Пролог
Аутодафе.
Свидетельство обвинения за номером 7. Предоставленное святому трибуналу карающей длани Илира в качестве доказательств ереси и причастности к богохульным ритуалам кровавого волховства греховного, перенятым от врага всего светлого. Вменяется отринувшим истину Илирову братству воинов, перенявших сторону тьмы посланцев. Часть текста изъята из одной из книг, обнаруженных во взятой праведным воинством главной крепости воронов. Повествование сеё греховное записное со слов великого магистра, вдеться о Бёрге чистом. Основателе воинского братства, самозвано провозглашённого ордена «Воронов бдящих», средь народа (молотами) прозванных. Сам первоисточник подтверждающий сделку основателя со злым духом дабы извести неповинный род людской, предан анафеме ( сожжен ) дабы не смущать греховными посулами еретическими, умы праведной паствы Илировой
Словно по бескрайним океанским просторам, не ведающим в своей извечной смуте покоя, средь золотистого океана пшеницы гуляли волны, порождённые легким ветерком, тихо шепча шорохом высоких колосьев. Урожай тяжелел, готовясь отдать всё то, что вложили в его заботливые обагренные потом и кровью руки фермеров. А средь обнесённого кривеньким забором поля, прямо посреди житницы возвышалось разряженное в обрывки одежд пугало с жуткой нарисованной на мешковине зубастой мордой, под старенькой дыра на дыре шапкой.
Бдительный не ведающий продыху страж с широко раскинутыми руками-палками, должный отпугивать жадное до зёрен пшеницы вороньё, качался из стороны в сторону. Но не проказами ветра, а градом ударов наносимых длинным обмольным цепом в виде двух палок одной длинной, другой короткой соединенных цепочкой. Хозяйственного инструмента чей черед придёт опосля жатвенных серпов, но ревностному воителю Бёрку чей рост надёжно скрывала пшеница, он казался истинной булавой такой металлической с страшенными шипами в точь-в-точь такой же которую он видел давиче. У одного рыцаря, что верхом на боевом коне да в пластинчатом доспехе, сверкая золоченой дланью Илира на нагруднике и щите проходил мимо их старенькой фермы с отрядом кнехтов.
Мать, испугавшись, загнала тогда засмотревшегося Бёрка домой, незнамо для чего. Ведь рыцари всегда сражаются со злом, именем пречистого Илира изгоняя монстров и тьму, что из осененных его светом земель, что из прогнивших сердец. Ну как-то так всегда говорил добрый пастырь в храме, он то не пачкает уст ложью, Илира свет не коснется лжецов, лож не иначе первый шаг во мрак ереси.
Битва была в самом разгаре, а пугало виделось воину свирепым неодолимым монстром всё никак не поддающемся праведному напору. Бёрк истово мечтал стать воином. Мечтал, когда вырастет ограждать людей от зла всяческого. И потому справив всю потребную работу по хозяйству накормив скот, поросей да овец, натаскав с колодца воды, и дров на кухню, бежал сюда оттачивать навыки, силясь крепнуть для будущих свершений.
Худой словно жердь мальчуган в грубой суконной рубахе и штанах месивший тёплую землю босыми ногами замер, в очередном замахе услыхав шум откуда-то со стороны спины, заметив, что рядом легла длинная чужая тень. Маленькая, кое-как кротко остриженная головёнка мальчика обернулась, а на худом вечно чумазом лице удивлённо распахнулись серые глазищи. Над Бёрком навис хорошо сложенный кряжистый старец в длинной стеганой куртке высокого ворота, льняных штанах и дюже дорогих сапогах ботфортах. Со смачными такими отворотами, прям такими-же коие когда-нибудь всенепременно будут и у мальчика. На поясе, до которого Бёрг едва доставал ростом, висело несколько увесистых кошелей, да длинный боевой нож (корд) костяной рукояти. И как не странно изрядно полнящий вес пояса лихо закрученный рог, выделанный по горловине серебром и рубинами. А морщинистое лицо старика, обрамленное длинной расходящийся множеством кос седой бородой и глубоко посаженными голубыми глазами застыло в добродушной улыбке.
– Здравствовать тебе будущий воин наследник достойного отца. Как нарек тебя отче? Представься старшему. – грубый чуть с хрипцой голос старца чем-то походил на карканье ворона.
– Бёрком вот только матушка дала имя. – чуть погрустнел ребёнок. – Отец почил ещё до рождения в омуте баронской смуты! Как матушка говаривает хвала Илиру успокоились окаянные. – мать раз от раза поучала его некогда не говорить с незнакомцами, но старец вызывал только дюжий интерес в детской душе, что видом своим, что чудным говором.
– А вот оно как, ну покоя ему да достойного посмертия. – сочувственно склонил незнакомец голову, но буквально на мгновение, а затем снова добро улыбнулся. – как и тебе долгой жизни дитя почтенной женщины.
От последних его слов мальчик улыбнулся, сверкнув неровными пустотами выпавших молочных зубов. Он очень любил свою заботливую, но сильно устающую маму в одиночку его, воспитавшую, и радовался, когда её, вот так уважительно поминали.
– Вижу, сражению обучаешься, дело хорошее даже достойное. – задумчиво кивнул головой старик, снова радуя маленького воителя. – А скажи-ка мне для чего? Для какой цели тебе вздумалось уметь оружием пользоваться? К чему ведёт тебя зов сердца, врагов много или славы бардов достойной жаждешь?
– Хочу, чтобы мама по ночам не плакала. Чтобы люди не страдали, справедливо жили, тьмы не боясь! Против зла и монстров злобных воевать жажду.
Услыхав мгновенный ответ ребенка, незнакомец аш в ладоши хлопнул на радостях.
– Это хорошая цель доблестный воин главное, чтобы сердце не черствело, а оставалось всегда открыто истине да солнца лучам. Да миру нужны войны нерушимые духом. Тьма крепнет, порождая страшных тварей, а сваи держащие границы мира слабеют мутными потоками извне. – последние слова старец произнёс очень тихо скорей самому себе, а не ребёнку коий крепко задумался. Как это сваи и мир держат? Берк любил прыгать по этим бревнам, торчащим из воды у речной мельницы на соседней ферме чьё бурлящее в течении огромное колесо так смачно обдавало брызгами. Но некогда не думал, что они такие важные.
– Но, чтобы с тьмой воевать силы нужны, да не обычные, что сможет простой человек даже будь крепок он в вере, противопоставить страшным монстрам, да непокойным умертвиям? – скрипучий голос вернул воителя обратно к разговору.
– А где их взять то силы эти? – лицо ребёнка вытянулось в задумчивости сдобренной страхом, веявшим от последних слов старца.
– Я могу подсказать, но великая сила не приходит бесплатно! – чуть склонился старец, ожигая немигающим взором.
– Плата – понимающе потянул мальчик и спустя несколько мгновений решительно кивнув, продолжил. – Могу отдать крючки рыболовные, они мне на память от отца остались. Стальные с зазубренными концами, чтобы рыба не срывалась. Я их даже друзьям не показывал. – смешно, но важно выпучил Бёрг глаза предложив самое ценное из своих сокровищ. – Все три отдам.
– Нет, не то это, да и не буду я брать последнюю память о родителе твоём.
– А денег у меня нет. – Чуть хлюпнул носом в конец, расстроившийся ребенок, чья мечта буквально проскользнула меж пальцев, поминая как бережно, хранила мать все их невеликие медяки да одну затертую серебреную монету.
– Деньги – будто над чем смешным громко захохотал незнакомец. – Деньги я тебе и сам могу дать, от этого метала одни лишь горести. Давай подставляй ладошки.
Повинуясь приказу, Берг, положив обмольную снасть, вытянул свои чумазые руки сложенными вместе ладонями и чуть не упал беспамятством, когда морщинистая длань пошерудив в кошеле высыпала в них целую горсть золотых монет. Желтый блеск которых, ребёнок видел впервые в жизни.
– Только никому не показывай, да матери дома отдай – назидательно погрозил незнакомец крючковатым пальцем. Глаголя и без того понятную истину.
– А если ни добро моё и даже деньги не нужны, то что-же ты хочешь за силу способную людям помочь с тьмой бороться? – спросил будущий воин, трясущимися руками ссыпая невиданное богатство, за ворот рубахи чувствуя холод монет, ожегших живот уперевшись о пояс.
– А что даёт тебе жизнь? Что бежит по твоим венам, даруя силы? Что ценнее любых богатств? Но мало ценимо покуда не прольется? – сощурившись, посуровел старик.
– Кровь? – вслух осознал Берг, всегда побеждавший друзей в загадки. – И много нужно отдать? Всю? – голос маленького война обдавал несвойственной детям решимостью.
– Всю? – неподдельно изумился старец. – Зачем же мне вся, как ты тогда будешь со тьмою сражаться и других наставлять сему благородному начинанию. Только часть. – на плечо, сокрытое стёганкой опустился большущий ворон, смеривший чуть испугавшегося ребёнка умным взором.
– Не бойся. Это друг мой. – почесал голову птицы незнакомец. – Это тебе воин, не эти пустобрехи каркуши. – указал он на стаи ворон, круживших над согретым солнечными лучами полем, жаждя разжиться его тяжелеющим урожаем. А Бёрг только сейчас обратил внимание, как много их собралось в округе.
– Эта птица мудра ведь живёт сотни лет, она подскажет, откуда ждать беды, ибо чует смерть, прислушайся к ней, когда заплутаешь, или усомнишься, и вели внимать всем, кто придёт после тебя. Так готов ли ты обрести силу для своей великой цели? Готов защищать мир и людей ценой собственной крови дарованной чистым сердцем?
Ошарашено слушавший старца маленький воитель толь и нашел сил кивнуть.
– Вот и славно. – просиял незнакомец, улыбнувшись поднимая обмолочьный цеп и доставая из ещё одного кошеля недлинный кованный гвоздь. – Только кровь есть суть жизни, отданная как плата дарует силы на дело достойное. Отнимая от себя сок жизни ради других, наполняем мы силой дух свой. – тихо сказал старец, пробив рукоятку цепа гвоздём вошедшим в волокна силою одного пальца, словно не в дерево, а в кусок теста. – Вдарь по чучелу ещё разок. – протянул он жатвенный инструмент Бёрку. Одобрительно кивая при виде того как маленький воитель зацепив суть сказанного специально взялся правой рукою за торчащее острие гвоздя.
– Сильнее сожми не скупись. – услыхал обернувшейся обратно к чучелу Бёрг голос старца.
Решительно сдавив ладонь, он чуть поморщился, когда острие гвоздя, пробив кожу, вошло в плоть, добротно смачивая отполированное древко кровью. Боль подмывала бросить длинную палку, но была опровергнута видением плачущей над горестями матери.
– И заклинаю тебя воин, не позволь сердцу забыть. Не позволь душе порасти тленом соблазнов! Всегда помни для чего ты жертвуешь частью себя! Бей Бёрг не медли.
Маленький воитель к своему удивлению ощутил, как по волшебству задрожала рукоять цепа в руке. А затем, следуя наитию и словам так и не представившегося незнакомца, он крутанул своё оружие над головой для пущего размаха и ударил в толстый столб держащий пугало-монстра, от души вдарив, будто хлыстом самой обмольной палкой, по привычке используя подвижность цепи.
Словно волной от невиданного ветра шарахнулись колосья в сторону, а толстенный столб, глубоко врытый в землю с громким треском плюнув щепой, разломился на две части опрокинув седока монстра. Пару мгновений Бёрг изумленно моргая смотрел на дело рук своих, отказываясь верить в произошедшее, а затем тихо прошептав (колдовство) обернулся назад к старцу горя желанием отблагодарить незнакомца чароплёта. Но позади ребёнка никого не оказалась только золотистое поле всё ещё шумно ворчавшее шелестом колосьев от силы удара.
Бёрг решил было позвать своего благодетеля, но вспомнил что не знает, как того зовут. Он оббежал большое поле несколько раз, но так и некого не найдя, встал у разъезженной телегами дороги посмотрев на всё ещё зажатую в руке длинную рукоять обмольного цепа. Маленькая ладошка бод громкий стук сердца разжалась, но серые детские глаза не увидели раны лишь коричневую палку, заляпанную кровью, загнутый гвоздь и маленький рубец им оставленный.
Над кое-как остриженной головой каркнул большой ворон, не сводящий с Бёга пристального взора, невысоко парящий над полем. А воитель, разогнув гвоздь, решительно направился обратно к чучелу, сердцем веря и твердя себе, мол, не морок, не привиделось. Монеты то настоящие всё также по животу лобызают.
Позже он приведёт сюда мать, которая долго не могла говорить после того как увидела горсть золотых высыпанную на стол сияющим сыном. Он покажет ей и оба рубца на ладони, и поваленное чучело, и вбитый до конца в землю остов столба. Тем днём у него появиться и третий рубец, а когда он раз в тысячный повторит ей всю историю, она разбудит его среди ночи и отведёт глубоко в лес.
– Это он! тот старец волшебник. – скажет Бёрг, нервно теребящей подол матери, указывая пальцем на одну из древних каменных голов, кружком стоящих на хорошо утаенной поляне в самой дремучей чаще. – А кто он?
К неопровержимому свидетельству прилагаются показания послушников ордена и воинов младшего ранга к коим были применены специальные меры дознания. Со слов добровольно отрекшихся и вернувшихся к истиной вере в светоносного и пречистого Илира. Подобными текстами и легендами их насильно отваживали от горячо любимой веры, ересиархи наставники и командоры, уловками и тёмными таинствами, заставляя покланяться ложным идолам плюя на святые учения истинные.
День 35 святого судилища над павшим в ересь греховным воинским орденом Воронов бдящих. Обвиняемых в утрате земель, переданных тьме на заклание. Год 487 от Илира пришествия. Секретарь святого трибунала Освидир.
Год 485.
Окрестности вольного града Эльбурга.
Снаружи радуя скорбящее сердце, возможной прибылью и разговором застучали копыта, звонко отдаваясь подковами по камням мощеного тракта.
«Моеть мимо на судилище поспешает?» – подумал Хельберт.
Кому претит в такой день вывеска его трактира в виде резанной из добротной плахи фигуры. Изображавшей странное горбатое существо небольшого роста с нахально перекошенной собачей мордой длинных ушей, держащее в руке пивную кружку. Над вывеской, болтавшейся над обширным трактирным двором, обнесённым высоким забором, расположенным в пяти лигах от Эльбурга красовалось большая надпись (Хмельной гнолл). Отдавая дань существам, некогда населявшим пещеры Ломанных хребтов, но безжалостно вытесненным беспрерывно плодящимися гоблинами, истинным проклятьем детей камня гномов.
Э нет, не на аутодафе смекнул Хельберт, заслышав возню на конюшне. Дородный хозяин, отерев руки, о засаленный кожаный фартук покрывающий светлую рубаху, натянутую добротным брюшком, крикнул жене да дочерями на кухне, дабы чуть что, готовы были подать снедь. Сам же встал за длинную трактирную стойку, отполированную легионом кружек перекрывающею подход к длинному стеллажу бочек, расположенную аккурат напротив двери. Придирчиво оглядывая большой зал в преддверии первого за сегодня посетителя.
Вот уже третье поколение, не руша добропорядочной марки, содержала семья Хельберта сеё честное заведение. Благо дед нынешнего трактирщика за долгую военную тяжбу, растянувшуюся в тридцать лет проведённых на службе в рядах кавалеристов ландскнехтов на должности капитана, получил рукою местного графа этот клочок земли в вечное пользование. Да знатно тряхнул мошной, уплатив мастерам гномам, что сложили до сих дней, не терпящие ущерба от любых невзгод каменные стены основного дома. Что за три поколения оброс большой конюшней парой сараев да малым гостевым домом, на случай если мест не будет хватать.
Многие говаривали Хёльберту, ну на кой тебе в теперешние благостные времена содержать такой забор по виду настоящий частокол-тын, деньги зря тратить. Но хозяин, поминая рассказы отца о временах баронской смуты, денег не жалел, отвечая каждому мне за ним спокойнее.
Все десять круглых дубовых столов были застелены чистыми скатертями, а полы начисто выметены. Множество окон на лицевой солнечной стороне были широко распахнуты ставнями. Большущий камин в дальнем конце зала над коим висело полуистлевшее чучело гнолльей собачей головы, ныне этих страсть жадных до битвы существ хвала пречистому Илиру мало кто видел, хоть и не пылал, обдавая жаром, но добродушно трещал поленьями. Даже три кованые люстры под высоким прокопчённым потолком со множеством свечей и те не видели и клочь-ка паутины.
Все честь по чести, как и должно вымученно улыбнулся себе трактирщик, колыхнув добротными щеками на округлом лице с сверкающей ровно сковорода лысиной, сдобренной по бокам коротко остриженными волосами.
Дюжая дубовая дверь с откинутым в сторону большим на зависть крепостным вратам засовом, отворилась, впуская первого посетителя. По одному виду, которого Хельберт понял, денег ему не видать, совесть не позволит, а улыбка на лице хозяина, как ни странно в разрез убыткам стала куда как шире, таких гостей он жаловал обособливо в столь тёмный день.
– Проходи Молот. Эй на кухне десяток яиц да бекона. – крикнул он своим работникам домочадцем, тут-же наполняя солидную кружку из ближайшего бочонка да не просто пивом хорошим дорогим элем.
Ражий незнакомец, едва протиснувшийся во вроде бы немалую дверь, выглядел грозно, если не сказать больше. Как и любого другого представитель уважаемого всеми ордена, из-за его плеча высилась стальная рукоять редкого оружия. Частью гладкая, а частью ощетинившаяся ежу на зависть маленькими острыми лезвиями. Мощи, равно как и ширены и без того здорового тела прибавлял дублённый хобурек длинной до середины бедра усиленный нашитыми кольцами. Из-под толстого подбитого мехом плаща кросовались громоздкие воронённые наплечники и кованые пластинчатые наручи до запястий.
Обласканный привычным прозвищем, он учтиво поклонился в ответ на приветствие. Но придержал дверь, пропуская внутрь трактира своего друга, словно так и надобно залетевшего большого ворона чернее ночи пера. Птица, перелетев зал нагловато уселась на стойку, выжидающе уставившись на Хёльберта громко каркнув, требуя угощения на что получила от толстяка хозяина полоску вяленого мяса.
– Долгих лет в свете пречистого тебе Молот. – сказал хозяин едва воин тяжелой поступью миновав зал оказался у стойки.
– И тебе благостей хозяин. – заросшее длинной, но хорошо ухоженной заплетённой в косы бородой, посечённое лицо небесно голубых глаз с чуть сломленным на бок носом, ухмыльнулось в усы. А сам Ворон бдящий, чьи каштановые длинные волосы были убраны в тугой хвост, лязгнув пластинами наручей, скинул из-за спины дивной работы молот, чьё навершие в мельчайших деталях повторяло голову ворона. С одной стороны, клюв грозный чекан, страшный супротивник доспехов, а на другую ощетинившееся острыми перьями холка било. Облокотив молот о стойку, гость потянулся к кошелю извлекая на свет золотую монету.
– И слышать нечего не желаю, обратно клади. – возмутился Хёльберт в очередной раз уважительно переведя взгляд с местами усеянной остриями рукояти оружия на тыльную сторону ладоней воина ордена, всю покрытую чешуёю рубцов от многочисленных порезов.
Дорогую плату отдавали Вороны бдящие за свои могучие способности, что не раз ограждали людей во время всяческих войн. Они-то в отличие от прочих орденов всегда вставали на сторону простого люда, не одна баронская смута да междоусобица кончилась их вмешательством. Именно их горные твердыни-крепости, соседствуя с гномьими шахтами, стеной стояли на пути всяческой нелюдской мерзопакости из-за дальних рубежей королевств, норовившей добраться до честных людей. И увидав сегодня на своём пороге (молота) чей брат плевать хотел, на большинство мирских судов, сердце хозяина зажглось тлеющим огоньком надежды. Может, убережет от нагрянувшей беды затевающейся в ближнем Эльбурге.
– Бери, бери. Дочек подарком порадуешь, небось совсем кухонными делами загонял. – нетерпящим возражения тоном чуть ухмыльнулся молот на вид не старше сорока годов. Положив монету, цену месячного жилья на постое на стойку.
Словно услыхав его слова из дверей кухни, выглянула младшая дочь Айсвида в длинном переднике поверх свободного зелёного платья. Вечно шаловливый ребёнок с длинной тёмной косой и добрым открытым лицом прыснув смехом сказала – Как есть загонял. – и тут-же скрылась да так быстро что кулак Хёльберта погрозил пустому проходу.
– Откуда путь держишь. – спросил хозяин истинно нехотя беря денежку в тайне сжимаясь сердцем боясь услышать, что мол из города. Ведь доведись прозвучать такому вслух, то умерла бы и надежда что хоть кто-то может сказать слово поперёк фанатикам, что всюду выискивали еретиков да ведьм.
«Прости пречистый, свет твой надобен и слово твоё осеняет души, спасая от мрака, но разве волею твоей призванной на радость рода человеческого запаливаются костры криком жертв озарённые.» – Думал про себя Хельберт, глядя на этого могучего война.
– С дальнего форпоста Сатаркера что на севере Ломаных хребтов. Полгода как не был в родной обители. Я, да ещё трое братьев были отряжены командором посланцами к гномам, – чуть погрустнел ворон бдящий. – Помогали им выводить бестий, что появились в недавно открытых шахтах. Прескверные доложу тебе твари. – повозившись за пазухой молот достал здоровенную больше его кулака раза в два, изогнутую костяшку острую на конце, не иначе некогда принадлежащую живому существу.
– Это коготь такой? – изумлённо поднял брови трактирщик, запоздало осознав слова, меня и ещё троих, но ведь пред ним сейчас стоял только один орденский воин.
– Не, клык. – спокойно ответил воин, приложившийся наконец к кружке с элем. – А чего это пусто так у тебя сегодня? – оглядел он пустующий зал. – Не издольщиков ни купцов, ни цехового брата, да крестьян. Праздник, какой в Эльбурге или ярмарка.
– Ага праздник, упаси Илир от таких гуляний. – ответил Хельберт касаясь маленькой золоченой длани, висящей на шеи, с нескрываемой надеждой посмотрев на (молота). – Казнь сегодня, ведьму еретичку жгут на площади.
Ответом ему сослужил враз омертвевший лик орденского война, да хруст сжатых кулаков. Ворон бдящий догадывался, о чём беззвучно одним взором вопрошал его хозяин. Одерек именно так от роду звали воина, и сам ненавидел святош фанатиков, что всюду выискивали виноватых. Да матерей судительниц что, теряя ранее безоговорочную власть, соглашались с приговорами, предавая жуткой смерти в большинстве своём невинных людей. Но вмешаться не мог, такой пакт заключил с церковью магистр ордена после бойни в столице Нагдельбурге. Когда вороны бдящие, числом около пяти десятков утопили в крови местное ополчение вместе с церковными войнами, освобождая двух женщин крамолой учёных и обвинённых в ереси. Но про то было не ведомо доброму хозяину трактира, чьё сердце переборов страх, повелело обратиться за помощью к нему, ставя себя и семью, прознай кто, под прицел церковников.
– Она и в правду никакая ни ведьма. – тихо будто кто подслушать мог, сказал Хёльберт чуть подавшись вперёд. – Дочку мою младшенькую от лихорадки исцелила травами своими, не она так изошлась бы кашлем кровавым кровиночка, благо про то ни кто не ведает Илир упаси.
– Прости добрый хозяин, но если мать судительница вынесла приговор, то тут даже я бессилен. – надтреснуто будто ковыряя иглой в своём сердце проговорил молот.
– Так приговор вынесен отцом настоятелем, а ни одной матери покровительницы… – всё ещё не теряя надежды, протараторил трактирщик, помянув сильно властных в церкви Илира женщин-судей более распространённым прозвищем. Махнув рукой, иди мол, появившейся из дверей кухни дочурке, застывшей на пороге с подносом полным дымящийся снеди. – И близко на судилище не-было только волею настоятеля храма вершиться аутердафе.
– Быть не может. – возмущённо рявкнул Одерек коему вторя под каркнул ворон сидящий на стойке неподалеку. – Только мать судительница вправе отправит на костёр. А не какой-то засранный пастырь, совсем обезумили.
Глаза орденского война, словно ещё более раздавшегося вширь праведным гневом будто зажглись изнутри неистовым пламенем. А от их взора их даже Хёльберту стало как-то не по себе, упаси пречистый увидать такой взгляд среди битвы. Ворон бдящий немедля, схватил свой молот, водружая грозное оружие за спину.
– Может, и сожгут эту вашу ведьму, но не ранее как на приговоре поставит печать мать судительница. Вот тебе моё слово хозяин. Спасибо за то, что не очерствел сердцем как прочие. – бросил направившийся к двери твёрдым шагом молот.
– Поторопись Илиром заклинаю, может, успеешь всех от страшной смерти огородить. – крикнул, обретя смелость Хёльберт вдогонку едва Ворон бдящий, приоткрыв дверь выпустил вперед себя верную птицу, что сопровождала каждого наречённого брата и даровала собственно ордену его странное слуху прозвание.
– Кого это всех? – чуть ошарашено замер на пороге Одерек.
– Так вместе с целительницей проповедник вознамерился сжечь и всех детей, что она выходила. Мол полны они отныне тьмы силами, миньоны мракобесные ведьмой выпестованные. Как-то так на проповеди гово… – последнее слова заглушил грозный рёв молота, донесшийся снаружи, обращенный к дюже перетрухнувшему конюшему служке.
– Коня моего живо пока не вдарил для прыти.
Тяжелый груз спал с сердца Хёльберта заслышавшего на тракте быстро удаляющийся цокот копыт. – Убереги пречистый война совестью одарённого, прости над ним длань свою. Илир глас воли его, даруй силу остановить страдания и боль. Надели гневом своим аки бронёй дабы свершил суд праведный беспристрастный. – одними губами повторил трактирщик чуть изменённую молитву.
– Внемлите мне о добрые чада Илира нашего! Внемлите сердцами да душами. Ибо только они есть суть, света, принесенного им в мир наш тварный. Долго терзались вопросами мы, почему оставил нас пророк слова его, светоносный пречистый Илир. – истошно надрывал глотку худенький лысый старче с жиденькой бороденкой, в черной латанной перелатанной монашеской сутане длинною до обутых в простенькие ленточные сандалии пят.
– Вопрошали мы в храме его, почему падет скот, вскормленный в ущерб животам нашим и со столов наших. Почему не родят поля, удобренные потом тел наших, окроплённые кровью истертых ладоней наших. В криках скорби взывали к Илиру матери, исторгнув в мир мертвых первенцев. За что, почему в каждом начинании, преследуют нас лишь горе да невезенье, чем сирые мы, чтущие заповеди его заслужили немилость.
Неистово сойдя в фанатичное полу безумие, вопил старый проповедник со свеже-сколоченного добротного помоста. Воздев руки в мольбе ко хмурившимися серыми тучами небесам. Окружённый двойным кольцом, молчаливых, словно статуи воинов, облаченных в кованые кирасы поверх тяжелых двойного плетения кольчуг, чьи лица скрывали глухие шлемы с узкими смотровыми прорезями. А руки готовностью сжимали длинные окованные пики и арбалеты.
– Илир, святой проводник воли его, за что?
И вторила вопрошанию монаха большая мощеная площадь, ныне избавленная от множества торговых лотков и прилавков в обычные дни веселивших народ. Окруженная высокими, будто слеплёнными меж собой каркасными домами этажа в два-три, под красной глины черепичными крышами на серых каменных цоколях. Только так росли города подобные Эльбургу, не способные разойтись за пределы защитных стен, они, сподобившись растениям в грядках, тянулись вверх, нарастая этажами.
– За что? – Гудя, вторила ему многоголосая разношёрстная толпа, забившая до отказа площадь Эльбурга. Были здесь и простенько одетые заляпанные грязью крестьяне с окружающих город деревень да ферм. Мастеровые из ремесленных гильдий в рабочих фартуках да куртках плотной кожи с цеховыми нашивками кузнецов столяров сукновальщиков и прочих, прочих, прочих. Присутствовала и пестрившая шелками знать во главе с самим дородным бургомистром окружённым личной охраной. И все абсолютно все взоры сего толпящегося собрания приковала к себе вещающая с помоста фигура в монашеской хламиде.
– Но чистые, истинно верующие сыны и дщери мои, обрадую я вас несказанно. Ибо гнев его, пал не на нас, Илир не отворачивал взор свой от паствы своей, от душ наших. Гнев светоносного пал на змею, пригретую на нашей груди, на тварь им отвергнутую. – рука проповедника, полностью сокрытая широким рукавом рясы, метнулась назад. Туда, где за его ораторской трибуной, свеже-сколоченным настилом скрывающим паперть (Крыльцо) Илирова храма множества арочных контрфорсов упирающих высокие стены серого камня, трех стрельчатых окон на фронтоне с символом веры в виде протянутой к небесам золотой длани венчающей главный шпиль . Высился высоченный, до нельзя обложенный хворостом столб к коему цепями подобно зверю была прикована обнаженная женская фигура.
– Вот она клятая нелюдь, обманом и прельщениями пробравшаяся к нам, к смиренной пастве его. Мерзкая ведьма, несущая в себе кровь почти сгинувших богомерзких эльфов, так и не принявших гадкими сердцами своими слово владыки нашего, узрите же эту тьмой выпестованную тварь во всей её отвратной неге.
Даже издали было видно, насколько прекрасна была прикованная. Непослушная необузданная волна черных, словно вороново крыло волос длинною аж до середины бедра. Не в силах была скрыть утончённых изгибов прекрасно пропорционального тела со, словно мраморной молочной кожей. Из путаного океана прядей показывались не по-людски застроенные кончики длинных ушей. А узкое с пухлыми губами и высокими скулами лицо несло на себе ту непостижимую для смертных печать печального знания вечной жизни, что отражалась в её огромных золотистых глазах лани, чуть забирающих к вискам окаймлёнными длинными, словно крылья ресницами. Даже извечные спутники допросов, синяки ссадины да кровоподтёки не смогли лишить её лик неестественной, словно иномировой красоты.
– Я пришла к вам, дабы помочь, что-бы знаниями своими изжить хвори ваши. – взор её огромных бездонных очей, бродил средь собравшейся толпы и никто, даже сам судья монах не смог удержать его, вынужденно опуская взгляд долу.
Лишь парочка приземистых, не выше человеческого живота, но невероятно широких в плечах бородачей гномов, не прятали полных жалости и сочувствия взоров, прикрытых кустистыми опалёнными бровями. А один из сынов камня, тот что был помоложе и вовсе временами пробегал взором вокруг себя, прожигая ненавистью, собравшийся на площади безвольный вертеп. Поглаживая рукоять чекана заткнутого за широкий украшенный серебром пояс. Он не умудрённыё опытом лет был готов вступиться, идя путём своей совести, но твёрдо удерживался опущенной на плечо тяжелой, словно молот рукою отца.
– Лжёшь прельстительница, ведомо нам, зачем явилась ты сюда незвано. Дабы извести знанием своим отвратным народ избранный им, паству Илирову. Но нашлись те, истинно верующие, что упротивились лживому яду уст твоих, раскрыв тёмный чернея беззвёздной ночи замысел твой. Хоть деяния твои, отринутая от света его, и казались добрыми и смогли заморочить головы нескольким слабо верным, но истинная паства его разорвала лживую паутину твоих замыслов. И сегодня воздадут они тебе по заслугам.
– Да, да сжечь ведьму в пламя её, в огонь. – неистовствовала толпа, доведенная речами монаха до состояния не возврата, когда уже переступлен порог, отделяющий человека от стадного животного.
Прикованная видела пред собой лишь толпу зверей, горящие ненавистью глаза и перекошенные злобой да воплями лица. Она знала, пощады не будет, но всё равно над площадью разнесся её крик.
– Если не меня, то пощадите их, пощадите детей, что я исцелила.
Помимо венчающего гору хвороста столба с полукровной эльфийкой, на этой же горе располагалось ещё с десяток столбов поменьше, со скованными детьми, мальчиками и девочками разных возрастов. От совсем маленьких, не разменявших ещё и пяти лет, недоумённо вертящих головками во все стороны, явно не понимая, что происходит. До лет десяти – двенадцати, ревущих все как один, прекрасно осознающих, что их ожидает. На их короткую жизнь, этим детям уже доводилось видеть костры аутодафе, церковной казни. Тщетно выкрикивали имена родителей они, надрывая осипшие связки, но, ни их отцов, ни матерей, средь толпы заполнившей площадь не было.
– Они не в чём не повинны, они одной с вами крови. Это ваши дети они чисты, всем, что есть в этом мире светлым, молю пощадите их.
– Закрой свою грязную пасть тварь покуда не вырвали тебе язык твой лживый. – взвизгнул монах, видя, что слова скованной, дошли до сердец хоть и не всех, но небольшой части людей, в основном конечно женщин, заполнивших сегодня площадь, затенённую хмурыми небесами. И те хорошо знавшие соседских малюток, выросших на их глазах, принялись перешёптываться да качать головами, словно силясь согнать наважденье.
– Чисты говоришь ведьма, невинны, говоришь, лжёшь окаянная как есть лжешь. – священника буквально трясло от едва сдерживаемой ярости. – Волшбой своей осквернила ты их чистоту, обратив чарами мерзкими в фамильяров свих, миньонов тьмой вскормленных. Не обманывайтесь праведники видом их ним, это уже не те дети что дружили и играли с вашими чадами, и вот сему доказательство. – повинуясь жесту монаха на помост, буквально влетел молоденький служка с кипой пергаментов.
– Вот. – затряс оратор свитками над головой, и словно в подтверждение его слов, копившие злобу всю ночь и всё утро, тяжёлые серые тучи, наконец, разверзлись дождём. Пока ещё небольшим, слегка накрапывающим, но готовившемся вскоре раздаться проливным потоком.
– Вот свидетельства несчастных родителей доверивших детей своих этой безобразной нутром ведьме. Они рассказали братьям моим по вере, какими чуждыми стали для них собственные отпрыски после волховских деяний её! Как отцы и матери, перестали узнавать чад своих, замечая не свойственные простым детям речи да поступки, пугающие самих родителей.
Заключённая в ответ лишь бессильно опустила голову, полными слёз глазами обведя маленькие столбики с детьми, те, что позволяли увидеть крепко державшие цепи. Так вот почему никто не отозвался на их жалобные крики. Запытанные родители и по сей час наверно томятся в застенках, дабы не вытворили чего на казни при условии, если ещё живы, конечно, заплечных дел мастера не слишком-то церемонятся с еретиками.
– Простите меня малыши. – одними губами молвила она, но тут-же тихий ласковый шёпот сменился яростным криком, да таким что вряд ли можно было ожидать от хрупкого девичьего горла. – И меня ты мракобес, скудоумный садист святоша, нарёк тварью тьмой порождённой? О нет до тебя мне далеко изверг. Если и есть здесь тьма то только в твоем чёрном сердце и сердцах тех тупых овец что, вняв речам твоим, последовали за тобой, не видя, что руки твои по самые плечи обагрены кровью невинных. Проклинаю тебя тварь, Эльсерали ниле валиер.
– Вот, вот, истинная натура её. Узрейте, добрые чада Илира нашего. Явила наконец лик свой. – казалось священник, просто пылает темным восторгом. – Показала, наконец, истинную личину свою богомерзкую. Ну и каков будет вердикт ваш жители Эльбурга, неужто позволим корням зла и дальше цвести на земле освящённой взором господа нашего. Смиренно жду я вашего слова чада мои.
– Сжечь, сжечь нечестивую. – сотнями голосов отозвалась площадь.
Дождь усиливался, но это нечего дрова были добротно облиты маслом.
– Сгинь же в муках ведьма. – жиденькую бороденку монаха осеняла торжествующая улыбка, когда, приняв от служки плюющийся искрами факел, неспешно подошёл он, к горе хвороста явно смакуя каждый момент. – Именем и волею пресветлого десницы божьего Илиром наречённого, выношу тебе приговор да воздаться тебе по заслугам. – кинул он факел в кучу хвороста тут-же, занявшегося пламенем, быстро разбегающимся по промасленному дереву.
– Я не закричу, не порадую воплями это звериное сборище скудоумов. – твердила скованная сама себе. – Я последняя из древней родовой ветви Эльсверитер и смерть моя, не станет для них забавой. Как глупа я была, уходя из родных земель, глупа и наивна веря, что старшие ошибались! Говоря, что все, кто людского рода лишь кровожадные грязные животные. А я ведь всем сердцем верила и что есть ещё в людях добро и свет.
Пламя добралось до первого из десятка столбиков. До маленькой Эйли. Её эту непоседливую девчушку, скованная с таким трудом исцелила от чахотки. Великие предки, эльфийка думала, что горло ребенка просто не в силах издавать такие леденящие кровь ужасные звуки, что разносились на всю площадь, эхом расходясь по близлежащим узким улочкам. К Эйли тут-же присоединился Берси крепкий мальчуган, что сильно вывихнул ногу, упавши с хлева. За ним Илия и Лив, Сакрон и Марк, Веста кортовая малышка, не любившая своего полного имени Верьвеста. Полуэльфийка знала их всех, она заботилась о них, словно то были её собственные дети.
"Предки зачинатели ветвей родов, лишите слуха меня!" – молила она, гордость, помешанная с силой древней крови, помогла выдержать долгие ночи пыток и издевательств, но слышать вопли охватываемых пламенем одним за другим детей, исцелённых, её руками, было выше всяких мыслимых сил.
– Ненавижу, ненавижу. – словно мантру вторили губы скованной, покуда покрасневшие от дыма золотистые глаза лани испепеляли жителей города, сквозь чад горевшего хвороста.
Огонь медленно и неотвратимо подбирался к ней, наконец, отмучившись, умолкли дети, но их крики до сих пор колоколами отголосков непрестанно били в голове скованной. А тошнотворный запах горелой плоти забил ноздри. Скоро всё закончиться, будет больно, но ненадолго и спасительное забвение, а если верить легендам эльфийского народа, то и следующее за ним перерождение в вечных лесах, ведь такова участь истинно бессмертного народа перворожденных. Но как-же тогда всё это гнилое нутром стадо что взирает нынче на её костер, эти бездушные твари, упившиеся жестокостью во главе с этим демоном прикрытым рясой. Неужто они и дальше будут спокойно себе жить поживать. Языки пламени лизнули ноги, вцепившись в плоть клыками жуткой боли.
«Илавален, отвергнутый, сокрытый, отзовись яви дух свой, дочери крови твоего народа!» – молчаливо воззвала эльфийка к имени ныне запретному средь вечьно-живущих. Сама, не зная, отчего, то ли от нестерпимой причиняемой огнем боли. Толи из-за ненависти к окружающей её толпе, всплыло это имя из тёмных легенд первородных.
«Внемлю тебе потомок мой, зачем тревожишь ты покой блаженной иномировой дрёмы моей?» – зазвучал где-то в подкорке сознания мелодичный глас древнего. Глас, буквально обдававший, обволакивающий невиданной силой. Голос того что некогда носил имя Илавалена, презревшего законы мира эльфа властителя, развязавшего истребительную для младших рас войну, павшего от рук людей, преданного своими же собратьями. Но не обративший со смертью покоя в извечных пущах, ненавистью к врагам своей расы, сковавший по преданиям свой великий дух с судьбой своего народа.
«Отомсти им Илавален, молю великий, пусть познают подобно мне муки, захлебнуться кровавыми воплями, покарай сих тварей пусть и не увижу я этого!»
«Не в силах я даровать тебе покой отмщения, дочь моей ветви!» – ответ сокрытого, острым шипом вошёл в её порванное страданием сердце.
Значит, все сойдет им с рук и невинные дети и её прерванная, мучительной смертью жизнь. Эльфийка отчужденно склонила голову, глядя в пляску пламени своего конца. Но как ни странно, скованная продолжала чувствовать присутствие древнего в своём разуме и ощущение этой близости, напрочь огородило её от боли причиняемой, обгладывающем ноги и кончики волос пламенем.
«Даже моих сил не хватит, чтобы прорезать их жизненные нити, ведь я бесплотен и покинут, влачу жалкое существование наблюдателя неспособного вмешаться напрямую!»
«Тогда встреть меня там за чертой великий!» – смиренно вопросила она.
«Не торопись расставаться с жизнью своей, как и миром этим, говоря, что я не в силах отомстить. Разве сказал я, что не смогу помочь выжить, и не просто сохранить твою бесценную жизнь, но и даровать знамя возмездия, что поднимут твои руки. Но у всего есть цена и цена твоего воздаяния, как и жизни, будет непомерна высока. Приняв помощь мою, равно как и силу что дарует тебе столь желаемую месть, ты пойдёшь по моим стопам и подобно мне станешь отвергнутой для народа своего, ибо нарушишь законы первых извечных. От тебя отвернуться все, даже духи лесов, что шелестом листьев играли колыбельные, когда ты только явилась в этот мир. Готова ли ты принять мой дар жизни и возмездия, в обмен на всё что тебе дорого? Готова ли обменять покой вечных лесов на судьбу этого тварного мира, что содрогнется от твоей поступи?»
Чад костров аутодафе, словно подпитывая ненавистью и дымом, тёмные грозовые облака, взвился в дали над высокими зубчатыми крепостными стенами Эльбурга, ощетинившимися множеством круглых башен. Один вид, которого словно пикой направляемой умелой рукою кнехта вошел в само сердце Одерека. Ворона бдящего, над чьей головой парил, ловя размахом крыльев потоки ветров многомудрый спутник. Чад этот смолянисто-черными завитками уходящий в небеса, заставил Молота бессильной злобой нахлестнуть коня во весь опор мчащегося к городу.
"Опоздал!" – скрипом зубов плюнул Ворон бдящий, обмирая душой. – Всё кончено. Но не избежит на радость почивших в жаре костров невинных душ, своего возмездия местный пастырь. – креп решимостью добро сбавленной яростью орденский воин. – У тебя не было права на такой приговор святоша, и никто не осудит меня. Ни капитул, ни матери судительницы коим правом ты легкомысленно пренебрег, размозжу тебя у всех на глазах в назидание прочим фанатикам.
Мелкий дождь забарабанил о сталь наплечников, ну ровно слезы стекая по обратившемуся в камень, суровому лицу теряясь средь бороды. Всадник почти достиг громады городских ворот, что будто ожигали взором пустующих бойниц надвратной башни, приглашая распахнутым зевом отворённых створок да поднятой решетки сразу за опущенного над рвом моста.
До того безмолвствующая птица, стелющаяся чуть не над головой молота, неожиданно зашлась диким карканьем. Ворон редко подавал голос, он служил орденским войнам как охранитель, способный предостеречь от беды. На памяти Одерика он так пронзительно каркал только дважды, первый раз упредив о тролле, засевшем засадой в одном из ущелий вблизи орденской цитадели. А второй раз в гномьих туннелях из коих Одерек держал нынче путь, незадолго до появления невиданных ранее тварей. Но чтобы он каркал так пронзительно, молоту доводилось слышать впервые. Что-то недоброе назревало в Эльбурге, что-то тёмное, не иначе порождённое мукой средь взвывшего пламени! Но что? Что может быть хуже произошедшего волею местного пастыря. Этот вопрос заставил ворона бдящего дать верному жеребцу очередного шенкеля.
– Стой! – на всадника направил копьё стражник в длинной кольчуге под вышитой гербом города накидке сюрко и широких полей шлеме капеллине. Выскочивший из сторожки, сокрытой в недрах предвратной башни. Но увидав перекошенноё злобой лицо Одерека, да признав представителя грозного ордена, сжимающего в руке, всем знакомый молот птичьей головы, юркнул обратно, под как почудилось стражу издевательское карканье ворона летящего следом за молотом.