Marc Levy
ET SI C’ÉTAIT VRAI…
Издательство благодарит Анастасию Лестер за содействие в приобретении прав на данное название
www.marclevy.info
© 2000 Editions Robert Laffont, S.A., Paris
International Rights Management: Susanna Lea Associates
© Генкина Р., перевод с французского, 2001
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017
Издательство Иностранка®
Марк Леви – популярный французский писатель, его книги переведены более чем на 40 языков и расходятся огромными тиражами. Первый же его роман «Между небом и землей» поразил необычайным сюжетом и силой чувств, способных творить чудеса. И не случайно права на экранизацию сразу приобрел мэтр американского кинематографа – Стивен Спилберг, а поставил фильм один из модных режиссеров Голливуда – Марк Уотерс.
Посвящается Луи
Маленький будильник на ночном столике светлого дерева прозвонил только что. Было полшестого, и комнату заливало золотистое сияние, по которому в Сан-Франциско безошибочно узнают о рассвете.
Обитатели квартиры спали – собака Кали в изножье постели на большом ковре, Лорэн – зарывшись в пуховое одеяло на большой кровати. Здесь, на последнем этаже викторианского дома по Грин-стрит, царила удивительная нега.
Жилище Лорэн состояло из столовой, как это принято в Америке, объединенной с кухней, спальни, гостиной и просторной ванной с окном. Светлый паркет устилал пол везде, кроме ванной, – там он был расчерчен по трафарету краской на черные и белые квадраты. Белые стены украшали старинные рисунки, раздобытые у антикваров на Юнион-стрит, потолок окаймляла деревянная резьба, искусно сработанная мастером начала века и оттененная Лорэн краской цвета карамели.
Несколько джутовых ковров, обшитых шнуром, намечали островки в столовой и в гостиной, у камина. Напротив очага – огромный диван, обитый суровым полотном, так и манил устроиться поуютнее. Мебель терялась в свете на редкость красивых ламп с плиссированными абажурами; их Лорэн подбирала одну за другой последние три года.
Лорэн, врачу-интерну Мемориального госпиталя Сан-Франциско, пришлось задержаться намного дольше обычных двадцати четырех часов, положенных по смене, – начали привозить пострадавших от сильного пожара. Первые машины скорой помощи подлетели к приемной неотложного отделения всего за десять минут до окончания работы, и Лорэн, сопровождаемая безнадежными взглядами коллег, незамедлительно занялась распределением поступивших.
С отточенной до виртуозности сноровкой она, тратя на обследование каждого пациента не более нескольких минут, прикрепляла бирку, цвет которой говорил о степени серьезности положения, назначала первые анализы и направляла санитаров с носилками в соответствующую палату. Распределение шестнадцати человек, доставленных между полуночью и четвертью первого, закончилось ровно в двенадцать тридцать, и хирурги смогли приступить к операциям уже без четверти час.
Лорэн ассистировала профессору Фернштейну на двух операциях подряд и ушла домой только после приказания врача, давшего понять, что, когда усталость берет верх над бдительностью, здоровье пациентов может оказаться в опасности.
Выехав на своем «триумфе» с больничной стоянки, Лорэн на приличной скорости отправилась по пустынным улицам домой. «Я слишком устала и слишком быстро еду», – повторяла она каждую минуту, чтобы побороть сон. Впрочем, одной мысли о возвращении в отделение неотложной помощи, но уже не за кулисы, а прямо на сцену, не в качестве врача, а в роли пациента, хватало, чтобы поддерживать себя в состоянии бодрствования.
Она открыла автоматическую дверь гаража и закатила свою старушку внутрь. Пройдя по коридору, поднялась по лестнице, перескакивая через ступеньки, и с облегчением вошла в квартиру.
Стрелки каминных часов показывали половину третьего. В спальне Лорэн сбросила одежду на пол. Обнаженная, подошла к стойке бара, чтобы приготовить травяной чай. Выставленных на полке стеклянных бутылей с разными сборами было так много, что казалось, они хранили травяные запахи для каждого мгновения суток.
Лорэн поставила чашку на столик у изголовья, завернулась в одеяло и мгновенно уснула. Закончившийся день был слишком, слишком длинным, а тот, который скоро начнется, требовал встать пораньше. Лорэн решила воспользоваться тем, что два ее свободных дня наконец-то совпали с уикендом, и согласилась приехать к друзьям в Кармел. Оправдываясь накопившейся усталостью, можно было бы, конечно, поспать подольше, но Лорэн ни за что не хотела отказываться от раннего подъема. Она обожала встречать рассвет на дороге вдоль океана, которая связывала Сан-Франциско с бухтой Монтеррей.
Еще наполовину сонная, Лорэн нащупала кнопку будильника и прервала трезвон. Протерла глаза сжатыми кулаками и первым делом обратилась к Кали, лежащей на ковре:
– Не смотри так, меня здесь уже нет.
При звуке ее голоса собака поспешно обошла вокруг кровати и пристроила голову на живот хозяйки.
– Я тебя покидаю на два дня, девочка моя. Мама заедет за тобой часов в одиннадцать. Подвинься, я встану и покормлю тебя.
Лорэн распрямила ноги, протяжно зевнула, вытянув руки к потолку, и вскочила.
Запустив обе руки в волосы, обошла стойку, открыла холодильник, снова зевнула, достала масло, джем, тосты, банку с кормом для собаки, начатую упаковку пармской ветчины, кусок сыра «гауда», две баночки молока, банку яблочного пюре, два натуральных йогурта, хлопья, половинку грейпфрута; вторая половинка осталась на нижней полке. Кали наблюдала за Лорэн, раз за разом кивая головой. Лорэн состроила собаке страшные глаза и закричала:
– Есть хочу!
Как всегда, она начала с приготовления завтрака в тяжелой глиняной миске для своей питомицы. Потом приготовила завтрак для себя и с подносом устроилась за письменным столом в гостиной.
Лорэн стоило чуть повернуть голову, чтобы увидеть Соссалито с его домами, рассыпанными по склонам холмов, мост Голден-Гейт, вытянувшийся соединительной линией между двумя берегами бухты, рыбный порт Тайборн и прямо под собой – крыши, уступами сбегавшие к заливу. Она распахнула окно; город был тих. Только томные гудки грузовых судов, отплывающих куда-то на восток, смешивались с криками чаек и задавали ритм утру.
Лорэн снова потянулась и с аппетитом здорового человека приступила к легкому гигантскому завтраку.
Накануне вечером она в больнице не ужинала, не хватило времени. Три раза пыталась проглотить бутерброд, но каждая попытка кончалась тем, что начинал дребезжать пейджер, призывая к очередному неотложному больному. Когда кто-нибудь сталкивался с Лорэн и заговаривал, она неизменно отвечала: «Спешу».
Поглотив большую часть еды, Лорэн поставила посуду в мойку и отправилась в ванную.
Скользнула пальцами по деревянным планкам жалюзи, заставив их повернуться, перешагнула через сползшую к ногам белую хлопковую рубашку и встала под душ. Под сильной струей горячей воды Лорэн проснулась окончательно.
Выйдя из-под душа, она обернула полотенце вокруг бедер. Перед зеркалом скорчила гримасу, слегка подкрасилась; натянула джинсы, свитер, стянула джинсы, надела юбку, сняла юбку и снова влезла в джинсы. Достала из шкафа гобеленовую сумку, бросила туда несколько вещей, несессер и почувствовала себя почти готовой к уикенду. Оценила масштаб беспорядка – одежда на полу, разбросанные полотенца, посуда в мойке, незастеленная кровать, – напустила на себя решительный вид и громко заявила, обращаясь ко всему, что находилось в квартире:
– Всем молчать, не ворчать! Вернусь завтра пораньше и устрою уборку за всю неделю!
Потом схватила карандаш, листок бумаги и написала записку, которую прикрепила к дверце холодильника большим магнитом в форме лягушки:
Мама!
Спасибо за собаку, главное – ничего не убирай, я все сделаю, когда вернусь.
Заеду к тебе за Кали в воскресенье около 5 часов. Я тебя люблю. Твой любимый Доктор.
Надела пальто, ласково погладила собаку по голове, поцеловала ее в лоб и захлопнула за собой дверь.
– Уехала, уехала, – повторяла Лорэн, садясь в машину. – Поверить не могу, настоящее чудо, вот если б ты еще завелась. Можешь чихнуть разок для собственного удовольствия. Я залью твой мотор сиропом, прежде чем выбросить на свалку, заменю тебя машиной, напичканной электроникой, у нее не будет ни стартера, ни капризов в холод по утрам, ты меня хорошо поняла, надеюсь?
Следует полагать, что престарелую четырехколесную англичанку потрясли доводы хозяйки, потому что мотор заработал. День обещал быть прекрасным.
Лорэн тронулась с места медленно, чтобы не разбудить соседей. Грин-стрит – красивая улица, обрамленная деревьями и домами, здесь люди знали друг друга, как в деревне.
За шесть перекрестков до Ван-Несс, одной из крупных артерий, пересекающих город, Лорэн переключилась на максимальную скорость.
В бледном свете, с каждой минутой наполняющемся цветовыми переливами, постепенно раскрывалась ослепительная перспектива города. Машина неслась по пустынным улицам. Будто пьянея, Лорэн наслаждалась каждым мигом.
Крутой поворот на Саттер-стрит. Шум и позвякивание в рулевом управлении. Крутой спуск к Юнион-сквер. Шесть часов тридцать минут, из динамиков кассетного магнитофона гремит музыка, Лорэн счастлива впервые за долгое время. Ко всем чертям стресс, госпиталь, обязанности. Начинается уикенд, принадлежащий только ей, и ни минуты не должно пропасть.
Юнион-сквер безмолвна. Огни витрин уже потушены, кое-где на скамейках еще спят бродяги. Сторож стоянки дремлет в будке. Через несколько часов на тротуары хлынут толпы туристов и горожан. Они стекутся за покупками в большие магазины вокруг площади. Трамваи пойдут один за другим, длинная вереница машин выстроится у въезда на подземную автостоянку, а в раскинувшемся над ней сквере уличные музыканты начнут обменивать мелодии на центы и доллары.
«Триумф» пожирает асфальт, скорость машины все выше. Светофоры горят зеленым. Лорэн бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы лучше рассчитать поворот на Полк-стрит, одну из четырех улиц, идущих вдоль парка. Лорэн делает поворот перед гигантским фасадом здания магазина «Масиз». Идеальная кривая, тормоза чуть скрипят, странный звук, череда постукиваний, все происходит очень быстро, постукивания сливаются воедино, смешиваются, рассыпаются на отдельные звуки.
Внезапный треск! Диалог между дорогой и колесами сбивается. Все связи рвутся. Машина движется боком, ее заносит на еще влажной мостовой. Лицо Лорэн искажается. Руки вцепляются в руль, и руль становится чересчур послушным, он готов бесконечно крутиться в пустоте, всасывающей весь остаток дня. «Триумф» продолжает скользить, время словно расслабляется и вдруг потягивается, как в долгом зевке. У Лорэн кружится голова, на самом деле вокруг с поразительной скоростью вращается видимый мир. Машина решила, что она волчок. Колеса резко наскакивают на тротуар, капот, приподнимаясь и обхватывая пожарный гидрант, продолжает тянуться к небу. В последнем усилии автомобиль поворачивается вокруг собственной оси и выталкивает хозяйку, вдруг ставшую слишком тяжелой для пируэта, бросающего вызов законам гравитации. Тело Лорэн, прежде чем удариться о фасад большого магазина, взмывает в воздух. Необъятная витрина взрывается, дробясь и превращаясь в ковер осколков.
Стеклянная простыня принимает тело молодой женщины, которая катится по полу, потом застывает, разметав волосы по куче битого стекла. А старый «триумф» заканчивает бег и карьеру, перевернувшись на спину, наполовину на тротуаре. И вот последний каприз старой англичанки – пар вырывается из ее внутренностей, и она испускает прощальный вздох.
Лорэн неподвижна и безмятежна. Черты лица спокойны, дыхание медленное и равномерное. На чуть приоткрытых губах тень легкой улыбки, глаза закрыты; кажется, что она спит. Длинные пряди обрамляют лицо, правая рука на животе.
В будке сторож автостоянки жмурит глаза. Он все видел. Потом скажет: «Как в кино, но тут все взаправду». Он вскакивает, выбегает наружу, приходит в себя и бросается обратно, лихорадочно хватает трубку и набирает 911. Вызывает помощь, и помощь выезжает.
Столовая Мемориального госпиталя Сан-Франциско – большая комната с полом, выложенным белым кафелем, и стенами, выкрашенными желтой краской. Прямоугольные пластиковые столы расставлены вдоль центрального прохода, в конце которого автомат-раздатчик напитков и блюд в вакуумной упаковке.
Доктор Филипп Стерн дремал, навалившись грудью на один из столов, с чашкой холодного кофе в руках. Чуть в стороне его напарник раскачивался на стуле, уставившись в пустоту. Пейджер зазвонил в кармане доктора Филиппа Стерна. Он открыл один глаз и, ворча, глянул на часы; смена заканчивалась через пятнадцать минут.
– Надо же! Что значит не везет! Фрэнк, вызови мне коммутатор.
Фрэнк снял трубку телефона, висящего рядом, выслушал сообщение, повесил трубку и повернулся к Стерну.
– Вставай, это нам, Юнион-сквер, код три, похоже, дело серьезное…
Два интерна бригады скорой помощи направились к служебному входу, где их уже ждала машина с включенными мотором и мигалкой. Два коротких сигнала сирены отметили выезд.
Без четверти семь. На Маркет-стрит ни души, и машина на приличной скорости двинулась сквозь раннее утро.
– Паскудство, а между прочим, денек будет неплохой…
– Чем недоволен?
– Тем, что я вымотался и засну, а хорошая погода пройдет мимо.
– Поверни налево, поедем под кирпич.
Фрэнк послушался, «скорая помощь» поднялась вверх по Полк-стрит, направляясь к Юнион-сквер.
– Давай жми, я их вижу.
Когда интерны въехали на большую площадь, в глаза им бросился остов старого «триумфа», обхвативший пожарный гидрант.
– Надо же, не промазал, – заметил Стерн, выпрыгивая из «скорой помощи».
Двое полицейских были уже на месте, и один из них повел Филиппа к остаткам витрины.
– Где он?
– Там, это женщина, и она врач, вроде бы из неотложки. Может, вы ее знаете?
Стерн, который уже стоял на коленях перед телом Лорэн, крикнул напарнику, чтобы тот бежал быстрее. Вооружившись ножницами, он разрезал джинсы и свитер, обнажив кожу. На стройной левой ноге видно было искривление, окруженное большой гематомой, – значит, перелом. Других ушибов на первый взгляд не было.
– Давай присоски и капельницу, у нее нитевидный пульс и нет давления, дыхание 48, рана на голове, закрытый перелом левого бедра с внутренним кровотечением. Две шины давай… Знакомая? Из наших?
– Я ее видел, интерн в неотложке, работает с Фернштейном. Единственная, кто его не боится.
Филипп не отреагировал на последнее замечание. Фрэнк прикрепил семь присосок с датчиками от монитора на грудь женщины, соединил каждую из них проводом определенного цвета с портативным электрокардиографом и подключил прибор. Экран тут же засветился.
– Что на мониторе? – спросил Филипп.
– Ничего хорошего, она уходит. Давление 80 на 60, пульс 140, губы цианозные, я готовлю эндотрахеальную трубку номер семь, будем интубировать.
Доктор Стерн только что ввел катетер и протянул бутыль с раствором полицейскому.
– Держите это повыше, мне нужны обе руки.
На секунду переключившись с полицейского на своего напарника, он велел ввести пятьсот миллиграммов адреналина в перфузионную трубку и немедленно подготовить дефибриллятор. В тот же момент температура Лорэн начала резко падать, а сигнал электрокардиографа стал неровным. В нижнем углу зеленого экрана замигало красное сердечко, мигание сопровождалось коротким повторяющимся писком – сигнал, предупреждающий о неизбежной фибрилляции.
– Ну красотка, держись! Где-то внутри кровит. Какой у нее живот?
– Мягкий, может, кровотечение в ноге. Готов к интубации?
Меньше чем за минуту Лорэн была интубирована, на дыхательную трубку надели переходник. Стерн запросил общие показатели, Фрэнк ответил, что дыхание стабильное, давление упало до 50. Не успел он закончить фразу, как вместо короткого писка аппарат разразился пронзительным свистом.
– Готово, у нее фибрилляция, давай три-ста миллиампер. – Филипп схватил электроды за ручки и потер друг о друга.
– Нормально, ток есть, – крикнул Фрэнк.
– В сторону, даю электрошок!
Под действием разряда тело резко выгнулось животом к небу и снова распласталось.
– Нет, не действует.
– Разряд триста, еще раз.
– Подымай до трехсот шестидесяти, давай.
– В сторону!
Тело дернулось, выгнулось и снова упало без движения.
– Дай мне еще пять миллиграммов адреналина и разряд на триста шестьдесят. В сторону!
Новый разряд, новая судорога.
– Все равно идет фибрилляция! Мы ее теряем, сделай единицу лидокаина в перфу и еще разряд. В сторону!
Тело подбросило.
– Впрыскиваем пятьсот миллиграммов бериллиума, и немедленно готовь разряд на триста восемьдесят!
Еще один электрошок, сердце Лорэн вроде бы начало реагировать на введенные лекарства, появился стабильный ритм, но лишь на несколько мгновений: свист, оборвавшийся на несколько секунд, возобновился с новой силой.
– Остановка сердца! – крикнул Фрэнк.
Тут же Филипп исступленно начал делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Не прекращая попыток вернуть женщину к жизни, он умолял: «Не будь идиоткой, сегодня отличная погода, вернись, что мы тебе сделали плохого…» Потом приказал напарнику готовить разряд. Фрэнк попытался охладить его пыл: брось, мол, это уже ни к чему. Но Стерн не отступал; он кричал, требуя, чтобы Фрэнк зарядил дефибриллятор. Напарник повиновался.
В который раз Филипп скомандовал: «В сторону!» Тело вновь выгнулось, но линия на электрокардиограмме осталась прямой. Филипп снова принялся за массаж, на лбу у него проступили капли пота. Он осознавал, что бессилен, и приходил от этого в отчаяние.
Фрэнк видел, что поведение Филиппа вышло за рамки логики. Уже несколько минут назад он должен был бы остановиться и зафиксировать время смерти, но вопреки всему продолжал массаж сердца.
– Еще полмиллиграмма адреналина, и подымай заряд до четырехсот.
– Оставь, Филипп, это бессмысленно, она умерла. Что ты творишь…
– Заткнись и делай, что говорят!
Фрэнк пожал плечами, ввел новую дозу препарата в перфузионную трубку, зарядил дефибриллятор. Он установил пороговый показатель на 400 миллиампер; Стерн, даже не сказав «В сторону», послал разряд. Под воздействием силы тока грудная клетка резко оторвалась от земли. Линия осталась безнадежно прямой. Филипп и не глянул на нее, он и так знал это еще до того, как в последний раз применил электрошок. Филипп ударил кулаком по груди женщины.
– Черт, черт!
Фрэнк схватил Филиппа за плечи и с силой сжал.
– Прекрати, Филипп, ты слетел с катушек, успокойся! Зафиксируй смерть, и сворачиваемся. Ты начинаешь сдавать, тебе пора отдохнуть.
Филипп был весь в поту, глаза блуждали. Фрэнк повысил голос, обхватил двумя руками голову друга, заставив того сосредоточить взгляд.
Он еще раз приказал Филиппу успокоиться и, поскольку никакой реакции не последовало, дал ему пощечину. Филипп покорно принял удар. Фрэнк смягчил тон: «Идем в машину, приятель, возьми себя в руки».
Филипп, стоя на коленях и скрючившись, тихо произнес: «Семь часов десять минут, скончалась». Потом, обратившись к полицейскому, который, затаив дыхание, все еще держал бутыль для переливания, сказал: «Увозите ее, все кончено, мы больше ничего не можем сделать». Филипп поднялся, положил руку на плечо напарника и повел его к машине скорой помощи. «Пошли, мы возвращаемся».
Они двинулись с места, тыкаясь в разные стороны, как будто не понимая, что делают. Полицейские проводили врачей взглядом, посмотрели, как они забираются в машину.
– Чего-то с лекарями неладно! – сказал один из полицейских.
Второй глянул на коллегу:
– Ты когда-нибудь работал по делу, где ухлопали кого-то из наших?
– Нет.
– Тогда тебе не понять, каково им. Давай, помоги мне, подымаем ее осторожненько и кладем в машину.
«Скорая помощь» уже завернула за угол, когда полицейские подняли безвольное тело Лорэн, уложили на носилки и прикрыли одеялом.
Несколько задержавшихся зевак разошлись – смотреть больше было не на что.
В машине, после долгого молчания, Фрэнк заговорил первым:
– Что на тебя нашло, Филипп?
– Ей нет тридцати, она врач, она слишком красива, чтобы умереть.
– Но именно это она и сделала! Ну красивая, ну врач! Она могла быть уродиной и работать в супермаркете. Это судьба, и ничего тут не попишешь, пришел ее час… Вернемся – иди поспи, постарайся выбросить из головы все это.
В двух кварталах позади них полицейские выехали на перекресток как раз в тот момент, когда какое-то такси решило проскочить светофор на желтый свет. Взбешенный полицейский ударил по тормозам и включил сирену, таксист остановился и рассыпался в извинениях. Из-за толчка тело Лорэн сползло с носилок. Надо было его поправить. Оба полицейских перебрались назад, тот, что помоложе, взял Лорэн за щиколотки, старший – за руки. Лицо его застыло, когда он глянул на грудь молодой женщины.
– Дышит!
– Что?
– Говорю тебе, дышит. Гони в больницу!
– Это ж надо! Я сразу понял, что врачи чокнутые.
– Молчи и рули. Ничего не понимаю, но они обо мне еще услышат.
Полицейская машина вихрем обогнала «скорую помощь» под изумленными взглядами двух интернов – это были «их полицейские». Филипп хотел было включить сирену и пуститься вслед, но его напарник начал возражать, он был совершенно вымотан.
– С чего они так понеслись? – спросил Филипп.
– Откуда я знаю, – ответил Фрэнк, – может, это и не те. Все на одно лицо.
Десять минут спустя врачи припарковались рядом с полицейским автомобилем, дверцы которого так и остались открытыми. Филипп вышел из машины и направился в приемный покой неотложки. Все убыстряя шаг, еще не дойдя до стойки регистратора и даже не поздоровавшись, он обратился к дежурной:
– В какой она палате?
– Кто, доктор Стерн? – спросила медсестра.
– Молодая женщина, которая поступила только что.
– В третьем блоке, к ней прошел Фернштейн. Она вроде из его бригады.
Подошедший сзади полицейский хлопнул Филиппа по плечу:
– Вы чем думаете?
– Простите?
Простите, простите, да хоть сто раз простите! Толку-то! Как он мог заявить, что женщина мертва, если в полицейской машине она дышала? «Вы отдаете себе отчет, что, если бы не я, ее живой запихнули бы в холодильник?» Ничего, он это дело так не оставит!
В этот момент из блока вышел доктор Фернштейн и, делая вид, что не обращает ни малейшего внимания на полицейского, обратился к Филиппу:
– Стерн, сколько доз адреналина вы ей ввели?
– Четыре раза по пять миллиграммов, – ответил интерн.
Профессор принялся его отчитывать, заявив, что подобное поведение свидетельствует об излишнем терапевтическом рвении, а затем, обратившись к полицейскому, объяснил, что Лорэн была мертва задолго до того, как доктор Стерн объявил о ее кончине.
Ошибка медицинской бригады, сказал Фернштейн, заключалась в том, что они проявили излишнее упорство, занимаясь сердцем данной пациентки в ущерб прочим пользователям медицинского страхования. По его словам, введенная жидкость скопилась в области перикарда: «Когда вы резко затормозили, жидкость попала в сердце, которое отреагировало на чисто химическом уровне и забилось». Увы, это ничего не меняет в церебральной кончине жертвы. Что же касается сердца, то, как только жидкость рассосется, оно остановится, «если это уже не случилось». Он предложил полицейскому принести извинения доктору Стерну за совершенно неуместную нервозность и пригласил последнего зайти к нему в кабинет перед уходом.
Полицейский повернулся к Филиппу и пробурчал: «Вижу, тут тоже своих не сдают…» Затем развернулся и вышел. Хотя створки дверей приемного покоя немедленно сомкнулись за полицейским, было слышно, как он хлопал дверцами своей машины.
Стерн остался стоять, упираясь руками в стойку регистратора и разглядывая прищуренными глазами дежурную медсестру. «Что, в конце концов, происходит?» Та пожала плечами и напомнила, что Филиппа ожидает Фернштейн.
Стерн постучался в дверь начальника Лорэн. Фернштейн пригласил его войти. Стоя у письменного стола спиной к вошедшему и глядя в окно, профессор явно ждал, когда заговорит Стерн. И Филипп начал говорить. Он признался, что ничего не понял из объяснений Фернштейна. Тот сухо оборвал Стерна:
– Послушайте меня хорошенько, коллега. Я сказал этому офицеру то, чем проще всего было заморочить ему голову, чтобы он не написал рапорт и не сломал вам карьеру. То, что вы сделали, недопустимо для человека с вашим опытом. Надо уметь мириться со смертью, когда она неизбежна. Мы не боги и не несем ответственности за судьбу. Эта женщина умерла до вашего приезда, и упрямство могло дорого вам обойтись.
– Но как вы объясняете то, что она начала дышать?
– Я никак не объясняю и не должен этого делать. Мы знаем не все. Она мертва, доктор Стерн. Другое дело, что вас это не устраивает. Но она ушла. Мне плевать, что ее легкие работают и что сердце бьется самостоятельно. Главное – электроэнцефалограмма прямая. Церебральная смерть необратима. Мы подождем, пока последует остальное, и отправим ее вниз, в морг. Точка.
– Но вы не можете поступить так, посмотрите на факты!
Раздражение Фернштейна проявилось в наклоне головы и повышении тона. Он никому не позволит себя учить. Известна ли Стерну стоимость одного дня в реанимации? Или Стерн полагает, что больница отведет одно койко-место ради поддержания «овоща» в состоянии искусственной жизни? Он настоятельно предлагает интерну повзрослеть. Он отказывается ставить близких перед необходимостью проводить неделю за неделей у изголовья неподвижного, лишенного разума существа, жизнь которого поддерживается исключительно аппаратами. Он отказывается брать на себя ответственность за такого рода решения только ради удовлетворения тщеславия одного врача.
Стерну было приказано отправиться под душ и исчезнуть с глаз. Интерн не двинулся с места, он остался стоять перед профессором, снова и снова повторяя свои доводы. Когда он делал заявление о смерти, сердечная и дыхательная активность у его пациентки отсутствовала уже десять минут. Ее сердце и легкие прекратили жизнедеятельность. Да, он проявил упорство, потому что впервые за врачебную практику ощутил, что эта женщина не намерена умирать. Филипп увидел в глубине ее открытых глаз, что она борется и пытается выплыть. Тогда он стал бороться вместе с ней, пусть это и выходило за привычные рамки, и десять минут спустя, вопреки всякой логике, в противовес всему, чему его учили, сердце вновь стало биться, легкие – вдыхать и выдыхать воздух.
«Вы правы, – продолжал Филипп, – мы врачи, и мы не знаем всего. Эта женщина – тоже врач». Он умолял Фернштейна дать ей шанс. Известны случаи, когда люди возвращались к жизни после шести месяцев комы, хотя никто ничего не понимал. Ни у кого никогда не получалось то, что получилось у нее, и не важно, сколько будет стоить ее содержание в больнице. «Не позволяйте ей уйти, она не хочет, и она нам это сказала».
Профессор выдержал паузу, прежде чем ответить:
– Доктор Стерн, Лорэн была одной из моих учениц, у нее был тяжелый характер, но был и настоящий талант, я очень уважал ее и питал большие надежды в отношении ее карьеры, как и в отношении вашей; разговор окончен.
Стерн вышел из кабинета, не закрыв дверь. В коридоре его ждал Фрэнк.
– Что ты тут делаешь?
– Да что у тебя с головой, Филипп, ты знаешь, с кем ты говорил в таком тоне?
– Ну и что?
– Тип, с которым ты говорил, – профессор, он знал эту женщину, он работал с ней пятнадцать месяцев, он спас больше жизней, чем ты, возможно, сумеешь спасти за всю врачебную карьеру. Ты должен научиться контролировать себя. Честное слово, иногда ты слетаешь с катушек.
– Отцепись от меня, Фрэнк, свою порцию нравоучений я уже получил.
Доктор Фернштейн закрыл дверь кабинета, снял трубку, заколебался, повесил ее, сделал несколько шагов к окну и решительно вернулся к телефону. Попросил, чтобы его соединили с операционным блоком.
– Это Фернштейн, готовьтесь, мы оперируем через десять минут, сейчас отправлю карту.
Он аккуратно повесил трубку, покачал головой и вышел из кабинета. У двери нос к носу столкнулся с профессором Вильямсом.
– Как дела? – спросил тот. – Угостить тебя кофе?
– Нет, я не могу.
– Чем ты занят?
– Глупостью. Собираюсь сделать глупость. Мне надо бежать, я позвоню…
Фернштейн вошел в операционный блок; зеленый халат был ему узковат в талии. Медсестра натянула ему на руки стерильные перчатки. В огромном помещении операционная бригада окружила тело Лорэн. Позади ее головы монитор пульсировал в ритме ее дыхания и ударов сердца.
– Как показатели? – спросил Фернштейн у анестезиолога.
– Стабильные, очень стабильные. Пульс шестьдесят пять, давление сто двадцать на восемьдесят. Она спит, газовый состав крови нормальный, можете начинать.
Профессор Фернштейн скальпелем сделал надрез на бедре вдоль перелома. Начиная раздвигать мускулы, обратился ко всей бригаде. Называя их «своими дорогими коллегами», он объяснил, что сейчас они увидят, как профессор хирургии с двадцатилетним стажем приступит к хирургическому вмешательству, которое соответствует уровню студента пятого курса: репозиции[1] бедра.
– А знаете, почему я это делаю?
Потому что ни один студент пятого курса не согласился бы провести репозицию бедра пациенту, который церебрально мертв уже более двух часов. По этой причине он просит не задавать вопросов, дел тут максимум на пятнадцать минут, и он благодарен им за то, что они включились в игру.
Лорэн – одна из учениц Фернштейна, и все, присутствующие в операционной, понимали хирурга и готовы были его поддержать.
Зашел рентгенолог и протянул снимки – результаты сканирования. На снимках просматривалась гематома в затылочной доле.
Было принято решение сделать пункцию, чтобы ослабить давление. В задней части головы проделали отверстие, и тонкая игла, движение которой отражалось на мониторе, прошла сквозь мозговую оболочку. Хирург направил ее в область гематомы. Мозг по видимости не был затронут. Зонд начал отсасывать кровяную жидкость. Почти немедленно внутричерепное давление стало падать. Анестезиолог тут же повысил содержание кислорода в смеси, подаваемой через интубационную трубку, чтобы увеличить насыщенность мозга кислородом. Освобожденные от давления, клетки вернулись к нормальной работе, мало-помалу выводя накопившиеся токсины.
С каждой минутой атмосфера в операционной менялась. Как будто все постепенно забывали, что оперируют клинически мертвое человеческое существо. Каждый включился в работу, один отточенный профессиональный жест сменял другой. Операция проводилась методично и четко.
Пять часов спустя профессор Фернштейн хлопнул перчатками, стаскивая их с рук. Он попросил зашить разрезы и перевести пациентку в послеоперационную палату. Приказал, чтобы после окончания действия анестезии вспомогательные дыхательные аппараты были отключены.
Он еще раз поблагодарил бригаду за участие в операции и заранее выразил признательность за сдержанное поведение при обсуждении данного случая в будущем. Прежде чем покинуть операционную, профессор попросил одну из медсестер, Бетти, предупредить его, когда она отключит аппараты. Выйдя из блока, быстрым шагом направился к лифтам. Проходя через приемный покой, обратился к дежурной и пожелал узнать, находится ли еще доктор Стерн в больнице. Девушка ответила отрицательно: Стерн ушел совершенно подавленный. Профессор поблагодарил ее и удалился, предупредив, что будет в своем кабинете, если понадобится.
Лорэн перевели из операционного блока в послеоперационную палату. Бетти подключила кардиомонитор, энцефалограф и интубационную канюлю для искусственного дыхания. Окруженная всем этим оборудованием, Лорэн на своем ложе походила на космонавта. Медсестра взяла анализ крови и вышла. У спящей пациентки вид был безмятежный, сомкнутые веки будто намечали контуры мира сна, сладкого и глубокого.
Прошло полчаса, и Бетти позвонила Фернштейну. Она сообщила, что действие анестезии закончилось. Профессор поинтересовался жизненными показателями. Бетти сказала то, чего он и ожидал, – показатели оставались стабильными. Она настойчиво попросила подтвердить указания относительно дальнейших действий.
– Отключайте дыхательный аппарат. Я сейчас спущусь.
И профессор повесил трубку.
Бетти зашла в палату, отсоединила трубку от канюли, предоставив пациентке возможность дышать самостоятельно. Несколько секунд спустя она убрала интубационную трубку, освободив трахею. Отвела назад прядь волос со лба Лорэн, посмотрела на нее с нежностью и вышла, погасив свет. Комната освещалась теперь только зеленым светом энцефалографа. Линия на нем оставалась прямой.
Примерно через час сигнал осциллографа дрогнул, вначале лишь чуть-чуть. Внезапно точка, обозначавшая конец линии, рванулась вверх, выписав большой пик, затем стремительно стала падать вниз и, наконец, вернулась на горизонтальную прямую.
Свидетелей этой аномалии не было, Бетти вернулась в палату только час спустя. Она сняла показатели Лорэн, развернула несколько витков регистрирующей ленты, постоянно выползающей из аппарата, обнаружила аномальный пик, нахмурила брови и просмотрела еще несколько витков. Отметив, что дальше на ленте пиков не было, Бетти бросила ленту и не стала задаваться вопросами. Подняв трубку телефона, она вызвала Фернштейна:
– Это я, у нас случай глубокой комы со стабильными показателями. Что я должна делать?
– Найдите кровать на пятом этаже; спасибо, Бетти. – Фернштейн повесил трубку.
Артур нажал на пульте кнопку, открывающую дверь гаража, и закатил машину. Поднявшись по внутренней лестнице, он вошел в свою новую квартиру. Ногой захлопнул дверь, поставил сумку, снял пальто и рухнул на диван. Пара десятков коробок, грудой наваленных посреди гостиной, взывала к его чувству долга. Он переоделся и принялся распаковывать картонки, расставляя книги по полкам. Паркет поскрипывал под ногами.
Намного позже, вечером, все закончив, он сложил пустые коробки, прошелся пылесосом по комнатам и закончил обустройство кухонного уголка. Огляделся. «Похоже, у меня появляются маниакальные наклонности», – сказал он себе.
Отправившись в ванную, на секунду заколебался, выбирая между ванной и душем. Остановился на ванне, пустил воду, включил маленькое радио, стоящее на подоконнике рядом со стенным шкафом, разделся и с глубоким вздохом облегчения залез в воду. Без промедления несколько раз окунулся с головой.
Пегги Ли пела на коротких волнах «Лихорадку». Артур удивился. Звучание было явно стереофоническим, хотя сам аппарат – моно. К тому же, прислушавшись, Артур обнаружил, что щелканье пальцами, сопровождавшее мелодию, доносится из шкафа. Заинтригованный, он вылез из воды и подкрался к дверцам. Звук стал более отчетливым. Он замер в нерешительности, потом набрал в грудь воздуха и распахнул обе створки. И оторопел.
Среди вешалок сидела женщина, одетая в непритязательное платье, босая, глаза прикрыты. Поглощенная ритмом песни, она подпевала и щелкала пальцами.
– Кто вы и что тут делаете? – спросил Артур.
Женщина встрепенулась и распахнула глаза:
– Вы меня видите?
– Разумеется, я вас вижу.
Она казалась потрясенной тем, что он ее видит.
Заверив ее, что он не слепой и не глухой, Артур снова спросил, что она тут делает. Вместо ответа женщина заявила, что это потрясающе. Артур не видел ничего «потрясающего» и куда более раздраженным тоном повторил вопрос: что она делает в его ванной ночью?
– Мне кажется, вы не совсем понимаете, – заговорила она. – Прикоснитесь к моей руке!
Его это озадачило, но она продолжала настаивать:
– Прикоснитесь к моей руке. Пожалуйста!
– Не буду я вас трогать! Что происходит?
Она взяла Артура за запястье и спросила, чувствует ли он ее прикосновение. С видом человека, доведенного до предела, он заверил, что почувствовал, когда она его коснулась, и что он замечательно ее видит и слышит. В четвертый раз спросил, что она делает в шкафу в его ванной. Она проигнорировала вопрос и очень радостно повторила, как «невероятно здорово», что он ее видит, слышит и может коснуться.
Усталый после тяжелого дня, Артур не был расположен шутить.
– Хватит, мисс. Это шутка моего компаньона? Кто вы? Девица в подарок на новоселье?
– Вы всегда такой грубый? Я похожа на проститутку?
Артур вздохнул.
– Нет, вы не похожи на проститутку, просто вы прятались в моем шкафу почти в полночь.
– Между прочим, голышом стоите вы, а не я!
Артур вздрогнул, схватил полотенце, обернул вокруг бедер и постарался вернуть себе равновесие. Он повысил голос:
– Ладно, шутки в сторону. Вы сейчас вылезете, вернетесь к себе и скажете Полу, что это очень средне, очень, очень средне.
Она сказала, что незнакома с Полом и полагает, что тон лучше сбавить. В конце концов, она тоже не глухая, это другие ее не слышали, она же их слышала отлично.
Он ответил, что очень устал и абсолютно не понимает, что происходит. Она выглядит крайне возбужденной, он же только что закончил расставлять вещи и хочет, чтобы его оставили в покое.
– Будьте так любезны, идите к себе и, кстати, вылезайте в конце концов из шкафа.
– Не торопитесь, это не так легко, я еще не достигла абсолютной точности, хотя за последние дни стало намного лучше.
– Что стало лучше за последние дни?
– Закройте глаза, я попробую.
– Вы попробуете что?
– Вылезти из шкафа, вы же этого хотите? Ну и закройте глаза, мне надо сосредоточиться. И помолчите.
– Вы совершенно спятили!
– Фу! Хватит скандалить, замолчите и закройте глаза, не будем же мы препираться всю ночь.
Обескураженный Артур повиновался.
Две секунды спустя он услышал голос из гостиной:
– Неплохо, слишком близко к дивану, но неплохо.
Он поспешно вышел из ванной и увидел молодую женщину сидящей на полу посередине комнаты. Вид у нее был такой, как будто ничего не произошло.
– Вы оставили ковры, мне это нравится, но вон та картина на стене отвратительна.
– Я вешаю картины, какие мне хочется, и там, где хочется, и я собираюсь отправиться спать, так что если вы не желаете сказать, кто вы, то и не надо. Уходите! Убирайтесь домой!
– Но это и есть мой дом! То есть был. Все так запутано…
Артур покачал головой. Объяснил, что снял эту квартиру десять дней назад и что это его дом.
– Да. Я знаю, вы мой посмертный квартиросъемщик; ситуация забавная.
– Что вы несете? Агент по недвижимости говорил мне, что владелица квартиры – женщина лет под семьдесят. И что такое – «посмертный квартиросъемщик»?
– Ей было бы приятно услышать – ей уже семьдесят два, это моя мать, и сейчас она мой официальный опекун. Настоящая владелица – я.
– У вас есть официальный опекун?
– Да, ввиду сложившихся обстоятельств мне было бы крайне затруднительно подписывать бумаги.
– Вы находитесь на лечении в больнице?
– Да, это самое меньшее, что можно сказать.
– Они там, наверное, очень беспокоятся. Какая это больница, я вас провожу.
– Скажите на милость, вы меня действительно принимаете за сбежавшую сумасшедшую?
– Да нет…
– Сначала шлюха, теперь сумасшедшая – не слишком ли для первого знакомства?
Ему было глубоко плевать, девица она по вызову или натуральная сумасшедшая, он совершенно вымотан и хочет спать.
Однако она не обращала внимания на его слова и продолжала в том же духе.
– Как вы меня видите? – поинтересовалась она.
– Я не понимаю вопроса.
– Какая я? Я не вижу себя в зеркале, какая я?
– Возбужденная. Вы очень возбуждены.
– Я имела в виду – физически.
Артур замешкался, потом описал ее: высокая шатенка с длинными волосами, очень большие глаза, красивый рот, лицо нежное, в отличие от поведения; упомянул о грациозной пластике и тонких руках с длинными пальцами.
– Если бы я вас спросила, как пройти к метро, вы бы мне рассказали о всех пересадках?
– Простите, я не понял.
– Вы всегда так приглядываетесь к женщинам?
– Как вы вошли, у вас что, дубликат ключей?
– Они мне не нужны. Это так невероятно, что вы меня видите.
Она еще раз повторила, какое для нее чудо, что ее видят. Заявив, что ей понравилось то, как он ее описал, она предложила ему присесть рядом.
– То, что я сейчас расскажу, непросто представить и невозможно допустить, но если вы согласитесь выслушать мою историю, если вы согласитесь отнестись ко мне с доверием, тогда, может быть, в конце концов мне удастся все объяснить, а это очень важно, потому что, сами того не зная, вы – единственный человек в мире, с которым я могу поделиться тайной.
Артур понял, что у него нет выбора. И хотя единственным его желанием было отправиться спать, он сел рядом с женщиной и выслушал самую невероятную историю из всех, слышанных когда-либо.
Ее звали Лорэн Клайн, она была врачом-интерном и шесть месяцев назад попала в серьезную автомобильную аварию.
– С тех пор я в коме. Нет, подождите, дайте объяснить.
Она ничего не помнила об аварии. Пришла в себя в палате, после операции. Ощущения были самые странные: она слышала все, что говорилось вокруг, но не могла ни шевельнуться, ни заговорить.
Сначала она решила, что это последствия наркоза.
– Я ошибалась, часы шли, а мне не удавалось прийти в себя.
Она продолжала все чувствовать, но была неспособна общаться с внешним миром. Решив, что ее парализовало, она пережила самый большой страх в жизни.
– Вы не представляете, через что мне пришлось пройти. Остаться на всю жизнь пленницей собственного тела…
Она изо всех сил стремилась умереть, но трудно покончить с жизнью, когда не можешь двинуть и пальцем. Мать сидела у ее постели. Она мысленно умоляла мать удушить ее подушкой.
А потом в палату вошел врач, она узнала его голос, это был ее профессор.
Миссис Клайн спросила у него, может ли ее дочь что-либо слышать, когда к ней обращаются. Фернштейн ответил, что не знает, но исследования показывают, что люди в ее положении могут улавливать сигналы из внешнего мира, поэтому следует крайне тщательно относиться ко всему, что говорится в присутствии больной.
– Мама хотела узнать, вернусь ли я когда-нибудь. Профессор спокойно ответил, что и этого не знает, нельзя терять надежды, известны случаи, когда больные возвращались после нескольких месяцев – такое случалось очень редко, но случалось. «Все возможно, – сказал он, – мы не боги, мы знаем не все. – И добавил: – Глубокая кома – загадка для медицины».
Как ни странно, она почувствовала облегчение – ее тело было в порядке. Диагноз не слишком утешительный, но зато и не окончательный.
– Полный паралич необратим. А в случае глубокой комы всегда есть надежда, пусть самая маленькая, – добавила Лорэн.
Неделя сменялась неделей, и каждая была длиннее предыдущей. Она проживала их, питаясь воспоминаниями и мыслями о мире вокруг. Однажды ночью, когда Лорэн грезила о жизни по ту сторону двери палаты, она представила коридор, медсестер, бегающих с охапками медицинских карт или толкающих тележки, коллег, переходивших из одной палаты в другую…
– И тогда это случилось в первый раз: я оказалась посреди коридора, который с такой силой представляла. Сначала я подумала, что воображение сыграло со мной такую шутку – я хорошо знала обстановку, ведь это больница, где я работаю. Но все вокруг потрясало реальностью. Я видела, как ходят люди, как Бетти открыла шкаф, достала оттуда компрессы и снова закрыла, как прошел Стефан, потирая голову. У него нервный тик, он всегда так делает.
Она слышала шум лифта, чувствовала запах еды, которую разносили дежурные.
Лорэн же не видел и не слышал никто. Люди проходили рядом, даже не пытаясь обогнуть ее, совершенно не замечая ее присутствия. Почувствовав усталость, она вернулась в свое тело.
В следующие дни Лорэн научилась передвигаться по госпиталю. Она подумала о столовой и тут же очутилась там, вспомнила о приемном отделении – и оп! она уже там. После трех месяцев упражнений она уже могла удаляться от госпитального комплекса. Так она разделила ужин с французской парой в одном из своих любимых ресторанов, посмотрела половину фильма в кинотеатре, провела несколько часов в квартире матери.
– Больше я этого не делала; было слишком тяжело находиться рядом и не иметь возможности ничего сказать.
Кали чувствовала ее присутствие и, поскуливая, бегала кругами; это доводило Лорэн до безумия.
Тогда она вернулась сюда: в конце концов, это ее дом, и здесь она чувствовала себя лучше всего.
– Я живу в абсолютном одиночестве. Вы не представляете, что это значит – не иметь возможности ни с кем поговорить, быть совершенно прозрачной, не существовать ни в чьей жизни. Теперь понимаете, как я была удивлена и взбудоражена, когда вы заговорили со мной там, в шкафу, и когда я поняла, что вы меня видите? Не знаю, почему так случилось… Но только бы это продолжалось, только бы я могла общаться с вами, у меня накопилось столько всего, что я хотела бы высказать!
Лихорадочный поток фраз сменился тишиной. Слезы заблестели в уголках ее глаз. Она посмотрела на Артура, провела рукой себе по щеке и под носом.
– Вы, наверно, принимаете меня за сумасшедшую?
Артур успокоился; волнение женщины трогало, а поразительный рассказ захватил его.
– Нет, все это, как бы сказать, волнующе, удивительно, непривычно. Я не знаю, что говорить. Я хотел бы вам помочь, но не представляю, что делать.
– Позвольте мне остаться здесь, я буду как мышка, я вас не побеспокою.
– Вы действительно верите во все, что рассказали?
– А вы ни одному слову не поверили? Вы говорите себе, что напротив сидит совершенно рехнувшаяся девица? Тогда у меня нет ни единого шанса.
Артур предложил Лорэн несложный ход. Если бы она в полночь очутилась нос к носу с возбужденным мужчиной, который прятался в ее шкафу в ванной и пытался объяснить, что является чем-то вроде привидения человека, находящегося в коме, – что бы она подумала и как бы реагировала?
Лицо Лорэн смягчилось, сквозь слезы пробилась улыбка. Наконец она признала, что первым делом она бы безусловно заорала; так что у него есть смягчающие обстоятельства.
Он поблагодарил.
– Артур, умоляю вас, вы должны мне поверить. Такое нельзя выдумать.
– Вовсе нет, мой компаньон вполне способен сочинить штуку и похлеще.
– Да забудьте, наконец, про своего компаньона! Он здесь ни при чем, это не розыгрыш…
Когда Артур поинтересовался, откуда она знает его имя, она ответила, что была здесь задолго до его переезда. Так, она видела его во время осмотра квартиры и когда он с агентом по недвижимости подписывал арендный договор на кухне. Она была здесь и когда доставили ящики, и когда, распаковывая их, он сломал макет самолета. Справедливости ради она должна признать, что, несмотря на сочувствие, тогда ее здорово позабавило его негодование. Она видела и то, как он вешал эту бездарную мазню.
– Вы чокнутый: двадцать раз двигать диван, прежде чем поставить на единственное подходящее место… Так и хотелось подсказать… Я здесь с вами с первого дня. Все время.
– И когда я под душем, и когда в постели?
– Подглядывать не люблю. Но могу сказать, что вы хорошо сложены. Даже очень, если, конечно, не обращать внимания на лишний жирок.
Артур нахмурил брови. То, что она говорила, – убеждало. Однако Артуру казалось, что он ходит кругами; история женщины не лезла ни в какие ворота. Ей хочется верить в свою историю? Пожалуйста. С какой стати он должен разубеждать ее? Он же не психиатр.
У Артура слипались глаза, и, чтобы покончить со всем этим, он предложил женщине остаться на ночь – он ляжет в гостиной на диване, «который с таким трудом поставил на нужное место», а ей постелит в спальне. А завтра она вернется к себе, в больницу, или куда заблагорассудится, и их пути разойдутся.
Но Лорэн не согласилась. Она встала, полная решимости сделать так, чтобы он выслушал ее, и на одном дыхании перечислила все, чему была свидетельницей в последние дни.
Она пересказала позавчерашний телефонный разговор Артура с Кэрол Энн. «Кэрол Энн бросила трубку сразу после того, как вы выдали сентенцию, кстати весьма напыщенную, объясняя, почему не желаете возвращаться к выяснению отношений. Поверьте мне!»
Она напомнила о двух чашках, которые он разбил, распаковывая ящики. «Поверьте мне!»
Она напомнила, как он проспал, а потом ошпарился под душем. «Поверьте мне!»
Она напомнила и о том, как он, свирепея, долго искал ключи от машины. «Да поверьте же мне, черт побери!»
Кстати, на ее взгляд, он очень рассеян, ключи лежали на столике у входа.
«А когда вы ели сэндвич с салями, вы посадили пятно на пиджак, и вам пришлось переодеваться перед выходом. Теперь вы мне верите?»
– Почему вы шпионите за мной?
– При чем тут «шпионите», тоже мне, Уотергейт! Может, «жучки» начнете искать?
– Почему бы и нет! По крайней мере, это логичнее, чем ваша история… Ну правда?
– Берите ключи от машины!
– Куда мы едем?
– В госпиталь, посмотреть на меня.
– Сейчас?! Почти час ночи, а я заявлюсь в больницу на другом конце города и попрошу дежурную медсестру оказать любезность: отвести в палату к женщине, призрак которой заявился в мою квартиру. А еще добавлю, что я эту женщину знать не знаю, и что она очень упрямая, и что я хочу спать, и что это единственный способ отвязаться от нее…
– Вы знаете какой-нибудь другой?
– Что «другой»?
– Другой способ. Вы же все равно не уснете.
– Боже, за что? Почему это случилось именно со мной?
– Вы не верите в Бога, вы сами сказали по телефону вашему компаньону, когда обсуждали контракт: «Пол, я не верю в Бога. Если мы заполучим этот подряд, то исключительно потому, что были лучшими, а если упустим, тогда надо будет разобраться и понять, в чем мы не правы». Так вот, подумайте пять минут, в чем вы можете быть не правы, это все, чего я прошу. Поверьте мне! Вы мне нужны, вы единственный человек!..
Артур снял трубку и набрал номер телефона компаньона.
– Я тебя разбудил?
– Да нет, всего час ночи, и я ждал твоего звонка, чтобы отправиться спать, – ответил Пол.
– Почему? Я должен был позвонить?
– Нет, ты не должен был звонить; да, ты меня разбудил. Чего ты хочешь?
– Хочу передать трубку кое-кому и сказать тебе, что твои шутки становятся все глупее и глупее.
Артур протянул трубку Лорэн и попросил поговорить с его компаньоном. Она не могла взять трубку и объяснила ему, что не может ничего удержать в руках. Полу надоело ждать, и он поинтересовался, с кем Артур разговаривает. Артур ухмыльнулся и с видом победителя нажал на аппарате кнопку «громкая связь».
– Ты меня слышишь, Пол?
– Да, я тебя слышу. Скажи: что ты затеял? Я бы хотел поспать.
– Я бы тоже хотел поспать, помолчи секунду. Говорите с ним, Лорэн, вот теперь говорите!
Она пожала плечами:
– Как вам угодно. Здравствуйте, Пол. Вы меня, конечно, не слышите…
– Ладно, Артур, сейчас слишком поздно, чтобы звонить и молчать в трубку.
– Ответь ей.
– Кому?
– Особе, которая только что с тобой разговаривала.
– Ты – та особа, которая только что со мной разговаривала, и я тебе отвечаю.
– Ты не слышал никого другого?
– Скажи, ты, случаем, не Жанна д’Арк, которая слышала голоса, призывающие ее спасти короля и Францию?
Лорэн смотрела на Артура с сочувствием.
Артур покачал головой; что ж, даже если эти двое сговорились, купить его оказалось нелегко.
По «громкой связи» было слышно, как Пол снова спросил, с кем Артур разговаривает. Артур попросил Пола забыть обо всем и извинился за поздний звонок. Обеспокоенный Пол осведомился, все ли в порядке и не нужно ли приехать. Артур заверил, что все в порядке, и не забыл поблагодарить.
– Ладно, не за что, красавчик; буди меня когда хочешь, из-за любой фигни и без всяких колебаний, мы с тобой компаньоны в радости и в горе. Так что, если у тебя приключится горе вроде теперешнего, буди меня, и мы его разделим. Ну так я могу спать или у тебя еще что-нибудь?
– Спокойной ночи, Пол.
Оба повесили трубки.
– Отвезите меня в госпиталь, мы бы уже давно там были.
– Никуда я вас не повезу. Я не верю в ваши фантазии. Я устал, мисс, я хочу спать… Так что либо вам спальня, а мне – диван, либо вы отправляетесь восвояси. Это мое последнее предложение.
– Ну что ж, вы еще упрямей, чем я. Ступайте в свою спальню, мне не нужна кровать.
– А вы что будете делать?
– Вас это волнует?
– Да, волнует, и точка.
– Я останусь здесь, в гостиной.
– Только до завтрашнего утра, а потом…
– Да, до завтрашнего утра, спасибо за гостеприимство.
– А вы не будете за мной шпионить?
– Если вы мне действительно не верите, достаточно запереть дверь на ключ. Кстати, если вы беспокоитесь, потому что спите голышом, то, знаете ли, я вас уже видела!
– Разве вы любите подглядывать?
Она напомнила ему, что недавно в ванной комнате и подглядывать не надо было, следовало просто ослепнуть. Он покраснел и пожелал ей спокойной ночи.
– Именно, спокойной ночи, Артур, приятных вам снов.
Артур удалился в спальню, хлопнув дверью. «Просто сумасшедшая, – проворчал он. – Дичь какая-то». Он разделся и упал на кровать. Зеленые светящиеся цифры радиобудильника показывали половину второго. Он разглядывал их до двух часов одиннадцати минут. Потом вскочил, оделся и без стука вошел в гостиную.
Лорэн сидела на подоконнике. Не оборачиваясь, она заговорила:
– Я люблю этот вид. А вам нравится? Из-за него я и соблазнилась этой квартирой. Я люблю смотреть на мост, а летом люблю открывать окно и слушать сигнальные гудки грузовых судов. Я всегда мечтала сосчитать волны, которые разбиваются об их форштевни, пока они проходят под мостом Голден-Гейт.
– Ладно, поехали, – вот все, что он сказал в ответ.
– Правда? С чего вы вдруг решились?
– Вы угробили мне ночь; что пропало, то пропало, но лучше разобраться сейчас, завтра я на работе. У меня важная встреча днем, и я должен постараться поспать хотя бы часа два, так что поехали. Может, поторопитесь?
– Ступайте, я к вам присоединюсь.
– Где присоединитесь?
– Говорю же, присоединюсь. Поверьте мне хоть на две минуты.
Артуру казалось, что, имея в виду ситуацию, он и так доверился ей куда больше, чем следовало.
Перед тем как покинуть квартиру, он еще раз поинтересовался фамилией Лорэн. Она сообщила и фамилию, и этаж, и номер палаты, где должна была пребывать, – этаж пятый, палата 505. И добавила: «Запомнить легко – одни пятерки».
Он не видел ничего легкого в том, что предстояло. Артур захлопнул за собой дверь, спустился по лестнице и вошел в гараж. Лорэн уже сидела на заднем сиденье машины.
– Не знаю, как вам это удается, но впечатляет. Вам бы с Гудини работать!
– Кто это?
– Фокусник.
– У вас обширные познания.
– Пересядьте вперед, это не такси.
– Будьте хоть немного снисходительны, я же предупредила, что мне пока не хватает точности. Заднее сиденье – не так уж плохо, я могла бы приземлиться и на капот. Вообще-то я постаралась сконцентрироваться на внутренней части машины. Уверяю вас, я делаю большие успехи.
Лорэн села рядом с Артуром. Машина тронулась. Лорэн смотрела в окно, Артур – на ночную дорогу. Потом поинтересовался, как вести себя в госпитале, чтобы проникнуть в палату в неположенное время. Лорэн предложила Артуру представиться кузеном из Мексики, который, узнав о несчастье, провел за рулем весь день и всю ночь, а на рассвете должен улетать на полгода в Англию. По совести говоря, Артур не видел себя типичным южноамериканцем и сомневался, что кто-то клюнет на такую байку.
Лорэн нашла ход его мыслей излишне пессимистическим и сказала, что в случае неудачи они спокойно пройдут в палату утром.
«Сааб» въехал на территорию госпиталя. Лорэн велела повернуть направо, потом на вторую аллею слева и посоветовала встать сразу за серебристой сосной. Когда машина была припаркована, Лорэн указала на ночной звонок, заметив, что не надо звонить слишком долго.
– Это их злит, – сказала она.
– Кого? – спросил он.
– Медсестер, они ведь не умеют телепортироваться, а идти часто приходится с другого конца коридора. А сейчас вам пора бы проснуться…
– Я бы не возражал, – ответил Артур.
Артур вышел из машины и сделал два коротких звонка. Ему открыла невысокая женщина в черепаховых очках, спросила, что нужно. Он, как сумел, изложил свою легенду. Медсестра довела до его сведения, что существует распорядок, и раз уж кто-то дал себе труд таковой установить, то, безусловно, для того, чтобы соблюдать, поэтому остается только отложить отъезд и вернуться утром.
Он взмолился; напомнил, что исключение только подтверждает правило; сделал вид, что готов подчиниться, но подчиниться с глубокой скорбью; увидел, что медсестра дрогнула, глянула на часы. Наконец она сказала:
– Я иду на обход, ступайте за мной, не шумите, ничего не трогайте, и чтоб через пятнадцать минут вас здесь не было.
Артур взял ее руку и благодарно поцеловал.
– В Мексике все такие? – поинтересовалась она, чуть улыбнувшись. Потом впустила Артура внутрь и велела следовать за ней.
Они направились к лифтам и поднялись на пятый этаж.
– Я проведу вас в палату, сделаю обход и вернусь. Ничего не трогайте.
Медсестра открыла дверь с номером 505. За дверью царила полутьма. На кровати, вытянувшись, лежала женщина. В свете ночника казалось, что она крепко спит. Издали Артур не мог различить черты лица. Медсестра заговорила приглушенным голосом:
– Проходите, она не проснется, но если вздумаете говорить – выбирайте слова. Когда пациент в коме, все может быть… По крайней мере, так говорят врачи; что бы я сказала – дело другое…
Артур на цыпочках двинулся вперед. Лорэн уже стояла у окна; она позвала его: «Подойдите поближе, я не кусаюсь».
Артур продолжал спрашивать себя, что он здесь делает. Он подошел к кровати и опустил глаза. Сходство поражало. Недвижная женщина была бледнее, чем ее двойник, который улыбался Артуру, но помимо этой детали их черты были идентичны. Он отступил на шаг.
– Это невозможно… Вы ее сестра-близнец?
– Вы безнадежны! У меня нет сестры. Это я тут лежу, я. Помогите мне и постарайтесь допустить недопустимое. Это не трюк, и вы не спите. Артур, у меня есть только вы, и вы должны мне поверить, вы не можете отвернуться от меня. Я нуждаюсь в вашей помощи, вы единственный человек на земле, с которым я за последние шесть месяцев смогла говорить, единственный человек, который ощущает мое присутствие и слышит меня.
– Почему я?
– Не имею ни малейшего понятия, в этом нет никакой логики.
– Это довольно страшно.
– Вы думаете, мне не страшно?
Что до страха, то Лорэн могла продавать его оптом. Она видела, как ее тело вянет день ото дня; тело, сросшееся сейчас с мочевым катетером и питательной капельницей. У Лорэн не было ответа ни на один из вопросов, которые задавал он и которые она сама себе задавала ежечасно с момента катастрофы. «У меня возникают вопросы, которые вам и в голову не приходили». Как долго еще продлится все это? Сможет ли она хоть на несколько дней вернуться к нормальной жизни, в которой ходят на своих ногах и обнимают тех, кого любят? Зачем она много лет изучала медицину, если ей суждено кончить так? Сколько осталось дней до минуты, когда ее сердце откажется биться? Она наблюдала за собственной смертью, и ее охватывал дикий страх.
– Я – призрак, Артур.
Он опустил глаза, не желая встречаться с ней взглядом.
– Чтобы умереть, надо уйти, а вы еще здесь. Идемте, пора возвращаться, я устал, и вы тоже. Я вас отвезу.
Одной рукой он обнял ее за плечи и прижал к себе, будто желая утешить. Обернувшись, Артур оказался нос к носу с медсестрой, с удивлением разглядывавшей его.
– У вас руку свело?
– Нет, а что?
– Вы держите руку на весу, а кисть сжата, это не судорога?
Артур резко отпустил плечи Лорэн.
– Вы ее не видите, а? – спросил он медсестру.
– Кого?
– Никого!
– Может, вы немного отдохнете? Что-то вид у вас странный…
Медсестра попыталась подбодрить Артура: «это всегда действует, как шок», «это нормально», «это пройдет».
Артур отвечал очень медленно, будто растерял все слова и теперь пытается их отыскать:
– Нет, все в порядке, я пойду.
Медсестра забеспокоилась, найдет ли Артур дорогу. Он успокоил ее.
– Тогда я оставлю вас здесь, у меня еще полно работы. В соседней палате небольшая неприятность, надо сменить постель.
Артур поблагодарил и отправился назад по коридору. Медсестра видела, как его рука снова приняла горизонтальное положение, и слышала, как он пробормотал: «Я верю вам, Лорэн, я вам верю». Она нахмурилась и отправилась в соседнюю палату. «Да уж! На некоторых это так действует, что не приведи Господь…»
Артур и Лорэн вошли в лифт. Артур не поднимал глаз. Он молчал, она тоже. Они покинули госпиталь.
В бухту проник северный ветер, принеся с собой мелкий секущий дождь и собачий холод. Артур поднял воротник пальто и открыл дверцу Лорэн.
– Давайте пока отложим в сторону фокусы вроде «человек проходит сквозь стены», пожалуйста!
Она села в машину обычным способом и смущенно улыбнулась ему.
Обратный путь прошел в полной тишине. Артур сосредоточился на дороге, Лорэн разглядывала в окно тучи. Только когда они подъехали к самому дому, она вновь заговорила, не отрывая глаз от неба:
– Я так любила ночь – тишину, силуэты без теней, взгляды, каких не встретишь днем. Как будто два мира делят между собой город, не зная друг друга, не имея представления друг о друге. Множество человеческих существ появляются в сумерках и исчезают на рассвете. Никто не знает, куда они уходят.
– И все-таки это дикая история. Согласитесь.
– Да, только не надо зацикливаться и остаток ночи повторять одно и то же.
– Не надо о том, что осталось от моей ночи…
– Паркуйте машину, я вас жду наверху.
Артур припарковал машину на улице, чтобы не будить соседей грохотом гаражной двери, пошел в дом. Когда он появился в квартире, Лорэн уже сидела посреди гостиной на ковре.
– Целились на диван? – со смехом спросил он.
– Нет, я целилась на ковер и именно на нем оказалась.
– Врунья! Я уверен, что вы целились на диван.
– А я вам говорю, что целилась на ковер!
– Шулера из вас не получилось бы…
– Я хотела приготовить вам чай, но… лучше сразу отправиться в кровать, у вас осталось не так много времени на сон.
Он расспросил ее об аварии, она рассказала о капризе «старой англичанки», то бишь о «триумфе», который так любила, рассказала об уикенде в Кармеле в начале лета, который закончился на Юнион-сквер. Она не знала, что произошло.
– А ваш друг?
– Что мой друг?
– Вы ехали к нему?
– Задайте вопрос по-другому, – с улыбкой сказала Лорэн. – Вопрос: «Есть ли у вас друг?»
– Был ли у вас друг?
– Спасибо за прошедшее время; да, такое со мной случалось.
– Вы не ответили.
– Вас это касается?
– Нет. И в конце концов, я не понимаю, зачем вмешиваюсь.
Артур развернулся и отправился в спальню; но сначала еще раз предложил Лорэн занять кровать – сам он может спать в гостиной. Она поблагодарила за галантность, но ей и на диване хорошо.
Спать он пошел слишком усталый, чтобы размышлять обо всем, что принес этот вечер, – поговорить можно и завтра. Перед тем как закрыть дверь, он пожелал ей доброй ночи, она же спросила, как будто попросила о последнем одолжении: «Не хотели бы вы поцеловать меня в щеку?»
Артур удивленно наклонил голову.
– У вас сейчас вид десятилетнего мальчика, а я всего лишь попросила вас поцеловать меня в щеку. Меня уже шесть месяцев никто не целовал и не обнимал.
Он вернулся, приблизился к ней, взял за плечи и поцеловал в обе щеки. Она положила голову ему на грудь. Артур почувствовал себя неуклюжим и растерянным. Неловко обхватил руками ее узкие бедра. Она потерлась щекой о его плечо.
– Спасибо, Артур, спасибо за все. А теперь постарайтесь заснуть, вы совершенно измотаны. Я вас скоро разбужу.
Он ушел в спальню, быстро разделся и нырнул под одеяло. Сон сморил его в несколько минут.
Когда он заснул, Лорэн, оставшаяся в гостиной, закрыла глаза, сосредоточилась и приземлилась в хрупком равновесии на подлокотник кресла, напротив постели. Она смотрела, как он спит. Лицо Артура было безмятежно, она даже различила улыбку, таившуюся в уголках губ. Долгие минуты она глядела на него, пока сон не овладел и ею.
Впервые после аварии Лорэн спала.
Когда около десяти часов Лорэн проснулась, Артур еще крепко спал.
– О, черт! – вскрикнула она. Присев у кровати, Лорэн с силой потрясла Артура за плечо. – Просыпайтесь, уже очень поздно.
Он повернулся на другой бок и проворчал:
– Кэрол Энн, не так сильно.
– Очень, очень любезно… Пора просыпаться. Это не Кэрол Энн, и уже пять минут одиннадцатого.
Артур сначала приоткрыл глаза, потом вытаращил их и рывком сел в кровати.
– Сравнение шокирует? – спросила она.
– Вы здесь, это был не сон?
– Могли бы и воздержаться, уж слишком все банально. Поторопились бы, уже начало одиннадцатого.
– Что? – закричал он. – Вы же обещали меня разбудить!
– Я не глухая. Что, Кэрол Энн этим страдала? Простите, я заснула, со мной такого не случалось с того дня, как я попала в госпиталь. Между прочим, я надеялась отпраздновать это с вами, но вижу, вы не в настроении. Идите-ка собирайтесь.
– Слушайте, что это за тон?.. Вы испортили мне ночь и продолжаете в том же духе утром, я бы попросил!..
– А вы с утра потрясающе милы; спящим вы мне нравитесь намного больше.
– Вы устраиваете сцену?
– И не мечтайте, одевайтесь, а то получится, что я опять буду виновата.
– Разумеется, это вы виноваты, и будьте так любезны, выйдите, а то я под одеялом голый.
– А… Теперь у вас приступ целомудрия?
Артур попросил избавить его от семейной сцены, добавив в конце тирады «потому что иначе…».
– Иначе – это часто лишнее слово! – парировала Лорэн. Она пожелала ему всего хорошего и исчезла.
Артур огляделся вокруг и, поняв, что допустил оплошность, после секундного колебания позвал:
– Лорэн? Хватит, я же знаю, что вы здесь. Ну и характер у вас… Да вылезайте же, это глупо…
Стоя голым и размахивая руками, он вдруг столкнулся взглядом с соседом в окне дома напротив, который с изумлением наблюдал за происходящим. Артур рухнул на кровать, схватил одеяло, обернул его вокруг бедер и направился в ванную, бормоча: «Стою голышом посреди комнаты, опаздываю дальше некуда и разговариваю с самим собой – ну что за дичь!»
Войдя в ванную, он открыл дверцу шкафа и тихонько спросил: «Лорэн, вы здесь?» От-вета не было, и он почувствовал разочарование. Быстро ополоснулся под душем. Потом кинулся в спальню, проделал тот же опыт со шкафом и, убедившись в неудаче, начал одеваться.
Артуру пришлось трижды перевязывать узел галстука, наконец он взорвался: «Не руки, а крюки!»
Он зашел в кухню, порылся в ящике в поисках ключей. Ключи лежали в кармане. Он торопливо выскочил из квартиры, застыл на месте, развернулся и снова открыл дверь: «Лорэн, вы где?» Несколько секунд тишины, и он запер замок на два оборота.
На улице Артур поднял глаза к окну соседа и снова встретился с ним взглядом. Послал соседу смущенную улыбку, неловко вставил ключ в дверцу машины и стартовал как ракета.
Когда Артур прибыл в архитектурное бюро, совладельцем которого он был, компаньон ждал его в холле.
При виде Артура Пол покачал головой, скорчил гримасу и лишь затем сказал:
– Может, тебе взять отгул?
– Бери сам, что хочешь, и не доставай меня сегодня.
– Мило, очень мило.
– Что, и ты туда же?
– Ты с Кэрол Энн встречался, что ли?
– Нет, я не встречался с Кэрол Энн, с Кэрол Энн все кончено, и тебе это прекрасно известно.
– Чтобы довести тебя до такого состояния, существуют только две возможности: либо Кэрол Энн, либо новенькая.
– Нет никакой новенькой, отойди, я и так опаздываю.
– Да не может быть, всего-то без четверти одиннадцать. Как ее зовут?
– Кого?
– Ты свою физиономию в зеркале видел?
– А что такого с моей физиономией?
– На тебя посмотреть, так ты провел ночь с атакующим танком… Хоть расскажи!
– Нечего мне рассказывать.
– А ночной звонок и чушь, которую ты нес, – это что такое?
Артур посмотрел на компаньона.
– Слушай, я съел какую-то гадость вчера вечером, ночью меня мучили кошмары, я почти не спал. Пожалуйста, я не в настроении, дай мне пройти, я правда опаздываю.
Пол посторонился. Когда Артур проходил мимо, он легонько похлопал его по плечу: «Я твой друг, так?» Артур обернулся, и Пол добавил:
– Если у тебя неприятности, ты же мне скажешь?
– Да с чего ты взял? Я просто плохо спал, вот и все… Не накручивай.
– Ладно, ладно. Встреча в час дня, они нас ждут в гостинице «Хайат», если хочешь, поедем вместе, потом я вернусь в бюро.
– Нет, у меня еще встреча.
– Как хочешь.
Артур зашел в свой кабинет, поставил сумку, сел, вызвал секретаршу, попросил кофе, развернулся в кресле лицом к окну, откинулся назад и принялся размышлять.
Несколько секунд спустя Морин постучала в дверь – папка с исходящими бумагами в одной руке, в другой чашка и пирожок, балансирующий на краешке блюдца.
– Я добавила молока. По-моему, это ваша первая чашка сегодня.
– Морин, у меня на лбу ничего не написано?
– Написано: «Сегодня я еще не пил кофе».
– Сегодня я еще не пил кофе!
– Вам оставили много сообщений, позавтракайте спокойно, ничего срочного нет, я вам оставлю бумаги на подпись. У вас все в порядке?
– Да, у меня все в порядке, просто я очень устал.
Именно в этот момент в комнате появилась Лорэн, чуть промахнувшись и задев угол стола. Она тут же исчезла из поля зрения Артура, упав на ковер. Он вскочил:
– Вы не ушиблись?
– Нет, нет, все в порядке, – сказала Лорэн.
– Почему я должна была ушибиться? – спросила Морин.
– Да нет, не вы, – отмахнулся Артур.
Морин обвела глазами комнату:
– Нас здесь не очень много.
– Я думал вслух.
– Вы подумали вслух, что я ушиблась?
– Да нет же, я думал о другом человеке и сказал вслух. С вами такого никогда не случалось?
Лорэн уселась, нога на ногу, на краешек стола и обратилась к Артуру:
– Вам совсем не обязательно сравнивать меня с кошмаром!
– Но я вас и не называл кошмаром.
– Ну вот, только этого не хватало! Поищите другие кошмары, которые будут готовить вам кофе, – обиженно ответила Морин.
– Морин, я не к вам обращался!
– В этой комнате присутствует призрак или на меня напала частичная слепота и я чего-то не замечаю?
– Извините меня, Морин, это смешно, я смешон, я выдохся и разговариваю вслух, у меня мысли где-то…
Морин поинтересовалась, не слышал ли он о депрессивном переутомлении?
– Вы в курсе, что надо начинать лечить при первых же проявлениях, иначе уйдут месяцы, чтобы прийти в себя?
– Морин, у меня нет никакого депрессивного переутомления, я плохо провел ночь, вот и все.
Лорэн подхватила:
– Ага! Вот видите, плохая ночь, кошмары…
– Погодите, ну пожалуйста, так нельзя, дайте мне хоть минуту.
– Да я и слова не сказала! – воскликнула Морин.
– Морин, оставьте меня одного, я должен сосредоточиться, я сейчас немного расслаблюсь, и все будет нормально.
– Вы хотите расслабиться? Артур, вы меня пугаете. Вы меня очень пугаете.
– Да нет, все хорошо.
Он попросил ни с кем не соединять, ему нужен покой. Морин неохотно покинула кабинет. В коридоре она столкнулась с Полом и попросила уделить ей несколько минут для приватного разговора.
Когда Морин вышла, Артур внимательно посмотрел на Лорэн.
– Вы не можете появляться так неожиданно, вы меня ставите в нелепое положение.
– Я хотела извиниться за сегодняшнее утро, я была не в духе.
– Это я был в отвратительном настроении.
– Не будем все утро извиняться друг перед другом; я хотела поговорить с вами.
Пол зашел без стука.
– Я могу сказать тебе пару слов?
– Ты уже это делаешь.
– Я сейчас поговорил с Морин. Что с тобой?
– Оставьте меня в покое; только потому, что я раз в жизни опоздал и устал, мне поставили диагноз «депрессия».
– Я не говорил, что у тебя депрессия.
– Нет, но Морин мне намекнула, что у меня бредовый вид.
– Не вид бредовый, а вид человека в бреду.
– А я и есть в бреду.
– Почему? Ты встретил кого-нибудь?
Артур широко развел руки и кивнул головой с плутоватым видом.
– Ага, видишь, тебе ничего не удастся от меня скрыть, я был уверен. Я ее знаю?
– Нет, исключено.
– Ты мне о ней расскажешь? Кто она? Когда я ее увижу?
– Вот это будет крайне сложно. Она – призрак. В моей квартире водятся привидения, что я вчера случайно и обнаружил. Это женщина-фантом, которая жила в шкафу в ванной. Я провел с нею ночь… Но не то, что ты подумал… Она очень красива для фантома, вовсе не… (Он изобразил монстра.) Нет, правда, очень симпатичное потустороннее существо, кстати, не совсем, по сути, потустороннее, она скорее из категории задержавшихся, поскольку она еще не совсем ушла, в этом-то и дело. Теперь тебе все ясно?
Пол с сочувствием оглядел друга:
– Давай я тебя отправлю к врачу…
– Брось, Пол, я в полном порядке.
И, обратившись к Лорэн, Артур произнес:
– Это будет нелегко.
– Что будет нелегко? – спросил Пол.
– Я говорил не с тобой.
– Ты говорил с фантомом, он здесь, в комнате?
Артур напомнил ему, что речь идет о женщине, и сообщил, что она сидит совсем рядом с ним, на краешке стола. Пол с сомнением посмотрел на него и очень медленно провел ладонью по столу своего компаньона.
– Слушай, я знаю, что часто изводил тебя своими глупостями, но на этот раз, Артур, ты меня пугаешь. Ты себя не видишь, но похоже, ты вот-вот спятишь окончательно.
– Я устал, я мало спал и, конечно, плохо выгляжу, но внутренне я в форме. Уверяю тебя, все отлично.
– Внутренне ты в форме? Зато внешне дело швах. А как, интересно, по бокам?
– Пол, дай мне работать. Ты мой друг, а не психиатр; и, кстати, психиатр мне не нужен.
Пол попросил его не ехать на сегодняшнюю встречу по подписанию контракта: «Если поедешь – потеряем контракт. Ты не отдаешь себе отчета, в каком ты состоянии, ты меня пугаешь». Артур клюнул на наживку, встал, подхватил сумку и направился к двери.
– Ладно, я пугаю, я в бреду, в таком случае пойду, что ли, домой; подвинься, дай выйти. Идемте, Лорэн. Мы уходим!
– Ты гений, Артур, отколоть такой грандиозный номер.
– Нет никакого номера, Пол, просто твой ум слишком, как бы сказать, скован условностями, чтобы вообразить, что я сейчас переживаю. Заметь, я вовсе на тебя не в обиде, я сам невероятно переменился со вчерашнего вечера.
– Но ты бы послушал, что несешь, это колоссально!
– Да, ты уже говорил. Главное – не беспокойся ни о чем. Берешь подписание на себя – очень хорошо… Я действительно мало спал, пойду отдохну. А тебе – огромное спасибо. Вернусь завтра, и все будет в норме.
Пол предложил Артуру взять отгулы, хотя бы до конца недели; переезд всегда выматывает. И предложил свои услуги на уикенд, если что-нибудь понадобится. Артур с комичными ужимками поблагодарил, вышел из кабинета и сбежал по ступенькам. На улице он стал отыскивать Лорэн.
– Вы здесь?
Лорэн появилась сидящей на капоте машины.
– Я создаю вам кучу проблем, простите.
– Не за что. В конце концов, я этого не делал уже так давно.
– Чего?
– Не прогуливал.
Стоя у окна, Пол, наморщив лоб, наблюдал, как его компаньон на улице разговаривает сам с собой, распахивает дверцу с пассажирской стороны, потом захлопывает ее, обходит свой кабриолет и усаживается за руль. Глядя на Артура, Пол убеждался, что у его друга не только депрессивное переутомление, но и мозговые нарушения.
Артур положил руки на руль и глубоко вздохнул. Он внимательно посмотрел на Лорэн и улыбнулся. Она, смутившись, вернула ему улыбку.
– Когда тебя принимают за сумасшедшего, это раздражает, правда? Куда мы едем?
– Позавтракаем как следует, и вы мне все еще раз подробно расскажете.
Из окна своего кабинета Пол продолжал наблюдать за другом, который сидел в припаркованном внизу «саабе». Увидев, как Артур, в полном одиночестве, разговаривает, обращаясь к невидимому и воображаемому собеседнику, Пол решил позвонить ему на мобильный телефон. Когда Артур отозвался, Пол попросил не уезжать, он сию минуту спустится, им нужно поговорить.
– О чем? – спросил Артур.
– Для того я и спускаюсь!
Пол слетел по лестнице, пересек двор, добрался до «сааба», распахнул водительскую дверцу и уселся чуть ли не на колени своему лучшему другу.
– Подвинься!
– Да сядь с другой стороны, черт тебя побери!
– Ты не очень против, если поведу я?
– Я не понимаю, мы собираемся разговаривать или ехать?
– И то и другое, живо, двигайся!
Пол подпихнул Артура и устроился за рулем, повернул ключ, и машина двинулась. Добравшись до первого перекрестка, Пол резко затормозил.
– Маленький предварительный вопрос: твой призрак в данный момент с нами, в машине?
– Да, она на заднем сиденье, уж больно ты лихо влез.
– Будь так любезен, попроси своего Каспера оставить нас вдвоем и выйти. Мне необходимо с тобой поговорить наедине. Встретитесь у тебя дома!
Лорэн появилась у пассажирской дверцы.
– Заезжай за мной в Норс-Пойнт, – она впервые обратилась к Артуру на «ты», – я пойду там погуляю. Послушай, если это слишком сложно, ты не обязан говорить ему правду, я не хочу ставить тебя в нелепое положение!
– Он мой компаньон и друг, я не хочу ему врать.
– Тебе больше делать нечего, кроме как разговаривать обо мне с приборной доской?! – взвился Пол. – Знаешь, вчера я открыл холодильник, увидел свет, зашел и полчасика побеседовал о тебе с маслом и салатом.
– Я не с доской о тебе разговариваю, а с ней!
– Отлично, тогда попроси леди Каспер пойти погладить свою простыню, чтобы мы могли немного поговорить!
Она исчезла.
– Он ушел? – поинтересовался Пол, ерзая.
– Это Она, а не Он! Да, она ушла. Ты был так груб! Ладно, что за игру ты выдумал?
– Игру? – повторил Пол, скорчив гримасу, и вновь тронул машину с места. – Вовсе нет, просто я предпочел остаться с тобой с глазу на глаз, я хотел поговорить о личном.
– О чем?
– О вторичных последствиях, которые иногда проявляются через много месяцев после разрыва.
Пол разразился длинной тирадой: Кэрол Энн совершенно Артуру не подходила, он полагает, что она заставила Артура много страдать из-за чепухи и что она того не стоила. В конечном счете эта женщина страдала атрофией чувства счастья. Пол призвал Артура обратиться к здравому смыслу. Кэрол Энн не достойна переживаний, которые мучили Артура после разрыва. Со времен Карин Артура не видели до такой степени раздавленным.
– А по сравнению с Карин, сам понимаешь, эта твоя Кэрол Энн…
Артур напомнил Полу, что во времена пресловутой Карин он был совсем молодым, а кроме того, он никогда с ней не флиртовал. Это Пол вот уже двадцать лет постоянно о ней заговаривает, и только потому, что познакомился с ней первым!
Пол отрицал, что он вообще о ней раньше упоминал.
– Как минимум, два-три раза в год! – возразил Артур.
– Вот еще! Она просто всплыла из старых воспоминаний. Я даже лица ее не могу припомнить!
Неожиданно возбудившись, Пол начал размахивать руками.
– Но почему ты мне никогда не говорил о ней правды? Признайся, черт побери, что ты с ней гулял, поскольку, как ты сам заметил, время ушло, и все списано за давностью!
– Пол, хватит меня допекать, ты что, тащишь меня через весь город только потому, что тебе приспичило поговорить о Карин Ловенски! Кстати, куда мы едем?
– А фамилию-то ты, оказывается, не забыл!
– В этом и заключался твой важный разговор?
– Нет, я с тобой говорю о Кэрол Энн.
– А почему ты со мной о ней говоришь? И уже третий раз за сегодняшнее утро. Я ее больше не видел, и мы с ней не созванивались. Если именно это тебя волновало, то не стоит катить на моей машине до Лос-Анджелеса, потому что между делом мы уже проехали порт. Что случилось? Что, она тебя пригласила поужинать?
– Да как ты можешь вообразить, чтобы я захотел ужинать с Кэрол Энн? Еще в те времена, когда вы были вместе, мне это удавалось с трудом, а ведь ты сидел рядом.
– Тогда о чем речь, зачем ты меня провез через полгорода?
– Ни зачем; чтобы поговорить с тобой, чтобы ты со мной поговорил.
– О чем?
– О тебе!
Пол свернул налево и вырулил на стоянку возле большого четырехэтажного здания с фасадом, отделанным белой плиткой.
– Пол, я знаю, что тебе это покажется бредом, но я действительно познакомился с призраком!
– Артур, я знаю, что тебе это покажется бредом, но я действительно привез тебя сюда, чтобы ты прошел медицинское обследование!
Артур резко повернулся и уставился на вывеску на фасаде здания:
– Ты привез меня в клинику? Ты серьезно? Ты мне не веришь?
– Да нет же, верю! И поверю еще больше, когда тебе просканируют мозг!
– Ты хочешь, чтобы я прошел сканирование?
– Слушай меня внимательно, длинная жирафа! Если в один прекрасный день я появлюсь в бюро с видом человека, который месяц не слезал с движущегося эскалатора, если я, который никогда не терял спокойствия, вылечу из бюро в ярости, если ты из своего окна увидишь, как я иду по улице, подняв руку под углом в девяносто градусов, потом распахиваю дверцу машины для пассажира, которого не существует, и продолжаю говорить и жестикулировать в машине, как если бы я к кому-то обращался, в то время как рядом никого нет, ну действительно никого, и если в качестве единственного объяснения я скажу тебе, что повстречался с привидением, то надеюсь, ты будешь так же беспокоиться за меня, как я в данный момент беспокоюсь за тебя.
Артур улыбнулся:
– Когда я обнаружил ее в своем шкафу, то подумал, что это одна из твоих шуточек.
– А сейчас ступай за мной и дай мне возможность успокоиться!
Артур позволил втянуть себя за руку в приемный покой клиники. Девушка в регистратуре проводила их взглядом. Пол усадил Артура на стул и приказал не двигаться с места. Он вел себя с ним как с не очень послушным ребенком, который может сбежать. Затем Пол направился к стойке и, обратившись к девушке, отчеканил:
– Срочный случай!
– Какого типа? – тут же отозвалась она с некоторой расслабленностью в голосе, хотя тон Пола ясно свидетельствовал о его нетерпении и нервозности.
– Того типа, который сидит вон там!
– Нет, я спрашиваю, в чем причина срочности?
– Черепная травма!
– Как это случилось?
– Любовь слепа, а посох слепого все время бьет его по голове, вот в результате голова и не выдержала!
Ответ показался девушке весьма забавным, хотя она не была уверена, что уловила смысл. Но если нет предварительной записи, она ничем не может помочь, о чем глубоко сожалеет.
«Еще будет время сожалеть!» И это время придет, когда он закончит говорить, заявил Пол и начальственным голосом осведомился, эта ли клиника является клиникой доктора Бресника? Девушка кивнула. С тем же напором Пол объяснил, что в стенах именно этого заведения шестьдесят сотрудников его архитектурного бюро ежегодно проходят диспансеризацию, здесь же они производят на свет своих младенцев, сюда же они приводят детей на прививки и лечение простуд, гриппов, ангин и прочих мерзостей.
Не переводя дыхания, он продолжил, что за всех этих славных пациентов – и, не будем забывать, клиентов данного медицинского учреждения – несет ответственность психопат, который стоит в данный момент перед ее носом, а также господин, что сидит с потерянным видом на стуле напротив.
– Итак, мисс, либо доктор Бресник сейчас же займется моим компаньоном, либо я гарантирую, что больше ни один из наших сотрудников не переступит надраенный порог вашей роскошной клиники, даже чтобы заклеить прыщ пластырем!
Спустя четверть часа Артур в сопровождении Пола был подвергнут манипуляциям, имеющим целью полное медицинское обследование. Начали с электрокардиограммы в состоянии физической нагрузки (Артуру облепили грудь электродами и заставили минут двадцать крутить педали велотренажера), потом взяли анализ крови (Пол вышел из палаты). Затем врач провел серию неврологических тестов (Артура попросили поднимать ногу с открытыми глазами и с закрытыми глазами, били маленьким молоточком по локтям, коленям и подбородку, даже щекотали свод стопы), наконец, под нажимом Пола, Артуру согласились сделать сканирование мозга.
Лабораторная палата была разделена на две части большой стеклянной перегородкой. С одной стороны возвышался внушительный агрегат цилиндрической формы с полой сердцевиной, что позволяло пациенту вытянуться внутри во весь рост (по этой причине агрегат часто сравнивали с гигантским саркофагом), с другой стороны располагалось техническое помещение, заставленное пультами и мониторами, соединенными между собой толстыми пучками черных проводов. Артур был уложен и пристегнут ремнями за голову и бедра к узкой платформе, покрытой белой простыней, доктор нажал на кнопку, направляя платформу внутрь агрегата. Расстояние между кожей пациента и внутренней поверхностью саркофага не превышало нескольких сантиметров, двинуться Артур не мог. Его предупредили, что он может испытать острое чувство клаустрофобии.
На время исследования Артур должен был оставаться один, но мог в любой момент поговорить с Полом и врачом, которые находились по другую сторону стеклянной перегородки. Полость, куда поместили Артура, была снабжена двумя громкоговорителями. Нажимая на маленькую пластиковую грушу, вложенную в руку, Артур приводил в действие микрофон и мог общаться. Дверь закрыли, и машина начала издавать череду прерывистых звуков.
– Это очень трудно вытерпеть? – поинтересовался развеселившийся Пол.
Врач пояснил, что процедура не из приятных. Многие пациенты, подверженные приступам клаустрофобии, не выдерживают и требуют прервать сеанс.
– Это совсем не больно, но изоляция и звук тяжело действуют на нервы.
– А поговорить с ним можно? – не унимался Пол.
Когда они вышли из клиники, Артур нес под мышкой десяток конвертов из крафтовой бумаги с результатами обследования – все результаты были абсолютно нормальны.
– Теперь ты мне веришь? – спросил Артур.
– Забрось меня в бюро и отправляйся домой отдыхать, как и собирался.
– Ты уходишь от вопроса. Веришь ли ты мне теперь, когда знаешь, что никакого рака у меня в голове нет?
– Слушай, езжай отдохни, может, все это от переутомления.
– Пол, я сыграл в твою игру и согласился на обследование, теперь сыграй ты в мою!
– Не уверен, что твоя игра покажется мне забавной! Поговорим об этом позже, мне пора на встречу. Возьму такси. Я тебе позвоню.
Оставшись один, Артур отправился в Норс-Пойнт. В глубине души ему начинала нравиться и сама история, и ее героиня, и все эти бестолковости и несуразности.
Ресторан для туристов прилепился к скале, нависающей над Тихим океаном. Зал был почти полон. Два телевизора над баром позволяли клиентам следить сразу за двумя бейсбольными матчами.
Лорэн и Артур сидели у застекленного проема.
Только Артур собрался заказать каберне-совиньон, как его пробрала дрожь. Он ощутил, что Лорэн гладит его ногу своей босой ногой. При этом Лорэн победно улыбалась, а глаза ее лукаво поблескивали. Задетый за живое, он поймал ее щиколотку и провел рукой вверх по ноге.
– Я тебя тоже чувствую.
– Я хотела быть в этом уверена.
– Можешь не сомневаться.
Официантка, которая собиралась принять заказ, спросила Артура с сомнением:
– Вы чувствуете что?
– Ничего, я ничего не чувствую.
– Вы только что мне сказали «я тебя тоже чувствую».
Артур повернулся к широко улыбавшейся Лорэн:
– Видишь, как просто – скоро я окажусь в дурдоме.
– Возможно, там вам будет лучше, – ответила официантка, пожимая плечами и отходя от столика.
– А мой заказ? – крикнул он вслед.
– Я вам пришлю Боба. Может, вы и его почувствуете…
Боб явился через несколько минут, едва ли не более женственный, чем его коллега. Артур заказал яичное суфле с лососиной и томатный сок со специями.
На этот раз, прежде чем обратиться к Лорэн, Артур подождал, пока официант отойдет. И попросил ее рассказать о последних шести месяцах жизни.
Боб, замерев посреди зала, смотрел, как Артур беседует сам с собой. Посетители тоже уставились на странного человека, разговаривающего с пустотой.
Лорэн осеклась на середине фразы и спросила, нет ли у Артура мобильного телефона.
Не понимая, в чем дело, он тем не менее кивнул.
– Достань его и делай вид, что говоришь по телефону, иначе тебя и правда упекут в дурдом.
Артур схватил мобильный телефон, сделал вид, что набирает номер, и очень громко произнес «Алло!». Еще несколько секунд люди продолжали его разглядывать, но ситуация стала почти нормальной, и они вернулись к еде.
Лорэн рассказывала. Первые дни положение фантома ее забавляло. Ощущение абсолютной свободы. Не надо думать, что надеть, как причесаться, как ты выглядишь, похудела ты или наоборот – никто на тебя не смотрит. Никаких обязательств, никаких ограничений, не надо стоять в очереди в магазине – подходишь первым, и никто не возмущается, никто не осуждает. Не нужно скромничать – слушай чьи угодно разговоры, смотри на что хочешь, будь там, где не имеешь права быть.
– Я могла сесть на уголок стола в Овальном кабинете Белого дома и оказаться в курсе государственных секретов, могла посидеть на коленях у Ричарда Гира или принять душ с Томом Крузом.
Все или почти все было доступно ей – бродить по закрытым музеям, проходить в кино без билета, спать во дворцах, летать на истребителе, наблюдать за самыми сложными хирургическими операциями или за исследованиями в лабораториях, перепрыгивать с опоры на опору моста Голден-Гейт.
Не отрывая уха от трубки, Артур поинтересовался, пробовала ли она делать что-нибудь из этого.
– Нет, у меня головокружение от высоты, я боюсь самолетов, Вашингтон слишком далеко, я не умею переноситься на такие расстояния, вчера я первый раз спала, так что дворцы мне были ни к чему, а что до магазинов, то какой в них толк, если ни к чему не можешь прикоснуться?
– А Ричард Гир и Том Круз?
– Та же проблема, что и в магазинах! Быть фантомом вовсе не забавно. Скорей уж это надрывает душу. Все доступно, но все недостижимо.
Ей не хватало людей, которых она любила. Она больше не могла контактировать с ними.
– Я больше не существую. Я могу их видеть, но от этого еще хуже. Может быть, это и есть Чистилище – вечное одиночество.
– Ты веришь в Бога?
– Нет, но в моем положении появляется некоторая склонность к пересмотру того, во что верить или не верить. Я ведь и в фантомов не верила.
– И я тоже, – сказал он.
– Ты не веришь в призраки и привидения?
– Но ты же не призрак.
– Ты находишь?
– Ты не умерла, Лорэн, твое сердце бьется внутри, а сознание существует… где-то. Они разделились на время, вот и все. Надо понять, почему это произошло и как их соединить.
– Заметь, что с такой точки зрения это развод с тяжелыми последствиями…
Артур ничего не смыслил в медицине, но не собирался признать этот факт и опустить руки. По-прежнему говоря в телефон, он настойчиво повторял: нужно искать и найти способ, который бы вернул Лорэн в ее тело, она должна выйти из комы. Эти два явления связаны, добавил он.
– Извини, но мне кажется, что ты сильно продвинулся в своих изысканиях.
Артур пропустил мимо ушей саркастическое замечание Лорэн и предложил вернуться домой, чтобы начать поиски в Интернете. Он намеревался собрать о коме все: научные исследования, медицинские отчеты, библиографию, исторические факты, свидетельства разного рода. Особенно Артура интересовали случаи длительной комы, закончившиеся благополучно. «Мы должны найти и расспросить тех, кто вышел из комы. Их свидетельства могут быть крайне важными».
– Почему ты все это делаешь?
– Потому что у тебя нет выбора.
– Отвечай на мой вопрос. Ты осознаешь, что лично будешь втянут в эту историю? Ты представляешь, сколько времени это займет? У тебя ведь есть своя работа и свои обязательства.
– Ты весьма противоречивая женщина.
– Я стараюсь мыслить здраво. Разве ты не заметил, как все на тебя косо смотрели, потому что ты разговаривал с пустотой; знаешь ли ты, что в следующий раз, когда тебе вздумается зайти в этот ресторан, тебе скажут, что мест нет, потому что люди не любят странных, потому что, когда кто-то громко разговаривает и жестикулирует, сидя один, это беспокоит остальных?
– В городе больше тысячи ресторанов, так что выбор есть.
– Артур, ты милый, ты действительно милый человек, но ты теряешь ощущение реальности.
– Не хочу тебя задеть, но что касается потери ощущения реальности, то в твоем нынешнем положении ты мне можешь дать фору.
– Не играй словами. И не давай легковесных обещаний, тебе никогда не разрешить эту загадку.
– Я никогда не бросаю обещаний на ветер, и я не милый человек.
– Не обнадеживай меня напрасно, тебе просто не хватит времени.
Артур сделал вид, что закончил разговор, и внимательно посмотрел на Лорэн. Потом набрал номер компаньона. Поблагодарил за потраченное на него время и за заботу. Успокоил, объяснил, что действительно чувствует себя на грани срыва от переутомления, и сказал, что для фирмы будет лучше, если он на несколько дней прервется. Ввел Пола в курс нескольких текущих дел и предупредил, что Морин будет в полном его распоряжении. Добавил, что чувствует себя слишком усталым, чтобы ехать куда бы то ни было, и будет сидеть дома.
– Вот так, отныне я свободен от любых профессиональных обязательств и предлагаю начать наши исследования немедленно.
– Я не знаю, что сказать.
– Для начала помоги мне профессиональными познаниями.
Боб принес счет, не спуская глаз с Артура. Тот скорчил страшную гримасу, высунув язык, и вскочил. Боб отступил на шаг.
– Я ждал от вас большего, Боб, вы меня очень разочаровали. Идем, Лорэн, это заведение нас не достойно.
В машине Артур объяснил Лорэн метод, который собирался применить для изысканий. Они обсудили детали и вместе выработали план кампании.
Вернувшись к себе, Артур уселся за компьютер и подключился к Интернету. «Информационные автострады» позволяли ему немедленно войти в сотни баз данных по интересующему вопросу. Он сформулировал запрос в поисковой программе, просто впечатав слово «кома» в соответствующем окне, и Web-сервер предложил множество адресов сайтов, которые содержали публикации, свидетельства, отчеты и сообщения по нужной теме.
Лорэн присела на краешек стола.
В первую очередь они связались с сервером Мемориального госпиталя, открыв рубрику «Нейропатология и церебральный травматизм». Недавняя публикация профессора Сильверстоуна по церебральным травмам позволила обнаружить классификацию различных типов комы по шкале Глазго: три цифры отражали реактивность по отношению к визуальным, аудитивным и сензитивным стимулам.
Лорэн соответствовала классам 1.1.2, сложение этих цифр давало характеристику комы класса 4, иначе ее называли «продвинутая кома».
Сервер отослал их к другому блоку, обозначив коды информационных полей, содержащих данные статистического анализа по изменению состояния пациентов в каждом виде комы. Стало ясно, что никто никогда еще не возвращался из путешествия «четвертым классом»…
Многочисленные диаграммы, аксонометрические разрезы, рисунки, обобщающие выкладки и тому подобное были загружены в компьютер Артура и затем распечатаны. В итоге получилось около семисот страниц классифицированной, отобранной и распределенной по степени важности информации. Артур сказал:
– Теперь дело за малым – осталось только все это прочитать.
Лорэн снова спросила его, зачем он это делает.
– Из чувства долга по отношению к человеку, который очень быстро научил меня очень многому, а особенно – стремлению к счастью. Знаешь, – добавил он, – все мечты имеют цену.
И он принялся за чтение, отмечая то, чего не понимал, то есть почти все, и обращаясь за пояснениями к Лорэн.
Спустя несколько часов Артур расстелил большой чертежный лист бумаги на столе. Разбив информацию на группы, он обвел каждую рамкой и начал соединять по уровням связи. Постепенно стала проявляться гигантская диаграмма, переползшая на второй лист, где рассуждения слагались в выводы. На столе все это уже не помещалось, и Артур перебрался на пол.
Два дня и две ночи были отданы попыткам представить, понять, что может стать ключом к заданной загадке.
Два дня и две ночи были отданы тому, чтобы прийти к заключению – кома остается и еще на несколько лет останется для исследователей туманной областью, где тело существует отделенным от сознания.
Измотанный, с покрасневшими глазами, Артур заснул прямо на полу; Лорэн разглядывала диаграмму, водя пальцем по стрелкам и не без удивления отмечая, что бумага морщится под ее прикосновениями.
Лорэн присела рядом с Артуром, потерла рукой ковер. Потом провела ладонью по руке Артура, волоски на его руке встопорщились. Лорэн чуть заметно улыбнулась, погладила Артура по голове и прилегла рядом.
Он проснулся семь часов спустя. Лорэн сидела за столом.
Он протер глаза и послал ей улыбку, которую она ему тут же вернула.
– В кровати тебе было бы удобнее, но ты спал так сладко, что я не решилась будить.
– Я долго спал?
– Долго, но недостаточно, чтобы восполнить упущенное.
Он собрался выпить кофе и вновь приняться за дело, но она остановила его порыв. Его энтузиазм глубоко тронул ее, но это напрасная трата сил. Он не врач, а она всего лишь интерн, и оба они не сумеют разрешить проблему комы.
– Что ты предлагаешь?
– Выпей кофе, прими душ, и пойдем побродим. Ты не можешь жить отшельником из-за того, что приютил фантом.
Сначала он выпьет кофе, а там видно будет. И что она заладила «фантом», «фантом». Она похожа на кого угодно, но только не на фантом.
Она поинтересовалась, что имеется в виду под «кем угодно», но он отказался отвечать: «Я начну говорить любезности, а потом ты на меня рассердишься».
Лорэн вопросительно подняла брови, интересуясь, что это за «любезности». Артур взмолился, прося забыть все, что он сказал. Но, как он и боялся, попытка не удалась. Лорэн, встав и подбоченившись, переспросила:
– Так какие именно любезности?
– Забудь, что я сказал. Ты не привидение, вот и все.
– А что я тогда?
– Женщина, очень красивая женщина, а теперь я пошел под душ.
Он вышел из комнаты, не оглянувшись. Лорэн еще раз провела рукой по ковру, она была в полном восторге.
Полчаса спустя Артур захотел пойти поесть «настоящего мяса». Она обратила его внимание, что еще нет и десяти утра, но он возразил, что в Нью-Йорке сейчас время обедать, а в Сиднее – ужинать.
– Да, но мы не в Нью-Йорке или Сиднее, мы в Сан-Франциско.
– Это никак не повлияет на вкус мяса.
Лорэн сказала, что ей хотелось бы, чтобы Артур вернулся к своей настоящей жизни. А Артур сказал, что ему повезло, что именно такой жизнью он сейчас живет, и что он собирается этим воспользоваться. Он не имеет права бросать все. Он не намерен слушать ее стенания. В конце концов, он всего-то взял несколько дней из положенных ему отгулов, а она почему-то уверена, что он затевает опасную игру, которая заведет его в тупик. Он взорвался:
– Поразительно слышать такое из уст врача. Все на свете возможно, и, пока есть жизнь, есть и надежда. Почему я в это верю больше, чем ты?
– Именно потому, что я врач, – ответила она. – Я стремлюсь сохранить здравомыслие и убеждена, что мы теряем время – твое время. Ты не должен привязываться ко мне, мне нечего тебе предложить, нечем поделиться, нечего дать, я не могу даже приготовить тебе кофе!
– Какого черта! Если ты не можешь приготовить мне кофе, значит, у нас нет никакого будущего? Я не привязываюсь к тебе, Лорэн, ни к тебе, ни к кому другому. Я не собирался находить тебя в своем шкафу, просто ты там была, и это уже случилось. Никто, кроме меня, тебя не слышит, никто не видит, никто не может с тобой общаться.
Она права, продолжил он, заниматься ее проблемой рискованно, причем для них обоих, для нее – из-за несбыточных надежд, которые это может породить, для него – из-за времени, которое это занимает, и из-за неразберихи, которую это вносит в жизнь, но жизнь именно такая и есть. У него не остается выбора.
Она здесь, рядом, в его квартире, «которая и твоя квартира», она в сложном положении, и он о ней заботится, «как и положено поступать в цивилизованном мире, даже если рискуешь».
Подать доллар бродяге, выходя из супермаркета, – дело пустяковое и ничего не значит. «Только когда даешь то, чего у тебя самого мало, даешь по-настоящему».
Она о нем почти ничего не знает, но он считает себя человеком цельным и полон решимости идти до конца, чего бы это ни стоило.
Он просит признать за ним право помочь ей. Он настаивал на этом праве, говоря, что от настоящей жизни ей осталось единственное – возможность принять его помощь. Она права, если полагает, что он не подумал, прежде чем влезть в эту историю. Он абсолютно не думал. «Потому что именно пока ты подсчитываешь, прикидываешь все за и против, жизнь проходит мимо».
– Я не знаю как, но мы тебя вытащим. Если бы ты должна была умереть, это бы уже случилось. Я оказался тут, как раз чтобы поддержать тебя.
Под конец Артур попросил Лорэн не перечить, если не ради нее самой, то ради тех, кого она будет лечить через несколько лет.
– Ты мог бы стать адвокатом.
– А ты должна стать врачом.
– Почему ты им не стал?
– Потому что мама умерла слишком рано.
– Сколько лет тебе было?
– Слишком рано, и мне не хотелось бы говорить на эту тему.
– Почему ты не хочешь об этом говорить?
Он заметил с ехидцей, что она была интерном, а не психоаналитиком. Что он не хочет об этом говорить, потому что это причиняет ему боль и сама тема для него слишком печальная. «Прошлое таково, каково оно есть, вот и все». Он руководит архитектурным бюро и вполне этим счастлив.
– Мне нравится то, что я делаю, и люди, с которыми работаю.
– Это твоя тайна?
– Нет. Не настаивай, это принадлежит только мне.
Он потерял мать рано, а отца еще раньше. Они дали ему все лучшее, что в них было, – за то время, которым располагали. Так сложилась жизнь, в этом были и преимущества, и неудобства.
– Я по-прежнему ужасно хочу есть, хоть мы и не в Сиднее, так что поджарю-ка яйца с беконом.
Артур отправился на кухню. Лорэн пошла за ним.
– А кто тебя растил после смерти родителей?
– Ну что ты пристаешь? Это совсем не интересно. У нас есть занятия поважнее.
– А меня интересует.
Артур возился с плитой, Лорэн стояла рядом.
– Что тебя интересует?
– Что произошло в твоей жизни, из-за чего ты способен на подобные вещи.
– Способен на что?
– Плюнуть на все из-за тени женщины, которую ты даже не знаешь, и даже не ради ее попки – меня это заинтриговало.
Артур начал есть.
– Не устраивай мне сеанса психоанализа, у меня нет ни желания, ни потребности. Не ищи во мне сумеречных зон, их нет, поняла? Существует прошлое, самое что ни на есть конкретное и неизменяемое, поскольку оно прошлое.
– Значит, у меня нет права знать тебя?
– Да нет же, право у тебя есть, конечно есть, но ведь сейчас ты хочешь узнать мое прошлое, а не меня.
– Думаешь, мне будет трудно слушать?
– Нет, но это очень личное, и не слишком веселое, и долгий разговор, и не тема для обсуждений.
– А мы не опаздываем на поезд. Мы работали два дня и две ночи без передышки, так что можем сделать паузу.
– Тебе бы стать адвокатом!
– Да, но я врач! Отвечай мне.
Он молча доел яичницу, положил тарелку в мойку и направился в гостиную. Обернулся к Лорэн, уже сидевшей на диване.
– В твоей жизни было много женщин? – спросила она, не поднимая головы.
– Когда любят, то не считают!
– И ты еще утверждаешь, что не нуждаешься в психоаналитике! А тех, кто «считается», у тебя было много?
– А у тебя?
– Вопрос задала я.
Он ответил, что любил трижды, один раз подростком, второй – когда был молодым человеком, и еще раз, уже «менее молодым человеком», в момент, когда тот превращается в мужчину, но до конца еще мужчиной не стал, иначе они и по сегодняшний день оставались бы вместе. Она сочла ответ чистосердечным, но тут же поинтересовалась, почему все сорвалось. Потому что он был слишком цельным человеком. «Собственником?» – уточнила она, но он настаивал на слове «цельность».
– Моя мать обучала меня с помощью историй об идеальной любви, а наличие идеалов создает серьезные затруднения.
– Почему?
– Ты ставишь планку слишком высоко.
– Для другого?
– Нет, для себя.
Ей бы хотелось получить более подробные объяснения, но он воздержался из боязни показаться старомодным и смешным. Она все же предложила ему рискнуть. Зная, что никакая удача не поможет сменить тему, он согласился.
– Разглядеть счастье, когда оно лежит у твоих ног, иметь смелость и решимость нагнуться, подобрать его, прижать к себе… сохранить. Это разум сердца. Просто разум, без разума сердца – всего лишь логика, и она недорого стоит.
– Значит, это она тебя бросила!
Артур ничего не ответил.
– А ты так до конца и не исцелился.
– Вовсе нет, я исцелился, хотя и не болел.
– Ты не сумел любить ее?
– У счастья нет владельца. Иногда нам выпадает шанс взять его в аренду, стать его квартиросъемщиком. И надо быть очень аккуратным с квартплатой, иначе мигом выставят за дверь.
– Звучит обнадеживающе.
– Все боятся каждодневности, как будто она несет в себе фатальную неизбежность, чреватую скукой, привычкой; я в эту неизбежность не верю…
– А во что ты веришь?
– Я верю, что каждодневность – источник взаимопонимания, даже соучастия, и, в отличие от привычек, именно она позволяет нащупать сочетание блеска и банальности, обособленности и близости.
Он заговорил о несобранных плодах, которые так и были оставлены гнить на земле. «Нектар счастья, который никогда не будет выпит – из-за равнодушия и невнимания, из-за привычки, уверенности или самодовольства».
– Ты пробовал?
– По-настоящему никогда, всего лишь робкие попытки применить теорию на практике. Я верю, что страсть может развиваться.
Для Артура не существовало ничего более завершенного, чем супружеская пара, которая проходит сквозь время, смиряясь с тем, что страсть сменяется нежностью. Но можно ли так прожить жизнь, если стремишься к абсолюту? Он не считал зазорным хранить в себе нечто детское, какую-то частицу мечты.
– В конце концов мы становимся разными, но все мы изначально были детьми. А ты любила? – спросил он.
– Ты знаешь много людей, которые не любили? Ты хочешь знать, люблю ли я сейчас? Нет, да и нет.
– Много обид было в твоей жизни?
– Для моего возраста – да, немало.
– Ты не слишком разговорчива; кто это был?
– Он не умер. Ему сейчас тридцать восемь лет, он киношник, красавец, много работает; немного эгоист, идеальный парень…
– И что?
– И в тысяче световых лет от того, что ты считаешь любовью.
– Знаешь, каждому свой мир! Главное – пустить корни в подходящую почву.
– Ты всегда прибегаешь к метафорам?
– Часто, некоторые вещи мне так легче выразить. Ну, так где твоя история?
Четыре года она делила жизнь с киношником, четыре года примирений и ссор, когда действующие лица разбивали друг друга на кусочки и затем склеивали осколки. На ее взгляд, эта связь, замешанная на тщеславии и лишенная всякого интереса, держалась только на страсти.
– Физическое для тебя очень важно?
Она нашла вопрос нескромным.
– Ты не обязана отвечать.
– А я и не собираюсь! Он порвал со мной за два месяца до аварии. Тем лучше для него, по крайней мере, сегодня он никому ничего не должен.
– Ты жалеешь?
– Нет. Жалела в момент разрыва, а сегодня говорю себе, что главное качество для жизни вдвоем – великодушие.
Она получила свою порцию любовных историй. Все они кончались по одной и той же причине: некоторые с возрастом перестают быть идеалистами. У Лорэн было наоборот.
– Я решила: если думаешь, что способен разделить какую-то часть своей жизни на двоих, не уверяй себя и другого, будто можно начать что-то серьезное, если не готов по-настоящему отдавать. Счастье не трогают потихоньку. Либо отдаешь, либо получаешь. Я отдаю, еще ничего не получив.
В конце концов она пришла к заключению, что пора определить, чего ждет от жизни, сообразуясь с собственными правилами.
– Я поставила крест на эгоистах, на сложных личностях и на тех, у кого чересчур скупое сердце, чтобы дать волю желаниям и надеждам.
Артур отметил ее горячность.
– Меня слишком долго привлекало то, что полностью противоречило моим мечтам, привлекали антиподы тех, кто мог принести мне радость, вот и все, – ответила она.
Лорэн захотела подышать воздухом. Они отправились на машине к океану.
– Я люблю бывать у воды, – сказал Артур, чтобы прервать затянувшееся молчание.
Лорэн, вглядываясь в горизонт, ответила не сразу. Она взяла Артура за руку.
– Что произошло в твоей жизни? – спросила она.
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что ты не такой, как другие.
– Тебя смущает, что у меня два носа?
– Ничего меня не смущает, просто ты отличаешься от других.
– Отличаюсь? Но я никогда не чувствовал отличий, и потом – чем, от кого?
– Ты безмятежный!
– Это недостаток?
– Вовсе нет, но это сбивает с толку. Такое ощущение, что для тебя не существует проблем.
– Я люблю находить решения, поэтому не боюсь проблем.
– Нет, тут что-то другое.
– Ага, опять психоанализ.
– Ты имеешь право не отвечать. Но и я имею право что-то чувствовать.
– Мы разговариваем, как семейная пара со стажем. Мне нечего скрывать, Лорэн, никаких сумеречных зон, никаких травм. Я такой, какой есть, с массой недостатков.
Он относится к себе без особой любви, но и без неприязни, ценит в себе независимость от установленных обычаев. Может быть, в этом они похожи.
– Я не принадлежу системе, я всегда боролся против этого. Я вижусь с людьми, которых люблю, хожу туда, куда хочу, читаю книгу, потому что она мне интересна, а не потому, что ее обязательно надо прочесть, и так всю жизнь. Я делаю то, что мне нравится, не задаваясь тысячью вопросов «почему» и «как». А остальное меня не заботит.
– Я не хотела добавлять тебе забот.
Они замолчали.
Разговор возобновился чуть позже, когда Артур и Лорэн вошли в жаркую духоту прибрежного отеля. Артур пил капучино и грыз песочное печенье.
– Обожаю такие места, – сказал он. – Это семейный отель, а я люблю смотреть на семьи.
На диване мальчик лет восьми свернулся клубочком в кольце материнских рук. Она держала большую открытую книгу с картинками и что-то рассказывала. Пальцем левой руки она медленно гладила щеку ребенка движением, исполненным тягучей нежности. Когда она улыбалась, на щеках вспыхивали две ямочки, как два маленьких солнца.
Артур долго не отводил от них глаз.
– Что ты разглядываешь? – спросила Лорэн.
– Момент истинного счастья.
– Где?
– Вон тот мальчик. Посмотри на его лицо, он в сердцевине мира, его собственного мира.
– Тебе это что-то напоминает?
Вместо ответа он только улыбнулся.
Она захотела узнать, хорошие ли у него были отношения с матерью.
– Мама умерла вчера, вчера много лет назад. Знаешь, больше всего меня поразило на следующий день после ее ухода, что дома по-прежнему стояли на своих местах по краям улиц, машины ездили как ни в чем не бывало и что люди шли, как будто знать не знали, что мой собственный мир вдруг исчез. Я-то узнал это по безмолвной пустоте, в которую провалилась моя жизнь. Вдруг стихли все шумы, словно в одну минуту звезды разлетелись вдребезги или потухли. В день ее смерти – клянусь, это правда – садовые пчелы не вылетели из ульев, ни одна из них не собирала мед у нас в саду, будто они знали… Я бы хотел хоть на пять минут превратиться в маленького мальчика, спрятавшегося ото всех в кольце ее рук, убаюканного звуком ее голоса. Еще раз почувствовать, как бегут по спине мурашки при пробуждении от сна, когда она зовет меня, проводя пальцем по подбородку. И быть уверенным, что больше ничего плохого со мной случиться не может – нет ни верзилы Стива Хаченбаха, который преследовал меня в школе, ни криков учителя Мортона, ругающего за невыученный урок, ни едких запахов школьной столовой. Я скажу тебе, почему я «безмятежный», как ты выразилась. Потому что все пережить нельзя, важно пережить главное, и это главное у каждого свое.
– Хотела бы я, чтобы небеса тебя услышали и чтобы мое главное оказалось еще впереди.
– Именно потому, что оно главное, мы не будем опускать руки. Давай вернемся и засядем за работу.
Артур расплатился, и они направились к стоянке. Перед тем как сесть в машину, Лорэн поцеловала его в щеку.
– Спасибо за все, – сказала она.
Артур улыбнулся, покраснел и распахнул дверцу, не говоря ни слова.
Артур почти три недели провел в городской библиотеке, внушительном здании в неоклассическом стиле, построенном в начале века. Там в дюжине залов с величественными сводами царит особая атмосфера, отличная от многих подобных мест. К примеру, в отделе городских архивов часто можно встретить солидных францисканцев бок о бок с престарелыми хиппи. И те и другие ищут утраченную молодость, прикрываясь анекдотами и спорами об «отдельных аспектах истории города».
Артур – абонент зала № 27, где собраны материалы по медицине, сектора 48, «неврологического», – тысячами поглощал страницы с описаниями случаев комы, бессознательного состояния и черепных травм.
При этом Артур решительно возражал, чтобы Лорэн его сопровождала. Ее присутствие не даст ему сосредоточиться, объяснил он.
Чтение, конечно, просвещало его, но ни на шаг не приближало к решению проблемы. Закрывая один том, Артур надеялся найти путеводную идею в следующем. Он являлся каждое утро к открытию, обкладывался грудами книг и погружался в «уроки». Случалось, он покидал свое место и отправлялся к информационному монитору, откуда посылал сообщения, нашпигованные множеством вопросов, известным профессорам медицины. Некоторые отвечали, заинтригованные целью изысканий. Затем он вновь взгромождался на свой стул и принимался за чтение.
Он позволял себе небольшой перерыв на обед в кафетерии, куда приносил то, что можно было вынести из читального зала. Он заканчивал трудовой день в десять часов вечера, в момент закрытия библиотеки.
Возвращался к Лорэн и за ужином давал отчет о дневных исследованиях. Начинались бурные споры, в которых Лорэн забывала, что Артур – не студент медицинского факультета. Доводы и контрдоводы сменяли друг друга или сталкивались, иногда до исхода ночи или, во всяком случае, сил. Ранним утром за завтраком он делился с ней планами – по какому следу направится сегодня.
Артур не позволял себе падать духом при Лорэн. Но каждая затягивавшаяся пауза заставляла их чувствовать, что они по-прежнему далеки от успеха.
В пятницу, завершившую третью неделю поисков, Артур ушел из библиотеки пораньше. В машине, слушая музыку Барри Уайта, Артур включил радио на полную громкость, а потом свернул на Калифорния-стрит, решив кое-что купить. Захотелось устроить праздничный ужин. Он накроет стол, зажжет свечи и заполнит квартиру музыкой; он пригласит Лорэн танцевать и воспретит любые медицинские разговоры.
Пока по бухте растекался чудный сумеречный свет, Артур припарковал машину у дверей дома. Отбивая ритм, поднялся по лестнице, совершил несколько акробатических движений, чтобы попасть ключом в замок, и с кучей пакетов в руках зашел внутрь. Прикрыв дверь ногой, сложил пакеты на стойку в кухне, снял пальто и, войдя в гостиную, весело окликнул Лорэн.
Она сидела на подоконнике и не обернулась, продолжая разглядывать открывающийся вид. Спустя секунду Лорэн исчезла. Артур услышал, как она пробурчала: «Я даже не могу хлопнуть дверью!»
– Что-нибудь не так, Лорэн?
– Оставь меня в покое!
Прошла еще минута, и Артур увидел, что Лорэн стоит у окна, прислонившись к стеклу и спрятав лицо в ладонях.
– Ты плачешь?
– У меня нет слез, как же ты хочешь, чтобы я плакала?
– Ты плачешь! Что такое?
– Ничего, абсолютно ничего.
– Посмотри на меня, Лорэн!
Она еще раз повторила: «Оставь меня». Медленно приблизившись, он обнял ее и повернул к себе, чтобы увидеть лицо.
Лорэн опустила голову, он кончиком пальца приподнял ее подбородок.
– Что случилось?
– Они собираются покончить со всем!
– Кто собирается покончить и с чем?
– Утром я отправилась в госпиталь, мама была там. Они убедили ее применить эвтаназию.
– Что за дикость? Кто кого убедил?
Как и каждое утро, мать Лорэн пришла в тот день в Мемориальный госпиталь. У изголовья кровати ее ждали трое врачей. Когда она вошла в палату, один из докторов, женщина средних лет, подошла к ней и сказала, что необходимо поговорить. Психолог, которую пригласили специально для этого случая, ухватила миссис Клайн за локоть и предложила сесть.
Начались долгие подробные объяснения, все аргументы которых были призваны убедить согласиться на невозможное. Лорэн была всего лишь телом без души. За телом ухаживают, но это стоит огромных денег обществу. Конечно, легче поддерживать любимое существо в состоянии искусственной жизни, чем принять его смерть. Но какова цена? Следует решиться и допустить недопустимое, не испытывая чувства вины. Все было испробовано. Никакого предательства нет. Надо набраться мужества признать очевидное. Доктор Кломб особо подчеркнула, что миссис Клайн культивирует в себе чувство зависимости от тела дочери.
Миссис Клайн, вырвав руку, затрясла головой в знак категорического отказа. Она не может и не хочет делать ничего подобного. Но минута шла за минутой, и тщательно подобранные аргументы психолога расшатывали чувства, подталкивая к разумному и гуманному решению; утонченная риторика доказывала, что отказ был бы несправедлив, жесток – и для самой Лорэн, и для ее близких; наконец, он был бы проявлением эгоизма.
Начало проклевываться сомнение. С большой деликатностью, усиленной еще более убедительными доводами, были произнесены осторожные слова об ответственности – но очень мягко.
Место, которое ее дочь занимала в отделении реанимации, лишало другого пациента надежды выжить, лишало другую семью обоснованных надежд. Одно чувство вины подменялось другим… и сомнение набирало силу. Лорэн, объятая ужасом, присутствовала при этом и видела, как мало-помалу решимость матери таяла.
К концу долгой беседы сопротивление миссис Клайн было сломлено, и она, обливаясь слезами, признала, что доводы врачей справедливы. Она согласилась подумать о возможной эвтаназии дочери. Она поставила единственное условие – скорее, это было не условие, а просьба – подождать несколько дней, «чтобы быть уверенной».
Сегодня пятница, так что до понедельника не надо ничего делать. Она должна подготовиться сама и подготовить близких.
Медики сочувственно закивали, выказывая полное понимание и скрывая глубокое удовлетворение тем, что мать позволила найти им решение проблемы, непреодолимой для всей их науки: что делать с человеческим существом, если оно не мертво и не живо?
Гиппократ не мог предположить, что в один прекрасный день медицина столкнется такого рода драмами. Врачи вышли из палаты, оставив миссис Клайн наедине с дочерью. Она взяла дочь за руку, уронила голову ей на живот и, рыдая, попросила прощения. «Я больше не могу, моя дорогая, моя маленькая девочка. Я хотела бы быть на твоем месте». Лорэн, охваченная смесью страха, печали и отвращения, смотрела на мать из другого угла палаты. Спустя минуту она подошла и обняла мать за плечи. А мать ничего не почувствовала.
Покинув мать и собственное тело, Лорэн сразу вернулась на подоконник гостиной своего дома, решив напоследок напитаться светом, пейзажем, всеми запахами и трепетаниями города.
В лифте доктор Кломб, обратившись к коллегам, поздравила с общей победой.
– Вы не боитесь, что она передумает? – спросил Фернштейн.
– Нет, не думаю. И потом, мы поговорим с ней еще раз, если нужно.
Артур обнял Лорэн, пытаясь выразить охватившую его нежность.
– Даже когда ты плачешь, ты красивая. Вытри слезы, я им не позволю.
– Как? – спросила она.
– Дай подумать.
Она отвернулась к окну.
– Зачем? – спросила она, разглядывая уличный фонарь. – Может, так и лучше, может, они правы.
– Что значит – «может, так и лучше»?
Вопрос, заданный Артуром агрессивным тоном, остался без ответа. Она, обычно такая сильная, сейчас смирилась. Если уж быть честной, то она жила полужизнью, разрушая жизнь матери, и к тому же «никто не ждал ее у выхода из туннеля».
– Если бы я могла проснуться… но на это надежды меньше всего.
– Неужели ты хоть на секунду способна поверить, что твоей матери станет легче, если ты совсем умрешь?
– Ты очень мил, – перебила она его.
– А что я такого сказал?
– Нет, ничего, просто твое «совсем умрешь» показалось мне очень милым, особенно в нынешних обстоятельствах.
– Ты думаешь, она сумеет заполнить пустоту, которую ты оставишь вместо себя? Ты думаешь, для нее лучше всего, если ты отступишься? А я?
Она бросила на него вопросительный взгляд:
– Что ты?
– Я буду ждать тебя при пробуждении; может, для других ты и невидима, но не для меня.
– Это признание? – Ее тон стал насмешливым.
– Не будь самонадеянной, – сухо ответил он.
– Почему ты делаешь все это? – спросила она почти с гневом.
– Почему ты агрессивна и провоцируешь меня?
– Почему ты здесь, ходишь вокруг меня кругами, из сил выбиваешься? Что у тебя с головой? – Она уже кричала. – Что тебе нужно?
– А теперь ты становишься злой.
– Скажи, скажи честно!
– Сядь рядом и успокойся. Я расскажу тебе одну историю, и ты все поймешь. Однажды у нас дома, недалеко от Кармела, на обед были приглашены гости. Мне тогда было от силы лет семь…
Артур пересказал ей один случай, о котором услышал от старого друга своих родителей во время того обеда. Доктор Миллер был крупным хирургом-офтальмологом. В тот вечер он вел себя странно, словно был взволнован или смущен; на него это было не похоже – и до такой степени, что мать Артура забеспокоилась и спросила, что с ним. Он стал рассказывать.
Пятнадцать дней назад он оперировал маленькую девочку, слепую от рождения. Она не знала, как выглядит сама, как выглядит ее мать, не понимала, что такое небо, не имела представления о цвете… Внешний мир был ей заказан, ни один зрительный образ ни разу не отпечатался в ее мозгу. Всю жизнь она угадывала формы и контуры, но не могла связать ни одну картинку с тем, что рассказывали ей руки.
А потом Коко – так все звали хирурга – сделал «невозможную» операцию, поставив на карту все.
Утром того дня, когда он был приглашен на обед, хирург, оставшись один в палате с девочкой, снял повязки.
– Ты начнешь что-то видеть еще до того, как я сниму бинты. Приготовься!
– Что я увижу? – спросила она.
– Я тебе уже объяснял, ты увидишь свет.
– А что такое свет?
– Это жизнь; подожди еще секунду…
Как и обещал Коко, через несколько секунд дневной свет проник в глаза девочки. Он хлынул сквозь веки, быстрее, чем река, прорвавшаяся сквозь брешь в плотине, промчался через два кристаллика и принес в глубину каждого глаза миллиарды частиц информации, носителем которой был.
Получившие стимул, впервые с момента рождения этого ребенка, миллионы клеток двух ее сетчаток возбудились, вызывая химическую реакцию изумительной сложности, чтобы закодировать образы, которые на них отпечатывались. Коды были мгновенно восприняты двумя оптическими нервами, которые пробудились от долгого сна, пришли в активное состояние и начали передавать прибывающий поток данных в мозг.
В тысячные доли секунды мозг раскодировал полученные данные, преобразовал их в ожившую картинку, предоставив сознанию выработку ассоциаций и трактовок. Самый древний графический процессор, самый сложный и миниатюрный в мире, был внезапно связан с оптической системой и приступил к работе.
Девочка, охваченная одновременно нетерпением и страхом, взяла Коко за руку и сказала: «Подожди, я боюсь».
Коко остановился, обнял ее и еще раз рассказал, что произойдет, когда он снимет последние бинты, – появятся сотни новых частиц информации, которые ей предстоит впитать, понять, сравнить с тем, что создало ее воображение.
Первое, что увидела девочка, открыв глаза, были руки хирурга; она принялась вертеть их, как игрушку. Она наклоняла голову, улыбалась, смеялась, плакала и не могла оторвать взгляда от его десяти пальцев, будто пытаясь укрыться от всего, что ее окружало и стало реальным, – возможно, потому, что боялась. Потом она перевела взгляд на свою куклу, которая сопровождала ее все непроглядно темные дни и ночи.
В другом конце просторной палаты открылась дверь, и зашла ее мать, не говоря ни слова. Девочка подняла голову и посмотрела на нее. Она никогда еще ее не видела! В долю секунды лицо девочки стало вновь лицом младенца. Она протянула руки и без малейшего колебания назвала незнакомку мамой.
– Когда Коко замолчал, я понял, что он обрел смысл жизни, он мог сказать себе, что сделал нечто важное. Ты просто скажи себе: «Все, что Артур делает для меня, – это в память о Коко Миллере». А теперь, если ты успокоилась, дай мне подумать.
Лорэн ничего не ответила, только неслышно пробормотала что-то.
Артур устроился на диване и принялся грызть карандаш. Потянулись долгие минуты, потом он вскочил, уселся за стол и начал что-то чиркать на листке бумаги. Все это время Лорэн смотрела на него с тем вниманием, с каким кошка разглядывает бабочку или муху. Она наклоняла голову, с интересом следя за каждым движением Артура всякий раз, когда он принимался писать или застывал, вгрызаясь в карандаш. Закончив, он обратился к ней с очень серьезным видом:
– Что делают с твоим телом?
– Кроме гигиенических процедур?
Она перечислила: внутривенные вливания, поскольку иначе она питаться не может. Три раза в неделю профилактически вводят антибиотики. Массаж бедер, локтей, коленей и плеч, чтобы не было пролежней. В остальном уход состоял из проверки жизненных показателей и измерения температуры. Искусственного дыхания не требовалось.
– Я вполне автономна, в этом вся их проблема, иначе им достаточно было бы отключить аппарат. Вот, собственно, и все.
– Тогда почему они утверждают, что это так дорого стоит?
– Из-за места, которое я занимаю.
И она подробно объяснила, почему место в больничном отделении стоит целого состояния.
– Возможно, нам удастся одним махом разрешить и их проблему, и нашу собственную, – заявил Артур.
– Что ты придумал?
– Тебе приходилось ухаживать за такими пациентами, как ты?
Да, она занималась такими пациентами, но только когда их привозила «скорая помощь», на короткий срок, и ни разу – на протяжении длительного времени.
– Но если бы пришлось этим заняться?
Она предположила, что проблем не возникло бы, практически такая работа входила в обязанности медсестер, кроме случаев, когда возникали внезапные осложнения.
– Значит, сумеешь?
Она не понимала, к чему он клонит.
– А внутривенное вливание – это очень сложно?
– В каком смысле?
– В смысле – можно купить все необходимое в аптеке?
– В больничной аптеке – да.
– А в обычной аптеке?
Она поразмыслила и согласилась, что можно сделать жидкость для внутривенного вливания, купив глюкозу, некоторые антикоагулянты, физиологический раствор и смешав их. Значит, это возможно. Кстати, для пациентов, проходящих лечение на дому, этот состав готовили медсестры, заказывая необходимые компоненты в аптеке.
– А теперь я должен позвонить Полу, – сказал он.
– Зачем?
– Чтобы найти машину скорой помощи.
– Какую машину? Что ты придумал? Я имею право знать?
– Мы тебя похитим!
Она не могла понять, чего он хочет, но начала беспокоиться.
– Мы тебя похитим. Нет тела – нет эвтаназии!
– Ты совершенно спятил!
– Не преувеличивай!
– Каким образом мы меня похитим? Где спрячем тело? Кто за ним будет ухаживать?
– По одному вопросу за раз!
Она сама будет заниматься своим телом. Нужно только найти способ раздобыть запас жидкости для внутривенного вливания, но, по ее же словам, это не слишком сложно. Возможно, придется менять время от времени аптеку, чтобы не привлекать внимания.
– По каким рецептам? – спросила она.
– Это часть первого вопроса – каким образом?
– Ну и каким?
Отчим Пола был механиком и специализировался на починке машин срочных служб: пожарных, полицейских, неотложек. Они позаимствуют карету скорой помощи, украдут халаты и отправятся за ней, якобы чтобы перевезти в другую больницу.
Она нервно рассмеялась:
– Но это происходит совсем не так!
Она стала подробно объяснять Артуру, что в госпиталь нельзя войти, как в супермаркет. Чтобы осуществить перевод, или перекидку, как говорили профессионалы, требовалась куча административных действий и бумаг. Нужны были: свидетельство об ответственности от принимающей службы, разрешение на выезд, подписанное лечащим врачом, сертификат на перевозку от компании карет скорой помощи, путевой листок, где должны быть указаны специфические условия транспортировки.
– Вот тут в игру и вступаешь ты, Лорэн, – поможешь мне добыть нужные документы.
– Но я не могу. Чего ты от меня хочешь? Я же не могу ничего взять в руки, даже с места сдвинуть…
– Но ты же знаешь, где они лежат?
– Да, ну и что?
– Я их украду. Тебе формуляры знакомы?
– Конечно, я их подписывала каждый день, особенно в нашем отделении.
Она подробно описала бумаги. Речь шла о типовых бланках, отпечатанных на белой, розовой и синей бумаге с шапками и логотипами различных больниц либо компаний по перевозке.
– Тогда мы их скопируем, – заключил он. – Идем со мной.
Артур взял куртку, ключи; он действовал, словно автомат, и был исполнен такой решимости, что у Лорэн оставалось немного времени на выискивание слабых мест этого дерзкого плана.
Наступила ночь. Город был спокоен – в отличие от Артура, который на полной скорости мчался с Лорэн к Мемориальному госпиталю. Он поставил машину на служебной стоянке отделения скорой помощи. Лорэн спросила, что он собирается делать, но он лишь улыбнулся уголком рта: «Иди за мной, только не смейся!»
Зайдя в тамбур приемного покоя, он сложился пополам и так, скрючившись, добрался до стойки регистратора. Дежурный спросил, что с ним. Артур описал жесточайшие колики, которые начались через два часа после еды, пару раз повторил, что у него уже удален аппендикс, но что с тех пор у него несколько раз случались такие же невыносимые боли. Ассистент врача предложил ему лечь на носилки и подождать, пока им займутся.
Присев на подлокотник кресла-каталки, Лорэн начала улыбаться. Артур великолепно ломал комедию.
– Ты сам не понимаешь, что творишь, – пробормотала она, но тут к нему подошел врач.
Доктор Спачек предложил Артуру проследовать за ним в одну из палат, расположенных вдоль коридора и отделенных друг от друга занавесками. Он уложил Артура на смотровой стол и начал расспрашивать о болях, просматривая карту, где содержались все записи, сделанные в регистратуре. Кроме упоминания о возрасте, когда он потерял невинность, в записях содержалась почти полная информация об Артуре, недаром опрос напоминал полицейское дознание.
Артур утверждал, что у него чудовищные спазмы.
– Где именно у вас чудовищные спазмы? – спросил врач.
– Везде в животе, и больно ужасно.
– Не пережимай, – подсказала Лорэн, – иначе тебе предстоит укол обезболивающего, ночь здесь, в госпитале, а утром клизма с барием перед фиброскопией и прочими анализами.
– Не надо укола! – невольно вырвалось у Артура.
– Но я ничего не говорил об уколе, – произнес доктор, подымая голову от медкарты.
– Нет, но лучше предупредить заранее – я не переношу уколы.
Врач поинтересовался, не относится ли Артур к нервическим типам, и Артур согласно кивнул.
– Сейчас я вас прощупаю, а вы должны сказать, где боль сильнее.
Артур снова кивнул.
Врач положил руки ему на живот, ладонь на ладонь, и начал осмотр.
– Здесь больно?
– Да, – неуверенно ответил Артур.
– А здесь?
– Нет, в этом месте болеть не должно, – подсказала, улыбаясь, Лорэн.
Артур тут же заверил, что там, где сейчас нажимал врач, ничего не болит.
Она подсказывала ему ответы на протяжении всего осмотра, и в результате врач диагностировал колит на нервной почве, что требовало приема антиспазматика; получить его можно в госпитальной аптеке по рецепту, который он уже выписывает.
Два рукопожатия, затем три «Спасибо, доктор», и Артур легким шагом направился по коридору, ведущему к лабораториям. В руках он нес три различных документа, каждый с шапкой и логотипом Мемориального госпиталя. Один синий, другой розовый, третий зеленый.
Первая бумага представляла собой рецепт, вторая – квитанцию об оплате, и последняя – открепительная на выход с крупной надписью «Разрешение на перевозку / Разрешение на выход» и припиской курсивом «Ненужное зачеркнуть». На лице его играла широкая улыбка, он был очень доволен собой. Лорэн шла рядом. Артур взял ее под руку:
– Из нас получается неплохая команда, верно?
Вернувшись в квартиру, он вложил три документа в сканер своего компьютера и снял копии. С этого момента он располагал неиссякаемым источником печатных бланков всех форм и цветов с официальной атрибутикой Мемориального госпиталя.
– Ну ты силен, – сказала ему Лорэн, увидев, как из цветного принтера выползают первые формуляры.
– Через час позвоню Полу, – ответил он.
– Давай сначала поговорим о твоем плане.
Лорэн права, признал Артур, ему необходимо подробно расспросить ее обо всем, что касается процедуры перевозки. Но она хотела поговорить совсем не об этом.
– А о чем?
– Артур, я очень тронута тем, какой план ты придумал, но, прости, он совершенно нереальный, безумный и слишком опасный для тебя. Тебя отправят в тюрьму, если засекут, и почему, во имя чего, черт побери?
– Может, потому, что для тебя куда опаснее, если мы не попробуем? И у нас только три дня!
– Ты не можешь этого сделать, Артур, я не имею права тебе позволить. Прости.
– У меня была одна знакомая, она добавляла «прости» через слово и так всех достала, что ее приятели не смели предложить ей стакан воды из боязни, как бы она не начала извиняться за то, что хочет пить.
– Артур! Не строй из себя дурака, ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, это совершенно дикий план!
– Сама ситуация дикая, Лорэн! Я не могу предложить другого выхода.
– А я не позволю тебе так рисковать ради меня.
– Лорэн, лучше бы ты мне помогала, а не заставляла терять время; речь идет о твоей жизни.
– Должен быть какой-то другой выход.
Артур видел только одну альтернативу своему плану – поговорить с матерью Лорэн и постараться убедить отказаться от эвтаназии. Но как это сделать? Они никогда не виделись, и шансов добиться встречи было мало. Она не согласится говорить об этом с незнакомцем. Он мог бы выдать себя за близкого друга ее дочери. Но по мнению Лорэн, это насторожит мать – она знала всех близких друзей дочери. Может быть, он сумеет встретить ее как бы случайно, там, где она часто бывает. Надо вычислить удобное место.
Лорэн ненадолго погрузилась в размышления.
– Каждое утро она выгуливает собаку на набережной.
– Да, но тогда и мне потребуется собака для выгула.
– Зачем?
– Затем, что если я буду прогуливать поводок без собаки, меня это сразу выдаст.
– Ты можешь совершать там утренний моцион.
Идея показалась Лорэн соблазнительной. Ему оставалось только пройтись вдоль набережной в час прогулки Кали, залюбоваться собакой, погладить ее, а там и завязать разговор с матерью. Артур согласился попробовать, он отправится туда завтра же.
Артур встал рано утром, надел спортивные брюки и фуфайку, перед уходом попросил Лорэн обнять его покрепче.
– Что на тебя нашло? – смущенно спросила она.
– Ничего, нет времени объяснять, это из-за собаки.
Она послушалась, положила голову на его плечо и глубоко вздохнула.
– Отлично, – проговорил он бодрым голосом, высвобождаясь из ее рук, – я побежал, а то я ее упущу.
Дверь закрылась за ним, и Лорэн со вздохом пожала плечами: «Он обнимает меня из-за собаки».
Стоял туман. Вода, скованная границами бухты, была спокойна, чайки описывали широкие круги, выискивая рыбу, просторные лужайки, окружавшие набережную, еще хранили брызги ночной влаги, тихонько покачивались суда, пришвартованные к причалам. Все было мирно.
Артур увидел мать Лорэн издалека – она была точно такой, как ее описала дочь. Кали трусила в нескольких шагах рядом. Миссис Клайн была погружена в мысли и, казалось, с трудом тащила на себе тяжесть навалившегося горя. Собака поравнялась с Артуром и странным образом застыла на месте, втянула воздух, поводя носом и головой. Потом приблизилась к Артуру, обнюхала края его брюк и тут же легла, поскуливая, хвост лихорадочно заметался в воздухе, животное дрожало от радости и возбуждения. Артур опустился на колени и начал тихонько поглаживать собаку. Кали немедленно принялась лизать его руку, поскуливание стало громче и настойчивей. Мать Лорэн подошла, очень удивленная.
– Она вас знает?
– Почему вы так решили?
– Обычно она такая пугливая. Никто к ней и подойти не может, а перед вами она просто стелется.
– Не знаю, возможно; она невероятно похожа на собаку одной моей подруги, которая мне очень дорога.
– Правда? – сказала миссис Клайн, и сердце ее забилось сильнее.
Собака уселась у ног Артура и затявкала, давая ему лапу.
– Кали! Оставь человека в покое.
Артур протянул руку и представился, женщина заколебалась, но тоже протянула руку. Она извинилась за собаку.
– Ничего страшного, я обожаю животных, а она очень симпатичная.
– Обычно она дичится; такое ощущение, что она вас действительно знает.
– Собаки всегда ко мне ластятся, думаю, они чувствуют, когда их любят. А у нее и правда очень милая морда.
– Настоящая дворняга, наполовину спаниель, наполовину лабрадор.
– Просто невероятно, как она похожа на собаку Лорэн.
Миссис Клайн покачнулась, черты лица исказились.
– Вам нехорошо, мэм? – спросил Артур, беря ее под руку.
– Вы знакомы с моей дочерью?
– Так это собака Лорэн, а вы ее мать?
– Вы с ней знакомы?
– Да, и очень хорошо; мы были довольно близки.
Она никогда ничего о нем не слышала и захотела узнать, как они познакомились. Артур объяснил, что он архитектор и встретил Лорэн в госпитале. Она зашила ему очень неприятную рану от резака для ватмана. Они симпатизировали друг другу и часто виделись, «я иногда заезжал к ней в неотложку, и мы шли обедать, а иногда ужинали вместе, когда она вечером заканчивала пораньше».
– У Лорэн никогда не хватало времени на обед, а заканчивала она всегда поздно…
Артур молча наклонил голову.
– Но Кали вроде бы хорошо вас знает…
– Я очень переживаю из-за того, что с ней случилось, миссис; я часто бывал у нее в госпитале после аварии.
– Я вас там ни разу не видела.
Он предложил немного пройтись. Они зашагали вдоль края воды, и Артур рискнул спросить, как дела у Лорэн, сославшись на то, что некоторое время не мог ее навещать. Миссис Клайн ответила, что положение без перемен и надежды больше нет. Она ничего не сказала о принятом решении, но в ее словах сквозила безнадежность.
Артур помолчал и начал речь во славу надежды. «Врачи ничего не знают о коме»… «Коматозные больные слышат нас»… «Были случаи, когда люди приходили в себя после семи лет»… «Нет ничего более святого, чем жизнь, и если она теплится вопреки здравому смыслу – это знак, который надо уметь воспринять…» Он упомянул даже Бога – «поскольку Он один вправе распоряжаться жизнью и смертью».
Миссис Клайн внезапно остановилась и пристально посмотрела Артуру в глаза:
– Вы не случайно встретились со мной; кто вы и чего хотите?
– Я просто гулял тут, мэм, и если вы находите, что наша встреча – не случайна, то и задайтесь вопросом, почему… собака Лорэн сама подошла ко мне.
– Чего вы хотите от меня? И что вы знаете, чтобы читать мне нотации? Вы не знаете ничего, вы не знаете, каково это – сидеть там день за днем и видеть ее абсолютно неподвижной, так что ни одна ресница не дрогнет, видеть, как приподнимается ее грудь, а лицо остается непроницаемым.
В порыве гнева она рассказала, как проводила дни и ночи, разговаривая с Лорэн в надежде, что та ее слышит; что жизнь для нее с момента ухода дочери больше не существует; об ожидании звонка из госпиталя, сообщающего, что все кончено.
Она дала ей жизнь. Будила утром, одевала, каждый вечер убаюкивала, рассказывая сказку. Прислушивалась к каждому ее дню, к каждому чувству.
– Когда она превратилась в подростка, я мирилась со вспышками несправедливого гнева, разделила с ней первые любовные переживания, просиживала с ней ночи, когда она училась, проверяла все контрольные работы. Я умела отойти в сторону, когда это требовалось, и знали бы вы, как мне ее не хватало, когда она еще была жива. Каждый день я просыпалась с мыслью о ней и засыпала, думая о ней…
Миссис Клайн замолчала, не в силах продолжать из-за подступивших слез.
Артур коснулся ее плеча и попросил прощения.
– Я больше не могу, – сказала она тихо. – Простите меня. А сейчас уходите, мне не следовало говорить с вами.
Артур еще раз извинился, погладил по голове собаку и медленно двинулся прочь. Сел в машину. Отъезжая, увидел в зеркальце мать Лорэн, глядевшую ему вслед.
Когда Артур вернулся в квартиру, Лорэн балансировала, стоя на низком столике.
– Что ты делаешь?
– Тренируюсь.
– Вижу.
– Как все прошло?
Артур подробно рассказал о встрече; он был разочарован тем, что не смог поколебать позицию ее матери.
– Шансов у тебя было немного, она никогда не меняет своих решений; она упряма как осел.
– Не будь жестокой, она переживает настоящую пытку.
– Из тебя получился бы идеальный зять.
– И в чем же глубокий смысл этого замечания?
– Ни в чем – просто ты из тех мужчин, которых тещи обожают.
– Твое замечание кажется мне двусмысленным; не думаю, что это тема для разговора.
– Нет уж, я должна сказать! Ты овдовел бы еще до того, как женился.
– Что означает твой кислый тон?
– Ничего; ничего он не означает. Ладно, пойду-ка я погляжу на океан, пока у меня еще есть такая возможность.
Она внезапно исчезла, оставив озадаченного Артура одного. «Что на нее нашло?» – спросил он сам себя. Потом включил компьютер и стал просматривать свои записи. В машине, когда ехал с набережной, он принял решение. Альтернативы не было, и действовать следовало быстро. Начиная с понедельника медики в любой момент могли усыпить Лорэн.
Он составил список предметов, необходимых для осуществления своего плана, и снял трубку, чтобы позвонить Полу.
– Мне нужно срочно тебя увидеть.
– Где ты хочешь встретиться?
– Где тебе удобней!
– Приезжай ко мне.
Через полчаса Артур уже был у него.
– Что у тебя стряслось?
– Мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу, не задавая вопросов. Помоги мне украсть тело из госпиталя.
– Это что, от призрака ты перешел к трупу? Могу предоставить тебе мой собственный, скоро он будет в твоем распоряжении, если ты намерен продолжать в том же духе!
– Это не труп.
– А, это больной в отличной форме?
– Я вполне серьезен, Пол, и очень спешу.
– Я не должен задавать вопросы?
– Тебе будет довольно сложно понять ответы!
– Я что, слишком глуп?
– Просто никто не поверит в то, что мне приходится сейчас переживать.
– Попытай счастья.
– Я хочу, чтобы ты помог мне похитить тело молодой женщины в коме; в понедельник ее подвергнут эвтаназии. А я этого не хочу.
– Ты влюбился в женщину в коме? В этом суть твоей истории с призраком?
Артур ответил неопределенным «гм-гм», Пол сделал глубокий вдох и откинулся на спинку дивана.
– Эта история заинтересует любого психоаналитика. Ты хорошо подумал, решение окончательное?
– С тобой или без тебя, но я это сделаю.
– Послушай! Ты бог знает сколько не подавал признаков жизни, ты похож на черт знает кого; ты просишь меня рискнуть десятью годами тюрьмы за похищение тела из госпиталя. Это все, что тебе нужно?
Артур изложил план и перечислил, что должен будет раздобыть Пол, и главное – машину скорой помощи, позаимствовав ее в гараже отчима.
– Ага, и к тому же я должен обворовать мужа моей матери! Счастлив нашим знакомством, старина, без тебя я многое пропустил бы в жизни.
– Я знаю, что прошу у тебя слишком…
– Нет, ты не знаешь! И когда все это нужно?
«Скорая помощь» нужна к вечеру воскресенья. Операция начнется в одиннадцать часов, за полчаса до того Пол должен заехать за ним домой. Утром он позвонит и уточнит детали.
Весьма озабоченный, Пол проводил друга до машины.
– Спасибо, Пол, – сказал Артур, высовывая голову в окошко.
– Для того и существуют друзья; может, в конце месяца ты мне понадобишься – я собираюсь поехать в горы постричь ногти одному медведю-гризли, так что буду держать тебя в курсе. Давай, катись. Сдается мне, у тебя еще куча дел.
Машина исчезла за углом, и Пол, воздев руки к небу, возопил: «Ну почему я, Господи?» Несколько секунд он в тишине разглядывал облака и, не дождавшись ответа, пожал плечами и пробормотал: «Знаю, знаю! А почему бы и не я?!»
Остаток дня Артур провел, бегая по аптекам и забивая лекарствами багажник машины. Вернувшись в квартиру, он застал Лорэн спящей на кровати. С величайшей осторожностью присел рядом и легонько провел рукой над ее волосами, не прикасаясь к ним. Потом прошептал: «Теперь ты научилась спать. Ты действительно очень красива».
Затем он встал, тоже очень осторожно, и отправился в гостиную. Едва он вышел из комнаты, Лорэн приоткрыла один глаз и хитро улыбнулась.
Артур придвинул к себе бланки, распечатанные накануне, и принялся их заполнять. Некоторые пункты он оставил пустыми.
Потом Артур поехал в Мемориальный госпиталь. Припарковался на стоянке у отделения скорой помощи, оставил дверцу приоткрытой и направился в приемный покой. Видеокамера наблюдения следила за коридором, но он ее не заметил. Артур прошел по коридору до большой палаты, служившей столовой. Его окликнула дежурная медсестра:
– Что вы здесь делаете?
Он хочет устроить сюрприз одной своей давней знакомой, которая работает здесь, возможно, сестра ее знает – Лорэн Клайн. Несколько секунд медсестра пребывала в замешательстве.
– Вы давно ее видели?
– Как минимум, месяцев шесть назад!
Он выдал себя за фотографа-репортера, который только что приехал из Африки и хочет поприветствовать одну из кузин жены.
– Мы с ней были очень близки. Она что, здесь больше не работает?
Медсестра уклонилась от ответа и пригласила пройти в регистратуру, где ему все объяснят. Ей очень жаль, но здесь его родственницы нет.
Артур притворился обеспокоенным и спросил, не случилось ли чего.
Явно смущенная, медсестра настоятельно предложила пройти в регистратуру госпиталя.
– Я должен выйти из здания?
– В принципе да, но вам придется сделать большой круг… – И объяснила, как пройти в регистратуру через внутренние переходы.
Он поблагодарил ее и попрощался, сохраняя на лице выражение беспокойства.
Убедившись, что медсестра его больше не видит, Артур пустился в блуждания по коридорам, пока не наткнулся на то, что требовалось, – через приоткрытую дверь он увидел на вешалке два белых халата. Зашел, схватил их и, свернув в комок, сунул под куртку. В кармане одного халата успел нащупать фонендоскоп.
Выскочил в коридор и вышел из госпиталя через главный вход. Обогнув здание, вернулся на стоянку к машине и отправился домой.
Лорэн, сидя у компьютера, даже не стала дожидаться, пока он войдет в комнату, чтобы воскликнуть: «Ты совершенно спятил!» Он не ответил, подошел к столу и бросил перед ней два халата.
– Ты и впрямь рехнулся; «скорая помощь» уже здесь?
– Пол заедет за мной на ней завтра в половине одиннадцатого.
– Где ты их взял?
– У тебя в больнице!
– Как ты умудряешься все это проворачивать? Что-нибудь может тебя остановить? Покажи мне карточки на халатах.
Артур развернул халаты, надел тот, что побольше, и повернулся, изображая манекенщика на подиуме.
– Как ты меня находишь?
– Ты свистнул халат Бронсвика!
– Кто это?
– Известный кардиолог. Представляю, что теперь будет там твориться – докладные посыплются дождем. Это самый сварливый и невыносимый тип во всем госпитале.
– Какова вероятность, что меня опознают?
Она успокоила его, заверив, что риск крайне невелик, понадобится особое невезение – в госпитале работают две сменные бригады, воскресная и ночная. Он не рискует нарваться на члена ее команды. Вечером воскресенья это совсем другой госпиталь, с другими людьми и иной атмосферой.
– Посмотри, у меня даже фонендоскоп есть.
– Повесь его на шею!
Он послушался.
– Знаешь, в обличье доктора ты ужасно сексуален, – сказала она очень нежно и очень по-женски.
Артур покраснел. Она взяла его руку и погладила пальцы. Потом подняла глаза и продолжила тем же тоном:
– Спасибо за все, что ты делаешь для меня, никто никогда обо мне так не заботился.
– Я Зорро!
Она встала, лицо ее приблизилось к лицу Артура. Они посмотрели друг другу в глаза. Он обнял ее, провел рукой по затылку и притянул к себе, так, что ее голова легла на его плечо.
– Нам еще многое надо сделать, – проговорил он. – Я должен работать.
Артур отстранился и направился к столу. Лорэн проводила его внимательным взглядом и молча ушла в спальню, оставив дверь открытой. Он работал до поздней ночи, прервавшись, только чтобы перекусить; не отрываясь от экрана, печатал строчку за строчкой, полностью поглощенный записями.
Он услышал, как включился телевизор.
– Как ты сумела? – громко спросил он.
Она не ответила.
Артур заглянул в приоткрытую дверь. Лорэн лежала на кровати, растянувшись на животе. Она отвела взгляд от экрана и задорно улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ и снова уселся за клавиатуру.
Убедившись, что Лорэн поглощена фильмом, встал и подошел к секретеру. Достал шкатулку, поставил перед собой на стол и долго смотрел на нее, прежде чем открыть. Шкатулка была квадратная, размером с коробку из-под обуви, обтянутая выцветшей от времени тканью. Он затаил дыхание и поднял крышку; там лежала пачка писем, перевязанная тонким шпагатом. Взял конверт, отличающийся от других внушительной толщиной, и открыл его.
Оттуда выпали запечатанное письмо и тяжелая связка старых ключей. Он подхватил ключи, повертел в руке и молча улыбнулся; не стал читать письмо, но положил его в карман куртки вместе с ключами. Поставил шкатулку на место и вернулся к столу.
Наконец он выключил компьютер и направился в спальню. Лорэн сидела на полу и смотрела какой-то сериал. Она казалась спокойной и умиротворенной.
– Все готово, насколько это возможно, – сказал он.
– Еще раз – почему ты все это делаешь?
– Какая разница, зачем тебе нужно все знать?
– Просто так.
Он пошел в ванную.
Услышав шум душа, она тихонько погладила ковер. Под ее рукой ворсинки поднялись, как от действия статического электричества.
Артур вернулся, завернувшись в банный халат.
– Теперь я должен заснуть, завтра мне нужно быть в форме.
Она подошла к нему и поцеловала в лоб. «Спокойной ночи, до завтра». И вышла из спальни.
Следующий день прошел в ритме минут, медленно текущих сквозь воскресную лень. Солнце играло в прятки с грибным дождем. Разговаривали они мало. Время от времени Лорэн устремляла на Артура пристальный взгляд, очередной раз спрашивая, уверен ли он, что следует продолжать, – вопрос, который оставался без ответа. В середине дня они пошли прогуляться по берегу океана.
– Давай подойдем поближе к воде, я хочу сказать тебе одну вещь. – Он обнял рукой ее плечи, прежде чем продолжить.
Они приблизились к самой кромке, где волны уходили в песок.
– Посмотри хорошенько на все, что нас окружает: бурлящие волны и безразлично принимающий их берег, нависающие горы, деревья, свет, в каждую секунду дня меняющий интенсивность и цвет, птицы, мятущиеся над нашими головами, рыбы, что стремятся не стать добычей чаек, пока они сами охотятся за другими рыбами. Удивительная гармония волн, гармония звуков, ветра, песка; и посреди невероятной симфонии жизни и материи существуем ты, я и все люди, которые нас окружают. Многие ли среди них замечают то, что я тебе описал? Многие ли каждое утро осознают, какой это дар – проснуться и увидеть, почувствовать, прикоснуться, услышать, ощутить?
Многие ли из нас способны хоть на миг отвлечься от суеты ради этой невероятной картины? Меньше всего человек размышляет о жизни. Ты осознала это в опасности. Твоя уникальность в понимании – для ощущения собственной жизни необходимы другие люди; у тебя просто нет выбора.
Так вот, я отвечу на твой вопрос, который ты мне постоянно задаешь, – если я сейчас не рискну, то вся красота, энергия, вся жизнью дышащая материя станут для тебя недоступны. Вернуть тебя в мир – это то, что придает смысл моей жизни. Предложит ли жизнь мне еще хоть раз что-нибудь подобное?
Лорэн не сказала ни слова, только опустила глаза, устремив их в песок. Бок о бок они вернулись к машине.
Пол припарковал «скорую помощь» на стоянке у дома Артура и позвонил в дверь.
– Я готов, – сказал он.
Артур протянул ему сумку:
– Вот, надень халат и очки, стекла простые.
– Накладной бороды у тебя нет?
– Я объясню все по дороге, пошли, нам надо быть на месте к моменту смены бригад, то е
Marc Levy
ET SI C’ÉTAIT VRAI…
Издательство благодарит Анастасию Лестер за содействие в приобретении прав на данное название
www.marclevy.info
© 2000 Editions Robert Laffont, S.A., Paris
International Rights Management: Susanna Lea Associates
© Генкина Р., перевод с французского, 2001
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017
Издательство Иностранка®
Марк Леви – популярный французский писатель, его книги переведены более чем на 40 языков и расходятся огромными тиражами. Первый же его роман «Между небом и землей» поразил необычайным сюжетом и силой чувств, способных творить чудеса. И не случайно права на экранизацию сразу приобрел мэтр американского кинематографа – Стивен Спилберг, а поставил фильм один из модных режиссеров Голливуда – Марк Уотерс.
Посвящается Луи
Глава 1
Лето 1996 года
Маленький будильник на ночном столике светлого дерева прозвонил только что. Было полшестого, и комнату заливало золотистое сияние, по которому в Сан-Франциско безошибочно узнают о рассвете.
Обитатели квартиры спали – собака Кали в изножье постели на большом ковре, Лорэн – зарывшись в пуховое одеяло на большой кровати. Здесь, на последнем этаже викторианского дома по Грин-стрит, царила удивительная нега.
Жилище Лорэн состояло из столовой, как это принято в Америке, объединенной с кухней, спальни, гостиной и просторной ванной с окном. Светлый паркет устилал пол везде, кроме ванной, – там он был расчерчен по трафарету краской на черные и белые квадраты. Белые стены украшали старинные рисунки, раздобытые у антикваров на Юнион-стрит, потолок окаймляла деревянная резьба, искусно сработанная мастером начала века и оттененная Лорэн краской цвета карамели.
Несколько джутовых ковров, обшитых шнуром, намечали островки в столовой и в гостиной, у камина. Напротив очага – огромный диван, обитый суровым полотном, так и манил устроиться поуютнее. Мебель терялась в свете на редкость красивых ламп с плиссированными абажурами; их Лорэн подбирала одну за другой последние три года.
Лорэн, врачу-интерну Мемориального госпиталя Сан-Франциско, пришлось задержаться намного дольше обычных двадцати четырех часов, положенных по смене, – начали привозить пострадавших от сильного пожара. Первые машины скорой помощи подлетели к приемной неотложного отделения всего за десять минут до окончания работы, и Лорэн, сопровождаемая безнадежными взглядами коллег, незамедлительно занялась распределением поступивших.
С отточенной до виртуозности сноровкой она, тратя на обследование каждого пациента не более нескольких минут, прикрепляла бирку, цвет которой говорил о степени серьезности положения, назначала первые анализы и направляла санитаров с носилками в соответствующую палату. Распределение шестнадцати человек, доставленных между полуночью и четвертью первого, закончилось ровно в двенадцать тридцать, и хирурги смогли приступить к операциям уже без четверти час.
Лорэн ассистировала профессору Фернштейну на двух операциях подряд и ушла домой только после приказания врача, давшего понять, что, когда усталость берет верх над бдительностью, здоровье пациентов может оказаться в опасности.
Выехав на своем «триумфе» с больничной стоянки, Лорэн на приличной скорости отправилась по пустынным улицам домой. «Я слишком устала и слишком быстро еду», – повторяла она каждую минуту, чтобы побороть сон. Впрочем, одной мысли о возвращении в отделение неотложной помощи, но уже не за кулисы, а прямо на сцену, не в качестве врача, а в роли пациента, хватало, чтобы поддерживать себя в состоянии бодрствования.
Она открыла автоматическую дверь гаража и закатила свою старушку внутрь. Пройдя по коридору, поднялась по лестнице, перескакивая через ступеньки, и с облегчением вошла в квартиру.
Стрелки каминных часов показывали половину третьего. В спальне Лорэн сбросила одежду на пол. Обнаженная, подошла к стойке бара, чтобы приготовить травяной чай. Выставленных на полке стеклянных бутылей с разными сборами было так много, что казалось, они хранили травяные запахи для каждого мгновения суток.
Лорэн поставила чашку на столик у изголовья, завернулась в одеяло и мгновенно уснула. Закончившийся день был слишком, слишком длинным, а тот, который скоро начнется, требовал встать пораньше. Лорэн решила воспользоваться тем, что два ее свободных дня наконец-то совпали с уикендом, и согласилась приехать к друзьям в Кармел. Оправдываясь накопившейся усталостью, можно было бы, конечно, поспать подольше, но Лорэн ни за что не хотела отказываться от раннего подъема. Она обожала встречать рассвет на дороге вдоль океана, которая связывала Сан-Франциско с бухтой Монтеррей.
Еще наполовину сонная, Лорэн нащупала кнопку будильника и прервала трезвон. Протерла глаза сжатыми кулаками и первым делом обратилась к Кали, лежащей на ковре:
– Не смотри так, меня здесь уже нет.
При звуке ее голоса собака поспешно обошла вокруг кровати и пристроила голову на живот хозяйки.
– Я тебя покидаю на два дня, девочка моя. Мама заедет за тобой часов в одиннадцать. Подвинься, я встану и покормлю тебя.
Лорэн распрямила ноги, протяжно зевнула, вытянув руки к потолку, и вскочила.
Запустив обе руки в волосы, обошла стойку, открыла холодильник, снова зевнула, достала масло, джем, тосты, банку с кормом для собаки, начатую упаковку пармской ветчины, кусок сыра «гауда», две баночки молока, банку яблочного пюре, два натуральных йогурта, хлопья, половинку грейпфрута; вторая половинка осталась на нижней полке. Кали наблюдала за Лорэн, раз за разом кивая головой. Лорэн состроила собаке страшные глаза и закричала:
– Есть хочу!
Как всегда, она начала с приготовления завтрака в тяжелой глиняной миске для своей питомицы. Потом приготовила завтрак для себя и с подносом устроилась за письменным столом в гостиной.
Лорэн стоило чуть повернуть голову, чтобы увидеть Соссалито с его домами, рассыпанными по склонам холмов, мост Голден-Гейт, вытянувшийся соединительной линией между двумя берегами бухты, рыбный порт Тайборн и прямо под собой – крыши, уступами сбегавшие к заливу. Она распахнула окно; город был тих. Только томные гудки грузовых судов, отплывающих куда-то на восток, смешивались с криками чаек и задавали ритм утру.
Лорэн снова потянулась и с аппетитом здорового человека приступила к легкому гигантскому завтраку.
Накануне вечером она в больнице не ужинала, не хватило времени. Три раза пыталась проглотить бутерброд, но каждая попытка кончалась тем, что начинал дребезжать пейджер, призывая к очередному неотложному больному. Когда кто-нибудь сталкивался с Лорэн и заговаривал, она неизменно отвечала: «Спешу».
Поглотив большую часть еды, Лорэн поставила посуду в мойку и отправилась в ванную.
Скользнула пальцами по деревянным планкам жалюзи, заставив их повернуться, перешагнула через сползшую к ногам белую хлопковую рубашку и встала под душ. Под сильной струей горячей воды Лорэн проснулась окончательно.
Выйдя из-под душа, она обернула полотенце вокруг бедер. Перед зеркалом скорчила гримасу, слегка подкрасилась; натянула джинсы, свитер, стянула джинсы, надела юбку, сняла юбку и снова влезла в джинсы. Достала из шкафа гобеленовую сумку, бросила туда несколько вещей, несессер и почувствовала себя почти готовой к уикенду. Оценила масштаб беспорядка – одежда на полу, разбросанные полотенца, посуда в мойке, незастеленная кровать, – напустила на себя решительный вид и громко заявила, обращаясь ко всему, что находилось в квартире:
– Всем молчать, не ворчать! Вернусь завтра пораньше и устрою уборку за всю неделю!
Потом схватила карандаш, листок бумаги и написала записку, которую прикрепила к дверце холодильника большим магнитом в форме лягушки:
Мама!
Спасибо за собаку, главное – ничего не убирай, я все сделаю, когда вернусь.
Заеду к тебе за Кали в воскресенье около 5 часов. Я тебя люблю. Твой любимый Доктор.
Надела пальто, ласково погладила собаку по голове, поцеловала ее в лоб и захлопнула за собой дверь.
– Уехала, уехала, – повторяла Лорэн, садясь в машину. – Поверить не могу, настоящее чудо, вот если б ты еще завелась. Можешь чихнуть разок для собственного удовольствия. Я залью твой мотор сиропом, прежде чем выбросить на свалку, заменю тебя машиной, напичканной электроникой, у нее не будет ни стартера, ни капризов в холод по утрам, ты меня хорошо поняла, надеюсь?
Следует полагать, что престарелую четырехколесную англичанку потрясли доводы хозяйки, потому что мотор заработал. День обещал быть прекрасным.
Глава 2
Лорэн тронулась с места медленно, чтобы не разбудить соседей. Грин-стрит – красивая улица, обрамленная деревьями и домами, здесь люди знали друг друга, как в деревне.
За шесть перекрестков до Ван-Несс, одной из крупных артерий, пересекающих город, Лорэн переключилась на максимальную скорость.
В бледном свете, с каждой минутой наполняющемся цветовыми переливами, постепенно раскрывалась ослепительная перспектива города. Машина неслась по пустынным улицам. Будто пьянея, Лорэн наслаждалась каждым мигом.
Крутой поворот на Саттер-стрит. Шум и позвякивание в рулевом управлении. Крутой спуск к Юнион-сквер. Шесть часов тридцать минут, из динамиков кассетного магнитофона гремит музыка, Лорэн счастлива впервые за долгое время. Ко всем чертям стресс, госпиталь, обязанности. Начинается уикенд, принадлежащий только ей, и ни минуты не должно пропасть.
Юнион-сквер безмолвна. Огни витрин уже потушены, кое-где на скамейках еще спят бродяги. Сторож стоянки дремлет в будке. Через несколько часов на тротуары хлынут толпы туристов и горожан. Они стекутся за покупками в большие магазины вокруг площади. Трамваи пойдут один за другим, длинная вереница машин выстроится у въезда на подземную автостоянку, а в раскинувшемся над ней сквере уличные музыканты начнут обменивать мелодии на центы и доллары.
«Триумф» пожирает асфальт, скорость машины все выше. Светофоры горят зеленым. Лорэн бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы лучше рассчитать поворот на Полк-стрит, одну из четырех улиц, идущих вдоль парка. Лорэн делает поворот перед гигантским фасадом здания магазина «Масиз». Идеальная кривая, тормоза чуть скрипят, странный звук, череда постукиваний, все происходит очень быстро, постукивания сливаются воедино, смешиваются, рассыпаются на отдельные звуки.
Внезапный треск! Диалог между дорогой и колесами сбивается. Все связи рвутся. Машина движется боком, ее заносит на еще влажной мостовой. Лицо Лорэн искажается. Руки вцепляются в руль, и руль становится чересчур послушным, он готов бесконечно крутиться в пустоте, всасывающей весь остаток дня. «Триумф» продолжает скользить, время словно расслабляется и вдруг потягивается, как в долгом зевке. У Лорэн кружится голова, на самом деле вокруг с поразительной скоростью вращается видимый мир. Машина решила, что она волчок. Колеса резко наскакивают на тротуар, капот, приподнимаясь и обхватывая пожарный гидрант, продолжает тянуться к небу. В последнем усилии автомобиль поворачивается вокруг собственной оси и выталкивает хозяйку, вдруг ставшую слишком тяжелой для пируэта, бросающего вызов законам гравитации. Тело Лорэн, прежде чем удариться о фасад большого магазина, взмывает в воздух. Необъятная витрина взрывается, дробясь и превращаясь в ковер осколков.
Стеклянная простыня принимает тело молодой женщины, которая катится по полу, потом застывает, разметав волосы по куче битого стекла. А старый «триумф» заканчивает бег и карьеру, перевернувшись на спину, наполовину на тротуаре. И вот последний каприз старой англичанки – пар вырывается из ее внутренностей, и она испускает прощальный вздох.
Лорэн неподвижна и безмятежна. Черты лица спокойны, дыхание медленное и равномерное. На чуть приоткрытых губах тень легкой улыбки, глаза закрыты; кажется, что она спит. Длинные пряди обрамляют лицо, правая рука на животе.
В будке сторож автостоянки жмурит глаза. Он все видел. Потом скажет: «Как в кино, но тут все взаправду». Он вскакивает, выбегает наружу, приходит в себя и бросается обратно, лихорадочно хватает трубку и набирает 911. Вызывает помощь, и помощь выезжает.
Столовая Мемориального госпиталя Сан-Франциско – большая комната с полом, выложенным белым кафелем, и стенами, выкрашенными желтой краской. Прямоугольные пластиковые столы расставлены вдоль центрального прохода, в конце которого автомат-раздатчик напитков и блюд в вакуумной упаковке.
Доктор Филипп Стерн дремал, навалившись грудью на один из столов, с чашкой холодного кофе в руках. Чуть в стороне его напарник раскачивался на стуле, уставившись в пустоту. Пейджер зазвонил в кармане доктора Филиппа Стерна. Он открыл один глаз и, ворча, глянул на часы; смена заканчивалась через пятнадцать минут.
– Надо же! Что значит не везет! Фрэнк, вызови мне коммутатор.
Фрэнк снял трубку телефона, висящего рядом, выслушал сообщение, повесил трубку и повернулся к Стерну.
– Вставай, это нам, Юнион-сквер, код три, похоже, дело серьезное…
Два интерна бригады скорой помощи направились к служебному входу, где их уже ждала машина с включенными мотором и мигалкой. Два коротких сигнала сирены отметили выезд.
Без четверти семь. На Маркет-стрит ни души, и машина на приличной скорости двинулась сквозь раннее утро.
– Паскудство, а между прочим, денек будет неплохой…
– Чем недоволен?
– Тем, что я вымотался и засну, а хорошая погода пройдет мимо.
– Поверни налево, поедем под кирпич.
Фрэнк послушался, «скорая помощь» поднялась вверх по Полк-стрит, направляясь к Юнион-сквер.
– Давай жми, я их вижу.
Когда интерны въехали на большую площадь, в глаза им бросился остов старого «триумфа», обхвативший пожарный гидрант.
– Надо же, не промазал, – заметил Стерн, выпрыгивая из «скорой помощи».
Двое полицейских были уже на месте, и один из них повел Филиппа к остаткам витрины.
– Где он?
– Там, это женщина, и она врач, вроде бы из неотложки. Может, вы ее знаете?
Стерн, который уже стоял на коленях перед телом Лорэн, крикнул напарнику, чтобы тот бежал быстрее. Вооружившись ножницами, он разрезал джинсы и свитер, обнажив кожу. На стройной левой ноге видно было искривление, окруженное большой гематомой, – значит, перелом. Других ушибов на первый взгляд не было.
– Давай присоски и капельницу, у нее нитевидный пульс и нет давления, дыхание 48, рана на голове, закрытый перелом левого бедра с внутренним кровотечением. Две шины давай… Знакомая? Из наших?
– Я ее видел, интерн в неотложке, работает с Фернштейном. Единственная, кто его не боится.
Филипп не отреагировал на последнее замечание. Фрэнк прикрепил семь присосок с датчиками от монитора на грудь женщины, соединил каждую из них проводом определенного цвета с портативным электрокардиографом и подключил прибор. Экран тут же засветился.
– Что на мониторе? – спросил Филипп.
– Ничего хорошего, она уходит. Давление 80 на 60, пульс 140, губы цианозные, я готовлю эндотрахеальную трубку номер семь, будем интубировать.
Доктор Стерн только что ввел катетер и протянул бутыль с раствором полицейскому.
– Держите это повыше, мне нужны обе руки.
На секунду переключившись с полицейского на своего напарника, он велел ввести пятьсот миллиграммов адреналина в перфузионную трубку и немедленно подготовить дефибриллятор. В тот же момент температура Лорэн начала резко падать, а сигнал электрокардиографа стал неровным. В нижнем углу зеленого экрана замигало красное сердечко, мигание сопровождалось коротким повторяющимся писком – сигнал, предупреждающий о неизбежной фибрилляции.
– Ну красотка, держись! Где-то внутри кровит. Какой у нее живот?
– Мягкий, может, кровотечение в ноге. Готов к интубации?
Меньше чем за минуту Лорэн была интубирована, на дыхательную трубку надели переходник. Стерн запросил общие показатели, Фрэнк ответил, что дыхание стабильное, давление упало до 50. Не успел он закончить фразу, как вместо короткого писка аппарат разразился пронзительным свистом.
– Готово, у нее фибрилляция, давай три-ста миллиампер. – Филипп схватил электроды за ручки и потер друг о друга.
– Нормально, ток есть, – крикнул Фрэнк.
– В сторону, даю электрошок!
Под действием разряда тело резко выгнулось животом к небу и снова распласталось.
– Нет, не действует.
– Разряд триста, еще раз.
– Подымай до трехсот шестидесяти, давай.
– В сторону!
Тело дернулось, выгнулось и снова упало без движения.
– Дай мне еще пять миллиграммов адреналина и разряд на триста шестьдесят. В сторону!
Новый разряд, новая судорога.
– Все равно идет фибрилляция! Мы ее теряем, сделай единицу лидокаина в перфу и еще разряд. В сторону!
Тело подбросило.
– Впрыскиваем пятьсот миллиграммов бериллиума, и немедленно готовь разряд на триста восемьдесят!
Еще один электрошок, сердце Лорэн вроде бы начало реагировать на введенные лекарства, появился стабильный ритм, но лишь на несколько мгновений: свист, оборвавшийся на несколько секунд, возобновился с новой силой.
– Остановка сердца! – крикнул Фрэнк.
Тут же Филипп исступленно начал делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Не прекращая попыток вернуть женщину к жизни, он умолял: «Не будь идиоткой, сегодня отличная погода, вернись, что мы тебе сделали плохого…» Потом приказал напарнику готовить разряд. Фрэнк попытался охладить его пыл: брось, мол, это уже ни к чему. Но Стерн не отступал; он кричал, требуя, чтобы Фрэнк зарядил дефибриллятор. Напарник повиновался.
В который раз Филипп скомандовал: «В сторону!» Тело вновь выгнулось, но линия на электрокардиограмме осталась прямой. Филипп снова принялся за массаж, на лбу у него проступили капли пота. Он осознавал, что бессилен, и приходил от этого в отчаяние.
Фрэнк видел, что поведение Филиппа вышло за рамки логики. Уже несколько минут назад он должен был бы остановиться и зафиксировать время смерти, но вопреки всему продолжал массаж сердца.
– Еще полмиллиграмма адреналина, и подымай заряд до четырехсот.
– Оставь, Филипп, это бессмысленно, она умерла. Что ты творишь…
– Заткнись и делай, что говорят!
Фрэнк пожал плечами, ввел новую дозу препарата в перфузионную трубку, зарядил дефибриллятор. Он установил пороговый показатель на 400 миллиампер; Стерн, даже не сказав «В сторону», послал разряд. Под воздействием силы тока грудная клетка резко оторвалась от земли. Линия осталась безнадежно прямой. Филипп и не глянул на нее, он и так знал это еще до того, как в последний раз применил электрошок. Филипп ударил кулаком по груди женщины.
– Черт, черт!
Фрэнк схватил Филиппа за плечи и с силой сжал.
– Прекрати, Филипп, ты слетел с катушек, успокойся! Зафиксируй смерть, и сворачиваемся. Ты начинаешь сдавать, тебе пора отдохнуть.
Филипп был весь в поту, глаза блуждали. Фрэнк повысил голос, обхватил двумя руками голову друга, заставив того сосредоточить взгляд.
Он еще раз приказал Филиппу успокоиться и, поскольку никакой реакции не последовало, дал ему пощечину. Филипп покорно принял удар. Фрэнк смягчил тон: «Идем в машину, приятель, возьми себя в руки».
Филипп, стоя на коленях и скрючившись, тихо произнес: «Семь часов десять минут, скончалась». Потом, обратившись к полицейскому, который, затаив дыхание, все еще держал бутыль для переливания, сказал: «Увозите ее, все кончено, мы больше ничего не можем сделать». Филипп поднялся, положил руку на плечо напарника и повел его к машине скорой помощи. «Пошли, мы возвращаемся».
Они двинулись с места, тыкаясь в разные стороны, как будто не понимая, что делают. Полицейские проводили врачей взглядом, посмотрели, как они забираются в машину.
– Чего-то с лекарями неладно! – сказал один из полицейских.
Второй глянул на коллегу:
– Ты когда-нибудь работал по делу, где ухлопали кого-то из наших?
– Нет.
– Тогда тебе не понять, каково им. Давай, помоги мне, подымаем ее осторожненько и кладем в машину.
«Скорая помощь» уже завернула за угол, когда полицейские подняли безвольное тело Лорэн, уложили на носилки и прикрыли одеялом.
Несколько задержавшихся зевак разошлись – смотреть больше было не на что.
В машине, после долгого молчания, Фрэнк заговорил первым:
– Что на тебя нашло, Филипп?
– Ей нет тридцати, она врач, она слишком красива, чтобы умереть.
– Но именно это она и сделала! Ну красивая, ну врач! Она могла быть уродиной и работать в супермаркете. Это судьба, и ничего тут не попишешь, пришел ее час… Вернемся – иди поспи, постарайся выбросить из головы все это.
В двух кварталах позади них полицейские выехали на перекресток как раз в тот момент, когда какое-то такси решило проскочить светофор на желтый свет. Взбешенный полицейский ударил по тормозам и включил сирену, таксист остановился и рассыпался в извинениях. Из-за толчка тело Лорэн сползло с носилок. Надо было его поправить. Оба полицейских перебрались назад, тот, что помоложе, взял Лорэн за щиколотки, старший – за руки. Лицо его застыло, когда он глянул на грудь молодой женщины.
– Дышит!
– Что?
– Говорю тебе, дышит. Гони в больницу!
– Это ж надо! Я сразу понял, что врачи чокнутые.
– Молчи и рули. Ничего не понимаю, но они обо мне еще услышат.
Полицейская машина вихрем обогнала «скорую помощь» под изумленными взглядами двух интернов – это были «их полицейские». Филипп хотел было включить сирену и пуститься вслед, но его напарник начал возражать, он был совершенно вымотан.
– С чего они так понеслись? – спросил Филипп.
– Откуда я знаю, – ответил Фрэнк, – может, это и не те. Все на одно лицо.
Десять минут спустя врачи припарковались рядом с полицейским автомобилем, дверцы которого так и остались открытыми. Филипп вышел из машины и направился в приемный покой неотложки. Все убыстряя шаг, еще не дойдя до стойки регистратора и даже не поздоровавшись, он обратился к дежурной:
– В какой она палате?
– Кто, доктор Стерн? – спросила медсестра.
– Молодая женщина, которая поступила только что.
– В третьем блоке, к ней прошел Фернштейн. Она вроде из его бригады.
Подошедший сзади полицейский хлопнул Филиппа по плечу:
– Вы чем думаете?
– Простите?
Простите, простите, да хоть сто раз простите! Толку-то! Как он мог заявить, что женщина мертва, если в полицейской машине она дышала? «Вы отдаете себе отчет, что, если бы не я, ее живой запихнули бы в холодильник?» Ничего, он это дело так не оставит!
В этот момент из блока вышел доктор Фернштейн и, делая вид, что не обращает ни малейшего внимания на полицейского, обратился к Филиппу:
– Стерн, сколько доз адреналина вы ей ввели?
– Четыре раза по пять миллиграммов, – ответил интерн.
Профессор принялся его отчитывать, заявив, что подобное поведение свидетельствует об излишнем терапевтическом рвении, а затем, обратившись к полицейскому, объяснил, что Лорэн была мертва задолго до того, как доктор Стерн объявил о ее кончине.
Ошибка медицинской бригады, сказал Фернштейн, заключалась в том, что они проявили излишнее упорство, занимаясь сердцем данной пациентки в ущерб прочим пользователям медицинского страхования. По его словам, введенная жидкость скопилась в области перикарда: «Когда вы резко затормозили, жидкость попала в сердце, которое отреагировало на чисто химическом уровне и забилось». Увы, это ничего не меняет в церебральной кончине жертвы. Что же касается сердца, то, как только жидкость рассосется, оно остановится, «если это уже не случилось». Он предложил полицейскому принести извинения доктору Стерну за совершенно неуместную нервозность и пригласил последнего зайти к нему в кабинет перед уходом.
Полицейский повернулся к Филиппу и пробурчал: «Вижу, тут тоже своих не сдают…» Затем развернулся и вышел. Хотя створки дверей приемного покоя немедленно сомкнулись за полицейским, было слышно, как он хлопал дверцами своей машины.
Стерн остался стоять, упираясь руками в стойку регистратора и разглядывая прищуренными глазами дежурную медсестру. «Что, в конце концов, происходит?» Та пожала плечами и напомнила, что Филиппа ожидает Фернштейн.
Стерн постучался в дверь начальника Лорэн. Фернштейн пригласил его войти. Стоя у письменного стола спиной к вошедшему и глядя в окно, профессор явно ждал, когда заговорит Стерн. И Филипп начал говорить. Он признался, что ничего не понял из объяснений Фернштейна. Тот сухо оборвал Стерна:
– Послушайте меня хорошенько, коллега. Я сказал этому офицеру то, чем проще всего было заморочить ему голову, чтобы он не написал рапорт и не сломал вам карьеру. То, что вы сделали, недопустимо для человека с вашим опытом. Надо уметь мириться со смертью, когда она неизбежна. Мы не боги и не несем ответственности за судьбу. Эта женщина умерла до вашего приезда, и упрямство могло дорого вам обойтись.
– Но как вы объясняете то, что она начала дышать?
– Я никак не объясняю и не должен этого делать. Мы знаем не все. Она мертва, доктор Стерн. Другое дело, что вас это не устраивает. Но она ушла. Мне плевать, что ее легкие работают и что сердце бьется самостоятельно. Главное – электроэнцефалограмма прямая. Церебральная смерть необратима. Мы подождем, пока последует остальное, и отправим ее вниз, в морг. Точка.
– Но вы не можете поступить так, посмотрите на факты!
Раздражение Фернштейна проявилось в наклоне головы и повышении тона. Он никому не позволит себя учить. Известна ли Стерну стоимость одного дня в реанимации? Или Стерн полагает, что больница отведет одно койко-место ради поддержания «овоща» в состоянии искусственной жизни? Он настоятельно предлагает интерну повзрослеть. Он отказывается ставить близких перед необходимостью проводить неделю за неделей у изголовья неподвижного, лишенного разума существа, жизнь которого поддерживается исключительно аппаратами. Он отказывается брать на себя ответственность за такого рода решения только ради удовлетворения тщеславия одного врача.
Стерну было приказано отправиться под душ и исчезнуть с глаз. Интерн не двинулся с места, он остался стоять перед профессором, снова и снова повторяя свои доводы. Когда он делал заявление о смерти, сердечная и дыхательная активность у его пациентки отсутствовала уже десять минут. Ее сердце и легкие прекратили жизнедеятельность. Да, он проявил упорство, потому что впервые за врачебную практику ощутил, что эта женщина не намерена умирать. Филипп увидел в глубине ее открытых глаз, что она борется и пытается выплыть. Тогда он стал бороться вместе с ней, пусть это и выходило за привычные рамки, и десять минут спустя, вопреки всякой логике, в противовес всему, чему его учили, сердце вновь стало биться, легкие – вдыхать и выдыхать воздух.
«Вы правы, – продолжал Филипп, – мы врачи, и мы не знаем всего. Эта женщина – тоже врач». Он умолял Фернштейна дать ей шанс. Известны случаи, когда люди возвращались к жизни после шести месяцев комы, хотя никто ничего не понимал. Ни у кого никогда не получалось то, что получилось у нее, и не важно, сколько будет стоить ее содержание в больнице. «Не позволяйте ей уйти, она не хочет, и она нам это сказала».
Профессор выдержал паузу, прежде чем ответить:
– Доктор Стерн, Лорэн была одной из моих учениц, у нее был тяжелый характер, но был и настоящий талант, я очень уважал ее и питал большие надежды в отношении ее карьеры, как и в отношении вашей; разговор окончен.
Стерн вышел из кабинета, не закрыв дверь. В коридоре его ждал Фрэнк.
– Что ты тут делаешь?
– Да что у тебя с головой, Филипп, ты знаешь, с кем ты говорил в таком тоне?
– Ну и что?
– Тип, с которым ты говорил, – профессор, он знал эту женщину, он работал с ней пятнадцать месяцев, он спас больше жизней, чем ты, возможно, сумеешь спасти за всю врачебную карьеру. Ты должен научиться контролировать себя. Честное слово, иногда ты слетаешь с катушек.
– Отцепись от меня, Фрэнк, свою порцию нравоучений я уже получил.
Глава 3
Доктор Фернштейн закрыл дверь кабинета, снял трубку, заколебался, повесил ее, сделал несколько шагов к окну и решительно вернулся к телефону. Попросил, чтобы его соединили с операционным блоком.
– Это Фернштейн, готовьтесь, мы оперируем через десять минут, сейчас отправлю карту.
Он аккуратно повесил трубку, покачал головой и вышел из кабинета. У двери нос к носу столкнулся с профессором Вильямсом.
– Как дела? – спросил тот. – Угостить тебя кофе?
– Нет, я не могу.
– Чем ты занят?
– Глупостью. Собираюсь сделать глупость. Мне надо бежать, я позвоню…
Фернштейн вошел в операционный блок; зеленый халат был ему узковат в талии. Медсестра натянула ему на руки стерильные перчатки. В огромном помещении операционная бригада окружила тело Лорэн. Позади ее головы монитор пульсировал в ритме ее дыхания и ударов сердца.
– Как показатели? – спросил Фернштейн у анестезиолога.
– Стабильные, очень стабильные. Пульс шестьдесят пять, давление сто двадцать на восемьдесят. Она спит, газовый состав крови нормальный, можете начинать.
Профессор Фернштейн скальпелем сделал надрез на бедре вдоль перелома. Начиная раздвигать мускулы, обратился ко всей бригаде. Называя их «своими дорогими коллегами», он объяснил, что сейчас они увидят, как профессор хирургии с двадцатилетним стажем приступит к хирургическому вмешательству, которое соответствует уровню студента пятого курса: репозиции[1] бедра.
– А знаете, почему я это делаю?
Потому что ни один студент пятого курса не согласился бы провести репозицию бедра пациенту, который церебрально мертв уже более двух часов. По этой причине он просит не задавать вопросов, дел тут максимум на пятнадцать минут, и он благодарен им за то, что они включились в игру.
Лорэн – одна из учениц Фернштейна, и все, присутствующие в операционной, понимали хирурга и готовы были его поддержать.
Зашел рентгенолог и протянул снимки – результаты сканирования. На снимках просматривалась гематома в затылочной доле.
Было принято решение сделать пункцию, чтобы ослабить давление. В задней части головы проделали отверстие, и тонкая игла, движение которой отражалось на мониторе, прошла сквозь мозговую оболочку. Хирург направил ее в область гематомы. Мозг по видимости не был затронут. Зонд начал отсасывать кровяную жидкость. Почти немедленно внутричерепное давление стало падать. Анестезиолог тут же повысил содержание кислорода в смеси, подаваемой через интубационную трубку, чтобы увеличить насыщенность мозга кислородом. Освобожденные от давления, клетки вернулись к нормальной работе, мало-помалу выводя накопившиеся токсины.
С каждой минутой атмосфера в операционной менялась. Как будто все постепенно забывали, что оперируют клинически мертвое человеческое существо. Каждый включился в работу, один отточенный профессиональный жест сменял другой. Операция проводилась методично и четко.
Пять часов спустя профессор Фернштейн хлопнул перчатками, стаскивая их с рук. Он попросил зашить разрезы и перевести пациентку в послеоперационную палату. Приказал, чтобы после окончания действия анестезии вспомогательные дыхательные аппараты были отключены.
Он еще раз поблагодарил бригаду за участие в операции и заранее выразил признательность за сдержанное поведение при обсуждении данного случая в будущем. Прежде чем покинуть операционную, профессор попросил одну из медсестер, Бетти, предупредить его, когда она отключит аппараты. Выйдя из блока, быстрым шагом направился к лифтам. Проходя через приемный покой, обратился к дежурной и пожелал узнать, находится ли еще доктор Стерн в больнице. Девушка ответила отрицательно: Стерн ушел совершенно подавленный. Профессор поблагодарил ее и удалился, предупредив, что будет в своем кабинете, если понадобится.
Лорэн перевели из операционного блока в послеоперационную палату. Бетти подключила кардиомонитор, энцефалограф и интубационную канюлю для искусственного дыхания. Окруженная всем этим оборудованием, Лорэн на своем ложе походила на космонавта. Медсестра взяла анализ крови и вышла. У спящей пациентки вид был безмятежный, сомкнутые веки будто намечали контуры мира сна, сладкого и глубокого.
Прошло полчаса, и Бетти позвонила Фернштейну. Она сообщила, что действие анестезии закончилось. Профессор поинтересовался жизненными показателями. Бетти сказала то, чего он и ожидал, – показатели оставались стабильными. Она настойчиво попросила подтвердить указания относительно дальнейших действий.
– Отключайте дыхательный аппарат. Я сейчас спущусь.
И профессор повесил трубку.
Бетти зашла в палату, отсоединила трубку от канюли, предоставив пациентке возможность дышать самостоятельно. Несколько секунд спустя она убрала интубационную трубку, освободив трахею. Отвела назад прядь волос со лба Лорэн, посмотрела на нее с нежностью и вышла, погасив свет. Комната освещалась теперь только зеленым светом энцефалографа. Линия на нем оставалась прямой.
Примерно через час сигнал осциллографа дрогнул, вначале лишь чуть-чуть. Внезапно точка, обозначавшая конец линии, рванулась вверх, выписав большой пик, затем стремительно стала падать вниз и, наконец, вернулась на горизонтальную прямую.
Свидетелей этой аномалии не было, Бетти вернулась в палату только час спустя. Она сняла показатели Лорэн, развернула несколько витков регистрирующей ленты, постоянно выползающей из аппарата, обнаружила аномальный пик, нахмурила брови и просмотрела еще несколько витков. Отметив, что дальше на ленте пиков не было, Бетти бросила ленту и не стала задаваться вопросами. Подняв трубку телефона, она вызвала Фернштейна:
– Это я, у нас случай глубокой комы со стабильными показателями. Что я должна делать?
– Найдите кровать на пятом этаже; спасибо, Бетти. – Фернштейн повесил трубку.
Глава 4
Зима 1996 года
Артур нажал на пульте кнопку, открывающую дверь гаража, и закатил машину. Поднявшись по внутренней лестнице, он вошел в свою новую квартиру. Ногой захлопнул дверь, поставил сумку, снял пальто и рухнул на диван. Пара десятков коробок, грудой наваленных посреди гостиной, взывала к его чувству долга. Он переоделся и принялся распаковывать картонки, расставляя книги по полкам. Паркет поскрипывал под ногами.
Намного позже, вечером, все закончив, он сложил пустые коробки, прошелся пылесосом по комнатам и закончил обустройство кухонного уголка. Огляделся. «Похоже, у меня появляются маниакальные наклонности», – сказал он себе.
Отправившись в ванную, на секунду заколебался, выбирая между ванной и душем. Остановился на ванне, пустил воду, включил маленькое радио, стоящее на подоконнике рядом со стенным шкафом, разделся и с глубоким вздохом облегчения залез в воду. Без промедления несколько раз окунулся с головой.
Пегги Ли пела на коротких волнах «Лихорадку». Артур удивился. Звучание было явно стереофоническим, хотя сам аппарат – моно. К тому же, прислушавшись, Артур обнаружил, что щелканье пальцами, сопровождавшее мелодию, доносится из шкафа. Заинтригованный, он вылез из воды и подкрался к дверцам. Звук стал более отчетливым. Он замер в нерешительности, потом набрал в грудь воздуха и распахнул обе створки. И оторопел.
Среди вешалок сидела женщина, одетая в непритязательное платье, босая, глаза прикрыты. Поглощенная ритмом песни, она подпевала и щелкала пальцами.
– Кто вы и что тут делаете? – спросил Артур.
Женщина встрепенулась и распахнула глаза:
– Вы меня видите?
– Разумеется, я вас вижу.
Она казалась потрясенной тем, что он ее видит.
Заверив ее, что он не слепой и не глухой, Артур снова спросил, что она тут делает. Вместо ответа женщина заявила, что это потрясающе. Артур не видел ничего «потрясающего» и куда более раздраженным тоном повторил вопрос: что она делает в его ванной ночью?
– Мне кажется, вы не совсем понимаете, – заговорила она. – Прикоснитесь к моей руке!
Его это озадачило, но она продолжала настаивать:
– Прикоснитесь к моей руке. Пожалуйста!
– Не буду я вас трогать! Что происходит?
Она взяла Артура за запястье и спросила, чувствует ли он ее прикосновение. С видом человека, доведенного до предела, он заверил, что почувствовал, когда она его коснулась, и что он замечательно ее видит и слышит. В четвертый раз спросил, что она делает в шкафу в его ванной. Она проигнорировала вопрос и очень радостно повторила, как «невероятно здорово», что он ее видит, слышит и может коснуться.
Усталый после тяжелого дня, Артур не был расположен шутить.
– Хватит, мисс. Это шутка моего компаньона? Кто вы? Девица в подарок на новоселье?
– Вы всегда такой грубый? Я похожа на проститутку?
Артур вздохнул.
– Нет, вы не похожи на проститутку, просто вы прятались в моем шкафу почти в полночь.
– Между прочим, голышом стоите вы, а не я!
Артур вздрогнул, схватил полотенце, обернул вокруг бедер и постарался вернуть себе равновесие. Он повысил голос:
– Ладно, шутки в сторону. Вы сейчас вылезете, вернетесь к себе и скажете Полу, что это очень средне, очень, очень средне.
Она сказала, что незнакома с Полом и полагает, что тон лучше сбавить. В конце концов, она тоже не глухая, это другие ее не слышали, она же их слышала отлично.
Он ответил, что очень устал и абсолютно не понимает, что происходит. Она выглядит крайне возбужденной, он же только что закончил расставлять вещи и хочет, чтобы его оставили в покое.
– Будьте так любезны, идите к себе и, кстати, вылезайте в конце концов из шкафа.
– Не торопитесь, это не так легко, я еще не достигла абсолютной точности, хотя за последние дни стало намного лучше.
– Что стало лучше за последние дни?
– Закройте глаза, я попробую.
– Вы попробуете что?
– Вылезти из шкафа, вы же этого хотите? Ну и закройте глаза, мне надо сосредоточиться. И помолчите.
– Вы совершенно спятили!
– Фу! Хватит скандалить, замолчите и закройте глаза, не будем же мы препираться всю ночь.
Обескураженный Артур повиновался.
Две секунды спустя он услышал голос из гостиной:
– Неплохо, слишком близко к дивану, но неплохо.
Он поспешно вышел из ванной и увидел молодую женщину сидящей на полу посередине комнаты. Вид у нее был такой, как будто ничего не произошло.
– Вы оставили ковры, мне это нравится, но вон та картина на стене отвратительна.
– Я вешаю картины, какие мне хочется, и там, где хочется, и я собираюсь отправиться спать, так что если вы не желаете сказать, кто вы, то и не надо. Уходите! Убирайтесь домой!
– Но это и есть мой дом! То есть был. Все так запутано…
Артур покачал головой. Объяснил, что снял эту квартиру десять дней назад и что это его дом.
– Да. Я знаю, вы мой посмертный квартиросъемщик; ситуация забавная.
– Что вы несете? Агент по недвижимости говорил мне, что владелица квартиры – женщина лет под семьдесят. И что такое – «посмертный квартиросъемщик»?
– Ей было бы приятно услышать – ей уже семьдесят два, это моя мать, и сейчас она мой официальный опекун. Настоящая владелица – я.
– У вас есть официальный опекун?
– Да, ввиду сложившихся обстоятельств мне было бы крайне затруднительно подписывать бумаги.
– Вы находитесь на лечении в больнице?
– Да, это самое меньшее, что можно сказать.
– Они там, наверное, очень беспокоятся. Какая это больница, я вас провожу.
– Скажите на милость, вы меня действительно принимаете за сбежавшую сумасшедшую?
– Да нет…
– Сначала шлюха, теперь сумасшедшая – не слишком ли для первого знакомства?
Ему было глубоко плевать, девица она по вызову или натуральная сумасшедшая, он совершенно вымотан и хочет спать.
Однако она не обращала внимания на его слова и продолжала в том же духе.
– Как вы меня видите? – поинтересовалась она.
– Я не понимаю вопроса.
– Какая я? Я не вижу себя в зеркале, какая я?
– Возбужденная. Вы очень возбуждены.
– Я имела в виду – физически.
Артур замешкался, потом описал ее: высокая шатенка с длинными волосами, очень большие глаза, красивый рот, лицо нежное, в отличие от поведения; упомянул о грациозной пластике и тонких руках с длинными пальцами.
– Если бы я вас спросила, как пройти к метро, вы бы мне рассказали о всех пересадках?
– Простите, я не понял.
– Вы всегда так приглядываетесь к женщинам?
– Как вы вошли, у вас что, дубликат ключей?
– Они мне не нужны. Это так невероятно, что вы меня видите.
Она еще раз повторила, какое для нее чудо, что ее видят. Заявив, что ей понравилось то, как он ее описал, она предложила ему присесть рядом.
– То, что я сейчас расскажу, непросто представить и невозможно допустить, но если вы согласитесь выслушать мою историю, если вы согласитесь отнестись ко мне с доверием, тогда, может быть, в конце концов мне удастся все объяснить, а это очень важно, потому что, сами того не зная, вы – единственный человек в мире, с которым я могу поделиться тайной.
Артур понял, что у него нет выбора. И хотя единственным его желанием было отправиться спать, он сел рядом с женщиной и выслушал самую невероятную историю из всех, слышанных когда-либо.
Ее звали Лорэн Клайн, она была врачом-интерном и шесть месяцев назад попала в серьезную автомобильную аварию.
– С тех пор я в коме. Нет, подождите, дайте объяснить.
Она ничего не помнила об аварии. Пришла в себя в палате, после операции. Ощущения были самые странные: она слышала все, что говорилось вокруг, но не могла ни шевельнуться, ни заговорить.
Сначала она решила, что это последствия наркоза.
– Я ошибалась, часы шли, а мне не удавалось прийти в себя.
Она продолжала все чувствовать, но была неспособна общаться с внешним миром. Решив, что ее парализовало, она пережила самый большой страх в жизни.
– Вы не представляете, через что мне пришлось пройти. Остаться на всю жизнь пленницей собственного тела…
Она изо всех сил стремилась умереть, но трудно покончить с жизнью, когда не можешь двинуть и пальцем. Мать сидела у ее постели. Она мысленно умоляла мать удушить ее подушкой.
А потом в палату вошел врач, она узнала его голос, это был ее профессор.
Миссис Клайн спросила у него, может ли ее дочь что-либо слышать, когда к ней обращаются. Фернштейн ответил, что не знает, но исследования показывают, что люди в ее положении могут улавливать сигналы из внешнего мира, поэтому следует крайне тщательно относиться ко всему, что говорится в присутствии больной.
– Мама хотела узнать, вернусь ли я когда-нибудь. Профессор спокойно ответил, что и этого не знает, нельзя терять надежды, известны случаи, когда больные возвращались после нескольких месяцев – такое случалось очень редко, но случалось. «Все возможно, – сказал он, – мы не боги, мы знаем не все. – И добавил: – Глубокая кома – загадка для медицины».
Как ни странно, она почувствовала облегчение – ее тело было в порядке. Диагноз не слишком утешительный, но зато и не окончательный.
– Полный паралич необратим. А в случае глубокой комы всегда есть надежда, пусть самая маленькая, – добавила Лорэн.
Неделя сменялась неделей, и каждая была длиннее предыдущей. Она проживала их, питаясь воспоминаниями и мыслями о мире вокруг. Однажды ночью, когда Лорэн грезила о жизни по ту сторону двери палаты, она представила коридор, медсестер, бегающих с охапками медицинских карт или толкающих тележки, коллег, переходивших из одной палаты в другую…
– И тогда это случилось в первый раз: я оказалась посреди коридора, который с такой силой представляла. Сначала я подумала, что воображение сыграло со мной такую шутку – я хорошо знала обстановку, ведь это больница, где я работаю. Но все вокруг потрясало реальностью. Я видела, как ходят люди, как Бетти открыла шкаф, достала оттуда компрессы и снова закрыла, как прошел Стефан, потирая голову. У него нервный тик, он всегда так делает.
Она слышала шум лифта, чувствовала запах еды, которую разносили дежурные.
Лорэн же не видел и не слышал никто. Люди проходили рядом, даже не пытаясь обогнуть ее, совершенно не замечая ее присутствия. Почувствовав усталость, она вернулась в свое тело.
В следующие дни Лорэн научилась передвигаться по госпиталю. Она подумала о столовой и тут же очутилась там, вспомнила о приемном отделении – и оп! она уже там. После трех месяцев упражнений она уже могла удаляться от госпитального комплекса. Так она разделила ужин с французской парой в одном из своих любимых ресторанов, посмотрела половину фильма в кинотеатре, провела несколько часов в квартире матери.
– Больше я этого не делала; было слишком тяжело находиться рядом и не иметь возможности ничего сказать.
Кали чувствовала ее присутствие и, поскуливая, бегала кругами; это доводило Лорэн до безумия.
Тогда она вернулась сюда: в конце концов, это ее дом, и здесь она чувствовала себя лучше всего.
– Я живу в абсолютном одиночестве. Вы не представляете, что это значит – не иметь возможности ни с кем поговорить, быть совершенно прозрачной, не существовать ни в чьей жизни. Теперь понимаете, как я была удивлена и взбудоражена, когда вы заговорили со мной там, в шкафу, и когда я поняла, что вы меня видите? Не знаю, почему так случилось… Но только бы это продолжалось, только бы я могла общаться с вами, у меня накопилось столько всего, что я хотела бы высказать!
Лихорадочный поток фраз сменился тишиной. Слезы заблестели в уголках ее глаз. Она посмотрела на Артура, провела рукой себе по щеке и под носом.
– Вы, наверно, принимаете меня за сумасшедшую?
Артур успокоился; волнение женщины трогало, а поразительный рассказ захватил его.
– Нет, все это, как бы сказать, волнующе, удивительно, непривычно. Я не знаю, что говорить. Я хотел бы вам помочь, но не представляю, что делать.
– Позвольте мне остаться здесь, я буду как мышка, я вас не побеспокою.
– Вы действительно верите во все, что рассказали?
– А вы ни одному слову не поверили? Вы говорите себе, что напротив сидит совершенно рехнувшаяся девица? Тогда у меня нет ни единого шанса.
Артур предложил Лорэн несложный ход. Если бы она в полночь очутилась нос к носу с возбужденным мужчиной, который прятался в ее шкафу в ванной и пытался объяснить, что является чем-то вроде привидения человека, находящегося в коме, – что бы она подумала и как бы реагировала?
Лицо Лорэн смягчилось, сквозь слезы пробилась улыбка. Наконец она признала, что первым делом она бы безусловно заорала; так что у него есть смягчающие обстоятельства.
Он поблагодарил.
– Артур, умоляю вас, вы должны мне поверить. Такое нельзя выдумать.
– Вовсе нет, мой компаньон вполне способен сочинить штуку и похлеще.
– Да забудьте, наконец, про своего компаньона! Он здесь ни при чем, это не розыгрыш…
Когда Артур поинтересовался, откуда она знает его имя, она ответила, что была здесь задолго до его переезда. Так, она видела его во время осмотра квартиры и когда он с агентом по недвижимости подписывал арендный договор на кухне. Она была здесь и когда доставили ящики, и когда, распаковывая их, он сломал макет самолета. Справедливости ради она должна признать, что, несмотря на сочувствие, тогда ее здорово позабавило его негодование. Она видела и то, как он вешал эту бездарную мазню.
– Вы чокнутый: двадцать раз двигать диван, прежде чем поставить на единственное подходящее место… Так и хотелось подсказать… Я здесь с вами с первого дня. Все время.
– И когда я под душем, и когда в постели?
– Подглядывать не люблю. Но могу сказать, что вы хорошо сложены. Даже очень, если, конечно, не обращать внимания на лишний жирок.
Артур нахмурил брови. То, что она говорила, – убеждало. Однако Артуру казалось, что он ходит кругами; история женщины не лезла ни в какие ворота. Ей хочется верить в свою историю? Пожалуйста. С какой стати он должен разубеждать ее? Он же не психиатр.
У Артура слипались глаза, и, чтобы покончить со всем этим, он предложил женщине остаться на ночь – он ляжет в гостиной на диване, «который с таким трудом поставил на нужное место», а ей постелит в спальне. А завтра она вернется к себе, в больницу, или куда заблагорассудится, и их пути разойдутся.
Но Лорэн не согласилась. Она встала, полная решимости сделать так, чтобы он выслушал ее, и на одном дыхании перечислила все, чему была свидетельницей в последние дни.
Она пересказала позавчерашний телефонный разговор Артура с Кэрол Энн. «Кэрол Энн бросила трубку сразу после того, как вы выдали сентенцию, кстати весьма напыщенную, объясняя, почему не желаете возвращаться к выяснению отношений. Поверьте мне!»
Она напомнила о двух чашках, которые он разбил, распаковывая ящики. «Поверьте мне!»
Она напомнила, как он проспал, а потом ошпарился под душем. «Поверьте мне!»
Она напомнила и о том, как он, свирепея, долго искал ключи от машины. «Да поверьте же мне, черт побери!»
Кстати, на ее взгляд, он очень рассеян, ключи лежали на столике у входа.
«А когда вы ели сэндвич с салями, вы посадили пятно на пиджак, и вам пришлось переодеваться перед выходом. Теперь вы мне верите?»
– Почему вы шпионите за мной?
– При чем тут «шпионите», тоже мне, Уотергейт! Может, «жучки» начнете искать?
– Почему бы и нет! По крайней мере, это логичнее, чем ваша история… Ну правда?
– Берите ключи от машины!
– Куда мы едем?
– В госпиталь, посмотреть на меня.
– Сейчас?! Почти час ночи, а я заявлюсь в больницу на другом конце города и попрошу дежурную медсестру оказать любезность: отвести в палату к женщине, призрак которой заявился в мою квартиру. А еще добавлю, что я эту женщину знать не знаю, и что она очень упрямая, и что я хочу спать, и что это единственный способ отвязаться от нее…
– Вы знаете какой-нибудь другой?
– Что «другой»?
– Другой способ. Вы же все равно не уснете.
– Боже, за что? Почему это случилось именно со мной?
– Вы не верите в Бога, вы сами сказали по телефону вашему компаньону, когда обсуждали контракт: «Пол, я не верю в Бога. Если мы заполучим этот подряд, то исключительно потому, что были лучшими, а если упустим, тогда надо будет разобраться и понять, в чем мы не правы». Так вот, подумайте пять минут, в чем вы можете быть не правы, это все, чего я прошу. Поверьте мне! Вы мне нужны, вы единственный человек!..
Артур снял трубку и набрал номер телефона компаньона.
– Я тебя разбудил?
– Да нет, всего час ночи, и я ждал твоего звонка, чтобы отправиться спать, – ответил Пол.
– Почему? Я должен был позвонить?
– Нет, ты не должен был звонить; да, ты меня разбудил. Чего ты хочешь?
– Хочу передать трубку кое-кому и сказать тебе, что твои шутки становятся все глупее и глупее.
Артур протянул трубку Лорэн и попросил поговорить с его компаньоном. Она не могла взять трубку и объяснила ему, что не может ничего удержать в руках. Полу надоело ждать, и он поинтересовался, с кем Артур разговаривает. Артур ухмыльнулся и с видом победителя нажал на аппарате кнопку «громкая связь».
– Ты меня слышишь, Пол?
– Да, я тебя слышу. Скажи: что ты затеял? Я бы хотел поспать.
– Я бы тоже хотел поспать, помолчи секунду. Говорите с ним, Лорэн, вот теперь говорите!
Она пожала плечами:
– Как вам угодно. Здравствуйте, Пол. Вы меня, конечно, не слышите…
– Ладно, Артур, сейчас слишком поздно, чтобы звонить и молчать в трубку.
– Ответь ей.
– Кому?
– Особе, которая только что с тобой разговаривала.
– Ты – та особа, которая только что со мной разговаривала, и я тебе отвечаю.
– Ты не слышал никого другого?
– Скажи, ты, случаем, не Жанна д’Арк, которая слышала голоса, призывающие ее спасти короля и Францию?
Лорэн смотрела на Артура с сочувствием.
Артур покачал головой; что ж, даже если эти двое сговорились, купить его оказалось нелегко.
По «громкой связи» было слышно, как Пол снова спросил, с кем Артур разговаривает. Артур попросил Пола забыть обо всем и извинился за поздний звонок. Обеспокоенный Пол осведомился, все ли в порядке и не нужно ли приехать. Артур заверил, что все в порядке, и не забыл поблагодарить.
– Ладно, не за что, красавчик; буди меня когда хочешь, из-за любой фигни и без всяких колебаний, мы с тобой компаньоны в радости и в горе. Так что, если у тебя приключится горе вроде теперешнего, буди меня, и мы его разделим. Ну так я могу спать или у тебя еще что-нибудь?
– Спокойной ночи, Пол.
Оба повесили трубки.
– Отвезите меня в госпиталь, мы бы уже давно там были.
– Никуда я вас не повезу. Я не верю в ваши фантазии. Я устал, мисс, я хочу спать… Так что либо вам спальня, а мне – диван, либо вы отправляетесь восвояси. Это мое последнее предложение.
– Ну что ж, вы еще упрямей, чем я. Ступайте в свою спальню, мне не нужна кровать.
– А вы что будете делать?
– Вас это волнует?
– Да, волнует, и точка.
– Я останусь здесь, в гостиной.
– Только до завтрашнего утра, а потом…
– Да, до завтрашнего утра, спасибо за гостеприимство.
– А вы не будете за мной шпионить?
– Если вы мне действительно не верите, достаточно запереть дверь на ключ. Кстати, если вы беспокоитесь, потому что спите голышом, то, знаете ли, я вас уже видела!
– Разве вы любите подглядывать?
Она напомнила ему, что недавно в ванной комнате и подглядывать не надо было, следовало просто ослепнуть. Он покраснел и пожелал ей спокойной ночи.
– Именно, спокойной ночи, Артур, приятных вам снов.
Артур удалился в спальню, хлопнув дверью. «Просто сумасшедшая, – проворчал он. – Дичь какая-то». Он разделся и упал на кровать. Зеленые светящиеся цифры радиобудильника показывали половину второго. Он разглядывал их до двух часов одиннадцати минут. Потом вскочил, оделся и без стука вошел в гостиную.
Лорэн сидела на подоконнике. Не оборачиваясь, она заговорила:
– Я люблю этот вид. А вам нравится? Из-за него я и соблазнилась этой квартирой. Я люблю смотреть на мост, а летом люблю открывать окно и слушать сигнальные гудки грузовых судов. Я всегда мечтала сосчитать волны, которые разбиваются об их форштевни, пока они проходят под мостом Голден-Гейт.
– Ладно, поехали, – вот все, что он сказал в ответ.
– Правда? С чего вы вдруг решились?
– Вы угробили мне ночь; что пропало, то пропало, но лучше разобраться сейчас, завтра я на работе. У меня важная встреча днем, и я должен постараться поспать хотя бы часа два, так что поехали. Может, поторопитесь?
– Ступайте, я к вам присоединюсь.
– Где присоединитесь?
– Говорю же, присоединюсь. Поверьте мне хоть на две минуты.
Артуру казалось, что, имея в виду ситуацию, он и так доверился ей куда больше, чем следовало.
Перед тем как покинуть квартиру, он еще раз поинтересовался фамилией Лорэн. Она сообщила и фамилию, и этаж, и номер палаты, где должна была пребывать, – этаж пятый, палата 505. И добавила: «Запомнить легко – одни пятерки».
Он не видел ничего легкого в том, что предстояло. Артур захлопнул за собой дверь, спустился по лестнице и вошел в гараж. Лорэн уже сидела на заднем сиденье машины.
– Не знаю, как вам это удается, но впечатляет. Вам бы с Гудини работать!
– Кто это?
– Фокусник.
– У вас обширные познания.
– Пересядьте вперед, это не такси.
– Будьте хоть немного снисходительны, я же предупредила, что мне пока не хватает точности. Заднее сиденье – не так уж плохо, я могла бы приземлиться и на капот. Вообще-то я постаралась сконцентрироваться на внутренней части машины. Уверяю вас, я делаю большие успехи.
Лорэн села рядом с Артуром. Машина тронулась. Лорэн смотрела в окно, Артур – на ночную дорогу. Потом поинтересовался, как вести себя в госпитале, чтобы проникнуть в палату в неположенное время. Лорэн предложила Артуру представиться кузеном из Мексики, который, узнав о несчастье, провел за рулем весь день и всю ночь, а на рассвете должен улетать на полгода в Англию. По совести говоря, Артур не видел себя типичным южноамериканцем и сомневался, что кто-то клюнет на такую байку.
Лорэн нашла ход его мыслей излишне пессимистическим и сказала, что в случае неудачи они спокойно пройдут в палату утром.
«Сааб» въехал на территорию госпиталя. Лорэн велела повернуть направо, потом на вторую аллею слева и посоветовала встать сразу за серебристой сосной. Когда машина была припаркована, Лорэн указала на ночной звонок, заметив, что не надо звонить слишком долго.
– Это их злит, – сказала она.
– Кого? – спросил он.
– Медсестер, они ведь не умеют телепортироваться, а идти часто приходится с другого конца коридора. А сейчас вам пора бы проснуться…
– Я бы не возражал, – ответил Артур.
Глава 5
Артур вышел из машины и сделал два коротких звонка. Ему открыла невысокая женщина в черепаховых очках, спросила, что нужно. Он, как сумел, изложил свою легенду. Медсестра довела до его сведения, что существует распорядок, и раз уж кто-то дал себе труд таковой установить, то, безусловно, для того, чтобы соблюдать, поэтому остается только отложить отъезд и вернуться утром.
Он взмолился; напомнил, что исключение только подтверждает правило; сделал вид, что готов подчиниться, но подчиниться с глубокой скорбью; увидел, что медсестра дрогнула, глянула на часы. Наконец она сказала:
– Я иду на обход, ступайте за мной, не шумите, ничего не трогайте, и чтоб через пятнадцать минут вас здесь не было.
Артур взял ее руку и благодарно поцеловал.
– В Мексике все такие? – поинтересовалась она, чуть улыбнувшись. Потом впустила Артура внутрь и велела следовать за ней.
Они направились к лифтам и поднялись на пятый этаж.
– Я проведу вас в палату, сделаю обход и вернусь. Ничего не трогайте.
Медсестра открыла дверь с номером 505. За дверью царила полутьма. На кровати, вытянувшись, лежала женщина. В свете ночника казалось, что она крепко спит. Издали Артур не мог различить черты лица. Медсестра заговорила приглушенным голосом:
– Проходите, она не проснется, но если вздумаете говорить – выбирайте слова. Когда пациент в коме, все может быть… По крайней мере, так говорят врачи; что бы я сказала – дело другое…
Артур на цыпочках двинулся вперед. Лорэн уже стояла у окна; она позвала его: «Подойдите поближе, я не кусаюсь».
Артур продолжал спрашивать себя, что он здесь делает. Он подошел к кровати и опустил глаза. Сходство поражало. Недвижная женщина была бледнее, чем ее двойник, который улыбался Артуру, но помимо этой детали их черты были идентичны. Он отступил на шаг.
– Это невозможно… Вы ее сестра-близнец?
– Вы безнадежны! У меня нет сестры. Это я тут лежу, я. Помогите мне и постарайтесь допустить недопустимое. Это не трюк, и вы не спите. Артур, у меня есть только вы, и вы должны мне поверить, вы не можете отвернуться от меня. Я нуждаюсь в вашей помощи, вы единственный человек на земле, с которым я за последние шесть месяцев смогла говорить, единственный человек, который ощущает мое присутствие и слышит меня.
– Почему я?
– Не имею ни малейшего понятия, в этом нет никакой логики.
– Это довольно страшно.
– Вы думаете, мне не страшно?
Что до страха, то Лорэн могла продавать его оптом. Она видела, как ее тело вянет день ото дня; тело, сросшееся сейчас с мочевым катетером и питательной капельницей. У Лорэн не было ответа ни на один из вопросов, которые задавал он и которые она сама себе задавала ежечасно с момента катастрофы. «У меня возникают вопросы, которые вам и в голову не приходили». Как долго еще продлится все это? Сможет ли она хоть на несколько дней вернуться к нормальной жизни, в которой ходят на своих ногах и обнимают тех, кого любят? Зачем она много лет изучала медицину, если ей суждено кончить так? Сколько осталось дней до минуты, когда ее сердце откажется биться? Она наблюдала за собственной смертью, и ее охватывал дикий страх.
– Я – призрак, Артур.
Он опустил глаза, не желая встречаться с ней взглядом.
– Чтобы умереть, надо уйти, а вы еще здесь. Идемте, пора возвращаться, я устал, и вы тоже. Я вас отвезу.
Одной рукой он обнял ее за плечи и прижал к себе, будто желая утешить. Обернувшись, Артур оказался нос к носу с медсестрой, с удивлением разглядывавшей его.
– У вас руку свело?
– Нет, а что?
– Вы держите руку на весу, а кисть сжата, это не судорога?
Артур резко отпустил плечи Лорэн.
– Вы ее не видите, а? – спросил он медсестру.
– Кого?
– Никого!
– Может, вы немного отдохнете? Что-то вид у вас странный…
Медсестра попыталась подбодрить Артура: «это всегда действует, как шок», «это нормально», «это пройдет».
Артур отвечал очень медленно, будто растерял все слова и теперь пытается их отыскать:
– Нет, все в порядке, я пойду.
Медсестра забеспокоилась, найдет ли Артур дорогу. Он успокоил ее.
– Тогда я оставлю вас здесь, у меня еще полно работы. В соседней палате небольшая неприятность, надо сменить постель.
Артур поблагодарил и отправился назад по коридору. Медсестра видела, как его рука снова приняла горизонтальное положение, и слышала, как он пробормотал: «Я верю вам, Лорэн, я вам верю». Она нахмурилась и отправилась в соседнюю палату. «Да уж! На некоторых это так действует, что не приведи Господь…»
Артур и Лорэн вошли в лифт. Артур не поднимал глаз. Он молчал, она тоже. Они покинули госпиталь.
В бухту проник северный ветер, принеся с собой мелкий секущий дождь и собачий холод. Артур поднял воротник пальто и открыл дверцу Лорэн.
– Давайте пока отложим в сторону фокусы вроде «человек проходит сквозь стены», пожалуйста!
Она села в машину обычным способом и смущенно улыбнулась ему.
Обратный путь прошел в полной тишине. Артур сосредоточился на дороге, Лорэн разглядывала в окно тучи. Только когда они подъехали к самому дому, она вновь заговорила, не отрывая глаз от неба:
– Я так любила ночь – тишину, силуэты без теней, взгляды, каких не встретишь днем. Как будто два мира делят между собой город, не зная друг друга, не имея представления друг о друге. Множество человеческих существ появляются в сумерках и исчезают на рассвете. Никто не знает, куда они уходят.
– И все-таки это дикая история. Согласитесь.
– Да, только не надо зацикливаться и остаток ночи повторять одно и то же.
– Не надо о том, что осталось от моей ночи…
– Паркуйте машину, я вас жду наверху.
Артур припарковал машину на улице, чтобы не будить соседей грохотом гаражной двери, пошел в дом. Когда он появился в квартире, Лорэн уже сидела посреди гостиной на ковре.
– Целились на диван? – со смехом спросил он.
– Нет, я целилась на ковер и именно на нем оказалась.
– Врунья! Я уверен, что вы целились на диван.
– А я вам говорю, что целилась на ковер!
– Шулера из вас не получилось бы…
– Я хотела приготовить вам чай, но… лучше сразу отправиться в кровать, у вас осталось не так много времени на сон.
Он расспросил ее об аварии, она рассказала о капризе «старой англичанки», то бишь о «триумфе», который так любила, рассказала об уикенде в Кармеле в начале лета, который закончился на Юнион-сквер. Она не знала, что произошло.
– А ваш друг?
– Что мой друг?
– Вы ехали к нему?
– Задайте вопрос по-другому, – с улыбкой сказала Лорэн. – Вопрос: «Есть ли у вас друг?»
– Был ли у вас друг?
– Спасибо за прошедшее время; да, такое со мной случалось.
– Вы не ответили.
– Вас это касается?
– Нет. И в конце концов, я не понимаю, зачем вмешиваюсь.
Артур развернулся и отправился в спальню; но сначала еще раз предложил Лорэн занять кровать – сам он может спать в гостиной. Она поблагодарила за галантность, но ей и на диване хорошо.
Спать он пошел слишком усталый, чтобы размышлять обо всем, что принес этот вечер, – поговорить можно и завтра. Перед тем как закрыть дверь, он пожелал ей доброй ночи, она же спросила, как будто попросила о последнем одолжении: «Не хотели бы вы поцеловать меня в щеку?»
Артур удивленно наклонил голову.
– У вас сейчас вид десятилетнего мальчика, а я всего лишь попросила вас поцеловать меня в щеку. Меня уже шесть месяцев никто не целовал и не обнимал.
Он вернулся, приблизился к ней, взял за плечи и поцеловал в обе щеки. Она положила голову ему на грудь. Артур почувствовал себя неуклюжим и растерянным. Неловко обхватил руками ее узкие бедра. Она потерлась щекой о его плечо.
– Спасибо, Артур, спасибо за все. А теперь постарайтесь заснуть, вы совершенно измотаны. Я вас скоро разбужу.
Он ушел в спальню, быстро разделся и нырнул под одеяло. Сон сморил его в несколько минут.
Когда он заснул, Лорэн, оставшаяся в гостиной, закрыла глаза, сосредоточилась и приземлилась в хрупком равновесии на подлокотник кресла, напротив постели. Она смотрела, как он спит. Лицо Артура было безмятежно, она даже различила улыбку, таившуюся в уголках губ. Долгие минуты она глядела на него, пока сон не овладел и ею.
Впервые после аварии Лорэн спала.
Когда около десяти часов Лорэн проснулась, Артур еще крепко спал.
– О, черт! – вскрикнула она. Присев у кровати, Лорэн с силой потрясла Артура за плечо. – Просыпайтесь, уже очень поздно.
Он повернулся на другой бок и проворчал:
– Кэрол Энн, не так сильно.
– Очень, очень любезно… Пора просыпаться. Это не Кэрол Энн, и уже пять минут одиннадцатого.
Артур сначала приоткрыл глаза, потом вытаращил их и рывком сел в кровати.
– Сравнение шокирует? – спросила она.
– Вы здесь, это был не сон?
– Могли бы и воздержаться, уж слишком все банально. Поторопились бы, уже начало одиннадцатого.
– Что? – закричал он. – Вы же обещали меня разбудить!
– Я не глухая. Что, Кэрол Энн этим страдала? Простите, я заснула, со мной такого не случалось с того дня, как я попала в госпиталь. Между прочим, я надеялась отпраздновать это с вами, но вижу, вы не в настроении. Идите-ка собирайтесь.
– Слушайте, что это за тон?.. Вы испортили мне ночь и продолжаете в том же духе утром, я бы попросил!..
– А вы с утра потрясающе милы; спящим вы мне нравитесь намного больше.
– Вы устраиваете сцену?
– И не мечтайте, одевайтесь, а то получится, что я опять буду виновата.
– Разумеется, это вы виноваты, и будьте так любезны, выйдите, а то я под одеялом голый.
– А… Теперь у вас приступ целомудрия?
Артур попросил избавить его от семейной сцены, добавив в конце тирады «потому что иначе…».
– Иначе – это часто лишнее слово! – парировала Лорэн. Она пожелала ему всего хорошего и исчезла.
Артур огляделся вокруг и, поняв, что допустил оплошность, после секундного колебания позвал:
– Лорэн? Хватит, я же знаю, что вы здесь. Ну и характер у вас… Да вылезайте же, это глупо…
Стоя голым и размахивая руками, он вдруг столкнулся взглядом с соседом в окне дома напротив, который с изумлением наблюдал за происходящим. Артур рухнул на кровать, схватил одеяло, обернул его вокруг бедер и направился в ванную, бормоча: «Стою голышом посреди комнаты, опаздываю дальше некуда и разговариваю с самим собой – ну что за дичь!»
Войдя в ванную, он открыл дверцу шкафа и тихонько спросил: «Лорэн, вы здесь?» От-вета не было, и он почувствовал разочарование. Быстро ополоснулся под душем. Потом кинулся в спальню, проделал тот же опыт со шкафом и, убедившись в неудаче, начал одеваться.
Артуру пришлось трижды перевязывать узел галстука, наконец он взорвался: «Не руки, а крюки!»
Он зашел в кухню, порылся в ящике в поисках ключей. Ключи лежали в кармане. Он торопливо выскочил из квартиры, застыл на месте, развернулся и снова открыл дверь: «Лорэн, вы где?» Несколько секунд тишины, и он запер замок на два оборота.
На улице Артур поднял глаза к окну соседа и снова встретился с ним взглядом. Послал соседу смущенную улыбку, неловко вставил ключ в дверцу машины и стартовал как ракета.
Когда Артур прибыл в архитектурное бюро, совладельцем которого он был, компаньон ждал его в холле.
При виде Артура Пол покачал головой, скорчил гримасу и лишь затем сказал:
– Может, тебе взять отгул?
– Бери сам, что хочешь, и не доставай меня сегодня.
– Мило, очень мило.
– Что, и ты туда же?
– Ты с Кэрол Энн встречался, что ли?
– Нет, я не встречался с Кэрол Энн, с Кэрол Энн все кончено, и тебе это прекрасно известно.
– Чтобы довести тебя до такого состояния, существуют только две возможности: либо Кэрол Энн, либо новенькая.
– Нет никакой новенькой, отойди, я и так опаздываю.
– Да не может быть, всего-то без четверти одиннадцать. Как ее зовут?
– Кого?
– Ты свою физиономию в зеркале видел?
– А что такого с моей физиономией?
– На тебя посмотреть, так ты провел ночь с атакующим танком… Хоть расскажи!
– Нечего мне рассказывать.
– А ночной звонок и чушь, которую ты нес, – это что такое?
Артур посмотрел на компаньона.
– Слушай, я съел какую-то гадость вчера вечером, ночью меня мучили кошмары, я почти не спал. Пожалуйста, я не в настроении, дай мне пройти, я правда опаздываю.
Пол посторонился. Когда Артур проходил мимо, он легонько похлопал его по плечу: «Я твой друг, так?» Артур обернулся, и Пол добавил:
– Если у тебя неприятности, ты же мне скажешь?
– Да с чего ты взял? Я просто плохо спал, вот и все… Не накручивай.
– Ладно, ладно. Встреча в час дня, они нас ждут в гостинице «Хайат», если хочешь, поедем вместе, потом я вернусь в бюро.
– Нет, у меня еще встреча.
– Как хочешь.
Артур зашел в свой кабинет, поставил сумку, сел, вызвал секретаршу, попросил кофе, развернулся в кресле лицом к окну, откинулся назад и принялся размышлять.
Несколько секунд спустя Морин постучала в дверь – папка с исходящими бумагами в одной руке, в другой чашка и пирожок, балансирующий на краешке блюдца.
– Я добавила молока. По-моему, это ваша первая чашка сегодня.
– Морин, у меня на лбу ничего не написано?
– Написано: «Сегодня я еще не пил кофе».
– Сегодня я еще не пил кофе!
– Вам оставили много сообщений, позавтракайте спокойно, ничего срочного нет, я вам оставлю бумаги на подпись. У вас все в порядке?
– Да, у меня все в порядке, просто я очень устал.
Именно в этот момент в комнате появилась Лорэн, чуть промахнувшись и задев угол стола. Она тут же исчезла из поля зрения Артура, упав на ковер. Он вскочил:
– Вы не ушиблись?
– Нет, нет, все в порядке, – сказала Лорэн.
– Почему я должна была ушибиться? – спросила Морин.
– Да нет, не вы, – отмахнулся Артур.
Морин обвела глазами комнату:
– Нас здесь не очень много.
– Я думал вслух.
– Вы подумали вслух, что я ушиблась?
– Да нет же, я думал о другом человеке и сказал вслух. С вами такого никогда не случалось?
Лорэн уселась, нога на ногу, на краешек стола и обратилась к Артуру:
– Вам совсем не обязательно сравнивать меня с кошмаром!