять лет назад, в ознаменование пятидесятилетия освобождения крестьян от крепостной зависимости. Автор — итальянский скульптор Ксименес Этторе. Давай подойдем поближе.
Царь-освободитель стоял в мантии с непокрытой головой. У подножия высокого пьедестала из розового гранита была запечатлена бронзовая группа, изображающая Россию и крестьян, благодарных за дарованную им свободу. К боковым колоннам пьедестала, соединенным полукруглым парапетом, прислонились две аллегорические группы, олицетворяющие Милосердие и Правосудие. А на центральной колонне, под статуей императора — двуглавый орел с надписью: «Освободителю-царю благодарный Юго-Западный край. Год 1911».
К монументу вела лестница из серого гранита с двумя боковыми выступами. На них были установлены канделябры с электрическим освещением.
— Деньги на памятник собирали всем миром, по подписке. Он обошелся в двести тысяч рублей. Во время его освящения присутствовала вся императорская семья.
Постояв немного на площадке, Вероника повернулась и, указывая на величественное здание с высокими арочными окнами второго этажа, спросила:
— А это что? Университет?
— Нет. Это Городская публичная библиотека. Она построена несколько лет назад. В ней насчитывается полмиллиона книг, то есть по книге на каждого жителя.
Ардашевы вновь вышли на Крещатик и направились в сторону Думской площади. Навстречу шагали студенты, прогуливались военные, торопились куда-то приказчики и кухарки. По дороге, шурша шинами, проносились автомобили. За ними, отбивая подковами одну и ту же незамысловатую чечетку, неторопливо следовали экипажи и бежал по маршруту беспокойный трамвай № 2, оповещая прохожих треньканьем электрического звонка. На задней площадке нервно курил какой-то пассажир. Ночной дождь прибил к брусчатке пыль, и от этого город казался чистым. Пахло сиренью и зеленью каштанов. Пройдя здание Главпочтамта, Клим Пантелеевич заметил виднеющуюся впереди вывеску: «Гранд Отель». Саженей через сто на серой стене уже читался двадцать второй номер дома.
До встречи с Могилевскими оставалось совсем немного времени.
А бигос греется; сказать словами трудноО том, как вкусен он, о том, как пахнет чудно!Слова, порядок рифм, все передашь другому,Но сути не понять желудку городскому!Охотник-здоровяк и деревенский житель —Литовских кушаний единственный ценитель!Но и без тех приправ литовский бигос вкусен,В нем много овощей, и выбор их искусен;Капусты квашеной насыпанные горкиРастают на устах, по польской поговорке.Капуста тушится в котлах не меньше часа,С ней тушатся куски отборнейшего мяса,Покуда не проймет живые соки жаром.Покуда через край они не прыснут паромИ воздух сладостным наполнят ароматом.Готово кушанье…Адам Мицкевич, перевод С. Map (Аксеновой)
В зале ресторана народа было не много. Тихо, под спущенный модератор, играл рояль. За столиком сидели Могилевские и Ардашевы.
— Знатный подарок! — разглядывая коробку с часами, восхитился Могилевский.
— Умеет Клим угодить жене, ничего не скажешь, — вторила мужу Елена.
Увидев нетерпеливо-блуждающий взгляд официанта, Терентий Петрович спросил:
— Ну что, дорогие мои, разобрались с меню? Пора заказывать.
— Тут столько названий, что я, право, запуталась, — призналась Вероника Альбертовна, листая объемистую папку.
— Помнится, в Ставрополе Клим угощал меня всякими изысками кавказской кухни. Никогда не забуду его хитрую выдумку с бараниной по-чабански. Мясо, завернутое в баранью шкуру, жарилось под костром, в земле. Да, удивил ты меня тогда!
— Это его любимый трюк, — гордо заметила Вероника Альбертовна.
— А сейчас позвольте мне удивить вас. Давайте-ка я сам закажу что-нибудь интересненькое из старых польских рецептов.
— Терентий большой знаток старопольской кухни. Доверьтесь ему — не пожалеете, — посоветовала Елена.
— Именно так мы и поступим, — улыбнулся Клим Пантелеевич.
Поймав взгляд гостей, официант мигом очутился рядом.
— Чего изволите? — прощебетал он.
— «Цомбер из кабанины в соусе из боярышника», «флячки по-польски» с пульпетами, «бигос», «картофель по-пастушьи»… ну и выпить: господам «Лонцкую сливовицу», а дамам — крупник с медом и травами.
— А разве в Киеве сухой закон не действует? — удивился Ардашев.
— Действует, конечно, — рассмеялся Могилевский. — Но для таких клиентов, как я, «Гранд Отель» делает исключения. — Он вновь продолжил заказ: — На десерт — чай с шафраном и мазурек.
— Все будет готово и подано через двадцать минут. Не извольте беспокоиться, — выговорил официант, поклонился и исчез.
— А ты, Терентий, и впрямь большой дока в польской кухне, — сказал Ардашев.
— Спасибо Войцеху Станиславовичу.
Увидев непонимание в глазах Клима Пантелеевича, он пояснил:
— Мыловаренное дело я купил сразу после отставки. Управляющего оставил прежнего. Он поляк. Фамилия его Дрогоевский. Умудряется завозить к нам морем розовое масло из Болгарии через нейтральную Румынию в Одессу. Суда под румынским флагом ходят свободно. Приходится изворачиваться. А куда деваться? Война… Войцех — образцовый работник. Есть, правда, у него две слабости: дамы и чревоугодничество. До первого мне нет никакого дела (это проблемы его жены), а вот ходить с ним в ресторан очень полезно. Настоящий гастроном. Закажет все самое лучшее. Вот и в польской кухне я поднаторел только лишь благодаря ему. Он, его помощник и я иногда в картишки поигрываем. В нашу компанию входят несколько человек. Может, метнем банчок вместе?
— Отчего бы и нет? — согласился Ардашев.
В этот момент Клим Пантелеевич обратил внимание на молодого человека, усевшегося через два столика напротив. Случайно они встретились взглядами, и статский советник вдруг вздрогнул, точно по его телу пропустили электрический заряд. «Да, это он — Якобсон Наум Шмулевич. Разыскивается за несколько убийств. То ли анархист, то ли бундовец. Я видел его фото на одной из станций. Только в полицейском листке всеимперского розыска он был без усов и бороды. Но взгляд тот же самый: смотрит в упор, точно ствол на тебя направил и приготовился нажать на спусковой крючок». Ардашев незаметно огляделся. «Ага! Да он под присмотром! Только как-то топорно филеры работают, если я их сразу раскусил. А вот и официант. Получил заказ и ушел. Но почти сразу вернулся. На подносе чашка кофе и еще что-то. Конверт? Да. Он распечатал письмо. Прочитал. По лицу пробежала судорога. Дважды отхлебнул горячий кофе и поставил. У дверей возник портье. Он прошел через всю залу. Официант тем временем прошмыгнул в вестибюль. Все сходится. Я не ошибся. Надо действовать…»
— Простите, я на минуту, — тихо проговорил Ардашев и поспешил к выходу.
— Куда это он с тростью? — удивился отставной статский генерал.
— Сказал на минуту, — неуверенно пожала плечами Вероника Альбертовна. Она обратила внимание, что рядом со столиком незнакомца появился портье, который что-то ему сообщил. Оставив на белой скатерти несколько монет, тот взял шляпу и, опустив руку в карман пиджака, проследовал за служащим гостиницы.
Едва за ними закрылась дверь, как двое господ бросились в вестибюль. Но почти сразу оттуда донесся выстрел, потом еще один, послышался звон разбитого стекла, крик «стой!» и чье-то захлебнувшееся «аа-а!»…
Все произошло так стремительно, что сидящие в зале посетители не сразу поняли, в чем дело. Тапер продолжал играть, как будто ничего не случилось. Первым пришел в себя Могилевский.
— Там же Клим, — растеряно пробормотала Вероника Альбертовна. — Его могли убить…
— Оставайтесь здесь. Я во всем разберусь. Уверен — с ним все в порядке, — успокоил дам Могилевский.
Терентий Петрович оказался прав. Когда он приоткрыл двустворчатую дверь, то увидел следующую картину: в аршине от гостиничной стойки лицом вниз лежал портье. Он был мертв. Пуля, судя по всему, угодила ему в сердце. Чуть поодаль от него, истекая кровью, с пробитыми легкими, хрипел знакомый официант, а у самых парадных дверей, с проткнутой шеей червяком извивался на полу тот самый господин Якобсон, сидевший за два столика от них. Вдруг он дважды вздрогнул и испустил дух. Рядом с ним валялся «браунинг». Ардашев стоял тут же, наблюдая за последними конвульсиями анархиста. Он был совершенно спокоен. В правой руке Клим Пантелеевич сжимал ручку трости, которая переходила в длинный заостренный клинок. В левой — он держал ножны. Прямо в лицо Ардашеву смотрели два ствола. Один из их обладателей, увидев Могилевского, приказал:
— Назад. Из залы не выходить.
Бледный от страха, на ватных ногах, Терентий Петрович вернулся к столику и упал на стул.
— Ну что? Что с Климом? Он жив? — дрожащим голосом вымолвила Вероника Альбертовна.
— Да-да, с ним все в порядке, — глядя куда-то в сторону еле слышно пробормотал Могилевский. — Но, по-моему, он только что убил человека…
— Аа-а! — вскрикнула Вероника Альбертовна и потеряла сознание. Ее руки плетьми упали вниз.
Допрашивать Ардашева стали только через полчаса после задержания. Все это время он ютился на табурете в темном помещении с низким потолком, без окон, напоминавшим большой гроб. Наконец дверь отворилась, и под охраной его провели на второй этаж.
В просторной светлой комнате, под портретом государя, восседал жандармский офицер и что-то писал ровным каллиграфическим почерком. Он молча указал на стул, промокнул деревянным пресс-папье лист, и, подняв глаза на Ардашева, сказал:
— Я ротмистр Штарберг. А кто вы такой?
— Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник МИДа.
— Да? Это в министерстве иностранных дел учат убивать одним ударом потаенного кинжала? — ротмистр буравил Ардашева немигающим взглядом. — Неужто после всего, что случилось в «Гранд Отеле» вы будете продолжать настаивать, что вы служащий МИДа?
— Именно так, — спокойно ответил Клим Пантелеевич и, посмотрев куда-то в угол, устало заметил: — Послушайте, я уже многократно отвечал вам на этот вопрос, когда мы ехали в автомобиле. Если вас не устраивают мои документы, пошлите запрос на Певческий мост[9] по телеграфу. Все сразу станет на свое место.
— В том-то и дело, что телеграмма отправлена, а ответа до сих пор нет.
— А кому вы ее адресовали?
— Что значит «кому»? В МИД…
— Я же говорил вам, что следовало обратиться к моему непосредственному начальнику — князю Мирскому, либо в отдел Ближнего Востока. В противном случае бюрократические проволочки могут затянуться на целые сутки. Один чиновник отпишет бумагу другому, тот — третьему…
— Ничего, подождем. Нам торопиться некуда.
— Зато я глупо трачу время своего отпуска. Вот и помогай после этого людям. Вместо благодарности сажают в чулан, допрашивают…
В этот момент в комнату вошел начальник губернского жандармского управления. В руках он держал картонную папку и трость Ардашева. Ротмистр поднялся.
— Продолжайте, Александр Петрович, продолжайте, — махнул рукой полковник и опустился на стул.
— Следующий вопрос: почему перед тем, как портье подошел к столику, за которым сидел государственный преступник, вы поспешили в вестибюль?
— Боюсь, ответ будет вам неприятен: во‑первых, этот молодой человек обратил на себя мое внимание тем, что сильно нервничал; и вот тогда я вспомнил, что видел его фотографию на станции, как лицо, находящееся во всеимперском розыске; это был Якобсон Наум Шмулевич; во‑вторых, мне не составило большого труда заметить филеров; в‑третьих, самую большую и непростительную ошибку совершил ваш человек, выдававший себя за портье. Зайдя в залу, он должен был прежде справиться у официанта, за каким столиком сидит господин такой-то, то есть тот, кого просили к телефону. Ему ведь наверняка назвали только фамилию посетителя. Но откуда он мог знать, где тот находится? Вообще такое возможно лишь в том случае, если портье лично знает гостя. Других вариантов быть не может. Однако это обстоятельство было полностью проигнорировано, и портье сам зашагал к «объекту». Этим, я уверен, он и выдал себя. В-четвертых: официант сразу поспешил в вестибюль. Стало быть, решил я, там и будут брать этого преступника, который уже наверняка почувствовал неладное и окажет сопротивление. Именно поэтому, я и спрятался за ближайшей к зале колонной. И когда этот ваш анархист, эсер или эсдек — уж простите, не знаю, кто он на самом деле, — застрелил сначала портье, а потом пульнул в официанта, я, находясь от него на расстоянии вытянутой руки, пустил в дело клинок из трости. Понятно, что гораздо лучше было бы взять его живым. Но дело в том, что я оставил «браунинг» в доме своего родственника. Подумал: день, Крещатик, прогулка, ну что здесь может случиться? Ан нет, случилось! Рисковать в данной ситуации было очень опасно. Этот сумасшедший революционер легко бы продырявил меня, замешкайся я хоть на мгновенье. Так что не обессудьте, господа, что так получилось. Хотел вам помочь…
— К сожалению, Клим Пантелеевич, мы вынуждены признать вашу правоту, — вмешался в разговор полковник. — Да, один наш офицер был убит сразу, а другой — ротмистр Мазельский — скончался в больнице. Пуля так разворотила его легкие, что спасти Иллариона Максимовича не было никакой возможности. Доктора оказались бессильны. — Заметив недоуменный взгляд ротмистра, Шредель пояснил: — Мы получили ответ из МИДа. Более того, мне протелефонировал сам князь Мирский. Он поведал мне о ваших достижениях еще в ту пору, когда вы были присяжным поверенным в Ставропольском окружном суде. Знаете, я вспомнил, что несколько лет назад читал, как вы раскрыли запутанные убийства на борту парохода «Королева Ольга»… А тайна персидского обоза?.. Я тогда все никак не мог поверить, что такое возможно. Хотел бы выразить вам свое почтение. — Он поднялся и протянул руку: — Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель, Алексей Федорович.
Ардашев поднялся, и, отвечая на рукопожатие, сказал:
— Рад, что это небольшое недоразумение разрешилось.
— Приношу вам свои извинения, — смущенно вымолвил ротмистр. — Сами понимаете, служба…
— Ничего-ничего…
— А вы надолго к нам? — осведомился полковник.
— Может быть, на неделю или дней на десять.
— Так мало?
— Даже много, — усмехнулся статский советник. — Поляки говорят: «Гость и рыба на третий день попахивают».
— А я, грешным делом, уверовал, что мы сможем воспользоваться вашими советами. Помнится, читал где-то, что нет таких преступлений, которые вы не смогли бы раскрыть. Жаль, — вздохнул полковник и, помедлив в нерешительности, вынул из папки половинку разорванной десятирублевой купюры, которую и протянул Ардашеву.
— Тут вот что… Нашли в кармане убитого. Что скажете?
Клим Пантелеевич повертел в руках часть банкноты, посмотрел на свет и заключил:
— Полагаю, что это своеобразный пароль. Вторая часть должна иметь не только одинаковый номер, но и подходить во всех точках разрыва. Выходит, этот ваш эсер…
— Социал-демократ, — уточнил ротмистр.
— Пусть так. Ясно, что он собирался с кем-то встретиться. А откуда он следовал?
— Из Швейцарии. Об этом говорит отметка в его поддельном заграничном паспорте.
— Стало быть, — продолжал рассуждать Ардашев, — его ожидает человек, который профессиональным революционером, по-видимому, не является.
— Отчего вы так решили? — насторожился полковник.
— Эту часть ассигнации ему выдали еще за границей. Вероятно, тот второй не из его круга. Своим незачем устраивать этот шпионский цирк. Ведь эту половинку, скорее всего, оторвали здесь и отвезли за границу. Революционерам такие премудрости чужды. Так бывает, когда сводят людей из совершенно разных организаций, либо… если резидент отправляется на встречу с агентом.
— Ого, куда вы клоните! — покачал головой начальник жандармского управления. — Если это так, то придется связываться с военной контрразведкой… Хотя, я полагаю, дело останется у нас. Убитый — политический преступник. Однако спасибо вам, Клим Пантелеевич, за помощь. — Он протянул трость. — Вот ваше грозное оружие. Возвращаю. Для следствия оно никакого значения не имеет. Я приказал, чтобы его отмыли от крови.
— Благодарю.
— Однако я обязан спросить, имеется ли у вас разрешение на трость с потаенным кинжалом? Вам, должно быть, известно, что согласно статье двести восемнадцатой «Свода Уставов о предупреждении и пресечении преступлений» «запрещается всем и каждому: первое — носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает, и второе — носить трости со встроенными в них потаенными кинжалами, клинками и другими орудиями».
— Разрешение на «браунинг» и трость я могу вам представить. Они находятся среди моих вещей в доме господина Могилевского.
— В этом нет надобности. Достаточно вашего слова. Простите за дотошность, но я не мог не задать вам этого вопроса. Вас доставят на нашем автомобиле. Не обессудьте, если что-то не так…
— Нет-нет, я не в претензии. Позвольте откланяться. Дома, наверное, переживают.
Когда Ардашев уже подошел к двери, полковник окликнул его:
— А все-таки, Клим Пантелеевич, если вы еще не уедете в Петроград, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь хотя бы советом?
— Безусловно.
— Ловлю на слове, — улыбнулся Шредель.
— Ах да, простите, — повернулся Ардашев, — чуть не забыл: купюра-то фальшивая.
— То есть как? — воскликнул ротмистр.
— Серия у нее «KR» вместо «КЯ». Латинских букв на наших ассигнациях не бывает. Честь имею, господа.
Баронесса Мария Константиновна Красицкая чувствовала себя теперь на двадцать лет моложе, то есть, шестнадцатилетней. Ровно столько ей было, когда она первый раз влюбилась. Тогда ей вскружил голову красавец юнкер из пехотного училища, приехавший в соседнее имение погостить к своей тетушке. Она хорошо помнила и первое свидание, и первый поцелуй… Их тайные, так неожиданно начавшиеся встречи так же внезапно оборвались, как и начались. Скоропостижно скончалась мать молодого человека, и он уехал в Киев.
Потом было замужество, продолжавшееся до сих пор, но той остроты ощущений, которые она испытывала с мужем в первые годы совместной жизни, уже не было. Чувства притупились, как старые, поеденные ржавчиной ножи, а потом и вовсе исчезли. Она продолжала жить по инерции с уже немилым супругом, но где-то в глубине души надеялась встретить человека, который любил бы ее так, как когда-то тот юнкер, слагавший в ее честь стихи.
Только чудеса, если в них верить, иногда случаются. Всего месяц назад, коротая время в очередной скучной прогулке по магазинам Фундуклеевской улицы, она ненароком оступилась и сломала каблук. Ее повело в сторону, но незнакомец, проходивший мимо, подхватил ее за локоть. Оглянувшись, она увидела высокого мужчину лет двадцати пяти, с черными американскими усиками. Он улыбнулся, тут же остановил извозчика, и они вместе доехали до ближайшего обувного салона, где Мария выбрала себе новую пару. Только вот расплатиться молодой человек ей не дал, а сделал это сам. А потом предложил выпить шампанского по случаю новой покупки. Мария согласилась, и он взял отдельный кабинет в «Континентале». Незнакомец наговорил ей бездну des jolis riens (милых пустячков). Домой она вернулась за полночь, но все равно раньше мужа, который все пятничные вечера часто засиживался за картами до утра.
Григорий — так звали нового возлюбленного — имел семью, в браке был несчастлив, но тоже опасался скандалов. Поэтому они встречались всегда в разных гостиницах или меблированных комнатах. Кстати, он именовал себя графом и оставил ей свою визитную карточку. Правда, попросил, чтобы она ее спрятала подальше.
После первого знакомства прошел месяц. С самого первого дня Григорий пытался делать ей подарки, но она всегда убеждала его забирать их назад — боялась, что муж заподозрит измену. И тогда, устав от ее отказов, он преподнес ей букет из ассигнаций. Это были розы, свернутые из сотенных купюр. Они были как настоящие, только из денег, и были выполнены на заказ. «Представляю, как удивилась мастерица, когда ей поручили выполнить эту работу, — подумала Мария и улыбнулась приятным воспоминаниям». Да, она спрятала «розы» в комод. А что было еще с ними делать? Развернуть и отнести в банк? Жалко… А вчера она все-таки пошла навстречу его уговорам и разрешила подарить ей золотые часы-кулон. Теперь они лежали здесь, в ее прикроватной тумбочке. Ничего страшного, мужу она скажет, что купила их сама.
Глядя в потолок, словно на экран синематографа, баронесса вспоминала вчерашний вечер: ювелирный салон, ресторан «Ренессанс» на Прорезной, отдельный номер в отеле, его сильные и такие нежные руки…
Из приятного забытья ее вывел зуммер электрического звонка.
Хозяину ювелирных и часовых магазинов Лейбе Гиршману грех было жаловаться на свою судьбу. Выросший в маленьком штетле[10], в семье часового мастера, он рано проявил интерес и к накопительству, и к родительскому ремеслу. Уже в семнадцать лет, после смерти отца, Лейб унаследовал его крохотную мастерскую. На этом он не остановился, а пожелал освоить еще и ювелирное дело. Так уж случилось, что в пайке, огранке и шлифовке он выдающихся успехов не достиг, зато научился выгодно продавать работы малоизвестных мастеров, открыв небольшой магазинчик, куда ювелиры-одиночки отдавали свои изделия. За первым магазином последовал второй, потом третий… В последние годы к ювелирному гешефту добавился и часовой, а война, как ни странно может показаться на первый взгляд, только способствовала увеличению продаж. В этом не было ничего удивительного: инфляция росла, курсы валют падали, и неизвестность завтрашнего дня заставляла состоятельных киевлян сметать с полок ювелирных магазинов любой товар. Золото, платина и драгоценные камни всегда оставались главными и самыми надежными вложениями в трудные времена. Скупали все, даже золотые и платиновые коронки в зубоврачебных кабинетах.
Лейб Меерович был совершенно уверен в том, что успех его не был случаен. А разве могло быть иначе? Ведь он свято выполнял правила, которые ему прививали с детства: честно вел дела, не терял понапрасну времени, держался подальше от плохих людей, не говорил лишнего, не гневался, старался быть приветливым, не наживал врагов, отдавал долги и вовремя платил жалованье своим работникам. Даже сотрудничество с ротмистром Штарбергом стало для Гиршмана скорее благом, чем злом. Теперь благодаря жандарму он чувствовал себя вполне защищенным от разного рода мелких неприятностей. Именно мелких, но не крупных, как это случилось второго дня. «Надо же так вляпаться! Только все наладилось — и на тебе! Этот франт с американскими усиками подсунул мне столько фальшивых купюр. Ладно бы только червонцы. Но что, если еще и сотенные?.. Они гроша ломаного не стоят», — расстраивался негоциант и его лоб покрывался испариной.
Правда, подделку он определил не сразу, а только в полдень следующего дня. Гирш обратил внимание, что вторая буква серии на «красненькой» указана «KR» вместо «КЯ».
Отпустив раньше времени старика часового мастера и его молодого помощника, он закрыл магазин и зашагал — благо тут было недалеко — на Крещатик, 16, где располагалось «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита». Лазарь Самуилович Шефтель — управляющий банком и один из старшин «Авроры» — был на месте. Он выслушал Гиршмана и, взяв червонцы и «радужные», самолично отправился к кассиру. Вернулся минут через двадцать. Вердикт его был неутешителен: все ассигнации фальшивые. И если десятки можно было распознать по ошибочной букве «R», то для сотенных пришлось использовать специальный микроскоп. Только с его помощью удалось заметить небольшие дефекты бумаги по краям купюры, которая ворсилась сильнее допустимого. Впрочем, определить это было не так просто.
Ювелир закрыл лицо руками.
— Слушай, Израиль, наш Бог есть Бог единый… — залепетал он молитву, но прервался и сказал: — Я потерял целых пятьсот тридцать рублей! Это немалые деньги. Может, попытаться ими где-нибудь расплатиться?
— Гоните такие мысли прочь! — строго заметил банкир. — Вы зарабатывали свою репутацию годами, но можете лишиться ее за одну минуту. Как только вскроется факт использования вами подделки, полиция примет вас за одного из участников шайки фальшивомонетчиков. Если вам не дорога собственная жизнь, то подумайте хотя бы об «Авроре». Пятно на вас — пятно на всех членах клуба.
— Что же мне делать? — потирая переносицу, спросил Гиршман.
— Велик и милостив наш Адонай![11] Он обязательно поможет… Забудьте об этих деньгах. Оставьте мне несколько банкнот в качестве образцов для моих кассиров. Остальные — заберите себе. Пусть они будут для вас напоминанием о том, что нужно быть внимательным и осторожным. Мне кажется, сейчас не стоит уведомлять об этом полицию. Кто знает, насколько они вам поверят.
— Вы правы, — вздохнул Лейб, засунул несколько ассигнаций в бумажник из шагреневой кожи и поплелся к дверям.
Уже на улице, бесцельно глазея по сторонам, он вдруг заметил, как из магазина модной одежды «Шик паризьен»[12] вышла та самая дама с родинкой над правой губой, для которой и были куплены часы-кулон. На этот раз Лейб решил не торопиться. Он, точно опытный филер, бродил за ней по пятам, надеясь встретить ее недавнего спутника и потребовать от него либо возврата вещицы, либо оплаты покупки настоящими деньгами. Только проездив за дамой два с лишним часа, он так и не дождался появления того самого господина. Теперь ничего не оставалось, как «проводить» ее до дома.
Перед трехэтажным особняком на Миллионной улице, куда вошла незнакомка, на глаза Лейбу попался дворник. За серебряный двугривенный тот поведал, что сия госпожа есть «ее превосходительство баронесса Мария Константиновна Красицкая». Ее муж, старше ее лет на пять, сам водит заграничную моторную коляску. Барон еще не приехал.
«Что ж, вполне удачный вариант. Семейка не бедствует, — рассудил ювелир. — Надобно заглянуть к дамочке прямо сейчас, пока нет ее благоверного, и рассказать ей обо всем, как есть. А впрочем, — в голове у него мелькнула хитрая мыслишка, — в таком деле торопиться не следует. При должном старании можно и гораздо больший профит получить… Правда, придется изменить своим правилам, но ведь и я обманут. Неужели я не могу восстановить справедливость в двух- или трехкратном размере?» — Не раздумывая больше ни минуты, он нажал на пуговицу электрического звонка.
— Разрешите представиться: Лейб Меерович Гиршман. Имею салоны «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» в Киеве, Одессе, Харькове и Житомире. Вы меня припоминаете? — переминаясь с ноги на ногу выговорил торговец. — Второго дня я продал вам часики. Ваш спутник — этот молодой красавец — заплатил за них пятьсот тридцать рубликов. Помните?
— Ах да, конечно, — пролепетала миловидная дама и смутилась. Над ее верхней губкой, как раз там, где поселилась родинка, забилась маленькая нервная жилка.
«Господи! До чего же она прекрасна», — невольно изумился визитер.
— Как часики? В порядке? — расплывшись в натянутой улыбке, справился он.
— Все прекрасно. — Она пожала плечами. — А что?
— Вы позволите мне присесть? — теребя край котелка, осведомился Гиршман.
— Да-да, конечно. Присаживайтесь, куда вам будет угодно. — Она указала рукой на стул и кресло. Сама опустилась на край дивана. — Простите, что сразу не предложила, но вы появились так неожиданно. Вот я и вышла к вам по-домашнему, в пеньюаре. Не обессудьте.
— Нет-нет, ничего, — сконфуженно забегал глазами ювелир, стараясь не смотреть на открывшуюся коленку хозяйки.
— Итак, я вас слушаю…
— Простите-с… — Он поднял глаза и изрек извинительно: — Я даже не знаю, как вас величать.
— Ах да, — поправляя непослушную прядь волос согласилась очаровательная брюнетка. — Моя постоянная забывчивость… Я баронесса Красицкая, Мария Константиновна.
Лейб Меерович скромно кашлянул в кулак и пояснил:
— Так вот-с, деньги, которые заплатил ваш… знакомый… оказались фальшивые. Извольте убедиться, сударыня. — Он вынул портмоне и достал свернутые вдвое купюры.
— Как это? — оторопело вымолвила дама, хлопая длинными ресницами.
— А вот смотрите, — уже смелее заговорил гость. Он поднес десятку к свету. — Здесь вместо русской буквы «Я» стоит латинская «R». Где такое видано? А сотни я носил в банк. Их рассматривали под микроскопом. Все до одной поддельные. Вот так-то, мадам…
— А вы уверены, что это именно мы вам дали эти ассигнации?
— Помилуйте! А кто ж еще? — торговец удивленно воззрился на собеседницу.
— Насколько я помню, там была еще одна пара, — неуверенно произнесла она.
— Вы правы, — кивнул Лейб. — Была. Только у них часы почти в два раза дороже ваших. Тот господин одними радужными расплачивался. К ним у меня претензий нет. Но, — он придвинул к дивану стул, и почти в упор уставился на красавицу, не отводя глаз, — я могу, конечно, и в полицию обратиться. Дом теперь я ваш знаю…
— Ну что вы? Зачем же полицию беспокоить. Может быть, чаю с ромом или кофе с коньяком?
— Благодарю за предложение, только думаю, что засиживаться мне не с руки. Не ровен час, супружник ваш вернется. А потому пусть этот… ваш кавалер принесет мне завтра в магазин три тысячи рублей. Жду его до закрытия. В противном случае мне придется обратиться в полицию, — вставая выговорил Лейб. — А там, сами понимаете, — благоверный ваш сразу об адюльтере узнает.
— Постойте, постойте. Это какое-то недоразумение. Мой друг совсем ни при чем. Его, вероятно, тоже обманули и подсунули фальшивки.
— Может, и так, а может, и нет… Я не судебный следователь, мне недосуг разбираться.
— А почему так много? Почему три? — глядя на него снизу вверх, удивилась хозяйка.
— Что ж, если хотите поторговаться — пожалуйста, — усмехнулся он, обнажая зубы с золотыми пломбами. — С такой красавицей, как вы, я не прочь договориться и о меньшей сумме. Так как? Начнем‑с?
Баронесса вспыхнула и резко поднялась.
— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне!
— Но и вы — не цыганка на базаре. Ладно. Жду до восьми. Не будет денег — пойду в участок, — через плечо бросил Гиршман и направился в переднюю.
Он быстро нанял фиакр и покатил к себе, на Николаевскую.
Настроение у ювелира было отвратительное. Будто это и не он был вовсе, а кто-то другой — тот, который спал в нем все эти годы и ждал своего часа, чтобы выйти наружу. И вот он явился и начал действовать так, как Лейб Меерович никогда бы не поступал…
Коляску немилосердно трясло, пропотевший воротничок тер шею, и до самого дома Лейба не покидало ощущение, что он совершил тяжкий грех — нарушил одну из моисеевых заповедей.
В ресторане «Метрополь» на Фундуклеевской, 17, играл струнный квартет. Музыка лилась тихо и ненавязчиво. Зал был почти полон. Публика отдыхала. Дамы в модных нарядах гордо восседали за столиками в обществе своих кавалеров. Приглушенный электрический свет центральной люстры добавлял домашнего уюта, а красные лампочки бра — интима.
Официанты обслуживали быстро, но без суеты. Под потолком клубился папиросный и душистый сигарный дым. В одном из кабинетов, у ширмы, сидел молодой человек стриженный а‑ля бокс, в темной костюмной паре, белой сорочке с темным галстуком, в котором красовался большой поддельный рубин. На его столике стоял только стакан чая на блюдце. Он имел несколько растерянный вид и, прикрыв рот рукой, что-то негромко кому-то говорил. А этот второй находился по другую сторону плотной черной занавеси.
Судя по виноватому и подобострастному виду, молодой человек оправдывался. Его не перебивали. Но когда на сцене появилась миловидная исполнительница и объявила романс на стихи Некрасова, молодого человека попросили помолчать. Он послушно кивнул, поник и с явно обиженным видом уставился в зал.
Под слаженный аккомпанемент струнного ансамбля полилось чистое и мягкое сопрано.
Когда артистка дважды пропела последнюю строчку, зал разразился аплодисментами. Несколько человек с букетами устремились к сцене.
— Итак, сударь, давайте снова вернемся к нашему разговору, — раздался резкий, повелительный голос из-за ширмы.
— Да-да, — закивал молодой человек, подвигая стул еще ближе.
В этот момент вновь заиграла музыка, и слов опять было не разобрать.
Вскоре молодой человек поднялся, взял шляпу и поспешил на выход. Чай так и остался нетронутым.
Не прошло и трех дней, как Клим Пантелеевич сделал подарок жене, а часы перестали идти. Вернее, стрелки двигались, но запаздывали, а иногда и вовсе останавливались, когда им вздумается. Немало раздосадованный случившимся, статский советник решил наведаться к продавцу. После завтрака он купил в киоске свежую газету и, чтобы было комфортно читать, нанял запряженную парой двухрессорную пролетку на резиновых шинах.
— На Крещатик, к ювелирному магазину Гиршмана, — бросил он извозчику.
Надо сказать, что утренний Киев в конце мая напоминал Ардашеву прехорошенькую семнадцатилетнюю гимназистку, впервые отправившуюся на свидание. От улиц веяло свежестью, пахло сиренью, а небо с облачками-овечками отражалось в витринах и окнах, как в голубых девичьих глазах. Места отдыха горожан — Бибиковский бульвар, Мариинский, Александровский и Университетский парки, Купеческий и Царский сады — были райскими местами! Пирамидальные тополя, белые акации, шелковицы и грецкие орехи — это ли не красота? Деревья служили пристанищами развеселых птичьих стай, чьи нескончаемые свадьбы длились с утра до вечера. А люди? Они здесь тоже казались другими, не такими, как в Москве или Петрограде, где все только и были заняты своими делами. «Киевляне улыбчивы и приветливы, какими бывают жители небольших городков юга России, — вглядываясь в лица прохожих, не без удовольствия отмечал статский советник. — Хорошо бы устроить какой-нибудь пикник на берегу Днепра или в Пуще-Водице, да на лодке покататься, на лилии посмотреть… Говорят, там сказочно красиво», — размечтался он, разворачивая газету.
Уже с первой страницы «Современного слова» благодушное настроение стало потихоньку улетучиваться, как утренний пар над рекой. Новости с фронта не радовали. Война принимала затяжной характер и, как смерч, затягивала в смертельную воронку целые народы. На Западном фронте шли упорные бои. Немецкие бомбометы уничтожили железнодорожную станцию Вилейка. В России уже призывали студентов, вводили новые налоги, повышалась оплата за проезд в общественном транспорте. За два золотых рубля давали один северо-американский доллар, а за десять золотых — один британский фунт.
Для переброски войск не хватало ни паровозов, ни вагонов.
Между тем в Петрограде поэт Валерий Брюсов выступал с лекциями, и билеты раскупались задолго до выступления.
В эти дни столица весьма скромно праздновала пятидесятилетие работы мирового суда в России.
Газета сообщала, что британцы, выдавшие стальные шлемы солдатам на французском фронте, с удовлетворением отметили резкое уменьшение ранений в голову.
В то же время американо-еврейский комитет обратился к папе Бенедикту XV с призывом обратить внимание понтифика на бедственное положение евреев в воющих странах.
Третья страница, посвященная зарубежной прессе, извещала, что, по сообщению американской газеты «Evening World», в законопроекте об обороне Соединенных Штатов, внесенном в конгресс, предусматривалась покупка изобретения, применение которого делало почти ненужным другие оборонительные средства. Речь шла о радиодинамической мине, так называемом «истребителе Гаммонда», которой руководили либо с берега, либо с судна, либо с воздушного аппарата. Причем с воздуха она управлялась с расстояния до двухсот миль. Начиненная взрывчатым веществом весом в одну тонну, она могла двигаться под водой со скоростью двадцать семь миль в час. В то же время возможно и надводное движение в виде «миноноски». В таком случае скорость доходила до пятидесяти семи миль. Контролировал ее движение всего один человек. Для этого ему был лишь необходим телескоп и электрический ключ. Мина была снабжена прожектором, поэтому могла использоваться и ночью. Выходя из зоны управления одной станции, она с легкостью переходила в другую.
«Поэтому американское правительство, — указывалось в заметке, — планирует строительство соответствующих пунктов управления по всему южному побережью Соединенных Штатов. Изобретатель Гаммонд вполне успешно провел испытания по ведению мины с аэроплана, находясь от нее на весьма почтительном расстоянии. Недалеко то время, — уверенно писала „Evening World“, — когда армия Соединенных Штатов Америки будет оснащена только самым современным оружием».
«Да, — вздохнул Ардашев, — наука, подгоняемая войной, делает все новые и новые открытия». Увидев вывеску «Часы и драгоценности Л. Гиршмана», он сложил газету и остановил возницу. Клим Пантелеевич отдал кучеру два двугривенных и направился к магазину.
Жалобно зазвенел дверной колокольчик, но хозяин не появился. Стойка была пуста. На полу, прямо к ногам, текла едва заметная темно-багровая струйка. Статский советник шагнул к прилавку и заглянул за него. «О боже!» — чуть не воскликнул он вслух. Неловко поджав под себя правую руку, на боку лежал ювелир. Левая рука с перстнем откинулась назад. В галстуке виднелась жемчужная заколка. Часы выпали из жилетного кармашка и, наверное, бы укатились, не будь они на толстой золотой цепочке. Горло Гиршмана было перерезано от самого уха. Напомаженные и тщательно уложенные волосы свесились вниз, обнажив заметную плешь. Холодные глаза удивленно смотрели в стену. Вся одежда несчастного пропиталась кровью. Витрины в шкафах были пусты, ящики выдвинуты. На полу змейкой извивалась золотая цепочка, рядом — кулон, в углу — серебряная ложка, которую обычно дарят новорожденным. Пахло кровью и все тем же знакомым «Гелиотропом».
Ардашев толкнул носком ноги приоткрытую дверь соседней комнаты с вырезанным окошком и надписью «Починка хронометров». Петли скрипнули, и в ту же секунду выскочила кукушка и истерично прокричала десять раз.
И здесь, во второй комнате, смерть правила бал. И старик, и его молодой помощник не избежали ножа. Первый был заколот в сердце, второй, судя по растекшемуся на сорочке красному пятну, — в печень. «Били умело, мастера. Скорее всего, их было двое… хотя, с неповоротливым ювелиром, стариком и его тощим подмастерьем мог справиться и один физически крепкий человек». «Хорошенькое начало дня», — горько усмехнулся статский советник.
Вдруг звякнул дверной колокольчик, и послышались шаги. Клим Пантелеевич выглянул. Прямо посреди комнаты стоял мальчишка, разносчик газет. Увидев Ардашева и разбросанные пустые ящики, он попятился назад, выбежал на улицу и принялся звать полицию.
«Теперь уходить бессмысленно, — рассудил бывший присяжный поверенный. Он вернулся в первую комнату, достал носовой платок, обернул им ручку телефона и, услышав далекий голос барышни, изрек: — Полицию. Срочно…» Соединения еще не было установлено, как, отбросив колокольчик к потолку, распахнулась входная дверь, и в лицо статского советника уставились два вороненых ствола Смит-энд-Вессона.
Никогда не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже.
Чешская пословица
Четвертый день пребывания в Киеве стал для Клима Пантелеевича таким же малоприятным, как и второй. Разница заключалась лишь в том, что на этот раз его сразу же заковали в малые ручные цепочки и доставили в сыскное отделение, располагавшееся в доме 17/5 на углу Владимирской и Большой Житомирской. Здесь задержанным занялся не кто-нибудь, а гроза всех местных ширмачей[13], шопенфиллеров[14] и шкиферов[15] Николай Дмитриевич Ткаченко. Этот невысокого роста человек среднего телосложения, стриженный под машинку, с вздернутыми вверх усиками, так сразу и представился:
— Ткаченко Николай Дмитриевич — начальник сыскного отделения. А вы кто будете-с?
— Ардашев Клим Пантелеевич, статский советник, служу в МИДе.
— О! Статский советник? Вона как! Величина! А я все в коллежских секретарях маюсь… да-с. Только я вас, ясновельможный пан, вполне серьезно спрашиваю: кто вы есть на самом деле? Вид-то небось поддельный?
Ардашев не ответил.
Полицейский покачал головой, вздохнул и вымолвил:
— Ну що? Зараз як в окропи муха?[16]
— Я на вашей мове не размовляю[17], — с усмешкой изрек Ардашев.
— Ага! Дерзите? — покраснел от злости начальник сыскного. — Что ж, извольте! Сейчас посмотрим…
— Послушайте, — перебил его Клим Пантелеевич, — если вас не устраивают мои объяснения, то позвоните действительному статскому советнику Могилевскому, проживающему на Большой Владимирской, рядом с магазином «Свет». Номер телефона: девяносто восемь. И Терентий Петрович вам, несомненно, подтвердит, что я у него в гостях, а вообще служу в МИДе и приехал из столицы двадцать пятого мая. К тому же по приезде я отдал паспорт дворнику на посвидетельствование.
— Ну-у, допустим, — неуверенно кивнул полицейский, — это мы, конечно, проверим. Но вопросов к вам, батенька, все равно много. Например, как вы оказались в магазине Гиршмана?
— Я туда зашел, — не без иронии ответил статский советник.
— А зачем?
— Третьего дня купил у него часы для своей жены (кстати, она тоже отдыхает вместе со мной, но приехала раньше). Подтверждением являются как сами часы, так и квитанция на их приобретение, которая в данный момент покоится на вашем столе. Я был вынужден вновь наведаться в этот магазин, поскольку часы перестали идти. Что здесь подозрительного? Откровенно говоря, вы бы и сами могли сделать такой вывод, изучив сей платежный документ.
— Это уж позвольте мне решать, как вести допрос лица, подозреваемого в тройном смертоубийстве и грабеже.
— Послушайте, я же сам просил соединить меня с полицией. Телефонистка это подтвердит. Да разве стал бы я дозваниваться до дежурного, если бы был убийцей?
— А вот потому и звонили, чтобы отвести от себя подозрение. Ничего не скажешь — умно-с! — Ткаченко поднялся, обошел стол, уселся напротив и спросил: — А теперь, сударь мой, ответьте: почему вы брали телефонную трубку через платок? Боялись пальчики оставить, да? Почему расхаживали и рассматривали трупы? Я надеюсь, покойного не обыскивали?.. Собирались сообщить нам о преступлении уже после того, как утолили свое любопытство? А могли бы и сразу городового окликнуть. Но вы этого не сделали.
— Видите ли, — неохотно начал объясняться Клим Пантелеевич, — с седьмого года по середину четырнадцатого я входил в сословие присяжных поверенных и имел практику в Ставропольском окружном суде. Для того чтобы доказать невиновность моих подзащитных, мне иногда приходилось отыскивать настоящих преступников. На моем счету немало раскрытых убийств. Вот и здесь я непроизвольно принялся осматривать место преступления, ведь я брался защищать только тех подсудимых, в чьей невиновности был абсолютно уверен… Да и потом, а что, если бы преступник еще оставался там? Возможно, я бы его и задержал.
Полицейский, казалось, Ардашева не слушал, он смотрел в пол и размышлял о чем-то своем. Вдруг сыщик поднял глаза и спросил:
— Где, говорите, практиковали? В Ставрополе?
— Именно.
— А вот это, душа моя, мы сейчас и проверим. — Он радостно потер руки и выбежал из комнаты.
Прошло несколько минут, и дверь открылась. В ней, как в картинной раме, появился образ… Каширина, помощника начальника сыскного отделения города Ставрополя. Антон Филаретович был тот же самый — маленький, толстый, с бегающими злыми глазками — но теперь какой-то обрюзгший и осунувшийся. Проплешина стала заметнее, усы поседели и опустились вниз, почти как у запорожского казака с известной картины Ильи Репина.
— Аа-а?! — Будто онемев, он показал пальцем на Ардашева и выдавил: — Вы его что, арестовали?
— А это уж, свет мой, Антон Филаретович, от вас будет зависеть.
— Антон Филаретович! Какими судьбами? — улыбаясь, воскликнул Ардашев. — Как видите, ваша мечта сбылась: меня заковали в цепи. А там, как вы и предсказывали: дальняя дорога и пересыльная тюрьма.
— Что же вы молчите, друг мой? — осведомился начальник сыскного. — Вы узнаете этого человека или нет?
— Это Клим Пантелеевич Ардашев, служил когда-то в МИДе, потом у нас адвокатствовал. Два года назад уехал в Петербург… простите, Петроград, придя наконец в себя, — произнес Каширин. Повернувшись к начальнику, он добавил: — Разрешите, Николай Дмитриевич, вас на два слова… лучше в коридоре…
— Извольте, — пожал плечами Ткаченко и вышел.
— Господа, а как же насчет кандалов? — крикнул им вдогонку скованный цепями статский советник, но дверь уже захлопнулась.
— Слава богу, разрешилось недоразумение, и временный мой начальничек во всем разобрался. А так, признаюсь, человек он трудный, и местами даже бестолковый, несмотря на то что грамотного интеллигента из себя корчит. А вот скажите, разве может хохол быть интеллигентом? Не-а, ни в жисть! — подливая в чай Ардашева гавайский ром, рассуждал старый знакомый из южной губернской столицы. — А знаете, что я вам скажу: меня это тройное убийство вообще не интересует. Мне на него — тьфу-тьфу — наплевать. Не мое это дело. Какая мне разница, кто здесь кого и за какие грехи порешил? Меня известный вам Ефим Андреевич Поляничко сюда за другим, более важным делом откомандировал. Вот и комнатку местные сыскари выделили, хоть и маленькая — зато с окном, и вид хороший — прямо на сквер… Вы, Клим Пантелеевич кушайте, не стесняйтесь, — Каширин придвинул гостю вазу с пряниками.
— Кстати, как он там поживает? — тепло улыбнулся бывший адвокат. — Пенсион ведь давно заработал, а не успокаивается — все со злом борется…
— А! — махнул рукой полицейский. — Только, что кажный год обещает уйти. Вот уже и надворного получил, а все сидит. Но уверяет меня, что осенью освободит место. Вы же знаете, я этого светлого дня уже девять лет жду. В прошлом месяце титулярного пожаловали… Поощрений и благодарностей у меня — стены в Зимнем дворце можно оклеить. И медалька… А как я банду Рваного брал! И ведь не побоялся тогда, смело на пулю пошел! Да… ранили‑с, но ничего, шрамы затянулись. Эх, Клим Пантелеевич, дорогой вы мой! Помните, как мы славно на «Королеве Ольге» по Средиземному морю вояжировали! Помните? Как жили — не тужили… А какие мадамы по палубе фланировали!.. А теперь — война, калеки на улицах, вдовы в черных платках…Зачем? Кто все это выдумал?.. А царь-батюшка наш, — он понизил голос почти до шепота, — как заводная механическая сорока, все о патриотизме талдычит… Оружием трясет, германца напугать хочет, а зад-то у солдата голый, и в котелке у него тюря! И невдомек государю нашему самодержцу, что у народа терпения почти не осталось. А что будет, когда оно совсем кончится? А я отвечу: смоет всех одной волной. И меня, и вас, и всю августейшую семью — всех! — Каширин плеснул в пустой стакан чистого рому и выпил залпом, как водку. Зажмурился, занюхал рукавом и продолжил: — Правда, кровавое варьете продлится недолго. Всем скоро свобода надоест. И вот тогда живоглоты выберут из своих рядов самого чудовищного и жестокого правителя. Бояться его будут, как кролики удава, смотреть снизу вверх, отдавать ему на заклание жен, детей, родителей и славить, славить, славить!..
— Здесь с вами трудно не согласиться. Но уж слишком жуткую картину вы нарисовали. Прямо апокалипсис какой-то. Признаться, не хотел бы я дожить до такого времени.
— Не волнуйтесь. Вас и меня убьют в самом начале. Меня ведь в Ставрополе многие не любят. Да и вы тоже вызываете у народа зависть и злобу.
— Разве? Вот уж не знал, — покачал головой Ардашев.
— Да-с. Вы слишком успешный, вам все удается, а это многих раздражает.
— Откровенно говоря, я об этом не задумывался. А впрочем, возможно, так оно и есть, — кивнул Клим Пантелеевич. — Однако хотелось бы узнать, за каким делом вы сюда командированы, если даже тройное убийство на Крещатике вас не особенно беспокоит?
— За делом государственной важности, — с серьезным видом заметил полицейский и откусил пряник. — Признаться, вполне надеюсь на вашу поддержку. Ткаченке я так и сказал, мол, Клим Пантелеевич только один и может нам помочь. Тут вдумчивый подход нужен. А нахрапом, казацким наскоком, как у нас это любят, только все испортим. Вот он и велел мне все тонкости с вами обсудить. Да-с…
— Извольте.
— Речь идет о фальшивых ассигнациях. Их в Ставрополе в последнее время развелось видимо-невидимо. Вот, смотрите. — Он достал бумажник и выудил две купюры: одна достоинством в десять рублей, другая — в сто. Вот эта, — он указал на десятку, — имеет неправильную серию: буква «Я» наоборот, как будто латинская. А сотенная на вид — настоящая, водяные знаки в порядке, но если краешек потереть — лоснится, точно клозетная бумага.
Ардашев взял одну банкноту, потом другую, посмотрел на свет, пощупал и понюхал.
— А что это за две жирные перекрестные линии? Жирные пятна? Смотрите, они и на «радужной», и на червонце.
— Да мало ли! — полицейский махнул рукой. — Мы их у одной торговки изъяли на Нижнем базаре.
Не обращая внимания на Каширина, Клим Пантелеевич вытащил из кармана складную лупу и бумажник, из которого извлек свою сотенную. Положив рядом две банкноты, он начал их внимательно исследовать.
Прошло минуты три. Каширин уже начал скучать.
— Кажется, нашел, — проговорил статский советник.
— Что?
— Различия между настоящей купюрой и фальшивой. В последней, во фразе «ЗА ПОДДѢЛКУ КРЕДИТНЫХЪ БИЛЕТОВЪ ВИНОВНЫЕ ПОДВЕРГАЮТСЯ ЛИШЕНIЮ ВСѢХЪ ПРАВЪ СОСТОЯНIЯ И ССЫЛКѢ ВЪ КАТОРЖНУЮ РАБОТУ» в конце слова «виновные» вместо буквы «е» стоит все так же «я», что является орфографической ошибкой. Вот, убедитесь сами.
Полицейский взял лупу и стал рассматривать обе купюры.
— Вы правы! — воскликнул он. — Ай да Клим Пантелеевич!
— Фальшивомонетчик, видимо, не дружит с правилами русского языка. Он использовал окончание, относящееся к женскому роду.
— Для того чтобы правильно написать, ему грамматику знать не обязательно. Сиди, смотри и срисовывай. Я вот понять не могу, как это они допускают такие промахи? Неужто нельзя обратить внимание на детали?
— Можно, конечно, но человек — существо рассеянное. В особенности это присуще художникам и граверам. Они ведь всегда витают в облаках. Вы, надеюсь, помните, как во время японской кампании в Маньчжурию хлынули поддельные русские кредитные билеты в один рубль? Они были весьма недурного качества, но отличить их от подлинных денег мог каждый. Для этого лишь надобно было знать, что на оборотной стороне, в правой части, японский фальшивомонетчик выполнил «Извлечение из Высочайшего Манифеста о кредитных билетах» в виде бессмысленного набора русских и латинских букв, которые лишь своим общим видом напоминали настоящий текст на наших рублях. Была еще и японская трехрублевка. Но там японцы намудрили с равномерностью полей и красок. И все-таки уже после войны эти фальшивки можно было встретить даже в Центральной России. Однако то, что видим мы — весьма высокого качества. Ведь на сотне водяной знак — точное изображение профиля императрицы Екатерины Второй… И на десятке водяные знаки в порядке. — Ардашев помолчал немного. А потом спросил: — А почему вы решили, что след ведет в Киев?
— Как только фальшаки у нас объявились, мы начали трясти агентуру, и Колька-Пройди-Свет обнадежил меня, что выведет нас на распространителя, который якобы приехал из Киева… Только на следующий день бывшего конокрада нашли убитым — кто-то изрядно потыкал его финкой. И мы опять оказались ни с чем. А тут и полицмейстер, и губернатор торопят, давайте, отыскивайте каналы… Ефим Андреевич думал-думал, а потом распорядился: «Езжай, — говорит, — Антон Филаретович, в Киев. Попытайся на месте во всем разобраться. Авось удастся с другого края за ниточку потянуть. Глядишь, клубок и распутаешь». В Киеве я сижу уже вторую неделю, а толку никакого. Я уверен, тут нужен другой подход, необычный… А вы, как известно, мастер головоломки разгадывать. Вот я и посчитал, что без вашей помощи нам удачи не видать. Так что на вас единственного и уповаю.
— Зря вы на меня надеялись. В Киеве я пробуду недолго, дней десять или от силы две недели. Я, как вы понимаете, приехал сюда отдохнуть, а вместо этого попадаю в разного рода переплеты: то эсдека в «Гранд Отеле» пришлось на суд Божий отправить, то сегодня на три трупа натолкнулся…
— Ого! — изумился Каширин. — Про случай в отеле я слышал, только и подозревать не мог, что это вы. Нам же оттуда передали фотокопию половинки фальшивой десятки. Она тоже приобщена к разыскному делу.
— Вот я и говорю: мне, если хотите, уже перед супругой неудобно. Два дня я протолкался в следственно-судебных камерах, оправдываясь и давая объяснения.
— А это потому, Клим Пантелеевич, что вы притягиваете к себе несчастья.
— То есть как?
— А так. Господь наделил вас даром отыскивать преступников, быть своего рода проводником Немезиды. Потому он и посылает вас туда, где творятся злодеяния. Так что не откажите, помогите, как говорится, по старой памяти. — Каширин опять наполнил свой стакан ромом и долил Ардашеву. Бутылка опустела.
— Выпьем за успех? — предложил полицейский.
— Лучше за встречу. Я ничего вам обещать не буду, Антон Филаретович. Не мое это дело фальшивомонетчиками заниматься. Однако я всегда к вашим услугам. Чем смогу — помогу. — Статский советник отхлебнул два глотка, поднялся и сказал: — Благодарю за теплый прием. Во всяком случае, дней семь я уж точно здесь задержусь… Хочется и в самом деле отдохнуть, отвлечься и забыть о грешном мире… Честь имею.
— Нет-нет, пойдемте, я провожу вас, если позволите, до самого дома. Поговорим. Вы человек умный и собеседник интересный, — засуетился сыщик, снимая со стула пиджак.
На улице попался свободный извозчик. Правда, он был какой-то необычный. Пролетка с двойными рессорами и откидным верхом блестела от чистоты. Казалось, что он опустился прямо с небес. На ярко начищенной сбруе висели три колокольчика. Возница, облаченный в зеленый суконный армяк, не торговался вовсе, а поклонился и спросил адрес. Ардашев назвал. Кучер взмахнул вожжами и коляска, звеня колокольчиками, покатила по мостовой мягко, точно по снегу.
— А про грешный мир это вы правильно заметили, — задумчиво проговорил Антон Филаретович. — А в России он вдвойне грешный, потому что в отличие от Европы мы не живем, а выживаем. Так всегда было, и так, к сожалению, и останется, пока русские люди сами себя уважать не научатся. А произойти это может только в том случае, если каждый из нас к ближнему будет относиться так, как к самому себе, то есть с добром и уважением.
«Надо же, — удивился Ардашев, — какая метаморфоза с человеком случилась. Каширин всегда считался полицейским без стыда и совести, мздоимцем, карьеристом и еще бог весть каким прохиндеем… А тут — на тебе: о нравственности рассуждает, о самоуважении народа… Чудеса!»
— Я в прошлом году супружницу похоронил. Трое детишек осталось на плечах: Дашеньке — десять, Алефтинке — пятнадцать, а Гриша совсем взрослый уже — студент, на доктора в Москве учится, — грустно продолжал сыщик. — Алефтина теперь за мать — готовит еду и сестренку в женскую гимназию с собой водит… Две недели пил. Службу забросил. Казалось, без нее, без моей Наташеньки, с ума сойду. А батюшка — отец Иллидор — дал мне несколько тоненьких церковных книжек. «Прочти, — говорит, — сын мой, может, и полегчает». Я ведь, по правде говоря, к вере нашей без должного внимания относился. Нет, воскресные службы в Андреевском храме посещал, но не столько для души, сколько для Натальи Николаевны… хотел ей приятное сделать. Да… А книги эти, будто какую-то дверцу в моей душе открыли, и вот теперь стоит мне опять что-нибудь дурное сказать или даже помыслить, как кто-то внутри меня будто вздыхает с укоризной. И я тотчас же обо всем плохом думать перестаю. Хотел бы я знать, кто это такой внутри меня поселился?
— Имя известное, Антон Филаретович.
— И кто же?
— Совесть.
Каширин замолчал и ушел в себя. Он смотрел по сторонам, но ничего не видел. Казалось, что сейчас он мысленно говорил с ней, с Наташенькой. Когда пролетка остановилась, Антон Филаретович будто очнулся. Повернувшись к Ардашеву, сыщик сказал:
— Вот и приехали. Слава богу, все хорошо закончилось. Значит, вы не против, если я зайду поговорить к вам разок-другой? Не обязательно о деле, а хоть просто так.
— Всегда рад, Антон Филаретович. Только чтобы застать меня, лучше прежде позвонить. Номер телефона: 98.
— Благодарю.
Ардашев хотел расплатиться с возницей, но сыщик запротестовал.
— Нет-нет, что вы! Не извольте беспокоиться. Мне надо назад, в сыскное. А завтра в полицейском управлении будет совещание. Его высокоблагородие господин Горностаев проведет его самолично. Вот я и обрадую его вашим открытием по поводу фальшивок.
— Желаю удачи.
— Честь имею.
Тяжелая парадная дверь доходного дома закрылась. Экипаж тронулся. Поднимаясь по ступенькам, Клим Пантелеевич все никак не мог забыть слова Каширина о том, что господь наградил его (Ардашева) способностью отыскивать злодеев. Когда рука уже потянулась к пуговке электрического звонка, статский советник остановился. «Итак, фальшивый червонец появился в Швейцарии, Киеве и Ставрополе. К тому же в Ставрополе на нем, как и на сотенной, остались непонятные жирные полоски крест-накрест. В довершение ко всему „радужная“ имеет явный признак подделки, различимый простой четырехкратной лупой. На данный момент это все, что есть в рассуждении фальшивомонетчества. Но кроме этого имеется еще два никак не связанных между собой смертоубийства. Ну, в одном — мой грех, а вот в трех других — неизвестно чей… В общем, как всегда бывает в начале: все странно и непонятно, точно в тупик попал и не знаешь, как из него выйти. Хотелось бы, конечно, отыскать ту единственную тропинку, которая приведет к выходу. Правда, пока слишком мало исходных данных, чтобы делать определенные выводы. Что ж, посмотрим, какие испытания мне приготовила судьба и как я выберусь из этого киевского лабиринта», — мысленно проговорил он и нажал на звонок.
Не успел Клим Пантелеевич расстаться с Кашириным, как уже в передней ему встретился двоюродный родственник.
— А что, Клим, ты, когда-нибудь играл в рулетку?
— Пару раз приходилось, — поскромничал статский советник.
— Выходит, в этом деле ты новичок. Но ничего, научим… Предлагаю составить мне компанию прогуляться в игорный дом. — Терентий Петрович заговорщицки улыбнулся. — Правда, дело это не совсем легальное, а проще сказать, и вовсе запрещенное. Клуб «Босфор» располагается на левом берегу Днепра. Слава богу, среди его посетителей немало серьезных людей и о неприятностях можно не думать. Полиция туда никогда не наведывается. А если и захаживает, то инкогнито, чтобы самим поразвлечься. Это, конечно, не Монте-Карло и даже не Кисловодск, но все же время провести можно неплохо и заодно пощекотать нервишки. Однако с женами там лучше не появляться, — он хихикнул в кулак, — в номерах «Босфора» водятся такие нимфы, что забудешь обо всем на свете! Это тебе не Ямская!..[19] А нашим хозяйкам я взял билеты на новую американскую фильму «Шерлок Холмс». Они безумно обрадовались. В роли знаменитого сыщика снялся американский актер Уильям Жиллетт. Ее показывают на Фундуклеевской в «Биоскопе».
— Вижу, ты все уже решил за меня… Но в твоем предложении есть резон: после полицейской кутузки самое время расслабиться, — согласился Клим Пантелеевич.
— Тебя забирали в участок? — удивленно поднял бровь Могилевский.
— И даже надели оковы. Потом, правда, сняли, отпустили, напоили чаем с ромом и доставили сюда.
— Верно, опять кого-нибудь прикончил? — дрожащим голосом осведомился Терентий Петрович.
— Помилуй! Ты уже совсем зачислил меня в разряд кровавых душегубов. На этот раз, представь себе, меня опередили, — съязвил Ардашев. — Причем на месте преступления осталось три трупа. Моя вина лишь в том, что после убийцы я там оказался первым. Меня тут же задержали и доставили в сыскное отделение. Допрашивал сам начальник. Но, слава богу, у них оказался мой старый знакомый — прикомандированный из Ставрополя Антон Филаретович Каширин. Вот он-то меня и выручил.
— А кого, позволь узнать, убили? — с волнением спросил Могилевский.
— Ювелира Гиршмана, старика часового мастера и его помощника. Судя по всему, это было ограбление. — Ардашев задумался на миг и добавил неуверенно: — Но если преступникам нужно было золото и драгоценности, то зачем им понадобилось расправляться с Гиршманом? Зачем ему перерезали горло?
— Бог ты мой! — закрыл лицо руками родственник. — Лейбе Мееровичу перерезали горло! Этого не может быть!
— Вы знакомы?
— Конечно, — закивал Могилевский и принялся утирать платком, выступившие на лице капельки пота.
— Давно?
— С полгода, наверное. Нас свел мой управляющий. Он вместе с Кульчицким часто захаживал в «Босфор». Гиршман был любитель поиграть и в карты, и в рулетку.
— А кто такой Кульчицкий?
— А разве я не говорил? Это мой приказчик, помощник управляющего. Он у меня с января. Веспазиан Людвигович занимается растаможкой товара, который идет через Румынию.
— Розового масла?
— Не только. Мы и другие компоненты завозим из-за границы. Оливковое масло, масло пальмовых ядер, кокосовое, корицу…
— А растаможиваете в Одессе?
— Нет, на киевской таможне. Ящики так и идут сюда с пломбами. Здесь их вскрывают, осматривают, мы платим пошлину и забираем… Кульчицкий — молодец, продувная бестия. Без него нам бы туго пришлось. Он на таможне все ходы-выходы знает. Знаком не только со всеми ревизорами и контролерами, но даже и с пакгаузным смотрителем. А к управляющему в кабинет заходит как к себе домой.
— Повезло, стало быть, с приказчиком.
— Да уж.
— Когда едем играть?
— Через полчаса буду готов. После твоих известий надо собраться с мыслями, привести себя в порядок.
— Хорошо, — кивнул Клим Пантелеевич и прошел в гостиную, откуда раздавался смех Вероники Альбертовны.
Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.
(Пословица)
Клубный дом «Босфор» никакой вывески не имел. С улицы это был небольшой ресторан с одноименным названием. Зато внутри, если пройти прямо по коридору, можно было обнаружить дверь с едва заметной надписью «Клуб». За ней и открывалось царство азарта, денег, мимолетной фортуны и крушения надежд.
В рулетку Ардашев играл нечасто. Последний раз он стоял за зеленым столом лет пять назад. Это случилось на Кавказских Минеральных Водах, в Кисловодске. Тогда по всем игорным домам прокатилась серия загадочных смертоубийств. Возле каждого трупа злоумышленник оставлял карту из глазетной колоды. Загадочности происходившему добавлял тот факт, что пациент местной больницы для душевнобольных — повредившийся в уме нотариус — предсказывал убийства за несколько дней до их совершения. Причем он рисовал именно ту карту, которую потом находили на месте преступления. Мало того, безумец изображал и способ душегубства. Распутать главное «Убийство на водах» — именно так была озаглавлена статья в газете «Кавказский край», — повлекшее за собой все остальные, удалось не сразу, но все же расследование завершилось удачно. Правда, для этого тогдашнему присяжному поверенному Ставропольского окружного суда пришлось походить по казино и игорным домам. Там-то он и выработал свои собственные принципы игры.
Справедливости ради стоит заметить, что психологические установки карточных правил не особенно отличались от тех, которые статский советник применял для рулетки. К примеру, так же как и перед игрой в «железку»,[20] перед рулеткой Клим Пантелеевич уделял внимание душевному настрою, с которым шел на игру. Внутри себя он пытался отыскать предчувствие грядущего везения. И если в глубине души поселилось хоть маленькое сомнение — к столам не подходил. Кроме того, Ардашев настраивался на отдых, а не на желание разбогатеть от игры. Что касается рулетки, то он всегда приходил с солидной суммой денег, которая давала ему возможность достаточно долго придерживаться выбранной им стратегии. Хотя, по мнению статского советника, не было большой разницы от того, какую систему он выбирал. «Мартингейл» (игра начинается с заранее выбранной минимальной ставки, но после каждой неудачи игрок увеличивает ставку: 1–2–4–8–16–32 и так далее, а в случае выигрыша он опять возвращается к минимальной ставке), «Даламбер» (при проигрыше ставка увеличивается и уменьшается при выигрыше; в данном случае ставки увеличиваются и уменьшаются не в два раза, а на единицу ставки) или «Лабушер» (здесь надобно записать на листке любую последовательность цифр, например, 2, 3, 1, 4. Последовательность должна быть короткой. Это и станет гарантом успешной игры. Первая ставка определяется по сумме крайних чисел, то есть это 2 и 4, что составляет 6. Если ставка выиграла, следующая будет равна сумме внутренних цифр: 3 и 1, то есть 4).
Ставки, считал Клим Пантелеевич, должны обязательно отличаться постоянством. Переходить от одной стратегии к другой в течение вечера ни в коем случае нельзя.
К тому же следует определить для себя наивысшую точку игры — такую, когда волнообразный график выигрышей достигнет десяти процентов от имеющейся наличности. Рано или поздно это обязательно произойдет, и вот тогда необходимо соблюсти самый главный принцип: вовремя отойти от стола. В такую минуту статский советник неторопливо выпивал стакан сельтерской, окидывал пренебрежительным взглядом беснующихся игроков, забирал свои деньги и отправлялся домой. Вообще, вовремя «отойти от стола» — одно из главных качеств человека, о котором многие нередко забывают. А зря — фортуна переменчива. И за ней может наступить крах. «Так не стоит ли в таком случае сделать перерыв, сменить род занятий или устоявшийся образ жизни?» — говаривал иногда статский советник.
В игорной зале, облитой электрическим светом, за зелеными столами толпились люди. Все было сделано по правилам казино. Глухие темные портьеры надежно скрывали окна. Каждый из присутствующих был уверен, что повезет именно ему. Ардашеву сразу бросились в глаза два типажа (именно так он часто именовал интересных с виду незнакомцев, чей внешний вид мог легко подойти для персонажей его литературных произведений). Сухощавый господин лет пятидесяти с нафабренными усами и высоким накрахмаленным воротничком сидел с разграфленной бумажкой, отмечая выпавшие номера и, очевидно, надеясь вывести какую-то закономерность. А прямо у стола ожидал скорого вердикта фортуны молодой человек лет тридцати, пытавшийся отыграться и победить казино. Наклонившись всем корпусом, игрок жадно следил за костяным шариком, скачущим по кругу. Он только что поставил все деньги на каре[21] 14–18, но шарик не послушался и, просвистев, остановился на цифре «29». Неудачник застыл как оглушенный, а потом тихо удалился.
У дальнего стола играли несколько человек весьма пестрого вида и загадочных профессий. Какой-то купеческий альфонс со своей уже немолодой возлюбленной, мелкий чиновник, надеявшийся схватить за хвост «птицу удачи» и, вероятно, содержатель извозчичьей биржи или антрепренер. Вдруг от них отделились два человека приличного вида и, улыбаясь, направились к гостям.
— А вон и они, мои дьяволы-искусители, — радостно вскинул руки Могилевский.
— Принимайте пополнение. Мой родственник из Петербурга: Клим Пантелеевич Ардашев. В рулетке он новичок. Надеюсь, господа, на вашу помощь.
— Войцех Станиславович Дрогоевский, управляющий мыловаренной фабрикой, — протянул руку упитанный, похожий на круглый пробковый поплавок мужчина лет сорока с толстым крестьянским носом, густыми пшеничными усами, как у Бисмарка, и моноклем на шнурке.
— Веспазиан Людвигович Кульчицкий, помощник Войцеха Станиславовича, — рекомендовался невысокий смуглый человечек с острыми скулами. Нос с горбинкой и тонкие, узкие, постриженные над верхней губой усы делали его похожим на жителя юга Италии. — Милости просим к нам, — сказал он, протягивая руку с едва заметным красным пятном на запястье.
Вся компания прошла к столу, началась игра.
Ардашев поменял деньги и получил фишки. Он начал с небольших ставок. На этот раз он выбрал стратегию «змейки».[22] Ставки были сделаны, крупье раскрутил рулетку и пустил шарик. Перескакивая через лунки, шарик остановился на цифре «36». Именно на нее поставил невысокий лысоватый господин, которому и достался весь банк. Ставки возросли. Снова началась игра, но удача обходила Клима Пантелеевича стороной. Проигрался в дым и управляющий, и его помощник, и даже сам Могилевский. В прибытке оставался лишь плешивый незнакомец.
— Надо же, как нам не везет! — в сердцах взмахнул руками Войцех Станиславович.
— Послушайте, сударь, — обратился к нему статский советник. — Вы не могли бы одолжить мне всего на пару минут ваш шнурок от монокля?
— Могу, конечно. Но зачем он вам?
— Сейчас увидите.
Управляющий отвязал шнурок и передал его Ардашеву, который отстегнул из внутреннего кармана английскую булавку и, незаметно для других игроков, привязал ее на конец шнурка. Сделав ставку опять на «змейку», он дождался того момента, когда шарик вновь попал на цифру везучего лысого незнакомца и в эту же секунду вытянул над столом руку со шнурком и булавкой на конце. Неожиданно булавка натянулась и отклонилась в сторону шарика под тупым углом.
— Как видите, господа, — громко проговорил Ардашев, обращаясь к играющим, — крупье и этот господин — заурядные жулики. Очевидно, под столом вмонтирован достаточно сильный магнит, который поворачивается с помощью педали, спрятанной во внутренней части правой передней ножки. В самом же шарике имеется углубление; в него вставлен металлический стержень. — Статский советник взял в руку шарик и добавил: — Как вы понимаете, теперь осталось выяснить, имеет ли отношение к этому мошенничеству казино.
«Удачливый» игрок попытался шагнуть назад, но тут же был схвачен Кульчицким. Крепко, точно клещами, тот схватил игрока за руку. Не успел исчезнуть и крупье. Прижатый к столу остальными, он затравленно озирался по сторонам.
К столу стали подходить люди из другой части залы. В помещении начал нарастать шум. Вскоре появился администратор с тараканьими усами и в пиковой жилетке. Его сопровождали два помощника весьма крепкого телосложения. Узнав, в чем дело, администратор что-то прошептал своим спутникам, и те тотчас же увели за собой крупье. Его сообщник тоже не сопротивлялся и послушно зашагал вслед за остальными.
— От имени заведения приношу извинения за случившееся. Мы проведем тщательный разбор и выясним, кто и когда сумел установить в стол этот механизм с магнитом, — заверил администратор. — Игра остановлена. Нам надобно проверить другие столы.
— А как же наши деньги? — возмутился Могилевский. — Кто их нам вернет?
— К сожалению, ничего другого я сказать не могу. Надобно провести внутреннее расследование. Прошу всех освободить залу, — настойчиво проговорил администратор. — Наш игорный дом через десять минут будет закрыт.
То тут, то там еще слышались недовольные возгласы, но народ тем не менее потянулся к выходу.
— По-моему, дорогой Клим Пантелеевич, вы разворошили осиное гнездо, негромко заметил помощник управляющего. — Смотрите, как они забегали, засуетились…
— Точно, — кивнул Дрогоевский. — «Счастливый» игрок — человек казино.
Уже на улице Клим Пантелеевич обратил внимание на высокого господина с эспаньолкой и усами à la Napoleon III, который отвел Могилевского в сторону и принялся что-то ему втолковывать. Затем он развернулся и, приблизившись к Ардашеву, спросил:
— Простите, как я выяснил, вы и есть бывший присяжный поверенный Ставропольского окружного суда, о котором несколько лет назад писали все российские газеты?
— Насчет «всех российских газет» это вы, пожалуй, преувеличили… Но в одном вы правы: раньше я действительно состоял в сословии адвокатов. Однако чем обязан?
— Позвольте рекомендоваться: Лазарь Самуилович Шефтель, владелец банка «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита» и старшина клуба «Аврора». Тут вот какое дело… — неуверенно начал он. — Второго дня был убит один из наших старшин — ювелир Гиршман. Наверняка вы слышали об этом ужасном преступлении?
— И даже видел.
— Вот как?!
— Да. Я пришел туда, чтобы отремонтировать часы моей супруги, купленные там накануне. В магазине меня полиция и застала.
— Гм-м, тем лучше, — пробормотал Шефтель и объяснил: — Видите ли, Лейб Меерович наведался ко мне буквально за два дня до смерти. Он жаловался, что какой-то покупатель — этакий молодой красавец с дамой несколько старше его — купил дамские часы-кулон за пятьсот тридцать рублей. Все ассигнации оказались фальшивыми.
— А какие именно были купюры, помните?
— Пять сотенных и три червонца. Да вот, полюбопытствуйте. — Он вынул из кармана две бумажки. — Я их на всякий случай с собой прихватил.
— Позволите взглянуть?
— Конечно.
Статский советник повертел деньги в руках, помял их и поднес к носу.
— Странно… — пробормотал он.
— Что-что? — не понял собеседник.
— Нет, это я так… не обращайте внимания. Ну и… — Ардашев поднял глаза, — что же дальше?
— А дальше получается, что у покойного Гиршмана полиция может обнаружить фальшивые купюры. А это пятно на весь клуб. И кто знает, чем для всех нас это может закончиться. Думаю, выражу мнение всех членов «Авроры», если попрошу вас провести самостоятельное расследование убийства Лейба Мееровича Гиршмана.
— Я не могу взяться за это дело, поскольку не собираюсь задерживаться в Киеве. Вероятно, уже на следующей неделе я уеду. К тому же я уже не занимаюсь частными расследованиями.
— Помилуйте! Я только что явился свидетелем, как вы разоблачили целую шайку мошенников из «Босфора».
— Это случилось само собой, — пожал плечами Ардашев.
— Вы не волнуйтесь, мы вас щедро отблагодарим. Я же понимаю, это дело коммерциозное, — и он опять полез в карман.
— Нет-нет, — остановил его Клим Пантелеевич, — не надо никаких денег…
— Но почему?
— Лучше оставьте мне эти фальшивые купюры… до утра. А утром вы можете их забрать.
— Но зачем вам подделки? — удивился банкир.
— Так… посмотрю.
— А! Понял! Вы все-таки беретесь за дело, но ничего не хотите мне обещать, да?
— Не совсем… Мне интересно понять, откуда эти фальшивки пришли. Вполне возможно, что они имеют отношение к убийству вашего знакомого… Но это всего лишь гипотеза.
— Знаете, я тоже об этом подумал, когда узнал о смерти Лейба Мееровича.
— Да? А почему?
— Когда мы с ним расстались, я отчего-то был уверен, что Лейб не успокоится, а примется искать того молодого человека, который и расплатился с ним фальшивками. А это, как вы понимаете, далеко небезопасно. Покойный никак не мог смириться с убытком.
— Может быть, вы и правы, — задумчиво проговорил Клим Пантелеевич. — Все-таки завтра вам следует сдать купюры в полицию. Без ваших сведений им будет трудно выйти на след фальшивомонетчиков. Это, если хотите, ваш гражданский долг.
— Но я уже исполнил свой долг, обратившись к вам — честному и порядочному человеку, который, если захочет, сможет отыскать преступников быстрее любых полицейских ищеек… Вообще-то я пришел вас просить распутать убийство нашего уважаемого старшины. Что же до фальшивомонетчиков, то они меня интересуют не более, чем вопрос: пойдет ли сегодня ночью дождь или нет… Простите меня за то, что отнял у вас драгоценное время. Купюры оставьте себе. Надеюсь, мы еще встретимся. А сейчас позвольте откланяться.
— Честь имею.
Стоило Шефтелю удалиться, как к Ардашеву подошел Могилевский вместе со своими работниками.
— Ох и приставучий этот банкир, точно репей, — раздраженно выговорил статский генерал. — Пока своего не добьется — не отпустит. Все выспрашивал у меня, вызнавал, тот ли это Ардашев, который расследовал разного рода уголовные дела или нет… Что ему от тебя было нужно?
— Хотел, чтобы я расследовал убийство одного из старшин клуба «Аврора», того самого ювелира, продавшего мне часы для Вероники.
— Ты согласился?
— Нет.
— И правильно.
— А что, господа, раз уж не удалась экскурсия в игорный дом, то, может, покажете мне мыловаренную фабрику? — предложил Клим Пантелеевич.
— Отличное предложение! Тем более что в моем сейфе пылится бутылка мартелевского коньяка, — воскликнул Могилевский.
— Хорошая идея, — согласился управляющий и махнул проезжавшему мимо таксомотору.
Привратник, дежуривший у ворот мыловаренной фабрики, немало удивился, увидев все начальство разом в столь поздний час. Он уже вскипятил чайник на примусе и собирался спокойно поблаженствовать перед сном, вкушая малиновое варенье, а тут — на тебе! — подкатил таксомотор, а в нем: хозяин, управляющий, приказчик и еще какой-то неизвестный, но очень важный господин. Сторож гремел ключами, отворяя ворота, и долго не мог попасть в замочную скважину. Наконец механизм дважды щелкнул и створка подалась назад.
Старик подошел к электрическому щиту и включил рубильник. Двор залился светом. Глядя на приказчика, он спросил:
— Котел зажигать али как?
— Ты что, старый, совсем ополоумел? — удивился Веспазиан Людвигович. — Рабочий день уже закончился.
— Вас не поймешь, — недовольно пробурчал старик и отошел в сторону.
— Итак, господа, с чего начнем? — осведомился Терентий Петрович. — С коньяка или с производства?
— Коньяком, думаю, лучше закончить, — улыбнулся Клим Пантелеевич.
— Тогда вперед.
— Лучшего экскурсовода, чем мой помощник, не найти, — проговорил управляющий. Так что вам, Веспазиан Людвигович, и карты в руки.
— С удовольствием. Что ж, господа, прошу в цех. — Приказчик открыл дверь и пропустил процессию внутрь.
Взору Ардашева открылись весы на резных ножках, за ними — бочкообразные металлические барабаны, чуть поодаль — огромные чаны.
— Вообще-то мы делаем мыло горячим и холодным способом. Холодный — наиболее правильный. При нем мыло лежит на стеллажах в специальной комнате пять-восемь недель. Срок зависит от сорта. Но чем дольше мыло вызревает — тем лучше. Это как сыр или коньяк. Старость делает их только ароматнее. Горячий же способ позволяет ускорить производство (мыло остывает всего за двенадцать часов). Он подходит для недорогих сортов. Такое мыло мы не разрезаем, а отправляем оптовым покупателям по почте. Получив этот большой прямоугольный брикет, они режут его на вес и продают. Процесс приготовления горячим способом прост. Для начала мы взвешиваем на весах растительные масла или животные жиры в нужной пропорции по отношению к щелочи. Потом в котле растапливаем жиры на газовых горелках. В это время щелочь смешивается с водой. Именно щелочь нужно сыпать в воду, а не наоборот, поскольку это может привести к опасным последствиям. Вообще тут следует быть очень осторожным, так как щелочной раствор прожигает кожу человека до самой кости. Только после того, как жиры и щелочной раствор, находящиеся в специальных раздельных емкостях, опущенные в чаны с холодной водой, остынут до 48 °R[23], их можно смешивать и доводить до нужной густоты. Затем все помещается на медленный газовый нагрев (закрытое крышкой). Когда мыло будет готово, добавляются краситель и эфирные масла. Затем смесь выкладывают в специальные ящики, обложенные изнутри вощеной бумагой. Ящик уносят в темное помещение на двенадцать часов. По истечении этого времени его бортики, крепящиеся на железных петлях, откидываются, и большой брусок вынимается.
— А сколько требуется эфирных масел? Например, розового? — поинтересовался Клим Пантелеевич.
— Туалетные мыла, изготовленные горячим способом, как я уже упоминал — дешевые сорта, поэтому мы стараемся не особенно тратиться на них. Здесь главное — перебить нежелательные запахи. А для этого подойдет и мирбановое масло, и фиалковый экстракт, и сафроль… Что касается дорогого мыла, изготовленного холодным способом, то тут как раз и используется розовое масло. На фунт мыла требуется всего одна чайная ложка розового масла.
— У нас есть редкое «шелковое мыло», — вмешался в разговор управляющий. — Да-да, — подтвердил Веспазиан Людвигович. — Пустые коконы тутового шелкопряда режут ножницами и бросают в щелочной раствор. Такое мыло выходит гладким, как льдинка, и увлажняет кожу.
— Стало быть, мыла без животного жира или растительного масла не сварить? — спросил Ардашев.
— Безусловно. Но не всякий животный жир для этого годится. Например, бытует мнение, что дешевые сорта готовятся из бродячих Шариков и Котофеев. Это полнейшая чушь. В мыловарении используются лишь натуральные жиры: подсолнечное, оливковое, пальмовое, кокосовое, льняное или хлопковое масло, а также говяжий, свиной или, иногда, бараний жир.
— А нельзя взглянуть на ваши пахучие залежи? Это так интересно!
— Отчего же нельзя? — пожал плечами Могилевский. — Очень даже можно.
Склад находился в другом конце цеха. Дверь отворили и щелкнули выключателем. На ящике сидела и крутила головой огромная крыса. От яркого света она ошалела.
— А ну, тварь, пошла! — крикнул приказчик и топнул ногой о земляной пол.
Крыса нехотя соскользнула, прыгнула вниз и прошуршала в дальний угол.
— Я же просил их потравить! — негодующе затряс головой Могилевский.
— Так травили, — развел руками Веспазиан Людвигович. — Два раза…
— Уж сколько раз товар грызли! Убыток один… Вот вычту из жалованья!..
— Они, подлые, все равно набежали.
— Эти бутылки и есть розовое масло, — стремясь перевести разговор на другую тему, пояснил управляющий.
— Позволите взглянуть? — спросил статский советник.
— Конечно-конечно.
Клим Пантелеевич вынул из длинных древесных стружек темную стеклянную емкость, покрутил ее перед горящей лампочкой и даже понюхал.
— Не пахнет, — разочарованно вымолвил он.
— И не должна. Она надежно закупорена и залита сургучом.
Ардашев поставил бутылку обратно. Пробка оказалась почти на одном уровне с краем ящика.
— Не боитесь, что разобьется? — осведомился статский советник.
— Нет, болгары старательно пересыпают стружкой, — ответил приказчик.
— Но один раз бой все-таки был, — признался управляющий. — Вероятно, бутылка была бракованная, и у нее вывалилось дно. Я написал письмо отправителю. Тот извинился и учел это при расчетах. Убыток отнес на свой счет. Скоро придет новая партия.
— Когда?
— В следующий понедельник.
— Шестого июня?
— Да.
— А где вызревает мыло, произведенное горячим способом? — поинтересовался Клим Пантелеевич.
— В соседней кладовой. Если хотите, покажу, — засуетился Веспазиан Людвигович.
— Сделайте одолжение.
Тощий Кульчицкий бряцал ключами, гремел замком и даже стукнул носком по двери, видимо, пытаясь разогнать крыс, которые могли там оказаться.
Предосторожности оказались излишними. Лампочка под потолком осветила большие деревянные ящики с ручками и откидными бортами. На длинном широком столе они шли рядами. Из-за краев выглядывала желтая вощеная бумага. Запахи смешались и спутались так, что различить каждый в отдельности было уже невозможно. Никаких признаков присутствия представителей семейства мышиных не наблюдалось. Это обстоятельство ободрило Кульчицкого, и приказчик заметно повеселел.
— А что, Терентий, это единственная мыловаренная фабрика в Киеве? — спросил Ардашев.
— Была еще одна. Но с началом войны она выпускает мыло лишь для стирки белья. Нет у них ароматных масел. Все запасы кончились.
— Стало быть, ты монополист?
— Можно и так сказать. Однако самое время заглянуть ко мне в кабинет и прикончить «Мартель». Лимончик и шоколад имеются. Ну что, господа, согласны?
— Да! — почти хором ответили остальные.
— Вот и славно! — улыбнулся Могилевский и заторопился к выходу.
В здании полицейского управления города Киева день начался как обычно: трещал, не умолкая, телефонный аппарат, дежурный околоточный надзиратель принимал вызовы, а городовые, вернувшиеся с построения, уже почти все разошлись по своим постам.
Свежести внутри помещения не чувствовалось. Пахло чернилами, мокрым деревом мытых полов и затхлым духом почившей за плинтусом мыши. Посетителей еще не было. Справки во все присутственные дни выдавали с десяти, прошения и заявления помощники полицмейстера принимали с одиннадцати.
В служебном кабинете полицмейстера — коллежского советника Сергея Александровича Горностаева — шло совещание. Кроме хозяина кабинета присутствовал начальник сыскной полиции Ткаченко, товарищ прокурора коллежский асессор Афанасий Клементьевич Писарчук, судебный следователь 3‑го участка Владимир Павлович Имгарт и командированный из Ставрополя титулярный советник Каширин.
— Итак, господа, в самом центре города произошло дерзкое тройное убийство. Я предоставлю слово следователю, чтобы он ознакомил вас с деталями. Прошу вас, Владимир Павлович.
— Благодарю, — сухо кивнул невысокий господин с усами и в форменном мундире. — Судя по заключению врача, смерть всех трех лиц наступила почти одновременно, то есть они были зарезаны в течение очень короткого промежутка времени. Определить, сколько орудовало злоумышленников, не представляется возможным. Никаких следов, указывающих на преступников, не обнаружено. С учетом того, что в ювелирном салоне две комнаты, можно предположить, что убийца действовал один. Вполне возможно, что он подошел к хозяину и ударил его ножом в область печени, и затем уже полосонул по горлу. Справиться со стариком часовщиком большой трудности для него не представляло. Да и помощник его наверняка обомлел от страха. Если же представить, что нападавших было двое или трое, то все облегчается в разы. Несомненно, что три смертоубийства совершены из корыстных побуждений. Почти все золотые и платиновые украшения похищены. Пропало и несколько серебряных вещиц. Но в основном серебро осталось на месте. Касса вскрыта и выручка украдена. А вот бумажник Гиршмана не тронут. В нем, в специальном отделении, мы нашли несколько поддельных банкнот достоинством в десять и сто рублей, которые он держал в отделении своего портмоне. Отсюда можно предположить, что покойный знал о том, что они фальшивые и отделил их от остальных денег.
— Сам собой напрашивается вопрос, — задумчиво вымолвил полицмейстер, — не связано ли это нападение на ювелирный магазин с делом о фальшивых банкнотах?
Ответа не последовало. Полицмейстер помолчал немного и, глядя на начальника сыскного отделения, осведомился:
— Кстати, как у нас обстоят дела с поиском фальшивомонетчиков?
— Работа по поиску делателей десятирублевых и сотенных купюр ведется, отрабатываются возможности с участием агентурной сети, но пока никакого конкретного результата нет. Фальшивые купюры продолжают появляться в Ставрополе, Курске, Одессе и Харькове. Но самый большой наплыв их в Киеве. Однако это обстоятельство кажется весьма странным…
— Что вы имеете в виду?
— Как правило, фальшивомонетчики не распространяют поддельные купюры на месте их изготовления. Здесь же наоборот.
— По всей видимости, они торопятся — идет война. — Полицмейстер помолчал немного и сказал: — Агентура — это хорошо. А какие еще шаги вы собираетесь предпринять?
— Как следует из экспертного заключения, сами подделки очень высокого качества. Вероятнее всего, клише изготовлено заводским способом. Бумага не российского, а зарубежного производства. Стоит заметить, что для производства фальшивок среди множества разных приспособлений необходима шаровая мельница для размешивания красок (она довольно объемна), особый резак (как правило, не меньше квадратного аршина), сушильный шкаф и самое главное — печатный пресс. А вот он может быть либо паровым (что очень громоздко), либо электрическим. Таким образом, все оборудование занимает много места. Мы проверили здешние заводы, фабрики и артели, где еще остались паровые прессы, но ничего подозрительного там не нашли. Стало быть, у них задействован электрический пресс, который хоть и меньше парового агрегата, но все равно большой. Исходя из того, что преступники работают ночью, в данный момент мы пытаемся определить те участки города, где в ночное время наблюдается самый высокий расход электрического тока. Сужая районы поиска до нескольких улиц, мы надеемся определить помещение, в котором печатаются фальшивые банкноты.
— Надеюсь, ваша система приведет к успеху. А что с задержанным на месте происшествия господином… запамятовал фамилию…
— Ардашев Клим Пантелеевич, — помог начальник сыскного отделения.
— Точно.
— Мы проверили его. Он и в самом деле оказался там, чтобы поменять или сдать в ремонт женские часы, которые перед этим купил для своей жены. Господин Ардашев служит в МИДе, а в Киеве в отпуске. Человек он весьма интересный. Впрочем, Антон Филаретович знает его не один год.
— Разрешите, ваше высокоблагородие? — поднялся Каширин.
— Сидите-сидите, мы тут работаем, а не чинопочитанием занимаемся, — махнул рукой полицмейстер.
— В Ставрополь он прибыл еще в 1907 году и сразу же стал практиковать в Окружном суде в качестве присяжного поверенного. Ардашев оправдывал своих подзащитных тем, что отыскивал настоящих преступников. Постепенно за ним закрепилась слава беспроигрышного адвоката. На его счету десятки самых разных дел, в том числе и с участием подданных других государств. Хочу заметить, что вчера, изучая поддельную «екатеринку», он отыскал в ней весьма важный признак, отличающий ее от настоящей. Клим Пантелеевич заметил, что в предложении, предупреждающем об ответственности за изготовление фальшивых денег, допущена ошибка: вместо слова «виновные» выведено «виновныя».
— Выходит, и здесь тоже, — заключил полицмейстер и, вынув из папки фальшивую «радужную», принялся изучать ее через лупу. — Да, ляпсус налицо. Стало быть, господа, мы проморгали такую важную детальку.
В кабинете повисла тишина.
— А что, если дать сообщение в газеты и указать на эту отличительную особенность? — неуверенно предложил товарищ прокурора.
— Этого делать ни в коем случае нельзя, — покачал головой начальник сыскного. — Жулики тоже об этом узнают и устранят свою оплошность. И тогда определить подделку будет еще трудней.
— Да, тут вот еще новость… Только что получил. Теперь не только в Харькове, Курске, Ставрополе, Одессе, но и в Москве появилась фальшивая пятишница. Вот получил рассылку из Экспедиции заготовления государственных бумаг. Здесь пишут о том же. — Полицмейстер надел очки и, положив перед собой лист с машинописным текстом, стал читать:
— «Пятирублевый кредитный билет образца 1895 года. Бумага: с водяными знаками. Печать высокого качества. Особые приметы: лицевая сторона билета не отличается от подлинной. Оборотная сторона: в „Извлечении из Высочайшего Манифеста“ слово „виновные“ написано с ошибкой. Последняя буква „я“ вместо „е“. Кроме того, рисунок гильошированной сетки, покрывающей белое поле билета, а также той, которая служит фоном внутренней рамке, при микроскопическом изучении отличается от рисунка таких же сеток на действительном билете слабой четкостью линий…»
— Вот такая петрушка…
— Выходит, «пятерка» наша? — вопросил товарищ прокурора.
— Похоже на то, — кивнул Каширин.
— Только вот у нас до сих пор она почему-то не появилась, — высказался начальник сыскного отделения.
— Так ведь и десятки, и сотенные не у нас ходить начинали. Это потом, через месяц-другой, они и в Киев пришли, — заметил следователь.
— Стало быть, и здесь всплывут со дня на день, — печально заметил главный полицейский. Он закрыл лицо ладонями, будто пытаясь что-то припомнить, потом вдруг повернулся к Каширину и сказал: — А про вашего Ардашева я когда-то читал. Он, если я не ошибаюсь, в седьмом году раскрыл убийство двух французов-ювелиров, следовавших в Ставрополь, да?
— Так точно, ваше высокоблагородие, вы совершенно правы, — подскакивая, воскликнул Каширин и с удовольствием добавил: — Я самолично принимал участие в задержании преступников. Ранение получил… в руку-с.
— Вы сидите, Антон Филаретович, не вставайте. — Полицмейстер подошел к нему. — Знаете, а вы с этим бывшим адвокатом связь не теряйте. Чем черт не шутит: вдруг какую-нибудь дельную рекомендацию даст? Ведь нашел же он отличие, которое только Экспедиция заготовления государственных бумаг подтвердила. Да-с, нашел… А в нашей плачевной ситуации любой совет важен.
— Так точно, — все еще продолжая стоять, ответил ставропольский полицейский. — Ардашев, мне кажется, уже заинтересовался… А он, если за что-то возьмется — обязательно до конца доведет.
— Вот бы и нам так, — усмехнулся Горностаев. — Однако будем надеяться, господа, что мы это сделаем сами. И чем скорее, тем лучше. На этом наше совещание закончим. Давайте работать. Некогда засиживаться. Все свободны.
Утро, как обычно, Клим Пантелеевич начинал с чтения газет. Эта привычка осталась еще со времен заграничных командировок. На этот раз он с интересом листал «Киевлянина». В народе поговаривали, что это любимая газета императора.
Первая страница была посвящена фронтовым новостям. На русском театре военных действий наступило временное спокойствие. Так, на Рижском фронте, «на участке к юго-западу от острова Дален, германцы довольно большими силами пытались атаковать передовые окопы. Но благодаря сильному огню артиллерии неприятель не сумел дойти до края нашего оборонительного рубежа и был вынужден ретироваться. За последние несколько недель это одна из наиболее значительных наступательных попыток противника». В другой статье сообщалось, что:
«…последнее время германцы прекратили посылку разведочных отрядов, не желая давать нам пленных, и ограничились исключительно воздушной разведкой. А затем, вследствие резкого ветра и дождей, немцы вынуждены были сократить и воздушные полеты над нашей территорией. Их налеты на Ригу теперь редкость. Правда, на днях, после недельного перерыва вражеский „фоккер“ пролетел над Зассенгофом и зачем-то сбросил за городом две бомбы. Взрывом разметало прошлогодний стог сена и убило на пастбище корову. Зато русские воздушные богатыри даже в самую неблагоприятную непогоду совершают бесстрашные полеты в тыл противника. Так, один из летчиков, предпринявший на днях воздушный рейд на Митаву, передал, что на улицах города можно было наблюдать чрезвычайное оживление. Как полагают, это встречали приехавшего в Митаву баварского короля Людвига. Вообще полеты наших самолетов проходят под постоянным жесточайшим неприятельским обстрелом и поражают смелостью. Они летают в сплошном кольце разрывных снарядов и ежеминутно рискуют жизнью… А в целом можно сказать, что на главном участке Рижского фронта в настоящее время наступило затишье, за исключением упомянутой борьбы в воздухе».
Сразу за сводками сообщалось, что:
«…в Евпаторию прибыл Государь Император и Государыня Императрица Александра Федоровна с Наследником Цесаревичем и Августейшими Дочерьми.
На станции Их Величества были встречены Таврическим губернатором свиты генерал-майором Княжкевичем, который рапортовал Государю Императору и имел счастье поднести Ея Величеству цветы. Здесь же их Величествам были представлены депутации от дворянства, земства и города, а также от обществ: караимского, польского, греческого, армянского, магометанского, еврейского и от евреев-крымчаков. Депутации поднесли Государю Императору хлеб-соль и цветы Ея Величеству и Их Императорским Высочествам. Городской голова даровал Государыне Императрице на нужды раненых от города 30 000 рублей.
На станции Их Величествам имели счастье представиться должностные лица.
При радостных приветствиях населения и звуках гимна, исполненного оркестрами учащихся, Их Величества с Августейшими Детьми и князем Игорем Константиновичем, в сопровождении министра Императорского Двора и командующего Императорской главной квартирой, генерал-адъютанта Фредерикса и свиты, проследовали в Николаевский собор. Высокопреосвященный Дмитрий, архиепископ Таврический и Симферопольский встретил Их Величеств и отслужил молебен. После посещения собора Их Величества проследовали в соборную мусульманскую мечеть и затем в караимскую кенасу, где были также совершены богослужения.
Затем Их Величества с Августейшими Детьми посетили раненых защитников Отечества в „Приморской Государыни Императрицы Александры Федоровны санатории для раненых воинов“ и пожелали им скорейшего выздоровления. Там же Ея Величество лично изволили сделать фотографические снимки вместе с находящимися на излечении офицерами».
Дальше, на третьей странице «Киевлянина», Ардашев узрел фотографию той самой дамы, которой покупал часы молодой красавец. Он легко узнал ее по родинке над губой. Только фотография была облачена в траурную рамку. Под ней черными буквами, будто выбитыми по белому мрамору, сообщалось о смерти баронессы Марии Константиновны Красицкой, найденной мертвой в ванной комнате запертого изнутри номера 145 отеля «Люнивер», расположенного на Институтской улице. «Труп обнаружила горничная, открывшая дверь своим ключом. Выехавшая на место происшествия полиция каких-либо следов насилия на теле покойной не нашла. Пол в ванной был сухой. Судя по всему, баронесса принимала ванну, потеряла сознание и захлебнулась. По утверждению судебного медика, в легких была обнаружена вода. Данный факт свидетельствует о том, что имел место несчастный случай».
«Что же получается? — задумался Ардашев. — Четверо из семерых человек, находящихся в ювелирном магазине двадцать шестого мая отправились на тот свет. В живых остался я, моя супруга и тот молодой франт. Гиршман, старик часовщик с подмастерьем и баронесса Красицкая погибли. И если причины наступления смерти у ювелира и его работников понятны, то баронесса… Что случилось с ней?»
Клим Пантелеевич раскрыл коробочку любимого ландрина, достал синюю конфетку, положил ее под язык и продолжил размышлять: «Я всегда считал и считаю, что внимательный осмотр места происшествия и воссоздание картины, предшествующей смерти человека, поможет установить причину летального исхода. Другими словами, у мертвого всегда можно узнать, как и почему он умер. Для этого, безусловно, нужен кропотливый анализ произошедшего, с учетом логического подхода к событиям. Это и есть дедукция. Распространенное мнение, что дедукция — есть расследование преступлений посредством логики, а не фактов, — слишком поверхностно. Ведь логическое умозаключение о случившемся возможно только на основании достоверно установленных фактов. К сожалению, большая часть сыщиков и судебных следователей при раскрытии злодеяний видят одни факты и совершенно не способны вывести на основании их логические выводы. Но нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что и сами факты — вещь скользкая. Ведь многое зависит от того, с какого угла на них взглянуть. Незыблемыми и неподдающимися сомнению остаются лишь события, которые невозможно опровергнуть с точки зрения наших знаний об объективной реальности, да и то с оговоркой на сегодняшнее достижение науки».
Размышления Ардашева прервал робкий стук в дверь.
— Клим, ты позволишь войти? — раздался голос родственника.
— Да, Терентий, входи.
— Видишь ли, какое дело… — начал с порога Могилевский, оглядывая комнату. Но, увидев раскрытую газету со статьей о смерти баронессы, заметно оживился и спросил: — Читал про трагедию в «Люнивере»?
— Да. А что?
— Понимаешь, — рассматривая носки своих туфель, он прятал глаза, — ее муж — мой давний приятель. И естественно, я не мог не позвонить ему и не высказать свои соболезнования по поводу случившегося. В разговоре случайно упомянул, что ты — известный не только в России, но и за рубежом частный сыщик — сейчас гостишь у меня. Александр Модестович, несмотря на подготовку похорон, тут же попросил меня устроить с тобой встречу. Он, оказывается, тоже о тебе читал в газетах. Ты как? Не против?
— Послушай, Терентий. — Клим Пантелеевич наморщил лоб. — Во-первых, я не частный сыщик, и даже когда входил в сословие адвокатов, частным сыском не занимался, потому что в России он запрещен. Это тебе не Америка, и не Англия. Во-вторых, я, будучи присяжным поверенным, в рамках своего соглашения с клиентом лишь помогал суду находить доказательства его невиновности. В‑третьих, как тебе прекрасно известно, я уже не практикую, то есть не работаю в судах. Я служу в МИДе. В‑четвертых, — все более распалялся Ардашев, — я приехал в Киев отдыхать, а не заниматься осмотром трупов. Вероника, как тебе известно, уже выразила свое недовольство тем, что я мало уделяю ей внимания. И она права…
— А в-пятых, барон ждет тебя в гостиной, — скороговоркой выпалил Могилевский и, умоляюще взглянув на статского советника, попросил: — Прими его, Клим. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Ну что тебе стоит? Он примчался, и я не мог ему отказать. Пока Вероника с Еленой совершают утренний моцион, ты можешь с ним побеседовать. А с меня — ужин в «Гранд Отеле». Ведь тот так и не состоялся. Только теперь ты больше не будешь там никого убивать, ладно?
— Ох, и послал господь родственничка, — покачал головой Клим Пантелеевич. — Ладно, веди, знакомь…
— Вот и славно, вот и договорились, — потирая ладони, произнес двоюродный свояк и первым вышел из комнаты.
Заложив руки за спину, в гостиной, перед окном, стоял незнакомец. Услышав шаги, он обернулся. Это был высокий, жилистый человек с уже седеющими бачками. Прямой нос, аккуратные усики пирамидкой, тонкие губы и пронзительный взгляд говорили о его целеустремленности.
— Александр Модестович Красицкий, — представился гость.
— Ардашев Клим Пантелеевич.
— Присаживайтесь, господа, беседуйте. Не буду вам мешать, — изрек хозяин и направился к выходу.
Когда дверь за ним закрылась, барон протянул свою визитную карточку и спросил:
— Терентий Петрович рассказал вам о несчастье, постигшем мою семью?
— Я читал об этом в газете.
— Тем лучше. Как вы знаете, согласно заключению полицейского медика, Мария захлебнулась. Только я в это не верю. Скорее всего, ее убили. Естественно, у меня нет никаких доказательств. Это только предчувствие. Я догадываюсь, для чего она пришла в этот номер. Вероятно, моя жена изменяла мне, но сейчас это уже не важно. — Он помолчал немного и вынул из кармана две сотенные купюры, собранные и заколотые таким образом, что они представляли собой бумажные розы. — Смотрите, это я нашел вчера, когда стал перебирать ее вещи. Оригинальный подарок, согласитесь… Кроме этого в прикроватной тумбочке лежали дорогие часы-кулон. Об этой покупке она мне ничего не говорила. К сожалению, все это подтверждает мои опасения по поводу ее измены.
— Позволите? — Ардашев взял «розу», распрямил ее, убрал две едва заметные иголки, и, вооружившись лупой, принялся внимательно, рассматривать «катеринку». Затем, он проделал то же самое и с другим денежным цветком. Наконец статский советник поднял глаза и сказал: — Это фальшивые купюры, вам следует отнести их в полицию.
— Правда? — удивился барон. — А как вы узнали?
— В предложении, предупреждающем об ответственности за изготовление фальшивых денег, вместо слова «виновные» написали «виновныя».
— Тогда получается, что ее любовник и есть возможный фальшивомонетчик? — неуверенно произнес Красицкий.
— Вполне возможно, но, может быть, это и не совсем так.
— Вообще-то отель «Люнивер» пользуется дурной славой. Там собирается очень разная публика, от честных игроков до шулеров. По ночам ресторан превращается в кафешантан. Есть там комната для игры в карты и на бильярде. В номерах верхнего этажа иногда проходят такие оргии!.. Вот уж не думал, что моя жена опустится до того, что станет ходить по «Люниверу». Ирония судьбы заключается в том, что по пятницам я сам часто там играю. Да‑с… — Барон закрыл лицо руками, потом снова взглянул на Ардашева и сказал: — Клим Пантелеевич, я вам хорошо заплачу… пожалуйста, отыщите этого негодяя. Он назвал портье вымышленную фамилию. Это неспроста. Иначе полиция уже давно бы арестовала убийцу.
— Об убийстве пока говорить рано. Я согласен, смерть странная, но нужны доказательства, подтверждающие вашу гипотезу. А их пока нет. Что касается денег, то я их не возьму, как и не стану обещать вам, что отыщу спутника вашей покойной супруги. Поверьте, полиция сделает это быстрее. К тому же я в Киеве ненадолго. Тем не менее я готов осмотреть место этого трагического происшествия, хотя и не знаю, — пожал плечами Ардашев, — будет ли с этого толк…
— Едем прямо сейчас?
— Да.
От дома Могилевского, расположенного на Большой Владимирской, до отеля «Люнивер» дорога заняла всего четверть часа. Надо отдать должное и барону. Автомобилем он управлял мастерски. Вскоре «Форд» остановился у главного входа гостиницы.
Портье узнал барона. Он вновь выразил свое соболезнование и безропотно предоставил ключ от номера. Да, комната была как раз на самом последнем этаже. Она ничем не отличалась от других номеров дорогих отелей: тот же ковер, большая кровать, два кресла, столик, стул и стол. А вот ванна удивляла своими размерами. Она была не меньше сажени. В ней могли сразу купаться два человека.
— Я понять не могу, как она в ней утонула, — тихо вымолвил барон. — Даже если представить, что она потеряла сознание…
— Но почему же? — произнес Ардашев. — Можно подмешать снотворное, дождаться, пока человек заснет, и потом просто утопить его спящим. И вода в легких окажется, и следов сопротивления не будет.
Красицкий оторопело уставился на Ардашева и проронил растерянно:
— Как просто. Почему же я сам об этом не догадался? Правда, полиция, произведя вскрытие, сказала, что ничего подозрительного не нашла. Но про снотворное никто из них даже не упомянул.
— Справедливости ради стоит заметить, что это не единственный способ лишения человека жизни в воде без нанесения ему телесных повреждений… Ну да ладно, не будем об этом. А что говорят горничная и портье? Запомнили они человека, снявшего номер?
— Нет. Горничная в номерах еще не успела убрать. А портье говорит, что постоялец так и не появился. Он оплатил номер на сутки. Увидев мою жену, портье постеснялся спросить, к кому она шла.
— Так-так, — задумчиво проронил статский советник, и, выйдя из ванной, остановился в прихожей. Рядом со шкафом в стене имелась небольшая дверца. Она оказалась запертой. — А что здесь, не знаете?
— Обычно хранят какой-нибудь инвентарь.
— А портье тот же самый, что был вчера?
— Да. Его напарник заболел, и он, бедолага, уже третьи сутки дежурит. Несмотря на это, хозяин решил его рассчитать. Провинился. Данные паспортов не записал. Уверяет, что все из-за усталости.
— Надобно с ним побеседовать. Пойдемте.
Портье выглядел измочаленным и на вопросы отвечал неохотно. Видимо, его уже изрядно извели полицейские, и ему наскучило повторять одну и ту же историю, в которой он выглядел не лучшим образом. Когда Ардашев попросил его описать внешность гостя, оплатившего комнату 145, служащий гостиницы только пожал плечами. Фамилия Ветров была выбрана, очевидно, в насмешку. Паспортные данные отсутствовали. Такая же картина обстояла и с постояльцем 146‑го номера. Он был зарегистрирован как Иванов. Выяснилось, что и его паспортные данные отсутствовали.
— Ну, хорошо. Допустим, вы не запомнили человека, который оплатил комнату под номером сто сорок пять, но, надеюсь, вы сможете описать мне человека, остановившегося по соседству?
— В сто сорок шестом? — переспросил портье.
— Именно.
— Обычный. Такой, как все. Я его видел дважды: когда он оплачивал и когда съехал.
— Это был высокий молодой человек лет двадцати пяти, с аккуратно постриженными усиками, в костюмной паре, белой сорочке, при галстуке и с тростью? И говорил он с легким польским акцентом, так?
Служащий гостиницы завороженно смотрел на Ардашева, не в состоянии произнести ни слова. В ответ он лишь кивнул.
— Что ж, ваши показания меня вполне устраивают. Пойдемте, Александр Модестович. Больше нам здесь делать нечего, — проговорил статский советник и зашагал на выход.
— Позвольте, Клим Пантелеевич, а как вам удалось установить внешность человека, снявшего соседний номер и даже указать на польский акцент? — уже на улице спросил барон.
— Это была лишь моя догадка, но она подтвердилась.
— Это описание напоминает мне одного моего знакомого.
— И кто он?
— Так, картежный игрок, волокита и бездельник. Но нет… Вздор. Этого не может быть! — барон махнул рукой и спросил: — Вас подвезти?
— Не беспокойтесь, я хочу прогуляться. Не забудьте сдать купюры в полицию.
— Именно туда я и направляюсь. Совсем некогда заниматься похоронами. Спасибо родственникам, которые оградили меня от этих неприятных забот.
— Еще раз выражаю вам свои соболезнования.
— Я все-таки надеюсь, что до отъезда вы успеете найти преступника. Вы все можете. Я много о вас слышал. Да и сейчас имел возможность убедиться в вашей проницательности.
— Однако я вам ничего не обещаю. Честь имею.
— До свидания. — Барон попрощался и прошел к «Форду». Надев шлем и кожаные водительские перчатки, он привел в движение ручку стартера, и машина завелась. Махнув Ардашеву рукой, барон умчался.
Старые липы, золотые от солнца, стояли не шевелясь. Где-то за Днепром беспокойно кричал коростель. Его «крэк, крэк» разносилось по округе и казалось статскому советнику каким-то предостережением.
Клим Пантелеевич присел на скамейку, достал коробочку монпансье, выбрал желтую конфетку и, положив под язык, принялся размышлять.
«Что касается фальшивок, то незадолго до войны в Австрии, в Боденском озере утонул высокий чиновник монетного двора Санкт-Петербурга. Этот человек был посвящен во все тайны изготовления российских банкнот. Его смерть подтвердили только австрийцы. Он был холост и вояжировал один. А что, если он жив и здоров?.. Теперь, баронесса… Итак, воды на полу не было. Следов сопротивления тоже установить не удалось. Значит, ее не топили общепринятым способом. Но почему тогда исчез любовник? И почему он снял соседний номер? А кто же тогда оплачивал комнату под № 145? Судя по всему, это был другой человек. Естественно, баронесса не впустила бы в комнату никого, кроме того молодого щеголя. Тогда возникает вполне закономерный вопрос: имеет ли он отношение к смерти баронессы? Если представить, что он пришел и увидел труп, то почему не вызвал полицию? Может, он боялся огласки адюльтера? Вряд ли. До этого он спокойно разгуливал по Крещатику с Красицкой, не обращая ни на кого внимания. Полиция расспрашивала портье только о том, кто снял номер 145, а об остальных постояльцах она и не удосужилась поинтересоваться. Все-таки если это было убийство, то оно могло произойти точно так, как в декабре прошлого года писали немецкие газеты о „Берлинском черном вдовце“. Тогда все становится на свои места: и вода в легких будет, а следов насилия и брызг на полу не останется. Но для этого нужно одно условие — на край ванны должен сесть человек, в присутствии которого баронесса не стеснялась бы купаться. В данном случае это либо муж, либо любовник. Однако чтобы выдвинуть такую гипотезу, нужны доказательства. А муж… Нельзя ли предположить, что именно он расправился с неверной женой таким способом? Еще один „черный вдовец“? Вероятность такого поворота возможна, но только она очень мала. Тем не менее совсем сбрасывать его со счетов не стоит. Здесь речь идет лишь о логической правомерности данной гипотезы. А если его никто не видел, а он там был, то как он вошел и вышел незамеченным? По пожарной лестнице? В таком случае без сообщника ему не обойтись. Кстати, есть ли у него алиби?.. Ладно, эта version пусть пока подождет… Итак, доказательства. Их я смогу отыскать только в библиотеке МИДа, где мне и попалась в руки та самая „Berliner Volkszeitung“… С другой стороны, можно попытаться раздобыть ее и здесь. В Киеве достаточно библиотек. Пожалуй, начнем с самой главной, с той, что на Крещатике. Правда, сомнительно, чтобы сюда попала газета воюющей с Россией державы. Хотя чем черт не шутит?»
Клим Пантелеевич не стал останавливать извозчика, а решил пройтись пешком. Он заметил, что ему навстречу попадались в основн
1. Киев
25 мая 1916 г., среда
Лиловые сумерки постепенно тушили день. На темно-синем небе поочередно вспыхивали звезды. Казалось, невидимый фонарщик подносил к ним свой горящий фитиль. Света добавляли и снопы искр, вылетавшие из паровозной трубы. Локомотив бежал по рельсам Московско-Киево-Воронежской железной дороги все быстрее. С муравьиным упорством он тащил за собой бесконечный ряд разноцветных вагонов. Позади остались Малоярославец, Тихая Пустынь, Брянск, Нежин и Бобровицы. А впереди уже виднелся купол колокольни Софийского собора. До Киева оставалось меньше двух верст.
Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник Министерства иностранных дел, рассеянно смотрел в окно вагона первого класса. На столике лежала книга «Киев и его окрестности». Впервые за последние три года он получил отпуск. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что с того времени, как он был вынужден бросить адвокатскую практику и вернуться к работе «рыцаря плаща и кинжала», минуло почти три года. Тогда, накануне великой войны, чтобы раскрыть дерзкое убийство второго секретаря посольства, ему пришлось совершить путешествие в Персию. Но и 1913 год оказался для бывшего присяжного поверенного непростым. Чего стоило расследование в Ставрополе «самоубийства» купца второй гильдии Тер-Погосяна? Кто знал, к чему оно приведет? А разгром банды Зелимхана в Кавказских горах? Да и 1915‑й – год вроде бы спокойного жительства в Петрограде, таковым для Ардашева не стал. Город трепетал от страха, узнавая подробности все новых и новых смертоубийств модисток, совершенных маниаком-стихотворцем. Даже главный сыщик столицы Владимир Филиппов оказался бессилен против душегуба. И только вмешательство Клима Пантелеевича помогло вывести супостата на чистую воду. А теперь он ехал в отпуск, который пришлось взять по настоянию жены. Вероника Альбертовна еще в начале мая отправилась погостить к двоюродной сестре в Киев. Всю последнюю неделю она слала супругу телеграммы и просила, чтобы он не тянул с приездом. Пришлось идти к начальству с прошением. Князь Мирский, возглавлявший отдел Ближнего Востока МИДа, лишь тяжело вздохнул и подписал бумагу.
Поезд, подрагивая на стрелках, замедлил ход. За окном уже мелькали вспомогательные железнодорожные строения. Путешествие длиною в 1705 верст наконец завершилось. Заскрипели тормозные колодки, и состав остановился прямо перед вокзалом. Это было обычное каменное здание в два с половиной этажа, построенное еще в 1870 году. Оно служило для обеих железных дорог, проходящих через Киев. Внутри имелись отдельные покои для приема высочайших особ.
Пассажиры начали выходить на перрон. Погода стояла майская. Градусник перед входом в вокзал показывал 10° по Реомюру[1]. Легкое серое пальто и широкополая шляпа надежно защищали статского советника от слабого северо-западного ветра, доносившего из паровозной топки запах угля-курняка. Артельщик, прочитав в глазах Ардашева согласие, тут же выхватил у него желтый глобтроттер и потащил к стоянке экипажей, находившейся на привокзальной площади. Извозчик, завидев издали знакомого носильщика, бросился ему навстречу.
– Куда прикажете, васкродь? – с заискивающей улыбкой, осведомился возница.
– На Большую Владимирскую, к дому Могилевского, где магазин «Свет»…
– Это мы в два счета! – воскликнул автомедон. – Обойдется в рупь.
– Договорились.
Дождавшись, пока пассажир расплатится за багаж, извозчик тронул экипаж.
Еще находясь в Петрограде, Клим Пантелеевич попросил супругу, чтобы его никто не встречал. Ардашев не любил причинять беспокойство даже родственникам. К тому же он не испытывал особой любви к высокомерному двоюродному свояку. В памяти остался его приезд в Ставрополь. Тогда, в 1908 году, Терентий Петрович Могилевский – муж кузины Вероники Альбертовны – весьма скептически отзывался об увлечении провинциального адвоката литературой. Видимо, председатель Киевского биржевого комитета, дослужившийся до действительного статского советника и будучи на десять лет старше присяжного поверенного, счел себя персоной, которая имела право не только смотреть свысока на жизнь хозяев, но и рассуждать о ее правильности. Потому-то и ехал Ардашев к Могилевским скрепя сердце. Откровенно говоря, он надеялся провести в Киеве неделю, или в крайнем случае дней десять. «Этого времени с лихвой хватит, чтобы лично увидеть все достопримечательности матери городов русских, – полагал статский советник. – Тем более что я уже проштудировал почти весь путеводитель. Да и Веронике пора возвращаться домой. Уж слишком неспокойное наступает время».
Несмотря на то что в войне наметился перелом, будущее Ардашеву виделось весьма туманным. Да, в феврале Россия одержала целый ряд важных побед на Кавказском фронте. Великий князь Николай Николаевич вступил в Эрзерум. Армения теперь полностью в руках России. В результате блестящей наступательной операции турки потеряли более сорока тысяч убитыми и ранеными, в плен попало тринадцать тысяч солдат и офицеров, захвачено триста двадцать пять пушек. В случае занятия Керманшаха дорога на Багдад для наших частей будет открыта. В апреле мы взяли Трапезунд. Теперь давняя мечта о русском Константинополе может стать явью. Но… велика вероятность появления разногласий среди союзников. Вполне возможно, что в этой ситуации достаточно остановиться на создании нового государства, возникшего на развалинах Османской империи, которое бы находилось под влиянием стран Согласия. «Россия и так огромна. Аннексировать Турцию – значит, как бы парадоксально это ни звучало, ослабить страну. Главное – контролировать проливы, ключ к Черному морю… К тому же слияние Русской православной церкви с греческим патриархатом чревато возникновением противоречий среди духовенства, которое сейчас занято выяснением отношений с Григорием Распутиным. Да, этот «старец» зашел слишком далеко. И рано или поздно с ним расправятся, и скорее всего это сделают англичане, – мысленно предположил статский советник. – Положение союзников в Персии совсем незавидное. В Месопотамии генерал Тоушенд сдался после 148‑дневной осады. Турки празднуют победу. Надо отдать должное и немцам. Со свойственной им настойчивостью они, точно кроты, методично подрывают государственные устои не только России, финансируя большевиков, но и Британии. Как теперь выяснилось, вспыхнувшее кровопролитное восстание в Дублине было организовано германскими шпионами, прибывшими под видом коммивояжеров».
Клим Пантелеевич с интересом рассматривал город. И он ему сразу понравился, потому что в облике Киева читалось что-то старое, до боли знакомое. Казалось, статскому советнику уже довелось когда-то побывать здесь. «Вероятно, – рассудил он, Киев очень близок к Ставрополю». Это сходство заключалось и в холмистой местности, и в бесчисленных каштановых аллеях, и вишневых садах, и улочках с добротными купеческими особняками из красного кирпича. Вечерами здесь так же, как и в Ставрополе, теплились желтым светом керосиновых ламп глазницы глинобитных домов с соломенными крышами. И огонь этот был южный, теплый, какой бывает только на Кавказе и в Украине. Зато на широких проспектах текла совсем иная жизнь, с лоском и роскошью, свойственная, пожалуй, Москве и Петрограду. Каменные пяти- и даже семиэтажные здания с венскими и итальянскими окнами в человеческий рост, роскошные, непохожие друг на друга дворцы, трамваи Спрэга, американские «Форды» и французские «Рено», огромные витрины дорогих магазинов, освещенные электрическим светом, шарообразные фонари, поднятые на невиданную высоту, – все придавало городу черты европейской столицы.
С наступлением сумерек Киев казался еще прекрасней, становился уютным, домашним. А Днепр!.. Эта широкая река, опоясавшая город голубой лентой, уносила свои воды дальше, за пороги, в степи Херсонеса, к самому Черному морю. Над городом, на правом берегу великой реки, возвышался памятник Святому князю Владимиру. Его трехсаженный крест, подсвеченный электричеством, теперь служил маяком для проходящих мимо судов и, сказывали, был виден за сорок верст.
Фиакр стучал по мостовым, переезжал с одной улицы на другую и наконец остановился перед высоким домом в четыре этажа. Не успел Ардашев расплатиться с возницей, как из парадного вышел немолодой высокий мужчина с поредевшей черной шевелюрой и бакенбардами, сросшимися с пышными усами. По всему было видно, что он старался выглядеть моложе своих лет. Об этом свидетельствовали явно крашеные волосы и нафабренные усы. Возраст выдавали брови, в них из-под краски пробивалась седина, и морщинистое, точно моченое яблоко, лицо. Действительный статский советник еще в прошлом году разменял седьмой десяток. Рядом с ним стоял лакей, который тут же взял у Ардашева его чемодан.
– Наконец-таки пожаловал, – выдавил из себя улыбку хозяин и протянул руку. – Сколько же лет мы с тобой не виделись?
– Восемь.
– Да, летит время. Как добрался?
– Долго стояли на станциях, пропускали эшелоны с солдатами.
– Ничего не поделаешь – война, – вздохнул Могилевский и, будто извиняясь, сказал: – Вероника с Еленой уехали прогуляться по магазинам, но должны вот-вот вернуться. Они на авто. С ними извозчик моего автомобиля или, как теперь говорят, chauffeur. Ты сильно голоден? Будем ждать их или сядем ужинать?
– Думаю, подождем.
– Тогда предлагаю скрасить ожидание бутылкой Шамбертена.
– Прекрасная идея.
Покои Могилевского располагались на втором этаже. Супружеская чета вполне довольствовалась десятью комнатами, включая гостевую. Остальные сдавала. Весь первый этаж арендовал магазин «Свет» и несколько коммерческих контор. Кроме доходного дома действительный тайный советник в отставке владел еще и мыловаренной фабрикой.
Когда бутылка почти опустела, в прихожей послышался радостный возглас:
– Лена, смотри, это трость Клима! Клим приехал!
В гостиную влетела радостная Вероника Альбертовна.
2. «Аврора»
Филера он заметил сразу. Тот шел за ним не спеша, останавливаясь и пялясь в подсвеченные изнутри витрины модных магазинов. Стараясь от него оторваться, он запрыгнул в трамвай у Царской площади. Но и шпик был не промах: нанял пролетку и упорно следовал за вагоном. Тогда пришлось сойти на остановке, как раз напротив Греческого монастыря. «Топтун» был опытный, и уйти от него никак бы, наверное, не удалось, если бы не 17‑й трамвай. Заскочить в него пришлось почти на полном ходу. Кондуктор то ли от неожиданности, то ли от страха, раскричался, грозя штрафом. Но, получив целковый, тут же успокоился. Доехав до Константиновской, он сошел. Петлял еще два квартала – все проверял, нет ли за ним слежки. Убедившись, что «хвост» безнадежно отстал, сел на 16‑й трамвай и, добравшись до Ярославской, вышел.
Шесть окон третьего этажа большого дома с узорчатыми пилястрами, фронтонами и карнизами были завешены плотными портьерами. «Стало быть, все нормально – собрание состоится», – решил про себя незнакомец. Не обращая внимания на вопросительный взгляд привратника, он быстро миновал два лестничных пролета. Стоило нажать на пуговицу электрического звонка квартиры № 9, как мгновенно отворилась дверь. Его ждали.
Наум Шмулевич Якобсон давно находился на нелегальном положении. Иван Потребов, Сергей Загорулько и вот теперь Семен Израилевич Гоцман – лишь часть имен и фамилий, указанных в его поддельных видах. Бывший фельдшер, организатор летучего боевого отряда «Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России» (БУНД) стал на путь террора в двадцать пять лет и давно числился во всеимперском розыске. Соратники дали ему кличку Лекарь. Киевское Охранное отделение охотилось за ним с самого 1905 года. Непримиримый борец с царизмом разыскивался за череду громких политических убийств, совершенных в Киеве, Харькове и Одессе еще перед войной. Его давно ждала виселица. Правда, последнее время о нем не было ни слуху ни духу. Якобсон будто в омут нырнул. Однако по сведениям, полученным из заграничной агентуры всего месяц назад, он был замечен в Цюрихе, где неоднократно встречался с Владимиром Ульяновым и Григорием Сокольниковым (Гиршем Янкеливичем Бриллиантом). Последний как раз и уговорил его порвать с Всеобщим еврейским рабочим союзом и вступить в РСДРП, которая осудила призыв БУНДА к еврейским рабочим выступить на защиту отечества. О том, что именно Лекарь и был тем самым объектом, за которым следил филер, офицеры, ведавшие политическим сыском, не знали. Он попал в поле зрения наружного наблюдения случайно, когда встречался в портерной с одним из бывших политических ссыльных, над которым давно висела «фотогеновая лампа» жандармов. «Топтун» и должен был в итоге выяснить его личность, да вот незадача – «дичь» упорхнула.
Семен Израилевич Гоцман (по данным последнего паспорта) торопился на встречу с весьма почтенной публикой. Его ждал совет старшин общественного собрания «Аврора». После либеральных указов Николая II такого рода собраний и клубов насчитывалось в России великое множество. По данным сыскной полиции, члены «Авроры» приходили сюда не столько для общения, сколько для того, чтобы засидеться за картами до первой утренней звезды. Отсюда, вероятно, происходило и название. Поскольку завсегдатаи были людьми уважаемыми, то власти смотрели на это сквозь пальцы. Однако имелась и другая, менее известная полиции причина, заставлявшая старшин собираться раз в неделю. В «Авроре» заключались миллионные сделки, продавали и покупали дела, решали судьбу местных политиков или чиновников. Поговаривали, что ставленники «Авроры» были и в самом Петрограде. Словом, в этих специально снятых восьми меблированных комнатах принимались иногда судьбоносные решения не только для Киева, но для всего юго-западного края. По особой протекции доверенных лиц старшины могли выслушать просьбу любого человека, если, конечно, от его предложения предполагалась выгода клубу.
Вот и сегодня здесь ждали гостя. Еще пару лет назад ему бы отказали в аудиенции. А сейчас наступало иное, смутное время. Поезд под названием «Российская империя» был готов сойти с рельс в любой момент. Он уже не слушался машиниста… А что будет со страной через год, два или три? Кто станет у руля? Ощущение неопределенности овладевало каждым, кто хоть изредка почитывал газеты и был способен мыслить.
Несколько дней назад сахарозаводчику Кролю передали из-за границы письмо от его старого приятеля, который давно скрывался от властей за рубежом. Тот просил принять и выслушать на заседании «Авроры» посланника некоего Ульянова (Ленина), которому пророчили завидное политическое будущее в партии социал-демократов. Посовещавшись с членами клуба, Моисей Соломонович согласился.
И вот теперь в просторной зале, кроме упомянутого сахарозаводчика восседали: хозяин ювелирных и часовых магазинов Лейб Гиршман, известный присяжный поверенный Гриль, управляющий «Киевским обществом взаимного кредита» Соломон Шанс, Менахем Гайденвурцель – директор Торгового дома «М. Гайденвурцель и сыновья», хозяин свечных, воскобелийных и воскобойных заводов Марк Иохельсон, нотариус Исаак Сумневич, директор «Паровой фабрики масляных красок» Аарон Байвель и банкир «Киевского учетно-ссудного общества взаимного кредита» Лазарь Шефтель.
Сегодня эти люди имели значительный вес в обществе и представляли торговые и финансовые круги Киева. С их мнением считались, а их самих уважали. Но почти каждый из присутствующих прошел трудный и долгий путь. В памяти многих сохранились примерно одни и те же безрадостные картины детства: грязный пустырь еврейского подворья, где в полном беспорядке, прилипнув друг к другу стенами, стояли тесные сарайчики. В них ютились люди. Обычное жилье небогатой еврейской семьи состояло тогда из одной-единственной комнаты с провисшим потолком, который удерживался лишь благодаря столбу с поперечной балкой. Четверть пространства жалкого помещения занимала печь с лежанкой. На ней, в грязном тряпье, копошились дети. Тут же в углу стояла широкая некрашеная деревянная кровать. У одной стены – сундук с вещами. У другой – длинная скамья да грубо сколоченный стол. По стенам прибиты полки. На них в беспорядке навалены книги в порыжевших, истрепанных переплетах. Кадушки с водой, черпак, лохань да ведро с помоями. Наступает вечер пятницы. Один из мальчиков сидит за столом перед раскрытой книгой. Он водит по строчкам пальцем и шевелит губами. Мать возится у горячей печи. Все ждут не дождутся свежих калачей. Запах поджаристого теста кружит голову. В пустом желудке мальца давно «квакают лягушки», и он искоса поглядывает туда, откуда плывет сладкий аромат. Скорей бы зашло солнце, и на небесном куполе зажглась первая вечерняя звезда… Эх, детство!.. Вспомнились уроки в хедере[2], когда ребе[3] в котелке набекрень, из-под которого виднелась желтая подковка лысины и краешек ермолки, за непослушание лупил хедерников линейкой по рукам и заставлял, раскачиваясь, точно гребцов в лодке, распевать стихи из Пятикнижия Моисея. Потом наступило время бар-мицва, и тринадцатилетние мальчики, достигшие религиозного совершеннолетия, пели мафтир[4] в синагоге… И мама, зажегши свечи, вдруг взмахнет над ними сложенными вместе ладонями, как крылами, и воскликнет: «Гут шабес!»[5]… Все было, но прошлое ушло и растаяло, как утренний сон…
Дождавшись, пока визитер займет предложенное место, сахарозаводчик Кроль изрек:
– Господа, познакомьтесь: Семен Израилевич Гоцман. Он представляет интересы некой организации, которая, по его словам, будет бороться за права и интересы еврейского населения. Она называется РС… Д… А впрочем, – негоциант махнул рукой и повернулся в сторону незнакомца, – вы сами, голубчик, обо всем и расскажете. Вам отводится четверть часа.
На лицах старшин застыла холодная надменность, присущая хозяевам жизни.
Якобсон поднялся из-за стола и, пригладив тощие усики и реденькую бородку клинышком, сказал:
– Позвольте рекомендоваться: я член Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В ее рядах много наших единоверцев. Вы не хуже меня знаете, как царизм относится к нашему народу. В своде законов Российской империи насчитывается почти полторы сотни законов, ограничивающих права и свободы иудеев. И как только наша партия придет к власти, все законодательные акты, унижающие наше достоинство, будут отменены. В новом правительстве мы будем иметь большинство. В этом нет никакой фантазии. Моя уверенность основана на трезвом расчете. Но для того, чтобы приблизить это время, нам нужна ваша финансовая помощь. Собственно, разрешение этого вопроса, как вы понимаете, и является целью моего визита.
– А кто в вашей партии главный? – осведомился присяжный поверенный Гриль.
– Высшим органом является съезд партии. А в период между съездами – Русское бюро Центрального комитета РСДРП. «Русское», значит, действующее в России, – пояснил он. Бюро состоит из членов ЦК.
– А чем ваша РСДРП лучше БУНДА или ПОАЛЕЙ ЦИОНА?[6] – поигрывая золотой цепью от карманных часов, спросил директор «Паровой фабрики масляных красок».
– Как вам, наверное, известно, несколько дней назад в Киеве завершилась конференция, на которой делегаты БУНДА высказались за поддержание правительства в борьбе с внешними врагами. Это решение ошибочное… Не скрою, некоторое время назад я так же был членом «Всеобщего еврейского рабочего союза», но мне пришлось выйти из этой организации. И теперь я лишний раз убеждаюсь в правильности сделанного мною выбора.
– Вот те на! – хлопнул в ладоши банкир Лазарь Шефтель. – Что ж вы предлагаете? Сдать страну немцам?
– Ни в коем случае! Мы должны желать царизму поражения в войне, поскольку именно разгром России поставит действующий режим на грань гибели. И это поможет нам взять власть. А следующим этапом будет революция в Германии. И позже, когда немецкие рабочие скинут в пропасть истории капиталистов-душегубов… – Он запнулся, понимая, что зашел слишком далеко, но все-таки закончил фразу: – Мы прекратим кровопролитие и построим новое общество.
– А перед вами, молодой человек, и есть те самые «капиталисты-душегубы», которых вы только что изволили упомянуть, – недовольно пробубнил Гайденвурцель. – Так что ж получается: сначала мы дадим вам денег, а потом вы нас «в пропасть истории» сбросите?
– Ну что вы… – смутился гость. – Мы за свободные рыночные отношения, а контроль государства нужен лишь в части исполнения его обычных функций: охрана правопорядка, оборона границ и тому подобное.
– Допустим, – не успокаивался директор Торгового дома. – А как ваша РСДРП относится к религии?
– Положительно, – нетвердо произнес посланец и опустил глаза.
– Хорошо, если бы так… А то ведь я помню, как в Вильно в день Йом-Кипура активисты БУНДА натравливали учеников на своих мастеров, и юнцы, поджигаемые провокаторами, бросали камни в окна зажиточных единоверцев, а потом ворвались в синагогу, стали распивать пиво, сквернословить и приставать к молящимся. Разве это не плоды усилий БУНДА, который не так уж сильно отличается от вашей РСДРП? Неужели вы пойдете в революцию с этими забывшими свои корни юнцами? Или это вы их такими делаете? Если так, то вы нас разочаровали. Договариваться с людьми без моральных принципов невозможно. Неверующие, как каторжники, все равно рано или поздно обманут. Простите, но наличие бороды не делает козла раввином.
– К сожалению, вы меня неправильно поняли, – опустив глаза в стол негромко выговорил Лекарь. Его пергаментное лицо стало белым. Но, сделав над собой усилие, он продолжил: – Такое положение вещей нам совершенно чуждо. На последнем съезде РСДРП мы провозгласили программу подготовки совершения буржуазно-демократической революции, которая должна дать всем народам Российской империи равные права, в том числе и право свободного вероисповедания.
– В случае нашей помощи мы могли бы рассчитывать на благодарность новой власти? – спросил банкир, пробуравливая революционера острым взглядом.
– Безусловно. Не скрою, мы бы хотели сотрудничать с вами на постоянной… ежемесячной основе.
– Господа, мы совсем замучили гостя расспросами, – поднимаясь, заключил Моисей Соломонович и, щелкнув крышкой золотых часов, добавил: – Время вышло. – Он развернулся всем телом к визитеру, улыбнулся одними губами и спросил: – Как долго вы намереваетесь пробыть в Киеве?
– Два-три дня.
– Вот и прекрасно. Сегодня мы обсудим ваше предложеньице, а завтра в полдень в ресторане гостиницы «Гранд Отель», на Крещатике, двадцать два, вас будет ждать конверт с нашим ответом. Отобедаете за наше здравие. Не беспокойтесь, я обо всем распоряжусь. В «Гранд Отеле» у нас открытый счет. Столик будет заказан на имя Семена Израилевича Гоцмана. Правильно? – Он хитро улыбнулся.
– Да-да, – смутился тот.
– Вот и славно.
– Весьма польщен знакомством, господа, – затряс бородкой гость. – Позвольте откланяться.
– Не смеем задерживать, – приторно улыбнулся Моисей Соломонович.
Едва за Якобсоном закрылась дверь, как появились лакеи с напитками и закусками. Гости перешли к ломберным столам. Электрический свет приглушили, и на портьерах, точно живые, заплясали тени. Подали поднос с нераспечатанными колодами дорогих глазетных карт. Началась игра.
3. Ротмистр Штарберг
Киевское губернское жандармское управление располагалось в доме № 10 по Илларионовскому проспекту. Именно из его дверей вышел высокий господин с длинными английскими усами, в модной фетровой шляпе модели «Хомбург», отличавшейся узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на тулье. Темно-синяя костюмная пара, белая сорочка с темным галстуком и лакированные туфли довершали его наряд. В руках он держал трость. На вид ему было лет тридцать пять. Только вот короткая стрижка, тяжелый внимательный взгляд и уверенная походка выдавали в нем военного. Ротмистр Штарберг служил в киевском жандармском управлении уже восьмой год. За это время он повидал немало. Приходилось проводить обыски, сидеть часами в засадах, участвовать в погонях. Чаще всего это происходило на Подоле, где цвели и множились сборища анархистов, эсеров, бундовцев, социал-демократов и сторонников Поалейциона. Однажды ему удалось даже отыскать подпольную типографию, устроенную в подвале заброшенного дома. Эта удача была бы невозможной без использования агентурной сети, которую Александр Петрович кропотливо плел все последние годы. Порой получались весьма интересные комбинации, когда информация от одного источника перепроверялась сведениями от другого. Такое случалось, если информаторы служили в одном и том же ведомстве и совсем не подозревали, что сообщают об одном и том же событии. Вот и сейчас он шел на встречу с агентом.
Ювелир Лейб Гиршман попал в разработку случайно. Виной всему была его жадность: семь лет назад он польстился на сомнительную сделку (соблазнила низкая цена) и купил золотой брусок весом в два фунта. Золото, как уверял посредник, имело совершенно чистое происхождение. Этот гешефтмахер получил профит дважды. Первый раз, когда покупатель и продавец выдали ему проценты за то, что свел их вместе, а второй, когда, будучи агентом охранки, донес об этом Штарбергу. Сказать по правде, никаких сведений о преступном происхождении слитка ни у полиции, ни у жандармерии на тот момент не было.
Вербовка ювелира проходила по всем правилам. Сначала состоялся нелицеприятный разговор с глазу на глаз. Штарберг, будучи тогда еще штабс-ромистром, в красках обрисовал Гиршману его ужасное и недалекое будущее. Затем он молча выкурил папиросу и сполна предоставил жертве возможность воспользоваться собственной фантазией о своей незавидной доле в обществе воров, насильников и грабителей.
Когда маленькие поросячьи глазки уже наполнились слезами и начала подрагивать нижняя губа, офицер принялся успокаивать его словами о том, что «не так уж страшен черт, как его малюют», что «хороший адвокат всегда может убавить срок», и что «в остроге тоже люди сидят»… Вот тут-то нервы торговца не выдержали, и он разрыдался по-детски, в голос. Не проронив ни слова, визави достал портсигар и, чиркнув карманной зажигательницей, пустил в потолок длинную струю дыма.
– Не губите! – взмолился коммерсант, вытирая мятым платком глаза. – Заплачу любые деньги, только в тюрьму не сажайте.
– Что ж, пожалуй, я готов сделать для вас одолжение, хотя… это будет совсем не просто, – ледяным голосом выговорил жандарм.
– Прошу вас!
– Но это только ради нашей дружбы.
– Спаситель! – прошептал Гиршман и громко высморкался в платок.
– И заметьте, вам моя помощь обойдется совершенно бесплатно. Придется лишь подписать кой-какую бумаженцию.
Ювелир замер и насторожился.
– Нет-нет, не волнуйтесь, – успокоил его офицер. – Это не вексель и не закладная. Речь вообще не идет о финансовом документе.
А дальше проходило все, как учили на курсах отдельного корпуса жандармов. Первые пять-семь дней после вербовочной беседы и подписки о согласии на сотрудничество вербовщик опекал своего подопечного, как мать первоклассника. Первая неделя – самое трудное время для человека, согласившегося быть доносчиком. Он не находит себе места и бесконечно сомневается в правильности сделанного им выбора. И здесь надобно его поддержать и убедить, что он уже служит отечеству. Видеться с ним следует каждые два-три дня. Имелись случаи, когда вербуемые, забытые куратором, накладывали на себя руки, оставляя покаянные письма.
Убедившись, что Браслет – а именно такое прозвище было присвоено Гиршману – спокоен и готов к работе, Штарберг назначил новое rendez-vous, во время которого новоявленный помощник получил первое, совсем пустяковое, задание. По теории вербовки оно и должно было быть простым и формальным, потому что носило проверочный характер и показывало лишь степень готовности агента к работе. Суть его заключалась в том, что в клубе «Аврора» Браслет должен был завести разговор о тяжелой доле его единоверцев в России, о цензе оседлости, запрете на право владения землей, о невозможности для молодежи выбрать любое образование, о том, что российское законодательство в основе своей дает евреям лишь право торговли, ростовщичества и маклерства. С поручением Гиршман справился на «отлично». С тех пор «Аврора» была под надежным надзором жандармского управления, а ювелир заработал себе репутацию поборника прав еврейского населения.
Прошло семь лет. Ювелир разбогател и открыл в Киеве еще два магазина. К торговле украшениями добавился и гешефт с часами. Теперь он торговал в Одессе, Харькове и Житомире. Если бы не война, то наверняка бы добрался и до Москвы, и до Петрограда.
Александр Петрович за эти годы получил лишь очередное звание и небольшую прибавку к жалованью.
Штарберг старался не беспокоить агента без особой надобности. Общались они, как правило, раз в месяц. А вчера Браслет сам протелефонировал своему куратору и попросил о срочной встрече. Место и время были обговорены заранее.
Завидев у перекрестка извозчика, ротмистр остановил закрытый экипаж и покатил по мостовой.
4. Операция «Лекарь»
В Киеве стоял теплый майский вечер. В окне второго этажа на Илларионовской № 10 горел свет.
Начальник губернского жандармского управления полковник Алексей Федорович Шредель вел совещание.
– Итак, господа, давайте подытожим: завтра в полдень клуб «Аврора» прояснит свое отношение к финансированию эсдеков[7]. В ресторане гостиницы «Гранд Отель» неуловимый Наум Якобсон (Лекарь), находящийся во всероссийском розыске, получит конверт. В нем будет ответ, который и решит судьбу «Авроры». Посмотрим, как далеко зашли эти финансовые воротилы… С некоторых пор мне стало казаться, что они заигрались как в прямом, так и в переносном смысле. Но все решится завтра… – Полковник внимательным взглядом окинул подчиненных и добавил: – Операцию по задержанию Лекаря должны провести так, чтобы слово «неуловимый» к этому преступнику больше не применялось. Прошу высказать соображения по существу дела.
– Разрешите? – поднялся ротмистр Штарберг.
– Сидите-сидите, Александр Петрович, – махнул рукой начальник.
– Благодарю. Следует расставить наружное наблюдение по всему маршруту «объекта». Пусть филеры передают его друг другу. Необходимо задействовать максимальное количество людей. Своего штата нам не хватит. Придется обратиться за помощью в сыскную полицию. Причем нам нужны самые опытные агенты. Они должны заранее ожидать прихода Якобсона в залу ресторана. Думаю, за столиками хватит и двух человек. Также наши люди должны быть на кухне (с тем, чтобы не позволить Лекарю уйти через черный ход), на втором этаже и в мужской комнате (через окно ретирадника можно выбраться во внутренний двор гостиницы). Двум агентам надлежит дежурить в вестибюле. Кроме того, свободный первый извозчик, так же как и водитель такси, должны быть из числа наших офицеров. Я буду во второй коляске.
– Позвольте, а где же вы собираетесь его брать? – Шредель вопросительно поднял брови.
– Задержать Якобсона мы можем только после того, как он покинет гостиницу и проедет на извозчике или автомобиле хотя бы два квартала. Никак не раньше. В противном случае всем будет ясно, что на него навели старшины «Авроры». В итоге мы не только рискуем потерять доверие эсдеков к клубу, но и ставим под удар нашего агента. Кроме того, я вполне уверен, что и сами старшины захотят выяснить, каким образом и от кого мы узнали о посланце РСДРП. И если даже Браслет окажется в безопасности, то проку от него уже не будет, поскольку «Аврора» побоится устраивать подобные встречи и останется чисто игровым клубом. Брать Лекаря буду лично я.
– А вы что скажете, Илларион Максимович? – постукивая карандашом о стол, выговорил начальник и посмотрел на своего помощника.
– У меня, Алексей Федорович, иное мнение, – не вставая, ответил ротмистр Мазельский – высокий, сухощавый офицер с аккуратными усиками под слегка крючковатым носом и набриолиненными волосами. – Я глубоко убежден, что задерживать Лекаря нужно у стойки портье. Во-первых, табльдот к полудню уже закончится. Во-вторых, находясь в зале, преступник окажется в своеобразной мышеловке. И здесь я вполне соглашусь с Александром Петровичем в отношении всех расставленных постов, кроме тех, что на улице. За счет их у нас освободятся филеры, которых мы можем использовать внутри гостиницы. Что касается опасения в отношении Браслета, то пора бы вообще разогнать этот карточный вертеп вольнодумства. Знаете, я бы с удовольствием пообщался с каждым из этих денежных мешков в своем кабинете. Уж больно далеко зашли эти господа, и пора их ставить на место.
– Я полностью согласен с Илларионом Максимовичем, – заключил Шредель. – Операцию пора завершать. Арестовывать Наума Якобсона надо не в зале ресторана, а в вестибюле. Так безопасней. После того как объект прочтет письмо, официант должен будет пригласить его к телефону. (Скрутить Лекаря легче, когда его правая рука занята телефонной трубкой.) Звонок должен раздаться сразу после того, как официант (переодетый наш офицер) принесет ему конверт. Сообразно этому расставьте посты. Руководство операцией «Лекарь» возлагаю на вас, Илларион Максимович. Что касается судьбы Браслета, то свою задачу он выполнил. Надобно его отблагодарить. – Он повернулся к Штарбергу. – Александр Петрович, подготовьте свои соображения на этот счет. Вот и все. А дальше – поживем-увидим-с. С богом, господа!
Когда дверь за офицерами закрылась, полковник расстегнул верхнюю пуговицу мундира и откинулся на спинку кресла.
5. Прогулка
26 мая 1916 г., четверг
Что может лучше и быстрее утешить женщину после долгой разлуки с любимым человеком? По мнению Клима Пантелеевича, на это годились только две вещи: любовь и дорогой подарок. И если с первым слагаемым проблем у Ардашева не было, то чтобы обрести второе, требовалось на следующий день посетить хотя бы несколько магазинов. Именно посетить, а не привезти презент с собой, потому что нет выше наслаждения для дамы, чем сладостное предвкушение скорого обладания предметом своего вожделения, с непременным фланированием у витрин, прилавков и полок, когда каждый раз сомневаешься, та или эта вещица тебе нужна?
Признаться, сама Вероника Альбертовна не могла ответить на вопрос, чего же ей, в самом деле, не доставало. И, переходя от одного магазина к другому, она все больше затруднялась в выборе подарка. Сие обстоятельство не ускользнуло от внимания Клима Пантелеевича. Дабы не проводить весь день в бесконечных скитаниях по Крещатику, он предложил зайти в один из ювелирных магазинов, который встретился на их пути еще на Царской площади.
– Позволь, дорогая, – сказал Ардашев, – подарить тебе часы. Твоя модель уже вышла из моды, да и к тому же там нет драгоценных камней, а это несправедливо по отношению к такой красавице, как ты.
Вероника Альбертовна зарделась, точно юная гимназистка. И трудно было сказать, какие именно слова были ей более приятны: о часах или о красоте. Да и какая разница? «Спасибо тебе, господи, – мысленно проговорила она, – что, несмотря на мой уже забальзаковский возраст, Клим по-прежнему в меня влюблен». Она зажмурилась и улыбнулась совсем по-детски, как когда-то радовалась теплому солнечному лучику, будившему ее летним утром или пушистому котенку, с которым играла на улице. А вообще-то, если говорить честно, она была счастлива рядом с мужем. Правда, иногда это счастье становилось беспокойным и напоминало разорванное в клочья небо во время грозы. Такое случалось, особенно тогда, когда он брался за расследование какого-нибудь опасного дела. Поиски преступника иногда ставили бывшего присяжного поверенного на край гибели, но – и опять хвала Вседержителю! – ему всегда удавалось выйти победителем. «Видимо, у Климушки много ангелов-хранителей, – рассуждала она. – А что будет, когда он исчерпает отпущенный ему лимит небесного покровительства?» В такие минуты, не найдя успокоительного ответа, Вероника Альбертовна старалась отогнать от себя плохие мысли, справедливо полагая, что они могут принести в их дом несчастье.
Между тем ювелирный салон «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» уже отворил перед посетителями дубовые двери. Звякнул входной колокольчик. За стойкой засуетился приказчик. Напротив, у окошка с надписью «Починка хронометров», копошился какой-то старик в пенсне.
– Чем могу служить? – склонив голову в вежливом поклоне, осведомился полный господин с лысиной, которую чуть прикрывали редкие волосы. Господин источал запах одеколона «Гелиотроп», находился в прекрасном расположении духа и был явно доволен собой. «Вероятнее всего, это не приказчик, а хозяин, – рассудил статский советник. – Об этом говорят два перстня-печатки, жемчужная заколка в галстуке и толстая цепочка золотых часов, свисающая с жилетного кармашка. Как известно, иногда приказчики ювелирных салонов надевают на себя побрякушки, чтобы показать товар лицом… Но вот дорогой коверкотовый костюм, пошитый по английскому фасону, обошелся его обладателю рублей в тридцать-сорок. А это месячное жалованье продавца. Стало быть, нас обслуживает сам хозяин».
– Мы бы хотели выбрать золотые дамские часы, украшенные камнями, – пояснил Ардашев.
– Да-да, вы пришли по адресу, – задыхаясь от свалившейся на голову удачи, выпалил ювелир. Он улыбнулся, но, видно, от волнения у него свело скулы, и вместо улыбки на лице застыла гримаса не искренней радости, а излишнего подобострастия. – Соблаговолите полюбопытствовать, специально для вас, можно сказать, хранил… знал, что вот-вот появится серьезный покупатель. – Он вынул из-под прилавка красную коробочку. – Брегет, двухкрышечное исполнение (верхняя – золотая, нижняя – платиновая – усыпана алмазами). – Негоциант щелкнул механизмом. – Эмалевый циферблат с ажурно исполненными римскими и арабскими цифрами. С ним удачно сочетаются изящные стрелки. Стекло оптическое, полированное. Механизм собран на пятнадцати рубиновых камнях. Прилагается золотая поясная цепочка. И цена – сущий пустяк! – всего тысяча рублей. Согласитесь, для такого произведения ювелирного искусства это не деньги. Есть еще и часы-кулон, но они, сказать по правде, не составят конкуренцию этой вещице.
Вновь раздался звон входного колокольчика, и внутрь вошла довольно приметная пара: очаровательная брюнетка лет тридцати шести в голубой шляпке, с едва заметной родинкой над верхней правой губой, а за ней статный молодой господин с тростью, в костюме и котелке.
– Простите, покину вас на минуту, – извинился ювелир и шагнул к покупателям.
– Нравится? – осведомился Клим Пантелеевич у жены.
– Да-а! – восхищенно выдохнула она.
– Тогда берем.
– Милый, ты меня балуешь, – пропела на ухо мужу Вероника Альбертовна.
– Нет-нет, я просто люблю тебя, – шепнул он.
В это время до статского советника донесся голос незнакомца, который разговаривал с заметным польским акцентом. Оказывается, он тоже решил преподнести даме часы, украшенные дорогими камнями. Хозяин на миг растерялся, но потом ринулся к витрине и вернулся уже с кулоном, о котором только что упоминал. Пока парочка рассматривала изделие, ювелир вновь возник рядом с Ардашевыми.
– Определились? – заискивающе осведомился он.
– Да, мы покупаем эти часы.
Клим Пантелеевич достал из портмоне десять радужных[8] и положил на витрину.
Коробочка с часами была тут же упакована и вручена счастливой обладательнице редкого брегета.
– Пожалуй, покупку надобно обмыть. Предлагаю позвонить твоей кузине. Пусть подъезжают с Терентием на Крещатик, посидим где-нибудь.
– Прекрасно…
Испросив разрешения воспользоваться телефоном, Клим Пантелеевич переговорил с Могилевскими. Они были еще дома и с радостью приняли предложение. Терентий Петрович рекомендовал посетить ресторан гостиницы «Гранд Отель», который находился на Крещатике под нумером 22. Встретиться договорились без четверти двенадцать.
Уже на улице, улыбаясь, Клим Пантелеевич проговорил:
– Итак, до нашего праздничного обеда еще уйма времени. Предлагаю осмотреть город. Надеюсь, ты будешь моим чичероне?
– Я бы с удовольствием, но, если честно, кроме нескольких магазинов, я ничего не знаю, – опустив глаза, проронила супруга.
– Сей факт прискорбный, сударыня, – покачал головой Ардашев. – Но ничего. Попробую устранить этот недостаток. Тогда слушай. Начнем с Крещатика. Трудно поверить, что еще пятьдесят лет назад на месте этих величественных особняков стояли одноэтажные хатенки, обнесенные дощатыми заборами, выкрашенными в неприятный желтый цвет. Все изменилось с появлением железной дороги. Город стал быстро отстраиваться. Расцвела торговля, поднялась промышленность. В конце концов Киев превратился в то, что ты видишь. Сегодня здесь проживает полмиллиона человек. А свое название Крещатик получил от источника, ставшего местом крещения киевлян. Тогда он находился в самом конце Крещатицкой долины. Протяженность улицы – более версты. Она начинается отсюда, от Царской площади, и заканчивается у площади Богдана Хмельницкого, ее еще называют Бессарабкой. А вообще в Киеве восемнадцать площадей, двести тридцать две улицы и шестьдесят девять переулков.
– Откуда ты это знаешь, если раньше здесь никогда не бывал?
– У меня есть привычка: перед тем как ехать в незнакомый город, я стараюсь как можно больше о нем прочитать и изучить карту местности. Собственно, этим я и занимался всю дорогу. Зато нам теперь не нужен гид.
– А Днепр глубокий?
– Не очень. Здесь, у Киева, по фарватеру от пяти до девяти аршин. Правда, низменности ежегодно затапливаются весенним разливом. Весной 1845 года вода поднялась почти на одиннадцать аршин выше обычного уровня.
– Может, ты мне еще скажешь, чей это особняк? – кокетливо справилась супруга.
– Это здание Купеческого клуба. Его возвели еще в 1882 году. Говорят, строительство обошлось купеческому собранию в сто сорок тысяч рублей. На втором этаже размещена одна из лучших концертных зал Киева, она рассчитана на тысячу зрителей.
– У тебя феноменальная память! А это памятник императору Александру II?
– Да. Его воздвигли пять лет назад, в ознаменование пятидесятилетия освобождения крестьян от крепостной зависимости. Автор – итальянский скульптор Ксименес Этторе. Давай подойдем поближе.
Царь-освободитель стоял в мантии с непокрытой головой. У подножия высокого пьедестала из розового гранита была запечатлена бронзовая группа, изображающая Россию и крестьян, благодарных за дарованную им свободу. К боковым колоннам пьедестала, соединенным полукруглым парапетом, прислонились две аллегорические группы, олицетворяющие Милосердие и Правосудие. А на центральной колонне, под статуей императора – двуглавый орел с надписью: «Освободителю-царю благодарный Юго-Западный край. Год 1911».
К монументу вела лестница из серого гранита с двумя боковыми выступами. На них были установлены канделябры с электрическим освещением.
– Деньги на памятник собирали всем миром, по подписке. Он обошелся в двести тысяч рублей. Во время его освящения присутствовала вся императорская семья.
Постояв немного на площадке, Вероника повернулась и, указывая на величественное здание с высокими арочными окнами второго этажа, спросила:
– А это что? Университет?
– Нет. Это Городская публичная библиотека. Она построена несколько лет назад. В ней насчитывается полмиллиона книг, то есть по книге на каждого жителя.
Ардашевы вновь вышли на Крещатик и направились в сторону Думской площади. Навстречу шагали студенты, прогуливались военные, торопились куда-то приказчики и кухарки. По дороге, шурша шинами, проносились автомобили. За ними, отбивая подковами одну и ту же незамысловатую чечетку, неторопливо следовали экипажи и бежал по маршруту беспокойный трамвай № 2, оповещая прохожих треньканьем электрического звонка. На задней площадке нервно курил какой-то пассажир. Ночной дождь прибил к брусчатке пыль, и от этого город казался чистым. Пахло сиренью и зеленью каштанов. Пройдя здание Главпочтамта, Клим Пантелеевич заметил виднеющуюся впереди вывеску: «Гранд Отель». Саженей через сто на серой стене уже читался двадцать второй номер дома.
До встречи с Могилевскими оставалось совсем немного времени.
6. Спасительная трость
Адам Мицкевич, перевод С. Map (Аксеновой)
- А бигос греется; сказать словами трудно
- О том, как вкусен он, о том, как пахнет чудно!
- Слова, порядок рифм, все передашь другому,
- Но сути не понять желудку городскому!
- Охотник-здоровяк и деревенский житель —
- Литовских кушаний единственный ценитель!
- Но и без тех приправ литовский бигос вкусен,
- В нем много овощей, и выбор их искусен;
- Капусты квашеной насыпанные горки
- Растают на устах, по польской поговорке.
- Капуста тушится в котлах не меньше часа,
- С ней тушатся куски отборнейшего мяса,
- Покуда не проймет живые соки жаром.
- Покуда через край они не прыснут паром
- И воздух сладостным наполнят ароматом.
- Готово кушанье…
В зале ресторана народа было не много. Тихо, под спущенный модератор, играл рояль. За столиком сидели Могилевские и Ардашевы.
– Знатный подарок! – разглядывая коробку с часами, восхитился Могилевский.
– Умеет Клим угодить жене, ничего не скажешь, – вторила мужу Елена.
Увидев нетерпеливо-блуждающий взгляд официанта, Терентий Петрович спросил:
– Ну что, дорогие мои, разобрались с меню? Пора заказывать.
– Тут столько названий, что я, право, запуталась, – призналась Вероника Альбертовна, листая объемистую папку.
– Помнится, в Ставрополе Клим угощал меня всякими изысками кавказской кухни. Никогда не забуду его хитрую выдумку с бараниной по-чабански. Мясо, завернутое в баранью шкуру, жарилось под костром, в земле. Да, удивил ты меня тогда!
– Это его любимый трюк, – гордо заметила Вероника Альбертовна.
– А сейчас позвольте мне удивить вас. Давайте-ка я сам закажу что-нибудь интересненькое из старых польских рецептов.
– Терентий большой знаток старопольской кухни. Доверьтесь ему – не пожалеете, – посоветовала Елена.
– Именно так мы и поступим, – улыбнулся Клим Пантелеевич.
Поймав взгляд гостей, официант мигом очутился рядом.
– Чего изволите? – прощебетал он.
– «Цомбер из кабанины в соусе из боярышника», «флячки по-польски» с пульпетами, «бигос», «картофель по-пастушьи»… ну и выпить: господам «Лонцкую сливовицу», а дамам – крупник с медом и травами.
– А разве в Киеве сухой закон не действует? – удивился Ардашев.
– Действует, конечно, – рассмеялся Могилевский. – Но для таких клиентов, как я, «Гранд Отель» делает исключения. – Он вновь продолжил заказ: – На десерт – чай с шафраном и мазурек.
– Все будет готово и подано через двадцать минут. Не извольте беспокоиться, – выговорил официант, поклонился и исчез.
– А ты, Терентий, и впрямь большой дока в польской кухне, – сказал Ардашев.
– Спасибо Войцеху Станиславовичу.
Увидев непонимание в глазах Клима Пантелеевича, он пояснил:
– Мыловаренное дело я купил сразу после отставки. Управляющего оставил прежнего. Он поляк. Фамилия его Дрогоевский. Умудряется завозить к нам морем розовое масло из Болгарии через нейтральную Румынию в Одессу. Суда под румынским флагом ходят свободно. Приходится изворачиваться. А куда деваться? Война… Войцех – образцовый работник. Есть, правда, у него две слабости: дамы и чревоугодничество. До первого мне нет никакого дела (это проблемы его жены), а вот ходить с ним в ресторан очень полезно. Настоящий гастроном. Закажет все самое лучшее. Вот и в польской кухне я поднаторел только лишь благодаря ему. Он, его помощник и я иногда в картишки поигрываем. В нашу компанию входят несколько человек. Может, метнем банчок вместе?
– Отчего бы и нет? – согласился Ардашев.
В этот момент Клим Пантелеевич обратил внимание на молодого человека, усевшегося через два столика напротив. Случайно они встретились взглядами, и статский советник вдруг вздрогнул, точно по его телу пропустили электрический заряд. «Да, это он – Якобсон Наум Шмулевич. Разыскивается за несколько убийств. То ли анархист, то ли бундовец. Я видел его фото на одной из станций. Только в полицейском листке всеимперского розыска он был без усов и бороды. Но взгляд тот же самый: смотрит в упор, точно ствол на тебя направил и приготовился нажать на спусковой крючок». Ардашев незаметно огляделся. «Ага! Да он под присмотром! Только как-то топорно филеры работают, если я их сразу раскусил. А вот и официант. Получил заказ и ушел. Но почти сразу вернулся. На подносе чашка кофе и еще что-то. Конверт? Да. Он распечатал письмо. Прочитал. По лицу пробежала судорога. Дважды отхлебнул горячий кофе и поставил. У дверей возник портье. Он прошел через всю залу. Официант тем временем прошмыгнул в вестибюль. Все сходится. Я не ошибся. Надо действовать…»
– Простите, я на минуту, – тихо проговорил Ардашев и поспешил к выходу.
– Куда это он с тростью? – удивился отставной статский генерал.
– Сказал на минуту, – неуверенно пожала плечами Вероника Альбертовна. Она обратила внимание, что рядом со столиком незнакомца появился портье, который что-то ему сообщил. Оставив на белой скатерти несколько монет, тот взял шляпу и, опустив руку в карман пиджака, проследовал за служащим гостиницы.
Едва за ними закрылась дверь, как двое господ бросились в вестибюль. Но почти сразу оттуда донесся выстрел, потом еще один, послышался звон разбитого стекла, крик «стой!» и чье-то захлебнувшееся «аа-а!»…
Все произошло так стремительно, что сидящие в зале посетители не сразу поняли, в чем дело. Тапер продолжал играть, как будто ничего не случилось. Первым пришел в себя Могилевский.
– Там же Клим, – растеряно пробормотала Вероника Альбертовна. – Его могли убить…
– Оставайтесь здесь. Я во всем разберусь. Уверен – с ним все в порядке, – успокоил дам Могилевский.
Терентий Петрович оказался прав. Когда он приоткрыл двустворчатую дверь, то увидел следующую картину: в аршине от гостиничной стойки лицом вниз лежал портье. Он был мертв. Пуля, судя по всему, угодила ему в сердце. Чуть поодаль от него, истекая кровью, с пробитыми легкими, хрипел знакомый официант, а у самых парадных дверей, с проткнутой шеей червяком извивался на полу тот самый господин Якобсон, сидевший за два столика от них. Вдруг он дважды вздрогнул и испустил дух. Рядом с ним валялся «браунинг». Ардашев стоял тут же, наблюдая за последними конвульсиями анархиста. Он был совершенно спокоен. В правой руке Клим Пантелеевич сжимал ручку трости, которая переходила в длинный заостренный клинок. В левой – он держал ножны. Прямо в лицо Ардашеву смотрели два ствола. Один из их обладателей, увидев Могилевского, приказал:
– Назад. Из залы не выходить.
Бледный от страха, на ватных ногах, Терентий Петрович вернулся к столику и упал на стул.
– Ну что? Что с Климом? Он жив? – дрожащим голосом вымолвила Вероника Альбертовна.
– Да-да, с ним все в порядке, – глядя куда-то в сторону еле слышно пробормотал Могилевский. – Но, по-моему, он только что убил человека…
– Аа-а! – вскрикнула Вероника Альбертовна и потеряла сознание. Ее руки плетьми упали вниз.
7. Рваная купюра
Допрашивать Ардашева стали только через полчаса после задержания. Все это время он ютился на табурете в темном помещении с низким потолком, без окон, напоминавшим большой гроб. Наконец дверь отворилась, и под охраной его провели на второй этаж.
В просторной светлой комнате, под портретом государя, восседал жандармский офицер и что-то писал ровным каллиграфическим почерком. Он молча указал на стул, промокнул деревянным пресс-папье лист, и, подняв глаза на Ардашева, сказал:
– Я ротмистр Штарберг. А кто вы такой?
– Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник МИДа.
– Да? Это в министерстве иностранных дел учат убивать одним ударом потаенного кинжала? – ротмистр буравил Ардашева немигающим взглядом. – Неужто после всего, что случилось в «Гранд Отеле» вы будете продолжать настаивать, что вы служащий МИДа?
– Именно так, – спокойно ответил Клим Пантелеевич и, посмотрев куда-то в угол, устало заметил: – Послушайте, я уже многократно отвечал вам на этот вопрос, когда мы ехали в автомобиле. Если вас не устраивают мои документы, пошлите запрос на Певческий мост[9] по телеграфу. Все сразу станет на свое место.
– В том-то и дело, что телеграмма отправлена, а ответа до сих пор нет.
– А кому вы ее адресовали?
– Что значит «кому»? В МИД…
– Я же говорил вам, что следовало обратиться к моему непосредственному начальнику – князю Мирскому, либо в отдел Ближнего Востока. В противном случае бюрократические проволочки могут затянуться на целые сутки. Один чиновник отпишет бумагу другому, тот – третьему…
– Ничего, подождем. Нам торопиться некуда.
– Зато я глупо трачу время своего отпуска. Вот и помогай после этого людям. Вместо благодарности сажают в чулан, допрашивают…
В этот момент в комнату вошел начальник губернского жандармского управления. В руках он держал картонную папку и трость Ардашева. Ротмистр поднялся.
– Продолжайте, Александр Петрович, продолжайте, – махнул рукой полковник и опустился на стул.
– Следующий вопрос: почему перед тем, как портье подошел к столику, за которым сидел государственный преступник, вы поспешили в вестибюль?
– Боюсь, ответ будет вам неприятен: во‑первых, этот молодой человек обратил на себя мое внимание тем, что сильно нервничал; и вот тогда я вспомнил, что видел его фотографию на станции, как лицо, находящееся во всеимперском розыске; это был Якобсон Наум Шмулевич; во‑вторых, мне не составило большого труда заметить филеров; в‑третьих, самую большую и непростительную ошибку совершил ваш человек, выдававший себя за портье. Зайдя в залу, он должен был прежде справиться у официанта, за каким столиком сидит господин такой-то, то есть тот, кого просили к телефону. Ему ведь наверняка назвали только фамилию посетителя. Но откуда он мог знать, где тот находится? Вообще такое возможно лишь в том случае, если портье лично знает гостя. Других вариантов быть не может. Однако это обстоятельство было полностью проигнорировано, и портье сам зашагал к «объекту». Этим, я уверен, он и выдал себя. В-четвертых: официант сразу поспешил в вестибюль. Стало быть, решил я, там и будут брать этого преступника, который уже наверняка почувствовал неладное и окажет сопротивление. Именно поэтому, я и спрятался за ближайшей к зале колонной. И когда этот ваш анархист, эсер или эсдек – уж простите, не знаю, кто он на самом деле, – застрелил сначала портье, а потом пульнул в официанта, я, находясь от него на расстоянии вытянутой руки, пустил в дело клинок из трости. Понятно, что гораздо лучше было бы взять его живым. Но дело в том, что я оставил «браунинг» в доме своего родственника. Подумал: день, Крещатик, прогулка, ну что здесь может случиться? Ан нет, случилось! Рисковать в данной ситуации было очень опасно. Этот сумасшедший революционер легко бы продырявил меня, замешкайся я хоть на мгновенье. Так что не обессудьте, господа, что так получилось. Хотел вам помочь…
– К сожалению, Клим Пантелеевич, мы вынуждены признать вашу правоту, – вмешался в разговор полковник. – Да, один наш офицер был убит сразу, а другой – ротмистр Мазельский – скончался в больнице. Пуля так разворотила его легкие, что спасти Иллариона Максимовича не было никакой возможности. Доктора оказались бессильны. – Заметив недоуменный взгляд ротмистра, Шредель пояснил: – Мы получили ответ из МИДа. Более того, мне протелефонировал сам князь Мирский. Он поведал мне о ваших достижениях еще в ту пору, когда вы были присяжным поверенным в Ставропольском окружном суде. Знаете, я вспомнил, что несколько лет назад читал, как вы раскрыли запутанные убийства на борту парохода «Королева Ольга»… А тайна персидского обоза?.. Я тогда все никак не мог поверить, что такое возможно. Хотел бы выразить вам свое почтение. – Он поднялся и протянул руку: – Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель, Алексей Федорович.
Ардашев поднялся, и, отвечая на рукопожатие, сказал:
– Рад, что это небольшое недоразумение разрешилось.
– Приношу вам свои извинения, – смущенно вымолвил ротмистр. – Сами понимаете, служба…
– Ничего-ничего…
– А вы надолго к нам? – осведомился полковник.
– Может быть, на неделю или дней на десять.
– Так мало?
– Даже много, – усмехнулся статский советник. – Поляки говорят: «Гость и рыба на третий день попахивают».
– А я, грешным делом, уверовал, что мы сможем воспользоваться вашими советами. Помнится, читал где-то, что нет таких преступлений, которые вы не смогли бы раскрыть. Жаль, – вздохнул полковник и, помедлив в нерешительности, вынул из папки половинку разорванной десятирублевой купюры, которую и протянул Ардашеву.
– Тут вот что… Нашли в кармане убитого. Что скажете?
Клим Пантелеевич повертел в руках часть банкноты, посмотрел на свет и заключил:
– Полагаю, что это своеобразный пароль. Вторая часть должна иметь не только одинаковый номер, но и подходить во всех точках разрыва. Выходит, этот ваш эсер…
– Социал-демократ, – уточнил ротмистр.
– Пусть так. Ясно, что он собирался с кем-то встретиться. А откуда он следовал?
– Из Швейцарии. Об этом говорит отметка в его поддельном заграничном паспорте.
– Стало быть, – продолжал рассуждать Ардашев, – его ожидает человек, который профессиональным революционером, по-видимому, не является.
– Отчего вы так решили? – насторожился полковник.
– Эту часть ассигнации ему выдали еще за границей. Вероятно, тот второй не из его круга. Своим незачем устраивать этот шпионский цирк. Ведь эту половинку, скорее всего, оторвали здесь и отвезли за границу. Революционерам такие премудрости чужды. Так бывает, когда сводят людей из совершенно разных организаций, либо… если резидент отправляется на встречу с агентом.
– Ого, куда вы клоните! – покачал головой начальник жандармского управления. – Если это так, то придется связываться с военной контрразведкой… Хотя, я полагаю, дело останется у нас. Убитый – политический преступник. Однако спасибо вам, Клим Пантелеевич, за помощь. – Он протянул трость. – Вот ваше грозное оружие. Возвращаю. Для следствия оно никакого значения не имеет. Я приказал, чтобы его отмыли от крови.
– Благодарю.
– Однако я обязан спросить, имеется ли у вас разрешение на трость с потаенным кинжалом? Вам, должно быть, известно, что согласно статье двести восемнадцатой «Свода Уставов о предупреждении и пресечении преступлений» «запрещается всем и каждому: первое – носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает, и второе – носить трости со встроенными в них потаенными кинжалами, клинками и другими орудиями».
– Разрешение на «браунинг» и трость я могу вам представить. Они находятся среди моих вещей в доме господина Могилевского.
– В этом нет надобности. Достаточно вашего слова. Простите за дотошность, но я не мог не задать вам этого вопроса. Вас доставят на нашем автомобиле. Не обессудьте, если что-то не так…
– Нет-нет, я не в претензии. Позвольте откланяться. Дома, наверное, переживают.
Когда Ардашев уже подошел к двери, полковник окликнул его:
– А все-таки, Клим Пантелеевич, если вы еще не уедете в Петроград, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь хотя бы советом?
– Безусловно.
– Ловлю на слове, – улыбнулся Шредель.
– Ах да, простите, – повернулся Ардашев, – чуть не забыл: купюра-то фальшивая.
– То есть как? – воскликнул ротмистр.
– Серия у нее «KR» вместо «КЯ». Латинских букв на наших ассигнациях не бывает. Честь имею, господа.
8. Букет из ассигнаций
27 мая 1916 г., пятница
Баронесса Мария Константиновна Красицкая чувствовала себя теперь на двадцать лет моложе, то есть, шестнадцатилетней. Ровно столько ей было, когда она первый раз влюбилась. Тогда ей вскружил голову красавец юнкер из пехотного училища, приехавший в соседнее имение погостить к своей тетушке. Она хорошо помнила и первое свидание, и первый поцелуй… Их тайные, так неожиданно начавшиеся встречи так же внезапно оборвались, как и начались. Скоропостижно скончалась мать молодого человека, и он уехал в Киев.
Потом было замужество, продолжавшееся до сих пор, но той остроты ощущений, которые она испытывала с мужем в первые годы совместной жизни, уже не было. Чувства притупились, как старые, поеденные ржавчиной ножи, а потом и вовсе исчезли. Она продолжала жить по инерции с уже немилым супругом, но где-то в глубине души надеялась встретить человека, который любил бы ее так, как когда-то тот юнкер, слагавший в ее честь стихи.
Только чудеса, если в них верить, иногда случаются. Всего месяц назад, коротая время в очередной скучной прогулке по магазинам Фундуклеевской улицы, она ненароком оступилась и сломала каблук. Ее повело в сторону, но незнакомец, проходивший мимо, подхватил ее за локоть. Оглянувшись, она увидела высокого мужчину лет двадцати пяти, с черными американскими усиками. Он улыбнулся, тут же остановил извозчика, и они вместе доехали до ближайшего обувного салона, где Мария выбрала себе новую пару. Только вот расплатиться молодой человек ей не дал, а сделал это сам. А потом предложил выпить шампанского по случаю новой покупки. Мария согласилась, и он взял отдельный кабинет в «Континентале». Незнакомец наговорил ей бездну des jolis riens (милых пустячков). Домой она вернулась за полночь, но все равно раньше мужа, который все пятничные вечера часто засиживался за картами до утра.
Григорий – так звали нового возлюбленного – имел семью, в браке был несчастлив, но тоже опасался скандалов. Поэтому они встречались всегда в разных гостиницах или меблированных комнатах. Кстати, он именовал себя графом и оставил ей свою визитную карточку. Правда, попросил, чтобы она ее спрятала подальше.
После первого знакомства прошел месяц. С самого первого дня Григорий пытался делать ей подарки, но она всегда убеждала его забирать их назад – боялась, что муж заподозрит измену. И тогда, устав от ее отказов, он преподнес ей букет из ассигнаций. Это были розы, свернутые из сотенных купюр. Они были как настоящие, только из денег, и были выполнены на заказ. «Представляю, как удивилась мастерица, когда ей поручили выполнить эту работу, – подумала Мария и улыбнулась приятным воспоминаниям». Да, она спрятала «розы» в комод. А что было еще с ними делать? Развернуть и отнести в банк? Жалко… А вчера она все-таки пошла навстречу его уговорам и разрешила подарить ей золотые часы-кулон. Теперь они лежали здесь, в ее прикроватной тумбочке. Ничего страшного, мужу она скажет, что купила их сама.
Глядя в потолок, словно на экран синематографа, баронесса вспоминала вчерашний вечер: ювелирный салон, ресторан «Ренессанс» на Прорезной, отдельный номер в отеле, его сильные и такие нежные руки…
Из приятного забытья ее вывел зуммер электрического звонка.
Хозяину ювелирных и часовых магазинов Лейбе Гиршману грех было жаловаться на свою судьбу. Выросший в маленьком штетле[10], в семье часового мастера, он рано проявил интерес и к накопительству, и к родительскому ремеслу. Уже в семнадцать лет, после смерти отца, Лейб унаследовал его крохотную мастерскую. На этом он не остановился, а пожелал освоить еще и ювелирное дело. Так уж случилось, что в пайке, огранке и шлифовке он выдающихся успехов не достиг, зато научился выгодно продавать работы малоизвестных мастеров, открыв небольшой магазинчик, куда ювелиры-одиночки отдавали свои изделия. За первым магазином последовал второй, потом третий… В последние годы к ювелирному гешефту добавился и часовой, а война, как ни странно может показаться на первый взгляд, только способствовала увеличению продаж. В этом не было ничего удивительного: инфляция росла, курсы валют падали, и неизвестность завтрашнего дня заставляла состоятельных киевлян сметать с полок ювелирных магазинов любой товар. Золото, платина и драгоценные камни всегда оставались главными и самыми надежными вложениями в трудные времена. Скупали все, даже золотые и платиновые коронки в зубоврачебных кабинетах.
Лейб Меерович был совершенно уверен в том, что успех его не был случаен. А разве могло быть иначе? Ведь он свято выполнял правила, которые ему прививали с детства: честно вел дела, не терял понапрасну времени, держался подальше от плохих людей, не говорил лишнего, не гневался, старался быть приветливым, не наживал врагов, отдавал долги и вовремя платил жалованье своим работникам. Даже сотрудничество с ротмистром Штарбергом стало для Гиршмана скорее благом, чем злом. Теперь благодаря жандарму он чувствовал себя вполне защищенным от разного рода мелких неприятностей. Именно мелких, но не крупных, как это случилось второго дня. «Надо же так вляпаться! Только все наладилось – и на тебе! Этот франт с американскими усиками подсунул мне столько фальшивых купюр. Ладно бы только червонцы. Но что, если еще и сотенные?.. Они гроша ломаного не стоят», – расстраивался негоциант и его лоб покрывался испариной.
Правда, подделку он определил не сразу, а только в полдень следующего дня. Гирш обратил внимание, что вторая буква серии на «красненькой» указана «KR» вместо «КЯ».
Отпустив раньше времени старика часового мастера и его молодого помощника, он закрыл магазин и зашагал – благо тут было недалеко – на Крещатик, 16, где располагалось «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита». Лазарь Самуилович Шефтель – управляющий банком и один из старшин «Авроры» – был на месте. Он выслушал Гиршмана и, взяв червонцы и «радужные», самолично отправился к кассиру. Вернулся минут через двадцать. Вердикт его был неутешителен: все ассигнации фальшивые. И если десятки можно было распознать по ошибочной букве «R», то для сотенных пришлось использовать специальный микроскоп. Только с его помощью удалось заметить небольшие дефекты бумаги по краям купюры, которая ворсилась сильнее допустимого. Впрочем, определить это было не так просто.
Ювелир закрыл лицо руками.
– Слушай, Израиль, наш Бог есть Бог единый… – залепетал он молитву, но прервался и сказал: – Я потерял целых пятьсот тридцать рублей! Это немалые деньги. Может, попытаться ими где-нибудь расплатиться?
– Гоните такие мысли прочь! – строго заметил банкир. – Вы зарабатывали свою репутацию годами, но можете лишиться ее за одну минуту. Как только вскроется факт использования вами подделки, полиция примет вас за одного из участников шайки фальшивомонетчиков. Если вам не дорога собственная жизнь, то подумайте хотя бы об «Авроре». Пятно на вас – пятно на всех членах клуба.
– Что же мне делать? – потирая переносицу, спросил Гиршман.
– Велик и милостив наш Адонай![11] Он обязательно поможет… Забудьте об этих деньгах. Оставьте мне несколько банкнот в качестве образцов для моих кассиров. Остальные – заберите себе. Пусть они будут для вас напоминанием о том, что нужно быть внимательным и осторожным. Мне кажется, сейчас не стоит уведомлять об этом полицию. Кто знает, насколько они вам поверят.
– Вы правы, – вздохнул Лейб, засунул несколько ассигнаций в бумажник из шагреневой кожи и поплелся к дверям.
Уже на улице, бесцельно глазея по сторонам, он вдруг заметил, как из магазина модной одежды «Шик паризьен»[12] вышла та самая дама с родинкой над правой губой, для которой и были куплены часы-кулон. На этот раз Лейб решил не торопиться. Он, точно опытный филер, бродил за ней по пятам, надеясь встретить ее недавнего спутника и потребовать от него либо возврата вещицы, либо оплаты покупки настоящими деньгами. Только проездив за дамой два с лишним часа, он так и не дождался появления того самого господина. Теперь ничего не оставалось, как «проводить» ее до дома.
Перед трехэтажным особняком на Миллионной улице, куда вошла незнакомка, на глаза Лейбу попался дворник. За серебряный двугривенный тот поведал, что сия госпожа есть «ее превосходительство баронесса Мария Константиновна Красицкая». Ее муж, старше ее лет на пять, сам водит заграничную моторную коляску. Барон еще не приехал.
«Что ж, вполне удачный вариант. Семейка не бедствует, – рассудил ювелир. – Надобно заглянуть к дамочке прямо сейчас, пока нет ее благоверного, и рассказать ей обо всем, как есть. А впрочем, – в голове у него мелькнула хитрая мыслишка, – в таком деле торопиться не следует. При должном старании можно и гораздо больший профит получить… Правда, придется изменить своим правилам, но ведь и я обманут. Неужели я не могу восстановить справедливость в двух- или трехкратном размере?» – Не раздумывая больше ни минуты, он нажал на пуговицу электрического звонка.
– Разрешите представиться: Лейб Меерович Гиршман. Имею салоны «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» в Киеве, Одессе, Харькове и Житомире. Вы меня припоминаете? – переминаясь с ноги на ногу выговорил торговец. – Второго дня я продал вам часики. Ваш спутник – этот молодой красавец – заплатил за них пятьсот тридцать рубликов. Помните?
– Ах да, конечно, – пролепетала миловидная дама и смутилась. Над ее верхней губкой, как раз там, где поселилась родинка, забилась маленькая нервная жилка.
«Господи! До чего же она прекрасна», – невольно изумился визитер.
– Как часики? В порядке? – расплывшись в натянутой улыбке, справился он.
– Все прекрасно. – Она пожала плечами. – А что?
– Вы позволите мне присесть? – теребя край котелка, осведомился Гиршман.
– Да-да, конечно. Присаживайтесь, куда вам будет угодно. – Она указала рукой на стул и кресло. Сама опустилась на край дивана. – Простите, что сразу не предложила, но вы появились так неожиданно. Вот я и вышла к вам по-домашнему, в пеньюаре. Не обессудьте.
– Нет-нет, ничего, – сконфуженно забегал глазами ювелир, стараясь не смотреть на открывшуюся коленку хозяйки.
– Итак, я вас слушаю…
– Простите-с… – Он поднял глаза и изрек извинительно: – Я даже не знаю, как вас величать.
– Ах да, – поправляя непослушную прядь волос согласилась очаровательная брюнетка. – Моя постоянная забывчивость… Я баронесса Красицкая, Мария Константиновна.
Лейб Меерович скромно кашлянул в кулак и пояснил:
– Так вот-с, деньги, которые заплатил ваш… знакомый… оказались фальшивые. Извольте убедиться, сударыня. – Он вынул портмоне и достал свернутые вдвое купюры.
– Как это? – оторопело вымолвила дама, хлопая длинными ресницами.
– А вот смотрите, – уже смелее заговорил гость. Он поднес десятку к свету. – Здесь вместо русской буквы «Я» стоит латинская «R». Где такое видано? А сотни я носил в банк. Их рассматривали под микроскопом. Все до одной поддельные. Вот так-то, мадам…
– А вы уверены, что это именно мы вам дали эти ассигнации?
– Помилуйте! А кто ж еще? – торговец удивленно воззрился на собеседницу.
– Насколько я помню, там была еще одна пара, – неуверенно произнесла она.
– Вы правы, – кивнул Лейб. – Была. Только у них часы почти в два раза дороже ваших. Тот господин одними радужными расплачивался. К ним у меня претензий нет. Но, – он придвинул к дивану стул, и почти в упор уставился на красавицу, не отводя глаз, – я могу, конечно, и в полицию обратиться. Дом теперь я ваш знаю…
– Ну что вы? Зачем же полицию беспокоить. Может быть, чаю с ромом или кофе с коньяком?
– Благодарю за предложение, только думаю, что засиживаться мне не с руки. Не ровен час, супружник ваш вернется. А потому пусть этот… ваш кавалер принесет мне завтра в магазин три тысячи рублей. Жду его до закрытия. В противном случае мне придется обратиться в полицию, – вставая выговорил Лейб. – А там, сами понимаете, – благоверный ваш сразу об адюльтере узнает.
– Постойте, постойте. Это какое-то недоразумение. Мой друг совсем ни при чем. Его, вероятно, тоже обманули и подсунули фальшивки.