И спросила пустыня:
– Что такое «любовь»?
– Любовь – это когда над твоими песками летит сокол. Для него ты – зелёный луг. Он никогда не вернётся без добычи.
Паоло Коэльо, «Алхимик»
Пролог
Искры костров взметались в звёздное небо – к единственной крыше табора. Стенами же служили кибитки, составленные в круг на ночь. Утром, как только солнце взойдёт, мужчины с крупными серьгами в ушах, в драных ярких рубашках, подпоясанных вышитыми кушаками – неизменно нарядные и вечно голодные – запрягут своих лошадей, ухоженных и сытых, в отличие от людей, и маленький табор снова отправится в путь. Что поделаешь, цыгане – теплолюбивый народ. Вот и кочуют вслед перелётным птицам: зимой к морю, летом обратно, в верховья могучей гостеприимной реки. Дунай, как и вольные цыгане, не признаёт границ, катит свои воды через половину Европы, и ему безразлично, на каком языке говорят люди, живущие на его берегах.
Цыгане же пели на своём наречии, звучном и резком, то холодном, как родниковая вода, то жарком, как пламя костров, навеки поселившееся в их чёрных глазах. Женщины в многослойных цветастых юбках плясали в середине огненного круга под гитары и бубны, под ритмичное бренчание собственных браслетов, и сверкали в ночи золотые мониста на высоких грудях и белоснежные улыбки на смуглых лицах.
Лицо старухи в обрамлении седых спутанных волос казалось почти чёрным. Полог кибитки был откинут, и свет от костров проникал внутрь, отражаясь на тяжёлых золотых украшениях. Она сидела у самого выхода, грузная, но ещё крепкая, не сводя цепкого взгляда с молоденькой девушки, полулежавшей на груде старых перин и комковатых подушек.
– Не пара он тебе, красавица моя, не пара! – бормотала старуха, повторяя одно и то же в сотый раз, как заклинание. – Уйдешь с ним – быть беде! Потому что не пара он тебе, не пара…
Девушка её не слушала. Напряжённая, как перетянутая гитарная струна, она отчаянно пыталась уловить сквозь гомон табора: пение, хохот, выкрики, ржание лошадей, – звук одного голоса, так непохожего на голоса её сородичей, или звон шпор на ботфортах, какие цыгане отродясь не носили…
И действительно услышала шаги. К кибитке приближались двое. Но в проёме показалась одна голова, кудрявая, всклокоченная, с круглой серьгой в мясистом ухе.
– Повезло же тебе, дочка! – рассмеялся грубый голос. – Век должна быть мне благодарна, что отправил веселить господ на свадьбе – приворожила-таки знатного кавалера… – ловкие пальцы вставили ключ в замочек, и цепь с тихим звоном соскользнула со стройной щиколотки юной цыганки. – Ну всё, лети, птичка!
Девушке не нужно было повторять дважды. Радостно вскрикнув, она выпрыгнула из кибитки прямо в руки второму мужчине, в ботфортах и длинном дорожном плаще.
– Ай-ай, не к добру это, не к добру! – снова запричитала старуха, стряхивая второй конец цепи со своей ноги, толстой, как колода. – Не пара он ей, не пара…
– Кончай ворчать, мать! – резко оборвал её лохматый цыган. – На вот лучше, полюбуйся – проверь, хорошо ли блестит! – и он с гортанным смехом кинул старухе на колени тяжёлый кошель.
– Что это? – подслеповатая старуха с трудом нащупала завязки на кожаном мешочке.
– Это выкуп! Самый большой выкуп, который когда-либо давали за цыганскую дочь – больше и королева не стоит, честное слово! Теперь мой табор – самый богатый в долине Дуная, и быть мне ром-баро ещё до начала весны, вот увидишь!
Распутав наконец шнурки, старуха жадно запустила пальцы в кошель, полный золотых монет, тяжёлых, гладких и прохладных. Но всё равно пробормотала себе под нос:
– Не видать моей птичке счастья, не видать…
Цыган услышал, замахнулся было, но блеск жёлтого металла подействовал успокаивающе. И он лишь брякнул старухе, уходя:
– Твоя любимица всю жизнь будет в шелках ходить, из золотых тарелок есть!
– Всего один год, всего год! А потом сто лет будет доживать в нищете и одиночестве… – со вздохом ответила старая цыганка.
Её никто не услышал: ни довольный отец, ни счастливая дочь. А если бы и услышали, это ничего не изменило бы. Никакие пророчества старой ворчливой бабки не могли остановить юную красавицу. Обняв тонкими руками шею любимого, она доверчиво прильнула к его плечу. А он прикрыл её от ветра полой своего плаща, пришпорил коня изабелловой масти, чистокровного андалузца, который стоил больше, чем все лошади табора, вместе взятые, и умчал цыганку в ночь…
Глава 1. Ночь, день и снова ночь
Он шёл на свет. Шёл, полз, прорывался, плыл, летел – способ движения можно было назвать как угодно, не суть важно. Главное, что он двигался к свету. Тоненький мерцающий лучик, словно путеводная нить Ариадны, пронзил густую тьму, и Лео намертво вцепился в него, как альпинист в спасательный трос. Сначала медленно, отчаянными рывками – тьма очень не хотела отпускать! – затем всё быстрее, всё легче преодолевая притяжение мира, оставшегося позади. А нить света разбухала на глазах: вот она уже толщиной с верёвку… с канат… с винтовую лестницу. Последний отрезок пути он летел по сияющему тоннелю, прямо в ослепительный круг золотисто-белого огня…
…Лео открыл глаза и снова зажмурился от яркого света, бьющего в лицо. Он повернул голову, и перед глазами заплясали аляповатые, слишком затейливые на его вкус узоры на толстом турецком ковре; отчего-то он точно знал, что ковёр именно турецкий. Щурясь и моргая, Лео осторожно приподнялся на локте и огляделся. Ковёр, пыльный, старый, линялый, почти полностью закрывал пол из широкой сосновой доски. И всё. Мебель в помещении напрочь отсутствовала.
И тут он вспомнил, что сам же вынес отсюда стол и стулья, с каким трудом вытолкал за дверь и спустил вниз скрипучий продавленный диван. Выволок даже старомодный торшер, чтобы не разбить… при возвращении. Хотя толку от этого торшера было как от козла молока, ввиду полного отсутствия электричества в доме. Раньше оно наверняка было – об этом свидетельствовал серый от пыли плафон под потолком – но теперь нет. Да и не нужно Лео никакое электричество…
Он встал, пошатываясь, и нетвёрдым шагом подошёл к окну, сквозь которое в комнату лился поток слепящего солнечного света. Всё верно, он сам снял ставни, присутствующие на окнах всех местных домов как единственное спасение от дневного зноя – снял, чтобы ничто не мешало солнцу разбудить его.
Лишь свет мог вернуть его к жизни.
Вот только с каждым днём это происходило всё позже. Судя по углу падения лучей, шёл уже одиннадцатый час.
Лео со стуком распахнул створки окна и по пояс высунулся наружу, жадно вдыхая сырой воздух, пропитанный острым запахом моря. Мозг, словно промытый солёной водой, тотчас очистился и заработал чётко и быстро, выдавая соответствующую информацию.
Время действия: июль, самая середина лета.
Место действия: Андираспа, крошечный островок в Эгейском море, один из многочисленных островов Восточных Спорад, разбросанных более чем хаотично – так и тянет сказать «спорадически»! – вблизи берегов Малой Азии.
Действующие лица: Лео, строитель-отделочник, столяр и плотник в одном лице. Подрядился практически даром подлатать местную церквушку, а заодно и несколько домиков для паломников и туристов; правда, первые появляются на островке только в августе, а вторые лишь изредка приплывают полазить по скалистым берегам да поглазеть на редких птиц, гнездящихся здесь. Отдыхающие предпочитают останавливаться в деревне на соседнем острове Распа*, а то и вовсе на Хиосе, куда более приспособленном для приятного времяпрепровождения. Именно поэтому Лео и жил здесь уже более года.
*Распа, Андираспа – изменённые названия. Прототипом места действия романа являются греческие острова Псара и Антипсара, принадлежащие архипелагу Восточные Спорады.
В гордом одиночестве.
Не считая тех дней, когда сам отправлялся на Распу за провизией и строительными материалами.
Вспомнив об этом, Лео тревожно нахмурился: как раз сегодня он планировал поездку в деревню. Надо было заказать ещё досок и пару листов кровли, заменить аккумуляторы для шуруповёрта и дрели, прикупить саморезов; да и запас продуктов подходил к концу.
А поскольку он сегодня сильно припозднился, отправляться следует немедленно… если он хочет вовремя вернуться. А он очень хочет!
Захлопнув окно, Лео кинулся вон из комнаты, вниз по узкой, шаткой лестнице. Заглянул на кухню, жадно выпил чуть ли не полкувшина воды – вода была тёплая, но идти к источнику за свежей уже не было времени – выгреб из миски на столе горсть маслин, с полки в прихожей прихватил шляпу да очки от солнца и выскочил во двор. Быстрым шагом миновал гостевой домик, невольно рыща взглядом по сторонам. Но Бесс нигде не было видно: либо уже спит, либо ещё не вернулась с ночной прогулки…
Зато Альфа был, как всегда, на посту: парил над островом чёрной точкой в бескрайней лазури. Один. Омега, похоже, уже сидела на кладке, в гнезде над карнизом высокой скалы, где берег отвесной стеной уходил в море. Алеты, они же соколы Элеоноры, обзаводятся потомством лишь к осени, позже любой другой птицы Северного полушария; и выкармливают птенцов мелкими перелётными пернатыми, что в это время года целыми полчищами мигрируют из Европы на юг. Альфа – отличный охотник: с полтысячи пичуг так и не долетают до берегов Африки.
Лео обогнул церквушку из замшелого камня, но с блестящей новой крышей и, привычно балансируя на камнях, сбежал по насыпи к бухте. Едва он оказался на берегу, алет спикировал вниз и опустился на его протянутую руку. Сложив тёмные, почти чёрные крылья, в размахе достигающие около метра, он казался не таким уж и большим, сантиметров сорок в длину, весом с полкило.
– Привет, красавчик! – Лео одним пальцем пригладил жёлто-серые пёрышки на груди птицы. Алет щёлкнул хищным клювом и одновременно прикрыл от удовольствия круглые жёлтые глаза. – Я в деревню и обратно. Как понимаю, ты скоро снова станешь папой, а, красавчик? Привезти твоей подруге что-нибудь вкусненькое?
Альфа смерил его гордым взглядом и с клёкотом взмыл ввысь, оставив на изодранном рукаве грубой кожаной куртки ещё пару царапин. Пернатый дружил с человеком не ради подачек: что он, сам свою подругу не накормит?!
– Не обижайся! – крикнул Лео вдогонку птице. – У людей так принято: делать подарки в знак взаимного расположения!
Смилостивившись, алет спустился чуть ниже и описал над его головой пару прощальных кругов. Обычно он провожал Лео до большого острова, один или с подругой, но сейчас, видимо, не хотел оставлять её даже на короткое время.
– Я скоро, ждите гостинцев! – Лео махнул птице, и та, едва шевельнув кончиками распростёртых крыльев, повернула назад, в сторону гнезда.
Андираспу издавна облюбовали морские птицы. Это был каменный островок, неприступный с трёх сторон света, почти лишённый растительности и поэтому избавленный от постоянного присутствия людей. Однако колонии бакланов и буревестников предпочитали селиться на северной и западной стороне, подальше от единственного лодочного причала и особенно от парочки хищных соколов. И те, то есть соколы, властвовали на восточном берегу, довольствуясь компанией друг друга. Лео, с неистребимой человеческой склонностью всему вокруг давать имена, так и окрестил пернатых супругов: Альфа и Омега.
Они подружились почти сразу, как только Лео поселился здесь. Правда, самка, более светлая, с коричнево-бурым оперением, была пугливее, осторожнее и не подпускала нового обитателя острова к себе ближе, чем на два метра. А вот самец, крупный, почти чёрный, оказался не только бесстрашным и безмерно любопытным, но вдобавок ещё и падким на похвалу: ему явно нравилось, когда им любовались… Тем более, что Лео делал это искренне – он в жизни не видел ничего красивее полёта сокола в синем небе над синем же морем…
Размышляя о причудах своих крылатых друзей, кстати, единственных, поскольку Бестию Бесс вряд ли можно было назвать другом – так, соседка по воле случая – он отвязал лодку, одиноко тоскующую у дощатого причала, ловко забрался в неё, взял со дна вёсла и сноровисто вставил в уключины. Мотор заводить не стал: затёкшие за ночь мышцы требовали разминки. Да и грести-то было всего ничего, чуть более двух километров. В случае надобности Лео мог легко преодолеть это расстояние вплавь, если волна была не слишком высокой. Он плавал как дельфин, хотя море впервые увидел лишь в шестнадцать лет. Зато его детство прошло в деревне, недалеко от того места, где тихая, скромная река Раба вливается в боковой рукав величественного Дуная…
Солнце, благодатное солнце, когда-то пробудившее к жизни саму колыбель западной цивилизации – Элладу, уже жарило во всю. Лео по утрам невыносимо знобило, но теперь он наконец снял кожаную куртку и заработал вёслами. С каждым гребком, плавным и мощным, старая, но ещё крепкая и вместительная лодка всё больше отдалялась от маленького необитаемого острова, приближаясь к большому обитаемому. Хотя большой Распа была лишь по сравнению с крошечной Андираспой. В главном и единственном посёлке на восточном берегу жили сотни три человек, в основном, рыбаки да лодочники, ещё полторы сотни рапсиотов обитали в середине острова, на холмах, поросших маквисом* и тимьяном, что позволяло разводить овец и коз. Более-менее плодородной земля была лишь в узких прибрежных полосах: там росли груши, сливы, абрикос, инжир и, конечно же, виноград – куда ж без него? Там же, на пляжах, водились и дикие туристы, то есть любители простой и вечной красоты, ради неё готовые обходиться минимумом комфорта.
*Маквис – заросли вечнозелёных жестколистных и колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав в засушливых субтропических регионах.
Швартуя лодку у причала, Лео нос к носу столкнулся с такими ценительницами естественности: навалившись на деревянные перила смотровой площадки, две дамы бальзаковского возраста в весьма откровенных нарядах разглядывали его с нескрываемым одобрением.
– О-о, так вот что из себя представляет истинно греческий профиль! – сказала одна по-немецки, обращаясь к подруге, но стреляя глазами в Лео. – Наверняка только здесь, на краю цивилизации, ещё можно увидеть настоящих данайцев!
– А какое у него тело! – поддакнула вторая, взглядом ощупывая мускулы под рубашкой Лео, намокшей от пота и морских брызг. – Достойное внимания самого Фидия… или кто там ваял голых спортсменов?
– Поликтет и Мирон, – проходя мимо них, услужливо подсказал Лео на чистейшем немецком. – А Фидий специализировался на богинях в исключительно целомудренных одеяниях…
Не особо интересуясь дальнейшей реакцией любительниц античности, он стремительно исчез в дверях ближайшей кофейни: у него самого кофе уже два дня как закончился.
Эрасмос, владелец кофейни «Триера», он же бармен и официант по совместительству, был жгучим брюнетом неопределённого возраста, но явно пиратской наружности – даже крупная серьга в ухе присутствовала. Едва завидев посетителя в окно витрины, Эрасмос кинулся готовить ему эспрессо. Сердечно поздоровавшись с ним, Лео уселся на высокий стул у барной стойки и уже потянулся за чашкой, как дверь снова распахнулась, пропуская коренастого пожилого бородача с мясистым носом и широкой улыбкой на смуглом лице.
– Здорово, парень! – бородач с размаху хлопнул Лео по плечу, ловко устроился на соседнем сидении и по-свойски кивнул хозяину заведения. – Мне тоже ещё кофейку, пожалуй…
Однако Эрасмос со стуком поставил перед ним стакан висинаду – напитка из вишнёвого сока со льдом:
– Прости, приятель, твоя мама велела не давать тебе больше двух чашек до обеда.
– Вечно она… – начал было бородач, однако тут же осёкся: как известно, греческие мужчины в большинстве своём до старости остаются маменькиными сынками, что, впрочем, нисколько не умаляет их мужественности. – Ладно, давай! – и сжал стакан в огромной волосатой лапище.
– Рад тебя видеть, Памфилос! – сказал Лео, обращаясь к нему. – Я как раз к тебе в контору собирался…
– А я вот – тут как тут! – прогудел бородач, выразительно жестикулируя, и зычно захохотал, словно сказал что-то очень смешное.
Памфилос Эксархидис, обладатель роскошной чёрной бороды, какой и ассирийские цари позавидовали бы, торговал строительными материалами. Он же по договору с местными властями поставлял всё необходимое для ремонта построек на Андираспе, которым как раз и занимался Лео. Как и Эрасмос, внешне он больше походил на морского разбойника, чем на честного предпринимателя, что неудивительно: островитяне, потомки хитроумного Одиссея и его дружков, ещё в недавнем прошлом не считали зазорным взимать дань с проплывающих мимо кораблей. Однако Лео, больше года прожив среди этих людей, не заметил в них ни коварства, ни жестокости. Рапсиоты, как, впрочем, и большинство греков, были темпераментны и свободолюбивы, но при этом жизнерадостны, простодушны и непосредственны.
Конечно, приличного делового человека смутила бы столь явная безответственность – Памфилосу в данный момент надлежало трудиться в своей конторе, а не просиживать штаны, болтая с другими посетителями кофейни – но для Лео важнее была их искренняя общительность. Чем-чем, а безразличием к окружающим эти люди точно не страдали. У них даже имена были соответствующие: Памфилос, к примеру, означало «друг всех», а Эрасмос так вообще «любящий».
То, что туристы и его принимали за местного, Лео было только на руку. Он потому и поселился здесь, что его оливковая кожа и чёрные курчавые волосы не привлекали особого внимания – не то что на родине, где его с детства дразнили «цыганёнком». Что ж, в этом ведь тоже была доля истины…
Его отнюдь не ностальгические мысли прервал ещё один хлопок по плечу.
– Ты чего это наговорил тем двум дамочкам на пристани? – бородач Памфилос смотрел на него с жадным любопытством. – Я же видел, обе расплылись, как воск на солнце – делай с ними, что хочешь!
– Да ничего, просто назвал парочку античных скульпторов, – признался Лео. – Теперь вот думаю: может, не стоило?
– Ещё как стоило! – рассмеявшись, заверил его бородач. – Молодец, парень!
– Теперь они будут думать, что все местные с пелёнок являются знатоками своей героической истории и искусства! – поддакнул Эрасмос, энергично вытирая полотенцем бокалы.
– А разве это не так? – Лео состроил наивную мину, которая ещё пуще развеселила собеседников.
– Так, так! Приходи вечерком, когда народу побольше, такие истории услышишь – Геракл со своими подвигами в сторонке отдыхает! – Памфилос переглянулся с хозяином заведения, и оба буквально покатились со смеху.
Неопределённо покивав, Лео дождался, пока они утихомирятся, и снова обратился к бородачу:
– Так что насчёт материалов? Мне бы ещё пару листов металлопрофиля и хотя бы полкуба доски. И саморезов, конечно.
– Металл дам, и саморезов дам, – на минутку приняв деловой вид, заявил торговец. – Сходи на склад, мои ребята всё выдадут…
– А пиломатериал?
– Доски будут завтра… нет, послезавтра… Знаешь, приезжай-ка денька через три – точно будут, обещаю!
– И что я без них буду делать три дня?
– Да что хочешь, то и делай! Тебя что, гонит кто? Отдохни, выспись как следует, а то выглядишь неважно: осунулся совсем, сутулишься как старик! – Памфилос покачал головой. – В твои годы я о работе вообще не думал!
– Как будто ты сейчас о ней много думаешь, – вставил Эрасмос, переключаясь с бокалов на ножи и вилки.
– Так я уже своё отработал! Пусть теперь сыновья вкалывают… Кстати, брат, уже почти время обеда, дай-ка мне чего перекусить – а потом глоток кофейку, чтобы в сон так не клонило…
На этом Лео их оставил. Сначала сходил на склад строительных материалов, договорился, что металл возьмёт вместе с досками в следующий раз, затем отправился на рынок и набрал провизии на три дня: овощей, фруктов, неизменного местного сыра фета, свежайшего, ещё тёплого хлеба – всего, что не требовало готовки, и кофе в зёрнах. Там же, в ресторанчике напротив рынка, подкрепился; аппетит, напрочь отсутствовавший после пробуждения, к обеду обычно просыпался, а здесь подавали отличный авголемоно – яично-лимонный суп.
Он уже направлялся обратно на пристань, когда его вдруг окликнули:
– Эй, сынок!
Лео обернулся: его звала пожилая женщина. Она сидела на каменной скамье у калитки, в зыбкой тени деревьев, опираясь на тяжёлую трость – в это время дня, в самую жару, лишь старики, и так уже высушенные здешним солнцем дальше некуда, могли позволить себе оставаться на улице.
Он подошёл и почтительно поздоровался. Имени старухи Лео не знал, однако видел её почти каждый раз, когда являлся на большой остров за покупками: обычно она сидела на этой скамье с приятельницами, такими же сухими, морщинистыми и жилистыми старухами, одетыми во всё чёрное – белыми были лишь волосы, выбивающиеся из-под плотных платков.
– Ну что, успеешь к празднику? – без обиняков осведомилась старуха надтреснутым, но ещё властным голосом.
Лео сразу понял, о чём она: в августе паломники с ближайших островов неизменно наведывались в церковь св. Иоанна, построенную на Андираспе в память о далёких трагических событиях войны за независимость. Греки, когда-то давшие начало западной культуре, остались охранять её на границе с заново набирающим силу Средним Востоком. Соседство с турками, нацией молодой и энергичной, дорого обошлось потомкам древних ахейцев; быть может, это было возмездие мироздания за осквернённую ими Трою?..
– Успею, – заверил старуху Лео, снова почтительно поклонившись.
– Хорошо, – проскрежетала старуха, кивая собственным мыслям. Затем вдруг впилась в Лео взглядом маленьких чёрных глазок, сверкающих из-под кустистых бровей: – Держись, сынок! А когда совсем не останется сил, помощь придёт…
– Какая… помощь? – растерявшись, спросил Лео.
– Откуда мне знать, какая! – старуха вдруг резко стукнула о землю палкой, ручку которой сжимала в узловатых пальцах. – То лишь Святым Небесам ведомо… – перекрестившись, она встала и споро заковыляла прочь, вверх по улице, в сторону церкви Святителя Николая – щуплая чёрная фигурка, ростом почти вдвое ниже взрослого мужчины.
– Твои слова да Богу в уши, – автоматически пробормотал Лео: память услужливо подсунула принятое в таких случаях выражение. И быстрым шагом продолжил свой путь.
Спустя четверть часа он вернулся на пристань. Кинул рюкзак с покупками на дно лодки, накрыл его куском брезента от морских брызг и без малейших раздумий завёл мотор – время поджимало. Солнце, перекатившись через зенит, напекало затылок даже сквозь шляпу, но Лео не ощущал дискомфорта. Наоборот, он нежился под жаркими лучами, как кот, вбирая тепло всем телом… словно в надежде согреть душу.
К тому времени, когда лодка причалила к берегу маленького острова, он напрочь забыл о странной старухе.
Альфа был тут как тут: мигом спустился ему на запястье, хлопая мощными крыльями, моргнул хищным глазом, цапнул гостинец – Лео не забыл прихватить из ресторанчика кусок ветчины – и умчался назад к подруге.
Зато Бесс в этот раз повела себе более бескорыстно. Вылакав сливки – ей ведь тоже полагался гостинец – кошка потёрлась о ноги Лео, соизволив издать даже что-то вроде мурлыкания. Для дикой зверюги это была высшая степень признательности.
До ночи оставалась ещё уйма времени. Продолжать работу Лео не мог из-за отсутствия нужных материалов, поэтому решил последовать совету добряка Памфилоса: отдохнуть. То, что ему требовалось для отдыха, находилось за домом, под широким навесом: здесь была его мастерская. Повязав фартук и разложив на верстаке необходимые инструменты, он аккуратно снял кусок полиэтилена со своего последнего творения и тотчас принялся за работу: руки, соскучившиеся по любимому делу, чесались в предвкушении.
Это было большое панно, естественно, на морскую тему. Собирая на берегу плавник, Лео по привычке откладывал самые интересные деревяшки и сушил их в тени под навесом. А в конце осени штормящее море выкинуло на отмель широченную дубовую плаху длиной в четыре локтя, чёрную, с серебристо-седыми прожилками, проступившими после сушки – бог знает, когда и откуда похитили её жадные волны. И Лео сразу понял, на что использует плаху: для панно. Картина сама возникла перед его внутренним взором: прибрежные скалы, окружённые бурлящей пеной, и два парусника по центру: один, с обрывками такелажа на сломанных мачтах, уже идёт на дно, а второй, потрёпанный бурей, но уцелевший, уносится в неведомую даль. Возможно, он каким-то образом считал информацию, запечатлённую в дереве, а может, это была лишь игра воображения, но сюжет напрашивался сам собой…
Мастер более практического склада наверняка определил бы столь ценную находку под столешницу, фасад буфета или изголовье кровати, а затем продал бы за большие деньги. Нет более дорогой древесины, чем морёный дуб, тем более естественно морёный. Но Лео в деньгах не нуждался, а мебельщик из него был так себе. Другое дело – художественные детали интерьера: это был его конёк! Недаром говорят: «Найди себе труд по душе, и тебе никогда в жизни не придётся работать». Работать ему, правда, пришлось, зато труд по душе служил лучшим отдыхом…
Панно было уже почти готово. Оставалось самое сложное: выложить из мельчайших кусочков древесины уходящий в море корабль. Помимо накладной резьбы, в этом изделии Лео использовал разное дерево для инкрустации. Розовато-серая осина, например, отлично подходила для мокрых после бури парусов, освещённых первыми лучами восходящего над морем солнца. Для обшивки кораблей подошла местная груша и тёмный орех, а на скалы пошла вишня, крупинки млечного дуба, почти прозрачные пластинки ясеня. Разумеется, пришлось выписывать это всё по интернету – на складе старины Памфилоса отродясь не водились породы, ценимые больше краснодеревщиками, чем строителями.
Увлёкшись, Лео не заметил, как наступил вечер. Очнулся, только когда под навесом стало слишком темно для кропотливой работы. С моря подул сырой ветер, и ему снова стало зябко. Ещё один день жизни – светлый, яркий, тёплый – подходил к концу. Неумолимо надвигалась ночь. И тьма.
Но он был к этому готов.
Накрыв панно полиэтиленом и убрав на место инструмент, Лео снял фартук и снова накинул на плечи кожаную куртку. Затем быстро пересёк двор, мимоходом оглядел сидевшую на перилах крыльца кошку и вошёл в дом. Внутри уже царили сумерки. Миновав вход на кухню, он поднялся по лестнице в пустую комнату, в которой проснулся утром и уселся посередине потёртого турецкого ковра с аляповатыми узорами. Ждать оставалось недолго, от силы четверть часа: окна мансарды выходили на восток, но Лео затылком чувствовал, как на западной стороне по синему полотну неба разливаются оранжево-пурпурные полосы.
Он шевельнулся лишь раз: сунул руку под куртку, проверяя, на месте ли талисман. Тот был там, где положено, надёжно приколот к плотной подкладке.
А мгновенье спустя мир погрузился во мрак…
Глава 2. Суета сует
В послеобеденные часы в Эрхарт-холле царила сонная тишина. Правда, спал только рыжий Барбос, как обычно, свернувшись калачиком в ротанговом кресле на террасе. А может, и не спал, только притворялся спящим. Так или иначе, воробьи не рисковали покидать своё убежище в кусте древовидной гортензии, растущей у входа на террасу, лишь вожделенно поглядывали оттуда на крошки печенья на скатерти – редкую картину в этом доме: что же должно было произойти, чтобы Эль не убрала со стола?
Вообще-то ещё ничего такого не произошло, а только намечалось. Однако и этого было достаточно, чтобы она забыла о своих домашних обязанностях. Предстоящая свадьба – нешуточный стресс для каждой девушки!
– Да, с фасоном уже определилась, – говорила Элинор в трубку сестре, сидя на качелях в саду. В её голосе, всегда таком тихом и размеренном, нет-нет да проскальзывали панические нотки – словно камешки плюхались в нежно журчащий ручей. – Осталось выбрать ткань. А мама не хочет мне в этом помочь, представляешь!
– Не представляю. Скорее всего, мама просто посоветовала тебе чётко представить, какую ткань ты бы хотела – цвет, фактуру и так далее – при этом не ограничивая свою фантазию…
– Именно так! Откуда ты знаешь?
– Ты забыла, мне ведь тоже шили подвенечный наряд… Правда, тебя в ту пору с нами не было… Но я же тебе его показывала в твой прошлый приезд! Короче говоря, мама тогда дала мне в точности такой же совет.
– Вот как? – изумилась Эль. – Я прекрасно помню твоё платье. Судя по всему, ты действительно не ограничивала свою фантазию – я даже не знала, что бывают такие чудесные ткани!
Ева рассмеялась, довольная.
– Поверь, сестричка, я тоже не знала – до того момента, когда мама вручила мне отрез шёлка, словно вытканного из света… Так что мечтай смелее.
– Ох, – вздохнула Элинор, – кажется, я только этим и занимаюсь в последнее время!
– Нормальное состояние для невесты, – успокоила её сестра. – А чем занимается жених?
– Всё тем же – где-то пропадает с Мастером Илларионом. Иногда по два-три дня дома не показывается, но ничего не рассказывает, представляешь?
– Представляю, – сказала Ева, теперь уже без смеха. – Это тоже нормально. Не волнуйся, когда нужно будет, он обязательно с тобой поделится.
– Вот и мама так говорит, – снова вздохнула Элинор. – А ещё говорит, что все мужчины такие… Вот почему мы, женщины, им всегда всё про себя рассказываем, каждой мелочью делимся, а из них и слова не вытянешь?
– «Мы, женщины!» – передразнила её сестра. – Да ты ещё совсем ребёнок, если так рассуждаешь. Скажи, ты действительно не знаешь ответа на свой вопрос?
Элинор вздохнула третий раз – и тут же тихо рассмеялась.
– Знаю, конечно: потому что они – мужчины! Я всё понимаю, Ева, просто… просто я думала, что теперь, когда я вернулась, мы всегда будем вместе. Я очень скучаю по нему…
– Привыкай, – серьёзно сказала ей сестра. – Ты собралась замуж за Искателя, значит, разлуки неизбежны. Тревожиться за Вика тебе нет смысла – ты же прекрасно чувствуешь его и сразу поймёшь, если с ним что-то случится. Займи себя чем-нибудь интересным – и отвлечёшься, и время быстрее пройдёт.
– Я стараюсь: в саду работаю, на скрипке играю. Только это и спасает.
– А как дела у родителей? Мама уже несколько дней мне не звонила.
– Мама вдруг решила научиться плести кружева, – пояснила Элинор. – Вошла в азарт, уже неделю коклюшки из рук не выпускает. Знаешь, какие там сложные схемы? Папа говорит, что у кружевниц мозги как у гроссмейстеров: они десятки рядов наперёд просчитывают, будто ходы в шахматах! Мама хочет сплести для меня головной убор к свадебному наряду…
– Уверена, это будет смотреться очень красиво, – заверила её сестра. – А как поживают двойняшки?
– Лучше всех! С осени начнут учиться, а пока знай играют с утра до вечера. Сегодня сразу после завтрака в Заповедный Лес убежали: на днях у Арка детёныш родился, так они малышу имя придумывают. Вик говорит, теперь там ровно сто единорогов обитает!
– Прекрасная новость! – в голосе Евы звучала искренняя радость: старшие дети Эрхартов выросли вместе с Арком и считали его своим близким другом, если не братом. – Приеду, обязательно их навещу!
– Так приезжай поскорей! – предложила Элинор. – Поможешь нам готовиться к свадьбе.
– Прямо сейчас не получится – у Тоба много работы. В лучшем случае приедем за пару дней до торжества. Но могу прислать тебе помощницу – сама просится, каждый день канючит: «Хочу к Эль, хочу к Эль»…
– Селия, что ли? – обрадовалась младшая сестра. – Так пусть приезжает! Вик её в Кракове встретит.
– Вообще-то и Клим мог бы её привезти…
– Клим сюда едет? Вот здорово! Мы его уже давненько не видели – с тех пор, как он засел за дипломную работу. Знаю только, что он удачно сдал все экзамены и с блеском защитил диплом.
– Да, Рауль говорит, теперь у нас в семье ещё один магистр появился, – рассмеялась Ева. – Клим гостил у нас пару дней, но уже завтра хочет отправиться к себе, то есть к вам практически…
– Скажу Вику – вот обрадуется! Пусть тогда Селия едет с Климом, в чём проблема?
– Проблема в том, что Клим не сильно жаждет её в попутчицы: сама знаешь, они с Селией начинают цапаться, стоит им пять минут провести рядом. А тут почти сутки в одной машине!
– Намекни Климу, что это моя просьба, – со значением проговорила Элинор.
– Ну, в таком случае, думаю, он не откажет… Ладно, я тебе позже перезвоню, когда всё окончательно решится.
– Буду ждать. Пока, сестричка!
После разговора со старшей сестрой Элинор ещё минут пятнадцать просидела на садовых качелях, глубоко задумавшись. Она ещё раз осмыслила всё, о чём говорила с Евой, и даже приняла для себя кое-какие решения. Лишь когда в кустах и деревьях вокруг снова завозились, зачирикали, засвистели пичуги, притихшие было в самую жару, девушка внезапно очнулась от грёз.
«Господи, уже вечереет! Сколько же времени я тут просидела? А ужин кто будет готовить? И на террасе я не прибралась…» – соскочив с качелей, она бегом кинулась к дому.
На террасе уже хозяйничала Эмилия: вытряхнув за перилами скатерть на радость воробьям.
– Мам, прости, я задумалась и совсем потеряла счёт времени…
– Ничего, – улыбнулась Эмилия. – Ну как, определилась с тканью на платье?
– Да, – кивнула Эль. – Хочу такую, как у Евы, только более тёплого оттенка – как луна над тропическим морем… Это вообще возможно?
– Думаю, да, – в свою очередь кивнула Эмилия и тут же перескочила на другую тему: – Что нового у Евы?
Эль даже не стала спрашивать, откуда мама знает, что она разговаривала с сестрой.
– Они с Тобом смогут приехать только на свадьбу. Но к нам едет Клим – и везёт Селию!
– Отлично, – сказала Эмилия. – Будет тебе подружка. Мне показалось, вы с первого дня знакомства нашли общий язык. Очень интересная девочка, на мой взгляд…
– Да, с ней не соскучишься, – подтвердила Эль. – Я пойду, приготовлю ужин?
– Давай вместе состряпаем что-нибудь новенькое, пока папа работает? Что-то я засиделась за этими коклюшками, уже в глазах рябит…
И мать с дочерью, обнявшись, прошли на кухню. Рыжий Барбос тотчас спрыгнул с кресла и потрусил следом.
***
Клим Галицкий считал себя человеком терпеливым: стоическим в принципе и толерантным к проявлениям человеческих слабостей в частности. Единственное, чего он не мог вынести, это покушения на его свободу. Правда, мало кто осмеливался на подобное. Клим с детства был самостоятельным, всегда остро чувствовал ответственность за свои поступки, поэтому ни мама, ни бабушка с дедушкой не посягали на его право выбора – с того самого момента, когда трёхлетний пацанёнок решил, что пора отдать его в садик…
С другой стороны, получается, никто никогда и не испытывал его терпения, то есть, не заставлял его делать то, чего он не хотел. И теперь Клим неожиданно осознал, что порядком ошибался в границах своей хвалёной стойкости. Потому что болтливая пигалица сумела довести его до белого каления уже в первый час пути!
Сначала он честно попытался с ней договориться.
– Послушай, Селия, – сказал Клим девушке, вольготно расположившейся на соседнем сидении спорткара, – я езжу быстро…
– Класс! – радостно отозвалась та. – Прокатимся с ветерком! Верх откроешь?
– Нет! Предпочитаю не отвлекаться от дороги. Поэтому пожалуйста, не приставай ко мне с разговорами.
– Больно надо! – фыркнула Селия и демонстративно отвернулась к окну.
Надо отдать ей должное: за последующий час она не проронила ни слова. Сидела надувшись, сложив руки на груди, и пялилась на стремительно мелькающие виды за окном автомобиля. Молча. Но это было самое шумное молчание, какое только доводилось слышать Климу. Её мысли, эмоции, чувства метались по всему салону, ударяясь о стенки и отскакивая, словно теннисные мячики в сквоше – десятки, сотни бешеных мячиков!
Клим пытался не обращать внимания на посторонние «шумы», надеялся, что девочка скоро успокоится. Но мысленная интервенция продолжалась с неубывающей интенсивностью, и в конце концов он не выдержал.
– Послушай, Селия, – снова начал он – мягко и по-дружески, разумеется: – Ты не могла бы попридержать свой внутренний диалог?
– Что?! – бледно-голубые глаза девушки от изумления стали величиной с блюдца, как у персонажей аниме.
– Понимаешь, твоё психоэмоциональное поле весьма… экспансивное…
– Мне что, уже и думать нельзя? – возмущённо заверещала Селия, быстро-быстро моргая длинными ресницами.
– Думать можно, но не так громко, пожалуйста! – Клим сам с трудом сдержался, чтобы тоже не повысить голос.
Увы, юное создание, судя по всему, не дружило с художественными оборотами речи.
– Ты сам-то понял, что сейчас сказал? – и Селия выразительно постучала пальцем себе по лбу.
Клим едва не брякнул в ответ: «Стучите, и откроется!», однако успел одёрнуть себя и лишь вздохнул:
– Я-то понял – жаль, что ты не понимаешь…
– Куда уж мне, дурочке неотёсанной!
В этот раз Клим промолчал, хотя выражение его лица красноречиво свидетельствовало, что с последним высказыванием он согласен полностью и безоговорочно.
Какое-то время ехали молча. Селия застыла, поджав губы и даже закрыв глаза.
«Обиделась», – решил Клим. И ему стало немножко совестно.
Однако вскоре выяснилось, насколько сильно он недооценил свою попутчицу.
– Я не хочу с тобой ссориться, – неожиданно проговорила девушка, снова повернувшись к нему. – Можешь толком объяснить, что я, по-твоему, делаю не так?
Клим задумался. Оказалось, найти подходящие слова было непросто. Вот Мастер Илларион – тот умел объяснить всё что угодно, используя понятия, уже известные ученикам, и постепенно вводя новые. Клим и сам не заметил, как стал изъясняться категориями наставника уже и вне занятий. Ему так было удобнее, а остальным? Если подумать, Мастер ведь всегда общался с людьми на доступным им языке, не обескураживая их незнакомыми терминами. Как он это делал?
Не отрывая взгляда от чёрной полосы автобана, Клим с минуту размышлял, как правильно выстроить общение с непосредственной барышней, навязавшейся ему в попутчицы. Откровенно говоря, общаться вообще не хотелось. В имении Кауницев, ставшем его вторым домом, в дружной компании – другое дело, там и темы общие, и атмосфера располагающая. А так, один на один, да ещё всю дорогу… О чём, скажите на милость, ему с ней говорить? О популярной музыке, о новых фильмах? Исключено, Клим этим не интересовался. А его интересы, увы, были недоступны ей. Однако девушка задала вопрос, и элементарная вежливость требовала хоть что-то ответить. И он попытался:
– Извини, я затрудняюсь объяснить…
Однако Селию это лишь подхлестнуло.
– Я тебя раздражаю, так ведь? – спросила она с вызовом, впившись в него пристальным взглядом.
Клим вздохнул, в который раз за сегодняшний день напоминая себе, что эта особа, столь энергичная и не менее утомительная – сестра его лучшего друга. Затем искоса глянул на неё… и вдруг увидел мольбу в огромных голубых глазах, так похожих на глаза Тоба. Мольбу и надежду. Наверное, следовало успокоить девушку, быть может, даже попросить прощения (недаром же французы шутят: «Если женщина в чём-то не права, надо перед ней извиниться»). Но почему-то вырвалось совсем другое:
– Да, раздражаешь.
Селия, если и обиделась, то виду не подала.
– Спасибо за честность, – сказала она, криво усмехнувшись.
– Пожалуйста, – кивнул он.
– А что именно во мне тебе не нравится?
– Настойчивость.
И девушка снова надолго замолчала, видимо, переваривала ответ.
Удивительно, но её мысли теперь куда меньше «шумели», по крайней мере, перестали носиться по салону автомобиля. Неужто она действительно углубилась в себя?
Стоило Климу так подумать, как Селия повернулась к нему:
– Так ты считаешь, что настойчивость – это плохо?
– Если она направлена на других людей – да.
– А попроще?
– Если требуешь с себя – это нормально. А если с других – сама понимаешь…
– Ты хочешь сказать, что я с тебя требую? – удивилась Селия. – И чего, если не секрет?
– Внимания, в данном случае.
– В смысле, общения?
– В том числе.
– А что в этом дурного? – спросила девушка с искренним недоумением. – Мы же едем вместе, дорога длинная – разве можно просидеть весь день рядом не общаясь?
– Можно, если не о чем.
– А, так ты считаешь, что со мной не о чем разговаривать?!
На сей раз Климу удалось избежать ответа, благодаря вовремя попавшейся заправке, куда он завернул пополнить бак. Но тут его ждала новая неожиданность: заявив, что умирает от голода, Селия тотчас отправилась в придорожное кафе. Клим попытался было удержать своенравную девчонку:
– Я планировал остановиться на половине маршрута, где всегда обедаю…
– А это скоро?
– Всего полтора часа езды, если не будем задерживаться.
– Похоже, ты планировал доставить Эрхартам мой иссохший от истощения труп!
Пришлось Климу тащиться вместе с Селией в кафе и смотреть, как она поглощает подозрительного вида эклеры, запивая их капучино с двумя пакетиками сахара: не оставлять же было сестру друга одну в компании весёлых дальнобойщиков? Ох, если б только она была его сестрой – мигом научил бы слушаться старшего брата!
Наевшись столько сладкого, капризная девица на время обрела подобие душевного покоя.
– Кажется, я поняла! – заявила она, когда спорткар, взревев, снова рванул с места. – Я поняла, почему я тебя раздражаю: просто у нас с тобой слишком разные темпераменты!
Клим не ответил, всецело сосредоточившись на дороге: впереди был крупный город, и ему надо было встроиться в плотное движение на второй полосе.
– Вот я – сангвиник, – с радостным подъёмом продолжала Селия, – человек подвижный, живой, нуждающийся в постоянной смене впечатлений и, конечно же, в общении. А ты у нас, извини за выражение, флегматик…
«Только психологини доморощенной мне для полного счастья не хватало!» – хмыкнул про себя Клим, продолжая молчать.
– Ты медлительный и ригидный, скуп на проявление эмоций, трудно переключаешься с одной деятельности на другую… – перечисляла черты его характера девушка, пока Клим на предельной скорости обгонял караван фургонов. Правда, осеклась, когда автомобиль резко дёрнулся, чуть не вылетев на встречку, но тут же добавила: – Кстати, у флегматика в критические моменты частенько проявляются холерические черты, такие, как вспыльчивость и неуравновешенность…
– Так может, не стоит его доводить до критических моментов? – слегка сбросив скорость, поинтересовался Клим. – А то, не дай бог, ещё выскажет всю правду в глаза сангвинику, и тот вдруг погрузится в такую меланхолию, что никакой психотерапевт уже не поможет – ни по Фрейду, ни по Юнгу, ни по самому Виктору Франклу*!
Виктор Эмиль Франкл (1905-1997) – австрийский психиатр и психолог, создатель логотерапии – направления экзистенциального анализа, основанного на поиске смысла жизни для пациента. Далее цитируются его высказывания из книг «Воспоминания» и «Человек в поисках смысла».
– О, так ты слышал о логотерапии? – удивлённо уставилась на него девушка.
– Читал кое-что о Франкле. И даже взял себе на заметку его принцип: «Любые мелочи исполняй столь же тщательно, как самое великое дело, и самое великое дело – с тем же спокойствием, что и самое незначительное». Не это ли вы называете флегматичностью, доктор? –не без иронии осведомился Клим.
– Вы хотите об этом поговорить? – ничуть не растерявшись, ответила Селия тоном психотерапевта. – А как вам другое высказывание Франкла: «Живи так, словно живёшь уже во второй раз и при первой попытке испортил всё, что только можно было испортить»?
– Оригинально, – согласился Клим. – Но мне больше нравится: «Счастье подобно бабочке – чем больше его ловишь, тем больше оно ускользает. Но если вы перенесёте своё внимание на другие вещи, оно придёт и тихонько сядет к вам на плечо»…
***
В итоге до деревеньки в Высоких Татрах, где у Клима теперь был собственный дом – Аглае за глаза хватало княжеского имения – путники добрались лишь к ночи: Селии требовалось останавливаться каждые два часа в придорожных кафе, чтобы «не умереть с голоду», и Климу пришлось ей уступить, чтобы не свихнуться «от шума в её голове». Он чуть было не проехал мимо, спеша сначала доставить пассажирку до усадьбы в горах, но вовремя заметил свет в своей избушке и повернул к ней. У калитки стоял серебристый кроссовер Эрхартов: Теренс хранил верность одной и той же марке. А Вик вообще не стал обзаводиться собственным автомобилем, предпочитая путешествовать тропами между миров, дескать, так экономнее и экологичнее.
Едва спорткар остановился, визжа тормозами, из домика выбежали Виктор и Элинор.
– Явились – не запылились! – Вик крепким рукопожатием поздоровался с другом, пока Эль обнималась с Арселией. – Ты что, брат, разучился быстро ездить? Мы уже третий час вас дожидаемся, Эль успела пыль во всём доме протереть…
– С вашей гостьей быстро не получается, – буркнул Клим. – Хорошо, что вообще добрались.
Вик сочувственно поглядел на приятеля.
– Вижу, ты совсем измотался… Что, пришлось всю дорогу занимать девушку приятной беседой? И о чём говорили?
– О темпераментах. Она меня сходу во флегматики определила, представь себе!
– Представляю! – рассмеялся Вик. – «Суета сует и всякая суета»…
– Мне больше нравится вольный перевод классика: «Чепуха чепух и всяческая чепуха»*! – и Клим тоже расхохотался, в компании друга наконец-то позволив себе расслабиться.
* «Фраза «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» выдумана флегматиком» (А.П. Чехов. Фельетон «Темпераменты»). Само же библейское выражение «Суета сует и всякая суета…» приписывается царю Соломону.
– Они что, над Соломоновой мудростью так ухахатываются? – спросила Селия у Элинор, в свете фар подозрительно оглядывая развеселившихся парней.
– О нет, – заверила её подруга, – они всегда смеются только над собой…
Интермедия 1. Запись в дневнике
«Никогда в жизни не вёл дневник. Зачем бы я это делал? Чтобы фиксировать на бумаге события прошедшего дня? Так я и без этого помню всё, что нужно, а ненужное какой смысл запоминать?
Или чтобы запечатлеть свои умные мысли? Долгое время это было очень модно: записывать свои размышления в назидание потомкам. Дескать, прочтут и станут мудрее, избегнут многих ошибок на жизненном пути… Право, смешно! Человек учится исключительно на собственном опыте, на своих достижениях и ошибках… особенно на ошибках.
Есть ещё один способ – встретить настоящего наставника, учителя жизни. Но мало кому так везёт, потому что настоящие учителя – большая редкость. И они предпочитают общение вживую. А записанные мысли, даже самые уникальные, уже через несколько лет перестают казаться таковыми. Потому как ничего ведь не стоит на месте, и люди тоже меняются: идущие вперёд мудрость прошлого уже воспринимают как само собой разумеющееся, а те, кто катятся назад, не воспринимают её вовсе…
…Так зачем я это пишу? Во-первых, случайно прихватил с собой записную книжку – только вчера нашёл в кармане плаща, вместе с половинкой карандаша. Во-вторых, здесь больше совершенно нечем заняться…»
Глава 3. Брешь между мирами
Он успел вовремя: солнце ещё только-только поднималось из-за соседнего хребта. Контуры горных вершин светились золотисто-розовым, тогда как склоны, поросшие хвойным лесом, ещё оставались тёмными, фиолетово-зелёными. Но картина менялась с каждым мгновением: золотистое свечение разливалось по небосклону всё шире, мощнее. Ещё несколько минут – и лучи дневного светила вырвутся на простор, и уже невозможно будет любоваться красотой неба, не щурясь от слепящего света.
Виктор жадно вдохнул, набирая полную грудь воздуха. Влажный ветер с озера, мерцающего внизу свинцовым пятном, приятно холодил тело после быстрой пробежки. Он ещё раз окинул взглядом фантастическую панораму, которую можно было увидеть только отсюда, с Пифагоровой Скалы. Затем выпрямил спину, расправил плечи, подставил лицо восходящему солнцу и уже собирался закрыть глаза, чтобы погрузиться в свою утреннюю молитву, как неожиданно услышал торопливый топот у подножья утёса.
Мгновенье спустя над краем каменной площадки показалась чубатая голова Клима. Вик молча подвинулся, освобождая место для друга, и тот, тоже не говоря ни слова, бесшумно уселся рядом.
Климу пришлось несколько раз медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы выровнять дыхание. Однако мысленный поток остановить не удалось – слишком суетны были последние дни, да и все последние месяцы: защита диплома и церемония вручения in pompa magna*, затем прощальная гулянка сокурсников на взморье, уже без всякой помпы, но ещё более шумная, а на следующее же утро – поездка в Австрию, сумбурные выходные у Кауницев и снова поездка, теперь уже в Татры. Как же ему не хватало тишины этих гор! Как он соскучился по занятиям с Мастером, по ночным беседам с Тобиасом – глубоким, вскрывающим самую потаённую суть вещей, и, конечно же, по бесконечным приключениям с Виком, с которым что ни день, то новая авантюра…
*in pompa magna (итал.) – с большой пышностью, торжественно.
А ведь новая жизнь Клима Галицкого, настоящая жизнь, можно сказать, как раз на этой скале и началась – в то первое утро, когда Виктор Эрхарт позвал его встречать рассвет. И тотчас закрутилось, завертелось и понеслось – стремительным потоком, постепенно охватившим всё больше людей, стран, даже целых миров. Когда же это было?.. Всего шесть лет назад! С трудом верится. Клим, обычный мальчик, выросший в обычной маленькой семье – он, мама и бабушка с дедушкой – моргнуть не успел, как обзавёлся маститой и именитой роднёй. Теперь даже трудно представить, что когда-то в его жизни не было Вика, Тоба, их сестёр, которые и ему стали как родные; что не было шумной оравы детей – те и подавно воспринимались как общие; что не было чудесной усадьбы Эрхартов, аристократического особняка Кауницев и пропахшего колдовством домика прабабки Зофии; наконец, что не было единорогов из Заповедного Леса и Великих Мастеров Дхама, наследниками которых они все являлись. Одна большая дружная семья… Уже даже не семья, а целое племя – Дети Зари…
– Клан! – вслух подсказал Вик.
Клим открыл глаза: друг смотрел на него со всегдашним насмешливым прищуром светлых глаз, краешком губ улыбаясь в ус. Надо же, Вик усы успел отпустить! В сочетании с длинными русыми волосами, зачёсанными назад и стянутыми в хвост – вылитый барон Мюнхгаузен из старого фильма…
– Спасибо, мне это уже говорили! – рассмеялся Вик.
– Я что, так громко думаю? – Клим невольно поморщился.
– Почти кричишь.
– Похоже, заразился от Селии…
– Не просто же тебе пришлось вчера, дружище, раз до сих пор ещё не отошёл! – сочувственно покачал головой Вик, хотя глаза при этом лукаво блеснули.
– А то! Даже Рериха проспал, – Клим кивнул на горную панораму, уже залитую прозрачным утренним светом.
– Зато успел на Куинджи*.
*Имеются в виду горные пейзажи русских художников Николая Рериха (1874-1947) и Архипа Куинджи (1842-1910), известные ярким колоритом и необычной игрой света.
– И то верно… Мне бы быстрее переключится, вернуться в нормальное состояние! Давай сходим в Лес.
– Давай, – легко согласился Вик. – Только попозже. Там сейчас девчонки.
– Кто?
– Эль повела гостью.
– Селию… впустили? – изумился Клим.
– Наверняка, раз они ещё не вернулись… Тебя это удивляет?
Клим озадаченно почесал затылок.
– Есть маленько… Помнится, в прошлый раз, осенью, тебе не удалось провести её в Лес.
– Думаю, в этом был виноват тот дурацкий талисман в виде черепа. А сама Селия – отличная девчонка, ну, быть может, слишком любопытная…
– И болтливая без меры, – добавил Клим со вздохом.
– Это пройдёт – она же ещё ребёнок, по сути.
– Она старше твоей Эль!
– Ну ты сравнил, брат… Всё, хорош рассиживаться! – Виктор встал и потянулся, словно пытаясь обнять безоблачное небо над головой. – Дома уже заждались…
Клим попытался его остановить:
– Ты ничего не сказал про то, как продвигаются поиски!
– Расскажу обязательно – сразу после завтрака, – пообещал Вик и стал первым спускаться со скалы по выбитым в камне ступенькам.
Климу ничего другого не осталось, как последовать за ним.
Приятели лёгкой трусцой отправились в усадьбу, обогнув озеро и прихватив по дороге велосипед, оставленный Климом у задней калитки. Стол на террасе был уже накрыт к завтраку – утро выдалось слишком прелестным, чтобы сидеть в доме. Однако сразу утолить здоровый аппетит, присущий всем представителям мужского пола в двадцать с небольшим, не удалось.
Помешала сцена, развернувшаяся там же, на террасе Эрхарт-холла: Арселия Кауниц, долгожданная гостья, рыдала в объятиях хозяйки дома. Хозяин растерянно топтался рядом, а Тео и Дора, похожие, как две капли воды, наблюдали за происходящим, аж рты раскрыв от любопытства. И только Элинор безмятежно улыбалась, держа в руке стакан воды – очевидно, для подруги.
– Что тут происходит? – понизив голос, спросил Виктор у отца. – Неужто её выгнали оттуда? – никак иначе он не мог объяснить себе обильные слёзы Селии.
– С чего бы? – пожал плечами Теренс. – Просто такая вот необычная реакция на единорогов…
Тут Эмилия, что-то успокаивающе шептавшая на ухо гостье, повернула голову и с укором глянула на мужа и старшего сына:
– Не такая уж необычная! Я тоже плакала, когда впервые увидела волшебное создание, словно плывущее по лугу – от красоты, от полноты чувств…
– А м-малыш! – Селия внезапно подняла заплаканное лицо. – Боже, к-какое чудо! – громко всхлипнув, она вдруг широко улыбнулась: – Представляете, он стал тыкаться м-мордочкой мне в ладони, будто п-просил погладить…
– Не он, а она! – возмущённо поправил девушку Тео. – Это единорожка, и зовут её Бланш – мы так её назвали!
– И она просила не погладить, а поиграть с ней в догонялки! – добавила Дора голосом «учительницы года». – Нежели непонятно?
Однако Эмилия одним вопросительным взглядом заставила двойняшек умерить менторский тон.
– Ничего, Селия тоже научится общаться с единорогами. Просто сегодня она растерялась от неожиданности, да, девочка моя?
– Да, тётя Эмилия, – Селия благодарно покивала. – Эль могла хоть бы одним словечком меня предупредить…
– Увы, не могла! – Эмилия обняла гостью за талию и легонько подтолкнула к двери, ведущей с террасы на кухню. – Пойдём в дом, ты умоешься, успокоишься, и я расскажу тебе всё по порядку… А ещё покажу портрет твоей пра-пра-пра-прабабушки Изабель ди Вентимилья – если захочешь…
– Конечно, захочу! – донёсся взволнованный голос Селии уже из глубины дома.
Оставшиеся на террасе облегчённо переглянулись.
– А я уж было испугался! – Вик выхватил стакан с водой из рук Элинор и одним залпом опустошил. – Спасибо, – и он чмокнул невесту в щёку, отчего та слегка зарделась.
– Здравствуй, Клим, рад тебя видеть, – пробасил Теренс, вновь обретя обычный невозмутимый вид. – Давайте завтракать, и так уже всё остыло.
– О, лепёшечки! – Вик потянулся к подносу, игнорируя укоризненный посыл невесты: «А руки мыть?»
– Со шпинатом, – торжественно доложил Тео.
– И сыром, – добавила Дора.
– Мы помогали маме готовить! – дуэтом закончили двойняшки. Впрочем, они за столом не задержались – схватили по лепёшке и убежали в сад.
В отсутствие хозяйки дома Элинор взяла на себя её роль: разлила по чашкам кофе. Теренс тем временем обратился ко второму гостю – впрочем, Клима здесь уже давно не считали гостем: он мог приехать в любой момент и оставаться столько, сколько захочет.
– Надолго в наши края?
– Очень на то надеюсь, – признался Клим. – Хочу присоединиться к поискам, если Мастер позволит, разумеется.
– Даже не сомневайся, – отозвался Вик. – Мы только тебя и ждали: сейчас начнётся самое трудное – и интересное!
– Ты уже похвастался нашими последними успехами? – Теренс не спеша попивал кофе, с одобрением глядя, как приятели уминают завтрак.
– Ещё не успел, – Эрхарт-младший подмигнул другу. – Если вкратце, в июне мы обнаружили целых три семьи наследников: в Канаде, в Египте и в Исландии! Большинство ребят нашего с тобой возраста, но есть и постарше, и совсем ещё мелкие, как Тео с Дорой. И все смогли пройти в Заповедный Лес, представляешь!
– Здорово, конечно, – порадовался Клим. – Нашего полку прибыло!
– По подсчётам Мастера, нас уже больше двухсот. Пока мы проверили лишь родственников тех, кто числился в картотеке Магистериума. Есть ещё те, чьи следы были утеряны. Илларион говорит, таких может оказаться не меньше. Так что, скорее всего, придётся привлечь к поискам даже наших прекрасных дам! – и Вик шутливо поклонился невесте, сидевшей рядом.
«Я только «за»», – взглядом сказала Эль.
– К тому же Мастера не покидает уверенность, что это надо сделать как можно быстрее, – продолжил вместо сына Теренс. – Эмилия тоже так считает, да и у меня на душе неспокойно. Пока непонятно, откуда ветер дует, но есть ощущение опасности. Так что присоединяйся, Клим Галицкий, будем рады любой помощи!
– Я так и планировал, – кивнул Клим. – Откровенно говоря, мне в последнее время тоже как-то тревожно, что-то свербит и свербит… – он машинально приложил руку к широкой груди. – Прямо сейчас и отправлюсь к Мастеру.
– Я с тобой! – Вик тотчас поднялся из-за стола, дожёвывая кусок лепёшки. – Эль, ты как насчёт проведать малютку… как её там… Бланш и её семейство?
Однако Элинор отрицательно помотала головой, отчего искорки рыжего пламени заплясали на распущенных по плечам волосах.
– Думаю, в данный момент я больше нужна Селии, – тихо проговорила она. – Но если соберётесь отправиться куда подальше, я с вами.
– Договорились.
Поблагодарив за завтрак, друзья быстрым шагом направились к задней калитке в вечнозелёной изгороди, что окружала усадьбу. Двойняшки, игравшие в индейцев, пристроились было следом, но Теренс тут же окликнул их с террасы:
– О нет, мои хорошие! Вы вчера весь день прогуляли, так что сегодня вас ждёт не дождётся огород. Бегом за мной поливать теплицу!
А Элинор, собрав посуду, отправилась на кухню. Уборка не заняла у неё много времени, и четверть часа спустя она поднялась в свою комнату, где, как и предполагала, застала мать и гостью: портрет доньи Изабель с некоторых пор висел там, над кроватью Эль. Селия стояла перед ним и как зачарованная переводила взгляд с холста на хозяйку Эрхарт-холла и обратно.
– Я открыла Арселии основное, – обратилась Эмилия к дочери, поднимаясь со второй кровати, Евиной: Селия спала здесь этой ночью, но портрет разглядеть не успела, так как девочки легли в темноте, а встали засветло. – Однако подозреваю, что у неё ещё осталось много вопросов…
– Я расскажу, – пообещала Элинор.
Поцеловав дочь в макушку – Эль была на голову ниже матери – Эмилия нежно погладила по плечу Селию и вышла из комнаты, деликатно притворив за собой дверь.
– Итак, с чего начнём? – бодро спросила Элинор, с ногами забравшись на свою кровать и обхватив колени руками.
Селия тотчас уселась на второй кровати, скрестив ноги по-турецки.
– Пожалуй, ещё раз с самого начала!
И Эль неторопливо поведала подруге историю спасения единорогов, в которой Эрхарты, её приёмные родители, играли не последнюю роль*.
*Эта история рассказывается в романе «Смех единорога».
***
Уже вечерело, когда Великий Мастер Илларион проводил учеников до гигантского дуба, раскинувшего узловатые чёрные ветви у самого края луга: здесь, собственно, и заканчивалась волшебная тропа, соединяющая Заповедный Лес и мир людей. Попрощавшись с ними до завтра, Мастер спокойно повернул обратно, в свою избушку посреди дубравы. Ему и в голову не могло прийти, что молодые люди не собираются отправляться домой.
Виктор остановил ничего не подозревающего друга сразу за поворотом тропы и, заговорщицки подмигнув, неожиданно нырнул в сторону, в гущу лиственного леса. Клим, естественно, последовал за ним, стараясь не приминать вольготно разросшийся папоротник. Подлесок здесь был такой густой, что, отойдя всего несколько шагов и обернувшись, тропы за спиной он уже не увидел. Клим не помнил, чтобы за столько лет хоть раз сходил с единственной лесной дорожки. Его друг Искатель, похоже, здесь окончательно освоился – ну, или совсем страх потерял…
Стоило ему так подумать, как Виктор остановился у высоких кустов молодого орешника, двумя руками раздвинул гибкие длинные ветки, нагнулся – и пропал. Обречённо вздохнув, Клим снова последовал за ним и мгновенье спустя оказался в зелёном шалаше: гибкие побеги и веточки орешника были переплетены так, что образовали некое подобие купола. Правда, места здесь едва хватало для двоих, и то если сидеть скрючившись в три погибели.
– Смотрю, ты вовсю готовишься к семейной жизни – уже и запасную норку себе обустроил! – не удержался Клим.
– Просто чтобы не маячить на тропе – вдруг кому-то из наших вздумается прогуляться в Заповедник на ночь глядя, – ответил Вик, ничуть не смутившись. – Устраивайся поудобнее, ждать долго.
– Чего ждать-то?
– Рассвета.
– Мы что, всю ночь будем здесь прятаться, как трусливые зайчата? – Клим поёрзал, косой саженью плеч задевая упругие живые стены шалаша. – От кого? И зачем?
– Ну, от единорогов и Мастера нам вряд ли удалось бы скрыться, – неторопливо пояснил Виктор, – если бы они захотели нас найти… Однако с чего бы им нас искать? Так что мы просто ждём, брат, я же тебе говорил… А вот зачем – это пока секрет. Хочу сделать тебе сюрприз!
– Терпеть не могу сюрпризы, – буркнул Клим. – Давай рассказывай!
– Всё-таки Селия права – ты занудный, упёртый флегматик! – хохотнул Виктор, нарочно дразня приятеля. – Но так и быть, расскажу, всё равно делать нечего… В общем, как-то вечером сидели мы всей семьёй в гостиной. Мама затеяла сложную вышивку с драконами, и папа стал подсказывать ей цвета разных видов летающих ящеров. Я, естественно, заинтересовался, начал его расспрашивать. Оказалось, отец этих древних рептилий видел своими глазами – правда, ещё будучи ребёнком. В конце Средних веков драконы, не выдержав агрессивности хомо сапиенсов, покинули наш мир – всей толпой переселились в один из параллельных. Но отец на всю жизнь сохранил впечатление о них как о чём-то невообразимо прекрасном. Он говорит, что полёт дракона по красоте может сравнится только с бегом единорога, когда тот пускается вскачь, едва касаясь копытами земли…
Виктор на минутку замолчал, давая товарищу возможность представить столь величественную картину. И Клим попытался. Закрыл глаза и легко нарисовал в воображении мчащегося по зелёному лугу белоснежного единорога: изящная голова чуть наклонена вперёд, острый перламутровый рог рассекает воздух, словно клинок, длинная грива развевается на ветру, мелькание маленьких серебристых копыт сливается в один блестящий растянутый след… А вот дракона, парящего в небе, представить толком не смог: в памяти всплывали лишь омерзительные звероящеры из каких-то фильмов, нелепые Змеи Горынычи из мультиков и сборников сказок, неспособные даже детей напугать, либо совсем уж декоративные создания на китайских шелках и вазах.
– Перестань мучить своё бедную память и весьма скудное воображение! – услышал он добродушно-насмешливый голос Вика. – Просто захоти увидеть – мы же в царстве единорогов…
Но Клим уже понял: можно было попытаться напрямую подключиться к информационному полю Земли. Единороги обладали сей удивительной способностью с рождения, а Виктор, Клим и Тобиас ещё только учились этому под руководством наставника. Даже Великим Мастерам не всегда удавалось получить доступ к «планетарной базе данных», как они это называли: некоторые сведения были слишком надёжно скрыты – до поры до времени. А ученикам и вовсе приходилось прикладывать немалые усилия. Легко, словно по наитию, приходила лишь информация, связанная с их «специализацией» – тем родом деятельности, способности к которому они унаследовали от своих предков.
Внезапно перед внутренним взором Клима, словно допотопный фотоснимок в реактиве, проявилась блёклая размытая картинка: огромные птицы с рваными крыльями парят над равниной, выстроившись в ровный круг… Да нет же, это никакие не птицы! Чешуйчатые тела, массивные, но пластичные и гладкие, сверкали на солнце металлическим блеском, а перепончатые крылья с острыми краями – чёрные, серебристые, золотые, сине-зелёные и багряно-красные – были полупрозрачными: солнечные лучи пробивались сквозь них.
«Невероятно, – подумал Клим, – каким образом такие тонкие крылья могут удерживать столь огромный вес? Это же противоречит законам аэродинамики!»
И картинка сразу пропала.
– Ну, физика даже полёт шмеля не может объяснить… – прокомментировал Вик.
Клим открыл глаза.
– Я снова громко думал?
– Нет, просто меня посетили такие же сомнения, когда я впервые увидел полёт драконов.
– Наяву?
– Увы, пока нет.
– Пока? – Клим пристально посмотрел на друга.
Вик состроил самое невинное выражение лица.
– Ты наверняка догадываешься, что после того разговора с отцом я решительно задался целью найти мир, где прячутся драконы, – пояснил он обыденным тоном, будто говорил о походе в лес за грибами.
– Само собой, – кивнул Клим. – Полагаю, уже кое-что обнаружил, раз собираешься мне показать?
– Не беги впереди паровоза! Я буду рассказывать всё по порядку, иначе… ну, ты сам поймёшь, почему. Итак, я стал рассуждать таким образом: что нам вообще известно о параллельных мирах? Мы знаем, что Великие Мастера Дхама, по крайней мере, некоторые из них, путешествовали по разным мирам – значит, в принципе, мы тоже на это способны. Какие миры мы уже знаем? Дхам и Заповедный Лес. Ну, есть ещё Сад Праматери дев-птиц, но это особый случай, его можно не брать в расчёт… – Вик отмахнулся от не слишком приятного воспоминания о том, каким образом ему удалось-таки проникнуть в обитель древней жрицы, чтобы вернуть домой Эль. – Итак, в Дхам можно было попасть из нашего мира через девять проходов – пока их не заблокировали. В Заповедник, насколько нам известно, ведёт одна-единственная тропа…
– Ключевое словосочетание – «насколько нам известно», – вставил Клим.
– Вот именно. А что, если есть и другие тропы? Ведущие как в наш мир, так и в другие миры? Мы ведь никогда не ходили дальше избушки Мастера Иллариона. А что находится за ней?
– Как я понимаю, ты это уже выяснил, – ухмыльнулся Клим.
– Само собой, Искатель я или кто? – пожал плечами Виктор. – Правда, пока успел проверить только западную часть леса. И обнаружил кое-что… интересное.
– Интересное? Только и всего? – теперь уже Клим откровенно подтрунивал над другом.
– Изумительное! Немыслимое, я бы даже сказал, невообразимое! – с пафосом добавил Вик и сам рассмеялся.
– А что об этом думает Эль?
– Э-э… ничего.
Клим подозрительно прищурился:
– Хочешь сказать, твоя невеста не в курсе? Я думал, она читает тебя как открытую книгу!
– С чего бы? – сдвинул брови Вик, совсем как это делал его отец. – Наша Элинор, знаешь ли, получила хорошее воспитание. Такие дурные идеи, как чтение не адресованных ей мыслей Эль даже в голову не приходят!
– Ладно, проехали… – Климу вдруг стало не до шуток. – Это «невообразимое» ты и собираешься мне показать?
– Ага.
– И чего мы ждём?
– Я же сказал – рассвета.
– Почему?
– Потому что это видно только при первых лучах солнца.
– Что «это»?
– Брешь между мирами.
После такого ответа Клим надолго умолк – переваривал услышанное. А Вик, похоже, и вовсе уснул: его дыхание стало ровным, едва слышным. В живом шалаше под орешником было темно и тихо. Клим сидел, думал – и не заметил, как тоже задремал. Проснулся он от толчка в плечо.
– Пора! – сказал Вик.
Они с трудом выбрались из своего укрытия: мышцы затекли от долгого сидения скрючившись. Прежде чем идти куда-либо, пришлось слегка размяться там же, в кустах. Ночь была тёмной, тоненький серп молодого месяца едва освещал силуэты деревьев. Однако приятелей это не тревожило: оба неплохо видели в темноте. Не так хорошо, как Тобиас и Эрхарт-старший, но достаточно, чтобы не налететь на ствол дерева или не напороться на торчащий сук. К тому же Вик, хоть единожды пройдя по какому-то маршруту, в следующий раз находил дорогу чуть ли не с закрытыми глазами.
– Давай за мной, только след в след! – предупредил он.
Клим хмыкнул: и так понятно, можно было и не говорить.
Шли долго, не торопясь, стараясь не мять траву и не ломать ветки кустов, то и дело преграждающих путь. Сначала выбрались обратно на тропу, затем обогнули луг – по нему не ходил никто, кроме единорогов – и продолжили двигаться вдоль правого края дубравы, где под сенью тысячелетних деревьев-великанов, собственно, и обитали единороги. Далеко в стороне осталась едва заметная тропка, ведущая к жилищу Мастера Иллариона: с позволения хозяев Заповедного Леса он перенёс сюда свою старую избушку прямо из сибирской тайги.
Лес здесь ничем не отличался от того, через который шла единственная до сих пор известная им тропа: сосны и ели попадались, но редко, в основном росли лиственные деревья и кустарники, в ложбинах пышно зеленел папоротник. Было очень тихо, лишь иногда слышалось журчание родников, треск сучьев под ногами да шелест листвы. Один раз удивлённо ухнула сова, бесшумно пролетая над головами путников, да пискнула мышь, чуть не провалившись в глубокий след, оставленный Климом во влажной мшистой почве. Джинсы ребят ещё в начале пути намокли от ночной росы, хорошо ещё, ветровки были водонепроницаемы: теперь Клим понял, зачем Вик велел ему прихватить ветровку, когда они после завтрака отправились к Мастеру. Завтрак, кстати, давным-давно провалился, как и травяной чай, которым их потчевал наставник, и живот недовольно урчал.
– Потерпи, уже почти пришли, – шёпотом бросил Вик через плечо. Клим не видел его лица, но по голосу понял, что друг вовсю улыбается. – А там тебе будет не до еды…
«Авантюрист!» – буркнул Клим мысленно.
«Сам такой!» – таким же образом ответил Виктор.
А минуту спустя он внезапно остановился. Клим на полушаге застыл у него за спиной, глядя поверх плеча.
Впереди лес рассекал неровный чёрный провал – овраг, по дну которого, судя по звуку, бежал ручей. Виктор осторожно приблизился почти к самому краю оврага и, указав другу на старый замшелый пень, сам уселся на плоский камень рядом.
– Садись, придётся ещё немного подождать, – сказал он почему-то шёпотом, хотя кто тут мог их услышать?
Клим молча последовал совету.
Постепенно чёрный лес вокруг стал серым, всё чётче проступали просветы между деревьями. Померкли звёзды на небе, исчез за горизонтом тонкий месяц. Лишь Венера, Утренняя звезда, всё ещё мерцала над верхушками леса. В белёсом свете наступающего утра Клим разглядел остатки толстого бревна, нависающие над оврагом; остальная часть торчала из воды на другой стороне – очевидно, прогнила, отвалилась и упала. На глаз прикинув диаметр бревна у основания и размеры пня, на котором сам сидел, Клим без труда сообразил, что к чему: кто-то спилил дерево, росшее на краю оврага, чтобы по нему, как по мосту, перебраться на ту сторону. Вот только было это очень давно, судя по почти сгнившему пню, десятки лет назад, а то и все сто…
– Смотри! – взволнованный голос друга отвлёк Клима от расчётов.
Он резко поднял голову, следуя направлению красноречивого жеста Вика. На другой стороне чёрного оврага, прямо напротив того места, где они сидели, плотный частокол деревьев слегка расступался, образуя подобие высокой арки. Кусочек неба, проглядывающий сквозь этот просвет, заметно отличался по цвету от всего небосклона: он явно отливал лиловым, тогда как пространство над лесом было бледно-серым.
Дальше – больше. На глазах у изумлённого Клима и восторженного Вика лиловый слой – похоже, это были облака – стал зеленеть, пока весь просвет не окрасился в нежно-изумрудный. Сами же облака сделались золотистыми, а из них вдруг выкатилось маленькое ярко-пурпурное солнце. Оно стало быстро подниматься по зелёному небу– и неожиданно, в один момент исчезло! Изумрудное свечение тоже исчезло: теперь небо в просвете было таким же, как везде, то есть бледно-серым, переходящим в голубое.
«Какой необычный световой эффект! Восход солнца, а похоже на северное сияние…» – невольно подумалось Климу.
– Обернись! – резко сказал Вик.
Клим обернулся.
Солнце, обычное, родное оранжево-красное солнце неторопливо вставало у них за спиной.
«Брешь между мирами», – вспомнил Клим слова друга.
И тут у него перед глазами заплясали световые круги, он часто заморгал, затем вообще зажмурился, чтобы дать отдохнуть ослеплённым солнцем глазам, а когда вновь открыл их, увидел перед собой море. Да-да, пенные морские волны бились о рифы, торчащие из воды поодаль от берега, а по берегу, по узкой песчаной полосе, бежала девушка. Её чёрные волосы, длинные и прямые, безжалостно трепал ветер, а бледное лицо исказил испуг… нет, ужас…
«Надин!»
Да, это была Надин. Она бежала по мокрому песку, хватая воздух открытым ртом, чуть не падая – бежала из последних сил. А потом споткнулась о деревяшку, выброшенную морем, и с криком полетела прямо на острые камни, пробивающиеся из-под песка…
– Надин! – закричал Клим, кидаясь вперёд…
… и очнулся в объятиях Вика. Тот с трудом удерживал его, не давая упасть.
– Клим! Что с тобой?
– Привиделось… – выдохнул Клим и медленно выпрямился, слегка пошатываясь.
Вик всё ещё держал его под руку.
– Надин привиделась? Ты звал её.
– Да. Потом… расскажу. – Клим опустился на тот же пень, с которого вскочил минуту назад, и какое-то время сидел, собираясь с силами.
Вик озабоченно наблюдал за ним.
– Клим, дружище, ты идти сможешь? Или давай воспользуйся фибулой…
– Ещё чего – заряд попусту тратить! – голос Мастера Иллариона грянул словно гром с ясного неба. – Как пришёл, так и уйдёт!
Молодые люди обернулись. Старец стоял в двух шагах от них, тяжело опираясь о посох. В зыбком утреннем свете морщины на его худом лице казались особенно глубокими.
– Мастер… – начал было Виктор, но осёкся под строгим взглядом чёрных глаз.
– Искатель… Нашёл-таки! – Илларион покачал седой головой. – И приятеля привёл поглазеть. Хорошо ещё, не весь род человеческий!
– Мастер… – снова заговорил Виктор, явно не чувствуя себя ни виновато, ни даже неловко.
Однако старец в третий раз прервал его:
– Позже поговорим. Отправляйтесь домой! – он скосил глаза на Клима, всё ещё очень бледного и слегка заторможенного. – Ладно, задействуйте фибулы…
Молодые люди одновременно потянулись к серебряным заколкам, прикреплённым к воротникам плотных ветровок.
А в следующее мгновенье оказались перед калиткой в высокой изгороди из вечнозелёной туи. Элинор, с ног до головы укутанная в просторную синюю накидку, шагнула навстречу и уткнулась лицом Вику в грудь, прошептав:
– Доброе утро, Искатель… приключений!
Глава 4. «Я иду искать!»
– Надин, дорогая!
– Софи? Вот так сюрприз!
Две молодые дамы, яркая брюнетка и романтичная блондинка, обе утончённо-элегантные и обворожительные, подчёркнуто сердечно поздоровались, обнявшись и слегка соприкоснувшись щеками. Затем обе синхронно шагнули назад и стали откровенно разглядывать друг друга, восторженно кивая и жестикулируя. Ритуал, обязательный в определённых кругах, со стороны напоминал брачный танец розовых фламинго, однако расшифровывался как «неожиданная встреча давних подруг после долгой разлуки».
– Надин, да ты стала ещё краше – не боишься гнева ревнивицы Афродиты? – проворковала белокурая Софи.
– Богиня скорее разгневается на тебя, – так же умильтельно отозвалась Надин. – Какие шикарные волосы! И не требуют ежедневной укладки…
Сцена происходила в вестибюле салона красоты в центре французской столицы, где обе девушки регулярно чистили пёрышки. Софи только что вышла от мастера с новеньким маникюром, а Надин приезжала освежить стрижку: идеально ровная чёлка требовала особого ухода.
– И какой хороший загар – тёмно-золотистый! – продолжала нахваливать подругу мадмуазель Девон. – Не на самом ли Парнасе ты его подхватила, затесавшись среди муз Аполлона?
– О, ты умеешь сказать!
Комплимент, так умело сочинённый Надин, имел особый, двойной смысл: Софи была известной певицей и ведущей суперпопулярного блога «Звёзды Монпарнаса», в котором освещала личную жизнь «людей искусства», зачастую в их же «уютных гнёздышках». Так что в профессиональном смысле она являлась опасной конкуренткой Надин, ведущей подобное ток-шоу на телевидении – что, впрочем, не мешало девушкам на публике разыгрывать искреннюю дружбу. Хотя почему же «разыгрывать»? Вопреки сложившимся представлениям об отношениях в мире шоу-бизнеса, они действительно испытывали некоторую симпатию друг к другу: обе были молоды, хороши собой, по-своему талантливы – что им делить? Мир большой, всем места хватит: кому под солнцем, кому в тенёчке…
– И да, ты почти угадала насчёт загара, – вполголоса проговорила Софи после некоторой паузы, как будто сомневалась, говорить – не говорить, но всё же доверие подруге взяло верх.
– В каком смысле? – Надин изогнула красиво очерченные брови.
– Я только что из Греции: целую неделю провела на яхте с… ну, это пока секрет! – и Софи прикрыла рот ухоженной ручкой – так, чтобы колечко с великолепным бриллиантом точно не осталось незамеченным.
Надин, разумеется, заметила и восхищённо всплеснула руками, отчего эффектно заколыхались полы её длинного, свободного жакета: сегодня она была в брючной паре из струящегося голубого шёлка.
– Какая прелесть! – пропела она. – Однако, дорогая моя, уже ни для кого не секрет имя дарителя этой прелести: вас видели на Крите и на других островах. Вся сеть кишит вашими фотографиями, кстати, весьма откровенными…
– О, когда люди счастливы вдвоём, они ничего и никого вокруг не замечают, – Софи вздохнула, машинально расправляя складки облегающего платья цвета «бешеной фуксии», который в этом сезоне вернулся в моду – не без помощи Софи, надо сказать. – Энрике не хотел огласки раньше времени, но так уж получилось!
– Надеюсь, став замужней дамой, ты не забросишь свой блог? – спросила Надин, хотя должна была надеяться на обратное, и они обе это знали. – Поклонники тебе этого не простят!
– Даже не знаю, что сказать, – легкомысленно отмахнулась Софи. – Сейчас я ни о чём, кроме свадьбы, и думать не могу, а после посмотрим…
Что из этого было правдой, Надин пока не поняла, да и собеседница не дала ей времени подумать.
– А ты, дорогая, всё так же без устали разоблачаешь мифы о великих мира сего? – продолжала Софи, слегка запутавшись в идиомах: Надин приглашала на свою программу исключительно деятелей разных искусств, а не политиков и финансовых магнатов. – Тогда тебе наверняка будет любопытно узнать, какую редкую птицу я случайно встретила на одном из греческих островов!
– Птицу? – разочарованно протянула Надин. – Ты что-то путаешь – я не интересуюсь орнитологией и вообще кокой-либо фауной, даже исчезающими видами…
Её недогадливость должна была подхлестнуть приятельницу выложить карты на стол – что и произошло.
– Ну, про птицу я просто так сказала, в переносном смысле, – принялась объяснять Софи. – На самом деле речь идёт о мужчине… очень даже симпатичном! И довольно известном! Вот только он исчез года полтора назад…
– Исчез? Как это?
– А так – пропал из виду. Совсем пропал, понимаешь? И никто не знает, где он прячется… кроме меня!
Надин невольно поморщилась от откровенно ликования собеседницы, однако продолжала всё тем же безразличным тоном:
– Может, ты уже назовёшь мне имя этого загадочного персонажа?
– О, его имя тебе должно быть хорошо знакомо, ведь он как раз по твоей части: талантливый дизайнер, создатель весьма необычных интерьеров, самобытный художник – так о нём говорят. К тому же молод и очень хорош собой!
– И? – Надин с трудом сохраняла равнодушное выражение лица, внутри закипая от предчувствия: она уже начала догадываться, о ком говорит Софи.
– И-и-и встречайте – Леонард Балла! – торжественно объявила та тоном конферансье. – Ну что, удивлена?
– Весьма, – не стала отрицать Надин, затем словно бы засомневалась: – Ты уверена, что не обозналась?
– Да я видела Леонарда вот как тебя сейчас! – заверила её белокурая красотка.
– Где? На Крите? Там его давно бы вычислили…
– На Крите, конечно, вычислили бы. Как и в любом другом месте, наводнённом туристами. А вот на маленьком, можно сказать, безлюдном острове на краю моря… – Софи интригующе замолчала.
Но Надин по-прежнему демонстрировала недоверие:
– А разве в Средиземном море есть такие острова?
– Не знаю, – пожала плечами приятельница, продолжая загадочно улыбаться. – Но в Эгейском точно есть!
– В Эгейском? И каким ветром тебя туда занесло?
– У Энрике была деловая встреча на Хиосе – это почти на границе с Турцией, – охотно пояснила Софи недогадливой подруге. – Но что-то случилось с двигателем яхты – не знаю, что, я в этом не разбираюсь – и нам пришлось причалить к острову Распа. Смешное название, правда? Там всего одна деревня, и та полупустая, смотреть не на что. Но мы с Энрике всё равно пошли прогуляться, пока команда разбиралась с поломкой: всё-таки постоянная качка ох как надоедает!.. Представь себе моё удивление, когда, едва сойдя с трапа, я лицом к лицу столкнулась с таинственно исчезнувшим Леонардом Балла!
– Что он там делал?
– Не знаю. Но выглядел не очень: хмурый какой-то, в дешёвых тряпках, словно местный рыбак. И очень спешил. Представляешь, он меня даже не узнал!
– Представляю… точнее, не представляю! – спохватилась Надин. – А ты говорила с ним?
– Ты что, при Энрике? – Софи многозначительно хмыкнула. – Я тоже сделала вид, что его не узнала, иначе мой суженый закидал бы меня вопросами…
– А дальше что?
– Ничего. Мы полчаса погуляли, затем вернулись на яхту обедать. Леонарда я больше не видела… А что, заинтересовала тебя моя история?
– Ещё бы! – неохотно призналась Надин. – Вот бы разыскать его…
Теперь настала очередь Софи демонстрировать сомнение.
– Ну, найдёшь ты его, и что с того? Думаешь, Леонард тебе расскажет, почему прячется от общественности?
– Думаю, да! – Надин вызывающе вздёрнула подбородок.
– Ничего у тебя не выйдет, подруга! Этот парень – крепкий орешек…
– И покрепче раскалывала!
– Хочешь пари?
– А давай!
Софи на минутку задумалась, чуть сощурив большие кукольные глаза.
– Если ты найдёшь и раскрутишь на интервью Леонарда Балла – так и быть, я сделаю сюжет о твоей маме. Думаю, она очень обрадуется: ведь люди уже стали забывать несравненную Лидию Ристич…
– Договорились!
Девушки церемонно пожали друг другу руки, ещё минутку поболтали ни о чём и разошлись по своим делам. Софи поспешила к знаменитому кутюрье примерять свадебное платье: вопреки мнению публики, она была искренне влюблена в своего жениха, намеревалась стать ему хорошей женой и даже думала сменить направленность своего блога – отныне она будет апологетом семейных ценностей!
Ну а Надин отправилась в своё убежище на Монмартре: когда-то, ещё в самом начале совместной жизни, здесь ютились её родители. Теперь у них была шикарная квартира близ Елисейских полей и вилла на Лазурном Берегу, где они, собственно, и обитали последние пять лет. Однако Надин в промежутках между путешествиями по миру с проживанием в лучших отелях останавливалась исключительно в родном Париже, хоть он и сильно изменился со времён молодости её родителей. В крошечной однокомнатной квартирке на верхнем этаже не было места даже для ванны: пришлось отделить для неё полкухни. Но ни прежнюю, ни нынешнюю хозяйку это не смущало: ни мадам, ни мадмуазель Девон тяги к стряпне не испытывали, к плите не подходили месяцами, довольствуясь лишь холодильником да кофе-машиной. Зато в этом убежище очень хорошо думалось. А Надин было о чём подумать.
***
«Баллалео»…
Нет, сначала был просто Балла Лео: почему-то у венгров, как и у японцев, корейцев и китайцев, фамилия предшествует имени. Он родился и вырос в деревне на севере Венгрии, откуда до Австрии было рукой подать, а Словакию так вообще было видно невооружённым глазом – на другом берегу Дуная. Парню едва исполнилось шестнадцать, когда в автомобильной аварии погибли его родители. Сразу после похорон юный Леонард Балла покинул родную деревню и никогда больше туда не возвращался. Его отец и мать всю жизнь трудились на виноградниках, но не оставили ему ничего, кроме звучного имени. Прошло чуть меньше десяти лет, и это имя стало известной дизайнерской маркой – «Баллалео».
Где он провёл юные годы, чем занимался – этого не знал никто. Леонард никогда об этом не говорил. Многие пытались выяснить хотя бы, где он учился: рисованию, дизайну, проектированию, наконец. Но так ничего и не вызнали. Звезда Лео Балла вспыхнула внезапно: вчера его нигде не было, а сегодня вот он – ярче всех сияет на небосклоне. Звезда под названием «Баллалео»…
Это была не просто дизайнерская марка, вдруг ставшая невероятно модной. Это была совершенно новая тенденция в дизайне интерьеров и проектировании жилых домов в целом. Именно жилых домов: Леонард Балла принципиально не занимался интерьерами общественных зданий, офисов, торгово-развлекательных центров и ресторанов; исключения делал лишь для школ, гостиниц и пансионатов. Причём последние, особенно сиротские приюты и дома престарелых, зачастую проектировал бесплатно, а иногда даже строил и оборудовал за счёт фирмы. «Новая форма благотворительности», как это называли журналисты, некоторым пришлась не по вкусу: какие-то жалкие, никому не нужные старики влачили свои последние дни в немыслимо красивых домах, тогда как миллиардеру или поп-звезде не удавалось заполучить сверхмодного дизайнера даже за огромные деньги.
Хотя… дело было не в моде. В эстетике. Всё, что творилось под маркой «Баллалео», было действительно красиво. Стиль молодого венгерского дизайнера основывался на принципах ар-нуво и частично ар-деко, он использовал лишь натуральные материалы: дерево, металл, керамику, стекло, в особенности цветное. Однако его интерьеры были изящнее и проще… и уютнее. Да, главным их достоинством был именно уют – категория, уже почти забытая в современном мире.
Неудивительно, что тут же появились подражатели. Удивительно было то, что сам Лео их только приветствовал, поощрял и даже изъявлял готовность делиться своими идеями! Его копировали все, кому было не лень. Вот только мало кому удавалось сотворить главное – ощущение дома. Потому что Леонард Балла в точности чувствовал, какой именно дом требуется конкретному человеку, даже если сам заказчик этого не понимал. К примеру, один программист, ярый приверженец хайтека, делился с друзьями в соцсетях, что впервые за долгие годы смог нормально выспаться в спальне, обустроенной мастерами «Баллалео» в консервативном викторианском стиле. Другой семье, доселе предпочитавшей псевдо-рустикальный стиль, Леонард Балла предложил почти аскетическую обстановку, с минимальным декором – и обоих супругов перестали донимать хронические гастриты…
Сам дизайнер к тридцати годам так и не удосужился обзавестись семьёй и вообще слыл человеком замкнутым. Отказавшись от личной жизни, он дневал и ночевал у себя в офисе. Многие удивлялись, откуда же он черпает вдохновение. Он работал сутками, создавая проект за проектом, которые затем воплощали мастера, подобранные им самим. Количество зданий, к интерьеру которых прикоснулся гениальный венгр, быстро росло. И вскоре появилась статистика: в этих домах почти не болели дети, обретали потерянную жизнерадостность старики, а супруги не разводились! Когда журналисты спрашивали его о последнем факте, столь невероятном в современном западном обществе, Леонард отвечал коротко и просто: «В этом нет никакой мистики. Просто я не берусь за дома, хозяева которых, по сути, чужие друг другу: им ведь требуется совершенно разное, несовместимое под одной крышей. Такие люди в итоге всё равно расходятся».
И вот почти полтора года назад Леонард Балла пропал без вести. Не погиб, не умер – просто исчез из вида. Сотрудники «Баллалео» продолжали воплощать в жизнь проекты, созданными им, но клялись, что понятия не имеют, где он находится: Леонард ни разу за всё это время не вышел на связь с кем-либо из друзей и коллег, однако на электронный адрес бюро регулярно поступали письма с его чертежами и эскизами.
Да, негусто…
Увы, это было всё, что Надин удалось узнать о столь известном человеке. Он был публичной персоной, но при этом никак не афишировал свою личную жизнь. Наоборот, тщательно её скрывал. Если бы Софи случайно не увидела его на том островке… как его там? Распа!
Надин хватило двадцати минут, чтобы прочитать всё, что было написано в интернете об этом острове, одном из многих в архипелаге Восточных Спорад. Его впервые упомянул Гомер в «Одиссее», хотя люди жили здесь со времён неолита. Форпост пиратов, гнездо мятежников, революционеров и патриотов, остров Распа всегда славился своими судами. Он мог похвастаться богатой историей, однако на сегодняшний день от былого богатства остались жалкие крохи. Когда-то здесь обитали десятки тысяч жителей, теперь лишь несколько сотен. Тимьяновый мёд, обилие рыбы в прозрачных водах и древний монастырь – вот и всё, чем сейчас могут похвастаться распиоты. К тому же остров почти со всех сторон окружён рифами, по проливу, отделяющему его от Хиоса, крупного морского порта, вечно гуляют бури. Так что тому, кто хочет спрятаться, здесь самое место…
«В прятки играем, значит? – глядя на экран ноутбука с фотографией острова Распа, Надин улыбнулась краешком губ. – Что ж, готовься, Леонард Балла! Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!»
Ещё десять минут ушло на то, чтобы купить билеты: завтра же она вылетит в Афины, а там пересядет на самолёт, который доставит её в аэропорт Хиоса. Оттуда до деревни Распа – 48 морских миль. Надин уточнила, что из себя представляет морская миля – оказывается, 1852 метра – помножила на 48 и, округлив, получила весьма симпатичную цифру: 88,8 км.
Три восьмёрки! Вот это удача!
Она немного увлекалась нумерологией и знала: 888 – это такое положение вещей, которое точнее всего определяется выражением «всё схвачено». Если у тебя в нумерологической карте три восьмёрки, ты – воплощение практицизма и деловитости, однако направление всегда определяешь с помощью интуиции…
Так, и что же ей говорит интуиция?
А интуиция однозначно велела держать рот на замке. Ни одна живая душа не должна знать, что Надин Девон отправляется на далёкий греческий остров искать Леонарда Балла, известного дизайнера, более года назад неожиданно пропавшего из поля зрения общественности. Во-первых, велика вероятность, что она не найдёт его на Распе: милашка Софи вполне могла обознаться или Леонард уже отбыл оттуда в неизвестном направлении. Во-вторых, не стоит недооценивать конкурентов: если пойдёт слух, какой-нибудь шустрый репортёр вполне может обогнать Надин и вырвать сенсацию практически из её рук.
Поэтому она даже собственному продюсеру ничего толком не сказала. Сообщила лишь, что едет на недельку к морю отдохнуть после трудов праведных. Родителям сказала то же самое, хотя могла вообще ничего не говорить – давно была самостоятельной девочкой. Мама с папой за неё порадовались и пожелали приятного отдыха. Начальство тоже не возражало, так как у них в запасе было ещё пять выпусков ток-шоу Надин, записанных ею наперёд. К тому же звезда канала действительно выглядела уставшей: постоянные разъезды, бесконечное общение и вечная погоня за рейтингом программы настолько вымотали девушку, что даже целой команде визажистов было непросто каждый раз перед съёмкой придавать ей цветущий вид. Да и нервы стали пошаливать: всегда неизменно вежливая с техническим персоналом и приветливая с коллегами, на днях Надин вдруг сорвалась на ассистентку, нагрубила звукорежиссёру. Так что несколько дней отдыха ей точно не помешают. Пусть расслабится на жарком солнышке, проветрит голову на морских просторах…
Глава 5. Семейный совет
Разумеется, члены семьи Эрхартов могли общаться между собой мысленно. Это не требовало каких-то больших усилий. В детстве Элинор было даже проще выражаться мыслями, чем словами. До тех пор, пока не увлеклась игрой на скрипке и не поняла, что в человеческом голосе музыки ничуть не меньше. Даже больше. Люди такие разные, и голоса у всех неповторимые. А слышать любимые голоса, речь близких людей – это такое удовольствие!
Возможно, когда-нибудь люди станут общаться исключительно телепатически – но тогда, наверное, и голос у них пропадёт: голосовые связки просто атрофируются как ненужный орган. Но до этого ещё далёко, в любом случае. А пока они могут говорить и петь, читать стихи и рассказывать сказки, смеяться и плакать…
Поэтому они общались друг с другом, как все люди, и не пренебрегали современными устройствами аудио- и видеосвязи.
После обеда молодёжь осталась в гостиной. Ждали звонка Кауницев – Вик попросил Тоба и Еву выйти на связь, как только те освободятся. Сам он нервно вышагивал по комнате, предоставив невесте свой ноутбук.
Раздался звонок, она ответила. Однако вопреки ожиданиям Элинор, на экране появилось не озабоченное лицо сестры, а радостная мордочка племяшки, с неизменной улыбкой, демонстрирующей целую дюжину жемчужных зубиков.
– Оп-па! – восторженно протягивая ручки к экрану, закричал Мишель. – Эли оп-па!
В свои полтора года самый младший Кауниц выговаривал уже с десяток слов – каждое новое Ева тщательно регистрировала в специальном дневничке. Но «опа» было первое словечко, осмысленно произнесённое им. Малыш очень быстро понял, насколько лучше виден мир с высоты роста взрослых, да и выгодность вертикального положения быстро оценил. Прошло несколько месяцев, Мишель давно уже сам ходил и бегал, зачастую даже слишком прытко, однако излюбленное «оп-па!» до сих пор сохраняло универсальный смысл: оно могло значить «привет» и «пока», «пойдём гулять» или «что там у тебя в тарелке такое вкусненькое?». А возможно, и «я тебя люблю». Элинор не успела это выяснить, так как вместо племянника в обзоре камеры появилась Ева.
– Привет, сестрёнка! Сейчас Тоб отнесёт Мишеля в детскую, и ты нам всё расскажешь…
– Вик сам расскажет, – отозвалась Элинор. – А потом Клим – ему тоже есть чем поделиться.
– С каких это пор они стали такие разговорчивые? – подивилась Ева.
– Нужно посоветоваться, – коротко бросил стоявший у стола Виктор, наклоняясь к экрану, чтобы сестра его увидела.
– Я уже тут! – раздался голос Тобиаса. – И готов слушать.
– Мне, собственно, и рассказывать-то пока нечего, – начал Вик без особой охоты. – Захотелось сделать подарок родителям на серебряную свадьбу, вот и решил поискать мир драконов…
– Оригинально! – не сдержался Тоб.
– Очень романтично, – добавила Ева.
– Куда более, чем новый обеденный сервиз, – поддакнула Селия. Теперь она тоже принимала участие в семейном совете, сидела рядом с Климом на диване.
Только Клим промолчал. Он почти не разговаривал с момента возвращения из Заповедного Леса, то есть уже полдня.
– Спасибо, я не сомневался, что вы одобрите мою идею! – Виктор поклонился во все стороны, в том числе и экрану ноутбука. – Однако в итоге я обнаружил нечто необъяснимое. Щель в другой мир, дыра, брешь… Брешь – вот, пожалуй, самое подходящее название. С большой буквы – Брешь. Она появляется буквально на минуту перед самым рассветом, на краю леса в обители единорогов.
– Надеюсь, ты не пытался в ту Брешь протиснуться? – с подозрением спросила его сестра.
– Пытался, конечно.
– Кто бы сомневался! – хмыкнул Тобиас. – И что, не получилось?
– Увы, – с сожалением признался Виктор. – Один раз я заранее перебрался через овраг, чтобы прошмыгнуть в Брешь сразу, как только она появится, но выяснилось, что оттуда её вообще не видно. Возможно, грань между мирами не доходит до поверхности земли – она где-то в небе… Короче говоря, вчера, то есть сегодня ночью, когда я показывал свою находку Климу, нас застукал Мастер Илларион – и оказалось, что он в курсе этого… феномена.
Тонкое, интеллигентное лицо Тобиаса вмиг напряглось, утратив добродушное выражение.
– И что он сказал?
– Сказал, что поговорит с нами потом… Кстати, отец ушёл сразу после завтрака. Наверняка отправился к Мастеру.
– Ну что ж, будем ждать, что они решат, – рассудительно изрёк Тобиас. Все знали, что его доверие к Теренсу Эрхарту безгранично, а уважение к наставнику незыблемо. – Так о чём ты хотел посоветоваться? Полагаю, об увиденном сквозь эту Брешь?
– Верно, – кивнул Виктор, а Клим наконец-то ожил, поднял голову. После стольких совместных приключений приятели давно уже понимали друг друга с полуслова, а зачастую и вовсе без слов. Для этого не нужно было даже читать мысли – просто они находились в одном потоке. – Я сейчас попробую кинуть тебе картинку, как Мастер учил.
– Давай, – согласился Тобиас. – Только держи образ подольше и постарайся воспроизвести цветовую гамму как можно точнее.
– О, с цветовой гаммой проблем не будет! Девчонки, если получится, присоединяйтесь – кино будет интересное, обещаю…
Виктор закрыл глаза, ещё не договорив, и улыбка стекла с его лица. Тобиас исчез с экрана. Ева и Элинор тоже сосредоточились, силясь словить мыслеобраз Вика. Селия даже и не пыталась, понимая, что её только-только приняли не то что в первый класс – в подготовительную группу детского сада. Не участвовал и Клим: он диковинную картинку видел утром воочию.
Минуты три спустя Виктор открыл глаза. Элинор смотрела на него восторженным, слегка затуманенным взором. На экране ноутбука снова появились лица молодых Кауницев, откровенно обескураженные.
– Что скажете? – Виктор устало обвёл взглядом собравшихся.
– Изумительно! – прошелестела Эль. – Это точно не наше небо.
– Тоб?
– Я в шоке, – признался тот. Его жена лишь кивнула.
– Не понравилось?
– Почему же? Впечатляет.
– Не слышу энтузиазма!
– Просто я уже видел этот… пейзаж. Мы с Евой вместе его видели.
Беззвучный «где?» повис в воздухе.
– В одном офисе во Франкфурте. Офис принадлежит известной дизайнерской фирме «Баллалео»…
– Леонард Балла! – подал голос Клим, первый раз с начала встречи. – Великий человек! Я мечтал работать у него, даже послал резюме. Но мне ответили, что фирма пока не принимает новых сотрудников…
– Неудивительно, учитывая, что её основатель и руководитель находится неизвестно где, – вставила Ева. – Нам так и сказали, когда мы пришли в головной офис.
– А что вы там делали? – поинтересовался Клим, заметно оживившись.
– Я ещё два года назад заказал «Баллалео» проект интерьера нашей школы, – охотно пояснил Тобиас. – Они согласились за него взяться, в порядке очереди. Правда, с самим Балла мне не удалось пообщаться, он уехал принимать объект где-то в Японии. Мы стали ждать. А потом появились сообщения, что Балла пропал. Ну, мы сами подремонтировали школьный флигель, оживили стены, как могли. А этой весной…
– В конце мая, – вставила Ева.
– Да, в конце мая нас пригласили приехать в офис «Баллалео» во Франкфурте. Показали готовый проект – чего мы уже никак не ожидали! – спросили, всё ли нас устраивает. Мы, конечно, были в восторге! В общем, уточнили разные детали и ждём окончательный вариант к началу августа…
– А что насчёт моего… пейзажа? – осторожно напомнил Виктор.
Тобиас понимающе покивал.
– К этому и веду. В кабинете, где мы подписывали договор, на стенах висело несколько картин. Весьма необычных. Среди них и пейзаж с зелёным небом, маленьким фиолетовым солнцем и золотыми облаками. Правда, там были ещё и деревья наподобие кипарисов – редкий такой лесок…
– Ярко-синий, – снова вставила Ева.
– От кобальтового до лазурного, – уточнил её муж-художник. – Нам сказали, что это работы самого Балла.
– Не знал, что он ещё и картины пишет, – пробормотал Клим.
– Похоже, мы очень многого не знаем об этом человеке, – задумчиво подытожил Вик. – Однако теперь будет от чего оттолкнуться в поисках…
Ева пристально посмотрела на брата:
– В поисках чего, непоседа?
Но Виктор лишь повернулся к Климу: дескать, твоя очередь, дружище. И Клим твёрдо сказал:
– В поисках Надин.
– А в чём проблема? – Ева озадаченно наморщила лоб. – Я только вчера звонила тёте Лидии, кстати, по просьбе мамы – она просила уточнить, всем ли составом пожалуют Девоны на свадьбу. Тётя сказала, что они с Оскаром пока невыездные – по известной причине. А Надин сбежала на море отдохнуть, однако вернётся в ближайшие дни – не сегодня, так завтра… Так в чём же проблема? – теперь младшая госпожа Кауниц буквально буравила Клима взглядом.
Тот набрал в лёгкие побольше воздуха и выпалил:
– У меня было видение. Надин в беде! Я точно знаю, что видел будущее, но не слишком далёкое – скорее, совсем близкое! – и он подробно пересказал друзьям всё, что ему привиделось на окраине Заповедного Леса сразу после исчезновения Бреши.
Они слушали молча, сосредоточено. Никому и в голову не пришло сомневаться в опасениях Клима. Они знали возможности друг друга и доверяли им. Клим – из рода Видящих Сквозь Время. Его видения уже не раз спасали человеческие жизни.
– Я уверен, Надин как-то связана с тем чужим миром, – в завершение сказал Клим. – А значит, и с Леонардом Балла, раз он тоже видел изумрудное небо и даже запечатлел его на картине. Возможно, это просто совпадение, но всё равно стоит проверить…
– Мы с Мастером пришли к такому же выводу, – раздался в дверях низкий голос Теренса Эрхарта: хозяин усадьбы незаметно вошёл в гостиную и слышал последние слова Галицкого.
Эмилия стояла рядом с мужем. Человеку, не знающему хозяйку Эрхарт-холла, она показалась бы абсолютно спокойной. Лишь во взгляде светлых глаз читалась некая отрешённость. И для членов семьи этого было достаточно, чтобы понять: мама сильно встревожена.
На минутку в гостиной повисла напряжённая тишина. Все выжидающе смотрели на Теренса. Первым не выдержал Виктор:
– Что будем делать, пап?
Но Эрхарт-старший обратился к Еве – растерянные лица четы Кауницев застыли на экране ноутбука:
– Дочь, найдёшь с кем оставить ребёнка? На пару часов.
– Да, пап, – выдохнула Ева.
– Рауль и Аглая дома?
– Да.
– Тобиас, передай им, что их тоже ждём. Единороги откроют проход для вас четырёх из парка имения. Ровно через час.
Тобиас кивнул:
– Мы придём, Страж.
Стоило прозвучать этому прозвищу, и всем, даже Селии, забившейся в угол дивана, стало понятно: положение крайне серьёзное.
***
Они никогда не собирались в Заповеднике всей семьей. Вернее, всем кланом Эрхартов, Кауницев и Галицких.
Виктор усмехнулся про себя: да, клан – наиболее точное слово. Находит отклик в памяти клеток. Как-никак, его отец родился в Шотландии… хоть и давно это было.
А теперь они шли на сход клана – все члены трёх семей, имеющие доступ в обитель единорогов. Даже шестилетние Тео и Дора. Родители почему-то взяли их с собой, хотя в случае необходимости двойняшки прекрасно могли побыть одни дома: они не раз доказывали, что умеют сидеть тихо, как мышки – особенно когда подслушивают разговоры старших. Вик снова улыбнулся, вспомнив, как неугомонные близнецы в итоге уснули под столом, когда отмечали восемнадцатый день рождения Элинор; правда, Эль потом уверяла его, что и она, и мама знали, что малышня там прячется… И вот они идут вместе со взрослыми на семейный совет, следом за родителями, дружно взявшись за руки – ещё настолько маленькие, что умещаются вдвоём на узкой тропе…
Тут Вик вспомнил, что когда-то они с Евой тоже так ходили: и в Заповедник – играть с Арком, и на хутор за молоком, и в лес по грибы да ягоды. Он, старший брат, крепко-крепко держал за руку сестру, поскольку та вечно норовила вырваться и убежать. А ведь с виду была такая скромница! Правду говорят про тихий омут… Зато малышка Элинор сама не отходила от него ни на шаг и всегда во всём слушалась. Интересно, она будет такой же смиренной женой, какой была сестрой?
Виктор с нежностью глянул на невесту, и та ответила ему красноречивым взглядом: «Время покажет…» Он лишь крепче прижал Эль к себе одной рукой: им тоже хватало ширины тропинки, чтобы идти бок о бок. И не только потому, что Элинор так и осталась маленькой, жениху едва по плечо…
Арселия Кауниц отважно шагала следом, чувствуя себя весьма неоднозначно. С одной стороны, было здорово осознавать себя членом такой большой, сильной и дружной семьи, с другой – на неё вдруг всей тяжестью навалилось чувство ответственности. Правда, пока оставалось не совсем понятно, за что же отвечает она, Селия – обычная девушка, не наделённая какими-либо талантами, ничего особенного не свершившая за свои восемнадцать лет…
«Всё ещё впереди!» – вдруг чётко прозвучало у неё в голове. Но это была не её мысль. Девушка резко обернулась.
Клим Галицкий замыкал шествие – серьёзный, напряжённый, замкнутый в себе. Но он кивнул ей ободряюще, посмотрел в глаза, и у неё в голове снова прозвучало:
«Я же предупреждал: ты слишком громко думаешь!»
Селия изумлённо уставилась на парня и не заметила толстого корня под ногами. Если бы Клим не подхватил её под локоть, точно упала бы.
«Не зевай!» – сказал он одним взглядом.
Девушка с досадой почувствовала, что краснеет, отвернулась и поспешила догонять Вика и Эль.
Мастер Илларион встретил всю компанию под дубом, там, где тропа заканчивалась, упираясь в луг. Под раскидистой кроной гигантского дерева было достаточно места для всех. Клим и Виктор заранее подсуетились: принесли четыре длинных доски, несколько чурочек и на скорую руку соорудили лавочки, составив их квадратом.
Едва они расселись, появились Кауницы – вчетвером, без детей. Аглая с трудом сдерживала волнение, и Эмилия встала, обняла её, усадила рядом с собой. Рауль устроился рядом с женой с другой стороны, и Селия поспешно пересела ближе к отцу, словно за три дня успела соскучиться. Двойняшки, не проронив ни звука, втиснулись между Евой и Элинор. В итоге так получилось, что Теренс и Мастер Илларион оказались вдвоём на одной скамье. За всё это время никто и слова не проронил.
Наконец Мастер обвёл всех внимательным взглядом и остановился на Теренсе, который сидел слева от него с довольно мрачным видом:
– Начинай, Страж.
Старое прозвище или звание, прозвучавшее уже второй раз за день, словно пробудило в Теренсе другую, невидимую его сущность. Перед собравшимися предстал уже не гостеприимный хозяин уютной усадьбы, не известный писатель, не муж, отец, друг. Семейный совет возглавил Страж Ключа – тот, кто пятьсот лет охранял доступ в убежище единорогов, по сути, последнее святилище Духа Земли.
– Благодарю, Великий Мастер, – коротко кивнул Страж. Титулы и звания здесь, в этом сказочном месте, в другое время были бы неуместны, однако в данный момент ощутимо подчёркивали важность события. Он так же, как до этого Мастер, обвёл взглядом собравшихся.
«Нас тринадцать… Не самое воодушевляющее число! – невольно подумалось ему. – Как будто мы навеки застряли в периоде трансформации*…»
*Число 13 в восточной астрологии и нумерологии обозначает переход на новый духовный уровень: от 12, «высшего балла» старого мира, к 14 – числа следующей ступени развития.
«До чего ж вы, люди, суеверны! – насмешливый шелест раздался в его голове. – Вечно вам знаки подавай…»
Страж обернулся: бесшумно переступая тонкими ногами, белоснежное существо вышло из тени молодых деревьев. Тот Самый! Люди стали подниматься, но гордая голова, увенчанная необычайно длинным сверкающим рогом, нетерпеливо мотнулась: мол, к чему церемонии? Встав по левое плечо Теренса, единорог замер в ожидании, словно мраморная статуя.
– Итак, нас здесь сегодня четырнадцать – хороший знак! – чуть заметно улыбнулся Страж, дабы как-то разрядить атмосферу. – Все уже слышали, что произошло – вернее, что произойдёт: наша Надин в беде, ей угрожает опасность. Что, где, почему – мы не знаем. Знаем только, что в ближайшее время, поэтому действовать надо немедля.
Тут поднял руку Рауль:
– Клим смог определить дату?
Вместо Клима ответил Мастер Илларион:
– Он понял, что это случится скоро. Однако я уже давно опасался чего-то подобного, поэтому просил молодёжь приглядывать за своей родственницей – издалека, ненавязчиво, просто чтобы быть в курсе её жизненных обстоятельств.
– Есть повод для опасений? – уточнил Рауль.
– Есть. Я чуть позже расскажу, – уклонился от ответа старец.
Тут снова заговорил Страж:
– В связи со сложившейся чрезвычайной ситуацией Мастер Илларион согласился открыть нам ещё одну тайну, в этот раз – свою личную. Выслушаем его, тогда и решим, как будем действовать… Но сначала давайте обменяемся информацией по делу – кто что успел узнать.
– Тётя Лидия сказала, что Надин поехала отдохнуть на море, – начала Ева. – Куда – она не знает, но точно не к ним в Ниццу. У Клима в видении тоже было море, рифы, пустынный скалистый берег – однозначно не гламурный курорт. Я права, Клим?
– У меня было чёткое ощущение, что она там совсем одна, беспомощна – ей просто не у кого попросить помощи, – отозвался тот.
– Надин в принципе не из тех, кто просит о помощи: она всегда всё делает сама, – напомнил им Виктор.
– И это верно, – согласился Клим. – Только у меня возникло чувство безысходности – не знаю, как это объяснить…
– Мы уже поняли, не переживай, – сказал Теренс. – Тем более, что на данный момент наша племянница действительно в полном порядке – это мы все ощущаем, так ведь? – он посмотрел на жену, затем на старшую дочь, самую близкую подругу Надин – настолько, насколько та вообще могла кого-то к себе подпустить.
И Эмилия, и Ева утвердительно кивнули.
– Итак, мы пока не знаем, где находится наша звездочка. Однако есть серьёзное подозрение, что тут не обошлось без второй звезды… Кстати, где-нибудь можно увидеть картины этого нового Леонардо? – Теренс обратился к Тобиасу.
– Леонард Балла – не художник… ну, то есть, художник в широком смысле, но не живописец, – запутавшись в терминологии, Тоб жестами изобразил человека за мольбертом, и собравшиеся невольно улыбнулись, а шире всех – Рауль: получилось очень похоже на дирижёра за пультом. – Я наводил справки, порылся в интернете. Там вы найдёте только произведения Джакомо Балла, одного из основоположников итальянского футуризма: они довольно абстрактны, с претензией на «разорванное движение», «подвижный свет» и метафизику, хотя Джакомо, при желании, мог работать в любой манере… Не знаю, является ли тот итальянский Балла родственником нашего – Леонард, как известно, родом из Венгрии…
– Не является, – вдруг сказал Мастер Илларион. – Я проверял.
Все с любопытством посмотрели на старца – когда это он успел проверить? Но Мастер больше ничего не сказал, и Тобиас продолжил:
– О том, что Леонард писал картины, мы узнали, только посетив офис «Баллалео» во Франкфурте. Сегодня выходной, я не смог им дозвониться, но завтра позвоню, попытаюсь что-то узнать о происхождении того полотна, что интересует нас – о пейзаже с изумрудным небом и пурпурным солнцем. Хотя остальные два тоже были весьма занятными: вроде написаны с фотографической точностью, но при этом в каждом – своя загадка. Я бы с удовольствием взглянул на них ещё раз…
– У тебя будет такая возможность, – заверил его Теренс. – Давай съездим туда вместе: что-то меня вдруг резко потянуло во Франкфурт.
Тоб с готовностью кивнул. Тут снова подал голос Рауль Кауниц:
– Как я понимаю, вы уже не сомневаетесь в том, что существует некая связь между известным дизайнером Леонардом Балла, исчезнувшем больше года назад, нашей Надин и каким-то параллельным миром, проход в который обнаружил Виктор? Кстати, любопытно было бы на него посмотреть… Не на Виктора – на проход!
Теренс вопросительно взглянул на Мастера Иллариона – тот поморщился, но ответил:
– Посмотреть можно, если не лень вставать до зари, – проворчал он, живо напомнив ученикам свою предыдущую ипостась, ворчливого лесника Лавра Лукича. – Только это не проход, а так, брешь, щель, замочная скважина… Потому как мир тот запечатан.
– Запечатан? Значит, туда невозможно попасть? – разочарованно спросил Виктор.
– Очень на это надеюсь, – буркнул старец.
– А где же тогда Балла подглядел изумрудное небо? – не отставал Виктор. – Я уж надеялся, что парень из наших – путешествует по разным мирам, а потом их рисует.
– Признаюсь, я тоже так подумал, – поддержал друга Тобиас, а Ева и Эль кивнули в знак согласия.
– Что гадать-то? Вот найдём этого Балла и спросим, – подытожил Клим.
– Очень на это надеюсь, – повторил Мастер Илларион. – Теперь мы просто обязаны его найти.
Безмолвный «почему?» повис над поляной.
– Есть вероятность, что Балла – это сокращение от Баллара. Именно так звали последнюю жену Гуалтиеро, Великого Мастера Проводника, потомками которого являются большинство здесь собравшихся, – наконец проговорил Илларион.
Кауницы и Эрхарты встревоженно переглянулись. Все помнили портрет Гуалтиеро в тайной галерее Великой Девятки, в архиве Магистериума, который до сих пор хранился в имении Кауницев. Откровенно говоря, портрет производил не самое благоприятное впечатление: надменное лицо испанского гранда в чёрном камзоле с широким белым воротником, подчёркивающем смуглость кожи, и колючие глаза под сурово сдвинутыми бровями. А ведь картину писал не кто иной, как сам Илларион!
Общую мысль дерзнул высказать Рауль:
– Похоже, дед, ты слегка недолюбливал старину Гуалтиеро, раз изобразил столь… несимпатичным?
Мастер смерил правнука снисходительным взглядом:
– Да что ты понимаешь? Гуалтиеро был моим напарником – а в некоторых случаях это больше, чем друг…
– И как с ним связан этот запечатанный мир? – снова за всех спросил Рауль.
Старец промолчал. Они ждали, но Илларион сидел, опустив взгляд на свои руки, сжимающие посох. Казалось, он вдруг ушёл в себя и вообще забыл, где и зачем находится. Или просто не находит в себе сил, чтобы открыть правду.
И тогда за него ответил единорог:
«Запечатанный мир – это могила Великого Мастера Гуалтиеро».
Интермедия 2. Запись в дневнике
«Кто и когда придумал этот пошлый стереотип, что настоящий мужчина в жизни должен сделать три вещи: посадить дерево, построить дом и родить сына? Ладно, кто-то брякнул, не подумав, но ведь эту «великую мудрость» достаточно часто цитируют! Неужели кому-то действительно кажется, что этого достаточно?!
Вообще это очень вольная интерпретация цитаты из Талмуда, но там не говориться о жизни в целом, лишь даётся практический совет молодому мужчине: «Человек должен сначала построить дом и посадить виноградник, а потом жениться». А что, весьма дельная подсказка! В особенности про виноградник…
Если же смотреть на вышеупомянутую мудрость как на метафору да ещё разобрать её подетально, препарировать задачу, так сказать, получается следующее:
Посадить дерево – это отношение человека к природе: взял – восполни! Учитывая, сколько древесины сжигает человек на строительство и отопление своего жилища, для приготовления пищи и прочего, каждый, по-хорошему, должен посадить с десяток акров леса. Насчёт прочих природных ресурсов даже не знаю, что сказать…
Построить дом – значит, сделать что-то для общества. Тут уже по возможностям – для всего человечества или для своей маленькой семьи. Главное, быть честным с самим собой, оценивая свои возможности… И да, создавая, постараться не разрушать: ведь в первоначальную максиму не входит задача разрушить дом соседа…
Родить сына – это понятно: продолжить свой род. Судя по тому, как растёт население планеты, эта часть предназначения у мужчин пока получается лучше всего. Но потомков надо ещё и воспитать. А с этим сложнее…
Так, теперь смотрим, что из перечисленного сделал я. Что успел сделать за весьма долгую жизнь. Итак:
Посадил три сада и один парк. Ну, не собственными руками, конечно, просто дал указание и денег, но всё же…
Детей наплодил достаточно – не как арабский шейх, разумеется, зато всех воспитал. Кроме наследника. Но это отдельная тема, слишком болезненная, тут отделаться шуткой не получится…
И наконец, дом. Собственно, ради этого я и затеял сегодняшнюю писанину. Чтобы похвастаться – хотя бы перед самим собой, раз уж больше никого нет поблизости. Дворцов я построил несколько – опять же, не своими руками, просто выделил средства на строительство. А сегодня я воздвиг дом! Собственноручно! Это не дворец, конечно, но есть стены и крыша. Главное – крыша! Осточертело смотреть на чужое небо…»
Глава 6. На краю света
Надин вышла из здания маленького аэропорта и потянула ноздрями воздух. Влажный бриз с моря услужливо предоставил целый букет запахов. Увы, не то! Близко, но не то. Запах События она бы почуяла за версту. А тут пахло просто большим портом: в первую очередь, толпами нелегальных иммигрантов, спешащими дальше, в материковую Европу, так как в бедной Греции ловить нечего – а также неизменной скумбрией, неизменными цитрусами и какой-то смолой… Точно, мастикой: только здесь, на Хиосе, добывают смолу мастичного дерева.