Евгения
– Евгения Александровна, мы приехали. Я тут припаркуюсь, да?
Голос водителя выводит из задумчивости. Перевожу взгляд на уже съехавшую к обочине машину сопровождения и оборачиваюсь назад, где за нами следует ещё одна. Губы кривятся в улыбке. Где мы припаркуемся, давно уже решено охраной. Свой вопрос Костя задаёт скорее из чувства такта, что я ценю.
– Да, конечно, – подтверждаю, словно без этой вялой отмашки мы развернёмся и рванём прочь. Шины размеренно шуршат по гравию. Им здесь отсыпана обочина вдоль высокой бетонной стены с тянущимся поверху «украшением» в виде колючей проволоки. Зона как зона. Насколько я вообще могу об этом судить. Впереди высокие металлические ворота, выкрашенные ядрёной зелёной краской. У ворот собралась толпа.
– Журналюги уже понаехали, – озвучивает мои мысли водитель. Вычислить тех не трудно. У кого-то на груди болтаются камеры, кто-то держит в руках микрофон. Молча отворачиваюсь к окну и опускаю стеклоподъёмник. В салон врываются приглушённые голоса, смешки и раскалённый влажный воздух. Наверное, это чушь, но мне кажется, будто здесь особенный аромат. На ум приходит слово «казённый». Так, наверное, пахнет безнадёга. И дураку понятно, что здешних сидельцев ничего хорошего впереди не ждёт. А впрочем, может, они и не замечают совсем, чем дышат. Я же улавливаю здешние запахи, как всякий зверь улавливает незнакомое.
– Как душно… – жалуюсь, хотя, казалось бы, чего роптать – закрой окно и дыши кристально чистым рафинированным воздухом с легкой отдушкой дорого парфюма, кто же тебе мешает?
– Вокруг болота, Евгения Александровна. Их тут столько, что ни пройти, ни проехать.
– Не знала.
– Да я бы тоже не знал. У меня жена из этих мест.
Только Костик замолкает, как с грохотом открывается железная дверь. Журналюги всё бросают и спешат наперерез вышедшему с охраняемой территории зоны мужчине. Кислород в моих лёгких заканчивается прежде, чем я понимаю – тревога ложная. Это не мой подопечный, а какой-то незнакомый парень. Он прячет лицо под низко натянутой на глаза бейсболкой и шагает вперёд, не оглядываясь, да и вообще не глядя по сторонам. Его никто не встречает. Может, не дождались. Вот, например, как моего будущего начальника. А может, его в принципе не было кому ждать.
Влага болот налипает на лицо густой липкой плёнкой.
– Евгения Александровна, вы бы окошко прикрыли. Кажется, к нам идут…
И правда. Очевидно, журналисты, наконец, сообразили, за кем могли прислать такой солидный кортеж. Тру виски, про себя прикидывая количество метров, отделяющих нашу машину от ворот. Судя по всему, здесь метров сто, не меньше. И эти сто метров ему придётся пройти под прицелами камер и тычущихся в лицо микрофонов… Меня передёргивает.
Не дождавшись, что я закрою окно по-доброму, водитель делает это сам. Да-да, я в курсе, что ничего не решаю. Все мои действия продиктованы сверху. Даже сейчас в ушах звенит голос отчима:
– Что-то не так, Евгения?
Этот голос как всегда холоден и строг. Но я давно уже выросла и могу ответить, не дрожа, как перепуганный заяц, внятно сформулировав свои мысли:
– Я просто не понимаю, зачем мне ехать к чёрту на рога, чтобы просто его встретить. Это же четыреста километров!
– Вот и хорошо! В дороге как раз будет время, чтобы ввести нашего сидельца в курс дела. У тебя всё? – отчим бросает нетерпеливый взгляд на часы. – У меня ещё совещание в Центробанке.
– Что мешает мне это сделать в офисе? Когда он хоть немного придёт в себя.
Мой голос ровен, хотя хочется заорать: «Твою ж мать, папа, (мне с самого детства велено называть отчима именно так), человек вышел на волю после почти шести лет отсидки, дай ты ему хотя бы дух перевести! Дай ему смыть с себя тюремную вонь хотя бы…»
– Нам не нужно, чтобы он приходил в себя, – отчим поднимается из кресла, опирается мясистыми ладонями о шикарный стол из морёной карельской берёзы и, вот так надо мной нависая, придавливает взглядом. – Горозия – тёртый калач. Нужно понять, что у него на уме. Это тоже твоя задача, Евгения. Проблемы нам не нужны.
– Я думала, он освобождается для того, чтобы решать проблемы, а не для того, чтобы их создавать, – не могу удержаться от замечания.
– Никогда не знаешь, как будет, – отрезает отчим, давая понять, что дальше спорить с ним бесполезно. И вот я здесь, за четыреста километров от дома. Окно плотно прикрыто, воздух на комфортных плюс двадцать, но мне всё равно жарко, будто внутри что-то медленно тлеет. Возможно, моё нетерпение.
– Костя, а давай-ка попробуем прорваться на территорию.
– Что вы, Евгения Александровна! Это ж режимный объект.
Закатываю глаза. Когда это нас, интересно, останавливало? Правила созданы для простых смертных. А мы тут все – небожители. Усмехаюсь.
– Всё же попытайся. Не надо нам перед прессой маячить.
Как я и думала, спустя десять минут и пару коротких переговоров посредством висящей на ухе водителя гарнитуры, нам разрешают въехать на территорию. Ворота с лязгом захлопываются, отсекая наш кортеж от всего остального мира. Я выхожу из машины. Здесь откуда-то берётся сквозняк. Волосы взметаются над головой и падают на грудь. Раздражённо отбрасываю их за спину и неторопливо оглядываюсь. Где-то я вычитала, что для осуждённых вроде Горозии существуют специальные элитные тюрьмы. Усмехаюсь, потому как ничего элитного здесь и в помине нет. Клумба с редкими чахлыми бархатцами и высохшей в камень землёй, барачного типа унылое здание, провалы зарешеченных окон в зелёных, местами облупившихся и рассохшихся рамах, в которые, должно быть, страшно дует зимой. Я ёжусь – так, словно посреди лета ощущаю этот пронизывающий до костей холод. Отсюда хочется сбежать через минуту. О том, что мой новый начальник после этапирования из СИЗО провёл здесь почти пять лет, я стараюсь не думать.
Кто-то принимается громко улюлюкать. Наверное, выйти из машины было не самым моим разумным решением. С другой стороны, ну не нападут же на меня на территории охраняемой зоны? Пальцем поправляю очки на переносице. Нервы натягиваются тем сильней, чем дольше минут проходит. Ожидание наскучивает предсказуемо быстро. Голову печёт, горло пересыхает то ли от этой жары, то ли от несвойственного мне волнения. Хочется сжаться, спрятаться, чтобы перевести дух. Но я держу эмоции в узде. Мне ещё понадобятся силы. Как же это всё не по-человечески долго. А как ему?
Наконец, в будке КПП замечаю какое-то движение. Я застываю, кажется, врастая высокими каблуками в утоптанную кирзовыми сапогами землю. Мучительно хочется всё отмотать назад. Вернуться в себя, в свой кокон, в свой выстраданный покой. Но дверь открывается, и я понимаю, что покой теперь мне только снится, хотя сразу его даже не узнаю. Нет, он всё также высок, очень высок, выше меня на целую голову, а ведь я не из Дюймовочек. Лица не вижу – он прячется под капюшоном уродливого… свитера? Господи боже, на дворе под сорок, а он в свитере. Почему? И, часом, не он ли делает фигуру Горозии… такой массивной? Тот Серго Горозия, каким я его запомнила, был поджар, скорей даже сух.
Отмираю, делаю шаг вперёд. Всё ж каблуки вросли в землю только в моих фантазиях. На деле же ничего подобного, естественно, не происходит. С удивлением понимаю, что Горозия никуда не торопится. Достаёт из кармана сигарету и, закуривая, принимается о чём-то болтать с человеком в форме, прямо не сходя с порога пропускного пункта. Неужто за столько лет не наговорился? Или по-прежнему считает себя такой важной задницей, которую и весь мир, не то что мы с Костиком, подождёт? Усмехаюсь и отвлекаюсь на телефон. Осиротевшие за день моего отсутствия подчинённые обрывают мессенджеры. Я уже знаю (пришлось поинтересоваться), когда тот или иной из них появился. Мне много что пришлось узнать, чтобы не попасть впросак самой, и не поставить в неловкое положение Горозию. За шесть лет, что он провёл за решёткой, мир стремительно изменился. Важно было понимать, какие новшества Сергей Зурабович успел застать, а какие ему только предстоит освоить. Мессенджеры, к счастью, входят в первую категорию.
Пока я отвечала на самые важные сообщения, Сергей Зурабович, очевидно, наговорился. Не решаясь сразу поднять глаза, я замечаю сначала его ноги в каких-то жутких мокасинах (почему он не надел ничего из того, что я ему отправила?), голенища джинсов и простецкий целлофановый пакет с барахлом. Почему-то этот пакет в его руках особенно врезается в мою память…
– Добрый день. – Не знаю, как смогла это произнести вслух. Горло сжимается, будто колючая проволока с забора, прикинувшись мне на шею, затянулась удавкой.
– Да. Точно. Добрый. А вы…
– Я ваш заместитель. В новом проекте.
Чёртов капюшон. Под ним ничего ведь не рассмотреть… Пальцы чешутся – так его снять хочется!
– Вот как? А что вас, заместитель, привело в такие дальние края?
– Меня Евгения зовут. Евгения Александровна…
Он криво улыбается. И снова тянется за сигаретой. Подкуривает обычными спичками. Язычок пламени освещает лицо и руки. Грубые, с коротко стрижеными ногтями и шершавой даже на вид кожей на костяшках.
– Ну, мне, очевидно, представляться не надо. Так что я хотел бы получить ответ на свой вопрос. Что… – он затягивается, – …вас сюда привело?
– Желание составить вам компанию в длинной дороге? – накидываю варианты. Горозия молчит и смотрит на меня, не мигая. Почему-то в голове всплывают слова «время над ним не властно». Но это полная чушь. Наша зона – не чёртов SPA-курорт. Годы, проведённые в ней, никого не красят. И Горозию – тоже. В противовес погрузневшей фигуре, его лицо, наоборот, заострилось, кое-где на нём обозначились морщины и только взгляд… взгляд остался прежний, волчий. Такой глянет – возникает одно желание: упасть перед ним на спину и завилять хвостом, которого нет.
Что ж, его дух не сломлен. И это хорошо. Это просто великолепно.
– Не верю, – голос тоже совсем другой, в нём больше нет бархатистых южных ноток, что магнитом притягивали к Горозии баб. Теперь в нём есть некоторая хриплость, что не удивительно, учитывая, сколько он курит.
Чувствую, как мокро становится в подмышках. И это в тончайшей блузке из натурального шёлка. Я не знаю и знать не хочу, как ему в свитере. Провожу тыльной стороной руки по лбу, стирая испарину.
– Давайте в машине поговорим, – предлагаю я, кивком указывая в направлении заботливо распахнутой водителем двери. Сергей Зурабович затягивается – настолько, что фильтр шипит и отходит, – чтобы дисциплинированно выбросить окурок в урну. А потом садится в салон. Я же медлю несколько секунд, чтобы собраться с силами, и присоединяюсь к нему лишь тогда, когда эта задержка уж слишком нарочито затягивается.
– Мне поручено поздравить вас с освобождением и передать, что вы можете обращаться к… – закатываю глаза, – с любой просьбой. Наверху не ждут, что вы присоединитесь к работе тут же, но, я совру, если скажу, что у нас есть время на раскачку.
Горозия молчит и, не снимая чёртового капюшона, скрывающего его, глядит в окно. Где-то там, не солоно хлебавши, остаются репортёры. Мимо пробегают пожухшие пыльные свечки тополей, а за ними поля, поля и никаких болот, из-за которых, как я думала, мне не дышится. Даже если мы будем гнать, как ненормальные, на дорогу уйдёт по меньшей мере три часа. Мы так и будем молчать? Впрочем, если он хочет, так, может, даже и лучше.
Едем где-то уже минут десять, когда Сергей Зурабович резко бросает:
– Остановитесь.
Естественно, его никто не слушает. Только я, так и не сумев расслабиться, вскидываюсь.
– Зачем? Что такое?
– Парня подберём.
Я оглядываюсь. По дороге бредёт тот самый молодой человек, что вышел раньше Горозии.
– Это ваш друг?
– В зоне нет друзей. Да остановите вы чёртову машину! До города хоть его подбросим, ливень заходит.
Удивительно, но это действительно так. Буквально за несколько минут небо, по которому бежали редкие облака, всё, аж до линии горизонта, затянуло свинцово-серым.
– Костя, остановись.
– Ну не сюда же его, Евгения Александровна.
Горозия отрывается от спинки, смахивает капюшон рукой и весь напрягается, будто готовый вцепиться в глотку тому, кто посмел ему возразить.
– Сюда не надо. И так не развернуться, – сглатываю я. – Пусть ребята его подберут. Да, Сергей Зурабович?
Горозия, чуть помедлив, кивает и, снова отвернувшись к окну, отдаёт ещё одно распоряжение:
– И температуру понизьте. Жарко, как в сауне.
Вообще-то нет. Но спорить я не решаюсь.
Серго
Ладно, каюсь. Может, переборщил. Может, в салоне не жарко вовсе. Может, виной всему чёртов свитер, в котором я прячу нездоровую синюшную бледность, выдающую сразу, что я сидел. Какого хрена меня это волнует – стараюсь не думать. Все всё понимают: мне нечего стыдиться и не перед кем оправдываться. Да я и не стал бы, но… Не хочу, чтобы меня видели таким. Единственное, что я не учёл – что жарко будет настолько. Как-то в последнее время погода не сильно радовала нас теплом. Лето, а ты только посмотри – холодрыга. Хорошо, если плюс пятнадцать. А от наползающей с болот сырости, кажется, и того холодней. Всё в грибке и чёрной, невыводимой плесени. Мне её вонь теперь всюду чудится. Или это от меня несёт? Прячу нос в горловине. Я под свитером мокрый как мышь. М-да… Стискиваю зубы и отодвигаюсь от своей, блин, помощницы ещё на пару сантиметров. Чтобы её никогда эта вонь не коснулась. Чтобы вонь не достигла носа той, кто привык ко всякому там лимитированному парфюму. Его-то я сразу уловил, что тебе собака-ищейка. И ведь вполне возможно, в жар меня бросил именно этот сбивающий с ног аромат. Тонкий, многогранный, неописуемый… Вон, даже крылья носа подрагивают. Будто мало ему. Будто ещё и ещё надо… Этот запах прежней жизни хотелось нюхать, как кокаин. Нет, жрать, давясь. Пока не придёт насыщение.
Кстати, насчет последнего – время к обеду, зарапортовались с моими бумажками, а привыкший к жизни по строгому расписанию желудок уже даёт о себе знать. Но этот голод едва ли сильней другого, того, что в меня вгрызся минутой ранее и всё никак не отпускал. Перестать бы об этом думать, но я, напротив, отматываю память чуток назад.
Зрение уже не то, что раньше, но Лёшку-петуха, которого на зоне пользовали все кому не лень, я замечаю издали. Там, за колючкой, с такими возиться – вредно для кармы. Это правило, которое усваиваешь быстро. Но сейчас – какого чёрта? Кто мне и что предъявит?
– Остановитесь, – отвыкшее отдавать приказы горло царапает каждое слово.
– Зачем? Что такое? – выныривает из своих дум Евгения, мать её, Александровна.
– Парня подберём.
Она оглядывается, придерживаясь рукой за спинку шикарного кожаного дивана. Так, что теперь её грудь с напряжёнными какого-то хрена сосками, выступающими под блузкой, располагается аккурат вровень с моими глазами.
– Это ваш друг?
– В зоне нет друзей. Да остановите вы чёртову машину! До города хоть его подбросим. Ливень заходит.
В моём голосе через край раздражение… В штанах – через край тесно.
– Костя, остановись.
– Ну не сюда же его, Евгения Александровна.
Я, может, и отвык отдавать приказы, но к такому игнору привыкнуть не успел. Напряжение сковывает тело. Я подрываюсь.
– Сюда не надо. И так не развернуться. Пусть наши ребята его подберут. Да, Сергей Зурабович?
Это было невероятно, но ей удалось меня успокоить, просто ко мне обратившись. Вот тогда-то я и ляпнул за каким-то хреном:
– И температуру понизьте. Жарко, как в сауне.
А она теперь, вон, едва не стучит зубами. И мне даже не нужно смотреть на свою… помощницу, чтобы понимать – её соски под тонким шёлком напряглись сильнее. Если это вообще возможно.
Убедившись, что Лёшку благополучно подобрали, откидываюсь затылком на подголовник. Веду ладонью по бритой почти под ноль голове. Волосы отрастут быстро. А вот как скоро я привыкну к новой стрижке – вопрос.
– Что конкретно от меня хотят? – оказывается, пальцы помнят, где расположены нужные кнопки. Жму, отделяя нас от водителя перегородкой. Не то чтобы я сомневался, что у этого разговора и без него хватает свидетелей…
– А вы как думаете?
– Я предпочитаю не гадать, – рявкаю, не скрывая раздражения. Евгения Александровна и бровью не ведёт.
– Не знаю, слышали ли вы, но страна вошла в эпоху банковских переделов… – Молчу. Она, ничуть не смутившись, продолжает: – ЦБ одобрил слияние аж трёх крупных банков. Причём речь идёт не о продаже одного банку другому, а о процедуре слияния. Одним из них де факто уже несколько лет владеет ЦБ и финансирует его санацию…
– Послушайте, Евгения…
– Александровна.
– Александровна. Даже в тюрьме есть телевизор, я в курсе того, что происходит.
– Ну тогда вы понимаете, что специалисты вашего уровня теперь на вес золота. Вам предлагают возглавить рабочую группу, которая займётся вышеуказанными процедурами. Негласно.
– Конечно же, – усмехаюсь невесело, хотя по большому счёту мне откровенно насрать, по какой причине я вышел раньше срока. Главное, что это произошло. Не без помощи Евгении… Александровны. Хотя, вероятно, и без неё сие знаменательное событие рано или поздно случилось бы.
Прохожусь по её лицу беглым взглядом. Глаза спрятаны за тёмными стёклами очков, чуть вздёрнутый нос. Рот как рот. Но меня всё равно клинит. А трепещущая жилка на шее манит, словно я вампир. Хочется её коснуться носом и дышать, дышать… пока не отпустит.
– Ещё какие-нибудь вопросы? Или отложим их на потом?
– Нет вопросов.
– Пожелания?
Она поворачивается ко мне. И голос, главное, такой ровный… Не пойму собственных чувств. Я то ли злюсь на неё за эту холодность, то ли искренне недоумеваю. Осознание того, что бывший зэк – совсем не такое счастье, как успешный топовый чиновник, приходит запоздало. Предпочитаю думать, что это виртуозная игра с целью поддержания моей легенды.
– Пожелания? – вздёргиваю бровь. – Да, я бы не отказался от нормального обеда.
– Обеда? – она всё ещё в очках, но мне кажется, что там, под стёклами, её глаза округляются.
– А что? С этим какие-то проблемы?
Она закусывает чётко очерченную губу и косится на недешёвые часики на запястье.
– Нет. Никаких проблем. Но я раньше не бывала в этих краях и понятия не имею, где здесь можно нормально поесть.
– Да вон, вроде нормальное заведение.
– Шутите? Это же придорожная забегаловка.
– Мне доводилось есть в местах и похуже. – Неожиданно накатывает усталость. Я снова жму на кнопку и, когда стекло опускается, командую: – Остановите у ресторана.
Краем глаза замечаю, как она кивает. От этого волосы падают ей на грудь, будто лаская. Я стискиваю зубы. То, что ей приходится давать добро на каждую мою просьбу, бесит. Да всё бесит по факту. Я думал, что будет легче.
Выходить в жару нет никакого желания. Но жрать реально хочется так, что начинает подташнивать. Тормозим прямо под огромной деревяной вывеской «У Мыколы». Хлопают дверцы. Аромат борща сбивает с ног, стоит только выйти из тачки. Я иду на него, как бурундук Рокки из древнего Диснеевского мультика на сы-ы-ыр-р-р. В какой-то момент забываю даже о своей спутнице. О хороших манерах вспоминаю, лишь когда пальцы касаются прохладной ручки двери, ведущей внутрь. Пропускаю Евгению Александровну вперёд. Не знаю, что пахнет лучше. Или кто…
Девочка-официантка выбегает из-за стойки, радостно сверкая глазами, но её улыбка в значительной мере блекнет при виде меня. Может быть, она гадает, что связывает такую женщину и такого… мужчину. Остаётся лишь плотней сжимать зубы, чтобы её не одернуть. Ее любопытство понятно. Мы же в провинции.
– Нам бы столик у окна. И два меню.
– Да, конечно.
Два заламинированных листа, что спустя минуту ложатся на аутентичный рушник, покрывающий тяжелый деревяный стол, меню назвать можно если только с натяжкой.
– Мне борщ со сметаной, нарезку, жаркое… А компот с чем?
– Со свежими ягодами.
– Давайте. И водки, – заключаю, откладывая меню в сторону.
– Сколько водки-то? – вздыхает девица.
– Графин.
– Хлеб нужен? Пампушки? У нас вкусные, с чесноком и зеленью.
– Обязательно, – включается в диалог Евгения. – Штук шесть, да? – это ко мне. – Я тоже буду борщ. А холодец у вас настоящий?
– Самый что ни есть.
– Тогда холодец с хреном.
Чёрт. Ей удаётся меня удивить. Смотрю на Евгению Александровну чуть дольше, чем это следовало, и вдруг натыкаюсь на такой же изучающий взгляд усевшихся чуть поодаль от нас охранников.
– А фамилия, Евгения Александровна, у тебя есть?
Наверное, до неё доходит, что сидеть в помещении в солнцезащитных очках не самая лучшая идея. Она не спеша их снимает и, не глядя на меня, отвечает:
– Конечно. Воскресенская.
И вот, наконец, она поворачивается и… Наверное, она и носит очки, потому как знает, насколько отталкивающим её взгляд кажется окружающим. Под ним вмиг становится неуютно, как под рентгеном. Обычно так смотрят понравившееся кино, но никак не на человека. Да и вообще они какие-то ненормально большие. Её глаза… Подавив в себе желание отвернуться, бросаю:
– Воскресенская? Дочь самого Александра Николаевича?
– Александр Николаевич – мой отчим.
– Вот как? Тогда почему вы сами не возглавили этот проект?
– Потому что это слишком ответственное поручение.
– Неужто кто-то сомневается в вашей компетентности?
Евгения крутит в руках солонку.
– Всё дело в возрасте. Считается, что я для этого слишком молода.
Так-так, похоже, моя новоявленная заместительница намекает на мой возраст? Весело.
Приносят еду. Рублю борщец и исподтишка за ней наблюдаю. То, что она берёт ложку и начинает есть, становится для меня полной неожиданностью. Думал, побрезгует. Наливаю водку себе и, подумав, ей.
– Ну, за родителей?
Тоже думал – не станет пить… А она, чуть помедитировав над рюмкой, лихо опрокинула горькую вслед за мной.
– За родителей. Кстати! – щёлкает длинными пальцами. – Я же совсем забыла. Меня просили передать вам телефон. Вдруг вы захотите связаться… – Я резко вскидываю взгляд, мол, осторожно! Евгения кусает щёку и скомкано заканчивает: – Ну, я не знаю. С кем-нибудь захотите. С родителями, если те живы, или с друзьями. Вот, сейчас… – открывает сумочку, достает последней модели айфон.
Я медлю перед тем, как протянуть за ним руку. Ловлю на себе очередной любопытный взгляд официантки. Даже интересно, что она обо мне подумала. Что я жигало, который зачем-то примерил на себя роль бомжа? Губы кривятся в ироничной улыбке. Привстаю, подаваясь бёдрами вперёд, и засовываю телефон в карман джинсов. Может, я выдаю желаемое за действительное, но в процессе этой возни мне кажется, будто взгляд помощницы на секунду задерживается на бугре в моем паху. Наши глаза встречаются, и я понимаю, что ошибся. Она выглядит абсолютно равнодушно. С таким же успехом меня могло здесь и не быть.
– Телефон – это хорошо. Но я хотел бы увидеться с матерью лично.
– Боюсь, сейчас это невозможно.
– Кто это решает? Я хочу поговорить с ним.
Нет, я не думал, что меня так спокойно отпустят в другую страну, но… Я у матери единственный, очень поздний ребёнок. Сколько лет жизни ей стоила моя отсидка – я даже думать не хочу. Кажется, её голос становится всё слабее день ото дня. Я почти уверен, что если не потороплюсь – опоздаю, и это меня грызёт, пожалуй, больше всего другого.
– Сергей Зурабович, давайте мы сейчас отложим этот вопрос и сосредоточимся на деле. Если оно сдвинется с мёртвой точки, можно будет о чём-то говорить, а пока…
А пока скажи спасибо, что тебя выпустили.
Будь оно всё проклято! Наливаю себе ещё и махом осушаю рюмку. У Евгении пиликает телефон, она косится на экран и на миг её губ касается нежная… такая нежная улыбка.
– Что ты заканчивала? Где набиралась опыта? – резко интересуюсь я. Евгения вскидывает равнодушный взгляд и ровным тоном оглашает, так сказать, весь список. Список впечатляет.
– И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться, – неожиданно замечает она в конце. Я сильней сжимаю в руках приборы. В зоне нож нам, естественно, не полагался, и прямо сейчас в руке он ощущается абсолютно чужеродным предметом.
– Каким же образом?
– Я у вас стажировалась.
– Правда?
– Целых три месяца.
– Не помню, – отрезаю я и тянусь за графином, чтобы выплеснуть в рюмку остатки. Пью. Водка уходит, словно в пустую землю.
– Неудивительно. С вами работала большая команда профессионалов. А меня допускали разве что к ксероксу.
– Неужто для дочери самого Воскресенского у меня не нашлось стоящей работы?
– Не-а. Но я не в обиде. На деле протекция отца мне лишь всегда вредила. – Евгения отставила в сторону тарелку с недоеденным холодцом. – Вы всё, Сергей Зурабович? Времени у нас не так много.
– Куда-то спешишь?
– Да. Меня дома ждут.
Евгения
Я упоминаю о своей стажировке в офисе Горозии не случайно. Мой отчим в курсе, что я начинала именно там. В конце концов, он сам меня туда и пристроил. Если ему передадут… точнее, когда ему передадут, о чём мы говорили с Сергеем Зурабовичем, отец наверняка задастся вопросом, почему я не упомянула об этом факте в нашем разговоре, когда оно само собой напрашивалось. Так что, да. Всё неспроста. Что ж ты волком на меня смотришь? Я, чёрт его дери, не дурочка. И отдаю отчёт тому, что делаю, что говорю… Я каждый свой шаг, взгляд, каждое своё слово держу под контролем. Неужто тебе непонятно?
– Ах да. У меня же еще ваша карта, – отмираю я и снова ныряю в сумочку.
– Какая карта?
– Зарплатная, – усмехаюсь. – Здесь ваш аванс.
– Лучше бы мои счета разблокировали, – ворчит Горозия, подслеповато щурясь.
– Не всё сразу, Сергей Зурабович. Поверьте, здесь достаточно средств на то, чтобы… эм… как-то обжиться.
Горозия хмыкает. Жестом подзывает официантку и велит ей принести счёт. Платит сам, остановив мой порыв разделить счёт поровну злым взглядом. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.
У кафе нас поджидает несколько журналюг. Этого стоило ожидать. Уж больно у нас приметные машинки. Вспышка камеры слепит прежде, чем охранники оттесняют особенно настырных. Я поворачиваюсь к Горозии, злость которого чувствую так, будто она материальна. Внешне же он остается спокойным.
– Возможно, зря мы вышли, – признаю с досадой, когда мы с ним располагаемся в салоне «Мерседеса».
– Что ж теперь – не есть? – цедит он.
Наверное, это дико сложно – зная, что ты ни в чём не виноват, зная, что тебя просто сделали козлом отпущения, терпеть такое. Впрочем, пойми тут, как ему, пробейся через эту стену… Хрен ведь получится.
Остаток дороги проходит, считай, в тишине. Выпитая водка вкупе с дикой усталостью и нечеловеческим напряжением, в котором я живу вот уже несколько месяцев, наливает веки тяжестью. Находясь на грани яви и сна я, тем не менее, очень остро ощущаю его присутствие. Наши руки лежат совсем рядом. Стоит чуть пошевелить пальцами – и я смогу убедиться, так ли груба его кожа, как кажется. Но, конечно же, ничего подобного я не делаю.
Ещё через полчаса Костик сбрасывает скорость и мы останавливается возле дома Горозии. По условиям УДО ему необходимо жить по прописке. Эта квартира – единственное, что ему осталось после судов и развода. И то, насколько я могу судить, часть в ней принадлежит его бывшей жене. По моему распоряжению там к его приезду убрались и забили холодильник продуктами. Даже жаль, что не могу вместе с ним подняться и посмотреть на то, как он отреагирует на свое возвращение домой.
– С вами пойдет Иван Васильевич. Расскажет, что да как, выдаст пароль от Wi-Fi.
– Кто такой Иван Васильевич? – сощуривается Горозия.
– Ваш личный помощник и водитель в одном лице. Все свои просьбы и пожелания вы можете адресовать ему. Он вам с радостью во всём поможет.
Пальцы Горозии ложатся на ручку двери. Но вместо того, чтобы выйти, подхватив злосчастный пакет, он оборачивается ко мне:
– Что, даже девочек организует?
Меня словно током бьёт. Переглядываюсь с Костиком, что пристально на меня смотрит в зеркало заднего вида, и равнодушно, даже с некоторым недоумением веду плечом:
– Почему нет? Если нужно.
Хрен ты меня шокируешь.
Горозия хмыкает и всё же открывает дверь.
– А свой телефончик не оставишь? Вдруг мне в голову придёт какая-то идея по работе?
– Мой телефон, как и телефоны других сотрудников, вбит в память вашего в разделе «коллеги».
Сергей Зурабович, играя желваками, кивает и отходит, двигаясь стремительно, как лев. Одна машина из нашего кортежа остаётся во дворе его дома. Две других, в том числе мой «Мерседес», срываются с места и уносятся прочь.
– Сразу видно – крутой мужик, – комментирует Костик.
– Да? – не выказав никакой заинтересованности в этом разговоре, отворачиваюсь к окну.
– Угу. Все по-нашему: пожрать, выпить, а потом и бабу, – смеётся водитель. – Не мудрено. Без бабы на зоне тяжко.
– А ты в этом большой специалист?
– Ну, в армейке пришлось год помаяться.
Вот уж какую тему мне не хочется развивать.
– Кость, ты возле магазина меня выброси, ага? Я, похоже, опять Нинусе «Киндер» задолжала.
– Вы бы уже ящик купили, Евгения Александровна.
Рассеянно киваю. Может, это и впрямь был бы неплохой выход, принимая во внимание то, что мы с дочерью договорились – за каждое своё позднее возвращение домой я ей покупаю сладость. А учитывая, сколько времени мне приходится торчать на работе… Да, ящик «Киндеров» мог бы стать неплохим подспорьем. Хоть в магазин не придётся бегать, когда от усталости хочется лишь одного – налить себе бокальчик, залезть в ванну и под Шопена полежать с полчасика в обжигающе-горячей воде. После этого все косточки в теле – как холодец, которым я сегодня обедала.
Паркуемся, иду в магазин. Народу немного, но работает всего одна касса и всё равно приходится постоять. А дома меня уже ждут. Стоит мне переступить порог, как навстречу мне из гостиной выбегает Нинусик:
– Ага! Вот она, наша блудница!
– Чего? – я открываю рот. – Ты где такое слово услышала? – Не зная, плакать мне или смеяться, перевожу взгляд на дочкину няню, которая ей осталась в наследство от меня. – Катя?
Та растерянно разводит руками. Мол, я вообще ни при чём. А Ниночка, словно не замечая нашей реакции, подлетает ко мне и, обхватив за ноги, утыкается лбом в бедро.
– А я тебя всё жду и жду! Мне тебе срочно нужно кое-что показать.
Сердце сжимается от нежности. Блаженно жмурюсь и веду по медным волосам дочери пальцами.
– Нинусь, ты маме хоть поесть дай да в себя прийти после работы, – возмущается Катя.
– Но для начала расскажи, почему это я блудница? – замечаю, с облегчением избавляясь от туфель.
– Ну как же? Ты же везде блуждаешь! – прыгая на одной ноге, поясняет моя непоседа. Я откидываю голову и смеюсь:
– Это слово имеет совсем другое значение.
– Да? Как нелогично. И что же оно означает?
Озадаченно морщу лоб. Нине как всегда ловко удаётся припереть меня к стенке.
– Я тебе расскажу, когда ты чуточку подрастёшь, – навожу тумана. – А пока лучше бы тебе избегать этого слова вовсе.
Пресекая вопрос Нинуськи – «а почему?», я достаю из сумочки «Киндер». Так сложилось в нашей семье, что я не слишком балую дочь. И этот подход к воспитанию даёт свой результат – любая мелочь приводит Нинуську в восторг.
– Спасибо! Ну теперь-то ты посмотришь, как я умею? – нетерпеливо интересуется она и делает колесо. С тех пор, как моя дочь освоила этот трюк, колесо она предпочитает любому другому способу передвижения по квартире. Я широко улыбаюсь и плетусь вслед за ней.
– Вскипячу чайник, – ставит меня перед фактом Катя. Я благодарно киваю и опускаюсь на широкий диван, отделяющий гостиную от зоны кухни. Следующие минут пятнадцать Нинуська развлекает меня своими танцами. Она довольно высокая для своего возраста, и может потому, а может, по какой-то другой причине, грациозности в ней примерно столько же, сколько и в новорождённом жеребёнке. Зато её отсутствие компенсирует завидный энтузиазм. Уж этого добра в моём чаде с избытком. Трудно найти более упрямого и неунывающего ребёнка.
– Великолепно! – с восторгом резюмирую я, когда Нина останавливается, чтобы перевести дух, и тут же, исподтишка на неё напав, затаскиваю к себе на диван и щекочу, щекочу… Нинуська смеётся, и я тоже смеюсь – запыхавшись, она сопит, как возмущённый ёж. Касаюсь носом взмокших медных прядей, налипших ей на лицо, делаю глубокий вдох. Младенцем она пахла совсем иначе. Как же быстро уходит время! Кажется, что я за ним совершенно не успеваю и упускаю что-то по-настоящему важное.
– Нинусь, – шепчу я, – а давай бросим всё и рванём куда-нибудь на край света?
Катя оборачивается, так и не донеся до стола блюдо с пирогом, и удивлённо вздёргивает брови. Знаю-знаю, неожиданно! И необдуманно тоже…
– Ну ты что мам? Мы ведь это уже обсуждали. Я не могу. У меня репетиции и Толик.
Аргумент. У моей дочери, в отличие от меня самой, с личной жизнью полный порядок. Но кое в чём мы с ней всё-таки совпадаем. Если верить Кате, нас магнитом притягивают бедовые парни. Толик – как раз такой. Бедовый. Даже его матери трудно вспомнить, какую кость он ещё не ломал, и где у него нет шрама. Неприятности следуют за Толиком по пятам. И, как ни странно, делают его ещё более привлекательным в глазах подружек по песочнице. Прибавьте к этому симпатичную мордашку, белобрысый, дыбом стоящий ёжик волос, шрам, пересекающий бровь, – и вот уже перед вами главный сердцеед на районе.
– Как он поживает? – улыбаюсь я.
– Ой, мама, Толик как Толик, – не по-детски обречённо вздыхает Нина, отчего мы с Катей смеемся так долго и громко, что начинают болеть животы.
– Ну и чего смешного? – хмурится Нина.
– Ничего. Это мы так… Топай уже в ванную. Я тоже хочу помыться.
Смыть с себя этот день. Его липкость и ароматы.
Нинуська уходит. Я помогаю Кате убрать со стола. Ей уже нелегко одной справляться и с хозяйством, и с моей непоседливой дочкой. Но когда я пытаюсь представить кого-то другого на её месте, всё во мне тому начинает противиться.
– Кать, может, все же наймём тебе помощницу?
– Ни за что, – хмурит она седые брови. – Или тебе что-то не нравится?
Катя не может скрыть беспокойства в голосе, как ни старается. Я трясу головой:
– Нет, что ты. Просто дел ведь у тебя – вон сколько. Может, всё-таки посмотришь кандидаток?
– Нет, – упрямится. – Молодые – все безответственные. Ничего не могут.
– Ну, как знаешь. А я сегодня, между прочим, холодец ела. Помнишь, ты давно-давно готовила на Рождество?
– И где ж тебя холодцом кормили?
– А, в забегаловке одной… Вкусный был. Кать…
– М-м-м?
– А ты чего со мной больше на украинском не говоришь?
– Так ведь Александр Николаич всегда на это злился. Я так боялась, что он меня выгонит с волчьим билетом, когда ты стала на суржике балакать. Помнишь? И что тогда? Совсем бы ты одна-одинёшенька без меня осталась.
– Ты уже давно не работаешь на Александра Николаевича.
– Отвыкла! – Катя машет рукой, а я и хотела бы что-то добавить, да из ванны выскакивает Нинуська и снова заполняет собой весь эфир. Что хорошо, с появлением дочери одиночество мне больше не грозит. Тут хоть бы полчаса урвать для себя любимой. Я ведь совершенно чокнутая мамаша, которая больше всего в жизни боится чего-то там недодать, как недодали мне в свое время. Но также выдержать баланс, не став этакой душнилой. Вроде пока получается.
Уединившись в ванной, стаскиваю с себя одежду. Бросаю в корзину, погружаюсь в обжигающе горячую воду. Телефон на всякий случай кладу на небольшой круглый столик, приставленный к ванне – банальная перестраховка. Я не думаю, что отчим потребует от меня отчёта уже сегодня. Горозия, кем бы он ни был, не входит в круг его первоочередных интересов. Тут не стоит питать иллюзий. Впрочем, это также не означает, что меня не подвергнут допросу в самом ближайшем времени. Как только у папеньки появится свободная минута. Например, за завтрашним обедом. Есть у нас в семье такая идиотская традиция – раз в неделю собираться за одним столом, будто мы охренеть какие дружные ребята. Почему-то мне кажется, что в такие моменты отчим представляет себя потомственным дворянином. Хотя никаких дворян у него в роду, конечно же, не было. Может, этот факт и не дает ему покоя, не знаю. Понимаю только, что нормальному человеку без комплексов не нужны помпезные замки, «Ролс-Ройсы» и эти показательные обеды на огромной лужайке, спроектированной специально приглашёнными из Лондона умельцами.
Интересно, а чем сейчас занят Горозия? Может, тоже, как и я, отмокает в ванне? Или же он решил проверить исполнительность Ивана, поручив найти ему шлюху? Будто желая смыть с себя эту мысль, я с головой ухожу под воду. Плевать. Мне на всё плевать. И всё же… Интересно, какую женщину он выберет, чтобы покончить со своим вынужденным целибатом?…
Серго
Я застываю на пороге собственной квартиры, будто опасаюсь, что внутри притаился какой-то хищник. Может, так оно и есть. Воспоминания – те ещё шакалы. Уж мне ли не знать, как они исподтишка вгрызаются в тело и не отпускают, сколько ни бейся. И всё ж у этих зверюг нет цели убить свою жертву, их задача – сделать её жизнь невыносимой. Поэтому, окончательно измотав бедолагу, воспоминания-шакалы вытаскивают зубы из плоти и растворяются в свете дня. Всё ж шакалы – преимущественно ночные звери.
Делаю глубокий вдох, ожидая, что на меня обрушится вонь запустения. Но ничего подобного не происходит. Пахнет хорошо, хоть и незнакомо. Какой-то полиролью и свежестью. Переступаю порог. Щёлкаю выключателем.
Здесь всё по-прежнему роскошно, сказывается вкус моей бывшей. Кажется, вот сейчас навстречу мне выбежит Нико и с криками «Папа! Папа!» бросится мне на шею. Ему теперь двенадцать. А когда меня из этой самой квартиры забрали, Нико было, соответственно, шесть. Чем он жил всё это время? Кем он стал?
Веду пальцами по полке для мелочи – ни пылинки. Кто-то позаботился о том, чтобы мне не пришлось убирать. Так трогательно.
Оборачиваюсь к следующему за мной по пятам водителю. Он захлопывает дверь. Ах, да… Вот и изменения. Дверь-то новая. Маски-шоу ко мне ворвались с огоньком. Даже не потрудившись позвонить, они сходу начали срезать дверные петли болгаркой. Шум стоял адский. Это всё, что я помню отчётливо: шум и перепуганные лица домашних. Остальные нюансы той ночи почему-то поблёкли и вытерлись из моей памяти, хотя сколько тут прошло? Не так уж и много, в общем-то. Хотя, конечно, как посудить.
– Вы можете быть свободны. А я, пожалуй, здесь осмотрюсь и прогуляюсь, – смотрю на водилу искоса. Ну, давай. Давай, скажи, что я не имею права.
– Хорошая мысль. Только постарайтесь оставаться в черте города, выезжать за его пределы вам нельзя по условиям УДО.
– Я помню.
– Хорошо. Вот тут на полке пароль от Wi-Fi. Мой номер вбит в вашу телефонную книгу. Звоните в любой момент. Есть желание куда-то поехать завтра?
– Я ещё не думал об этом. Если что – наберу.
Иван уходит, я разуваюсь и падаю в гостиной на диван. Wi-Fi мне сейчас и на хрен не нужен. В телефоне нормальный мобильный интернет и пока его более чем достаточно. Тру лицо ладонями. Так странно. Я думал, что буду чувствовать себя лучше. Но… Похоже, состояние узника не зависит от размеров его клетки. Толку, что моя расширилась на целый многомиллионный город? Впрочем, есть в этом и свои преимущества. Комфорт… Я веду ладонью по шёлку, которым обит диван. И снова почувствовав жар, наконец, избавляюсь от осточертевшего свитера. Подумав, стягиваю с себя и остальную одежду. Не жалея, выбрасываю в мусор. Корзина стоит на прежнем месте под мойкой. Всё вообще по-прежнему, да. Я упоминал… Только пусто. Во всех смыслах.
– Куда-то спешишь? – всплывает в памяти.
– Да. Меня дома ждут.
Интересно, кто?
Залезаю под душ. Блаженно морщусь, потому что вода действительно горячая. На зоне считается большой удачей, когда та хотя бы не ледяная. Долго стою под упругими сильными струями, не потрудившись намылиться. Кайф ведь… Чистый кайф. Спустя какое-то время беру флакон с гелем для душа. Выливаю на новенькую, весёлого ярко-жёлтого цвета мочалку, с остервенением принимаюсь себя тереть… И только тогда понимаю, что этот гель – тот самый, которому я отдавал предпочтение в своей прошлой жизни. Подношу мочалку к носу и делаю глубокий вдох. Всё верно. Не ошибся. И марка та же. Можно было бы предположить, что флакон сохранился ещё с тех времён, но это глупо. Тем более что он полон – я специально проверил, взвесив в руке.
Сложно представить, кому и на какой чёрт понадобилось вникать в такие детали. Я быстро домываюсь, растираю бледное тело шикарным банным полотенцем и выхожу, обмотав бёдра.
Обед давно утрясся, хотя я поел достаточно плотно. Мелькает мысль заказать доставку – рекламные проспекты с контактами предусмотрительно оставили на журнальном столике, но я за каким-то хреном прусь к холодильнику и дёргаю на себя ручку. Чего тут только нет! Сыры, колбасы, балык. Какие-то рулетики, яйца, бекон. Зона свежести забита под завязку овощами, в ещё одном контейнере – фрукты. Достаю всё, что могу за раз унести. Тянусь к разделочной доске и на всякий случай – ну мало ли, чем чёрт не шутит? – открываю винный холодильник.
– Бинго.
Небогато, но пару бутылок кто-то заботливый для меня все ж купил.
У меня незнакомо щекочет в носу. С остервенением растираю двумя пальцами переносицу – вдруг поможет? И как Золушка, которая боится, что вот-вот её карета превратится в тыкву, принимаюсь жадно есть всё, что успел достать. Засовываю в рот кусок изумительного хамона, ломоть сулугуни, откусываю помидор… Выдвигаю ящик – память услужливо подбрасывает нужные координаты, – достаю штопор. Минута – и бутылка великолепной «Хванчкары» открыта. Пью прямо из горла. И снова набиваю рот балыком. Наевшись досыта, подхватываю бутылку и отправляюсь в пеший тур по квартире. В нашей с Викой спальне не задерживаюсь, а вот в комнате сына сползаю по стене на пол и смотрю, смотрю… На брошенные игрушки… На лего, установленную на специальном столе железную дорогу – мой подарок Нико на пять лет. Почему Вика их не забрала при переезде? В носу опять возникает то странное чувство покалывания.
Я поднимаю задницу с пола и шагаю к шкафу. Штаны, шорты, майки… Школьная форма с логотипом одного из крутейших столичных лицеев. Нико как раз пошёл в первый класс, да… Сгребаю майку и подношу к носу. Нет… Ничего. Пахнет залежавшейся тряпкой. Тут запустение чувствуется. Хотя и в этой комнате тоже навели марафет и даже вымыли окна – вон как они сверкают. Огромные, от пола до потолка, с видом, который стал тем самым решающим доводом, подтолкнувшим меня купить квартиру именно здесь. Теперь же мне кажется, что дом стал бы гораздо более разумной покупкой. По крайней мере из дома я мог бы выйти в сад, чтобы не чувствовать своего одиночества так остро. Здесь же я будто золотая рыбка в аквариуме.
Взгляд останавливается на фото в рамке на тумбочке в изголовье кровати. На ней я и Вика с новорождённым Нико. Интересно, я бы чувствовал себя лучше, если бы она меня дождалась? Да ну. Бред какой-то. Я и женился-то на ней по залёту. Казалось, почему бы и нет. Тридцать два уже, вроде самое время остепениться. А тут девочка подходящая. Из хорошей семьи. Отсутствие каких-то пылких чувств я не считал таким уж аргументом «против» хотя бы потому, что дожив до тридцати двух так ни разу и не влюбился. В общем, сыграли свадьбу и зажили. Ну так… Ни плохо, ни хорошо. Я работал как проклятый, так что земля подо мной горела. Блядовал, чего уж скрывать. А Карина вела тот образ жизни, к которому привыкла, имея витрину в виде успешного мужа и умницы-сына, что позволяла ей поддерживать свой статус среди подруг. Я очень хорошо понимал, что нас держало вместе, и не питал иллюзий. Поэтому, когда случилась вся эта заваруха, я, облегчая ей выбор, сам подал на развод. И ни разу об этом не пожалел. Другое дело – Нико… Позвонить бы ему. Узнать номер наверняка будет не трудно. Но что сказать? «Привет, сын, я твой папа. Вот, откинулся с зоны»? Да чтоб его!
Выхожу из детской, от души шандарахнув дверью. Замираю у высокого зеркала в коридоре, впервые за много лет увидев себя в полный рост. Самопроизвольно с губ срывается свист. А я здорово раскачался на зоне. Пожалуй, не влезу ни в один свой костюм. Кстати, о них. Иду в гардеробную. Та больше чем наполовину пуста. Раньше основную её часть занимали наряды Карины. Теперь же здесь преимущественно моё барахло. И только парочка каких-то пёстрых платьев. Очевидно, давно вышедших из моды.
Нахожу тонкие треники, самую широкую футболку, одеваюсь и выхожу на улицу. Здесь, вне стен, одиночество даже в кайф. Брожу по вымершим дорожкам парка, заглядываю в витрины закрывшихся после полуночи ресторанов, вдыхаю пустоту улиц, тишину уснувших дорог. Торможу у метро. Я бы сейчас с радостью проехался в пустом вагоне, но метро уж давно закрыто. Фонари заливают яично-жёлтым темноту аллей, ветви старых могучих деревьев плетут над головой затейливое кружево. Я блуждаю в колышущихся тенях, которыми оно устилает мой путь, и гоняю мысли по кругу.
– И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться… Я у вас стажировалась.
– Правда?
– Целых три месяца.
– Не помню…
Зачем я у неё спросил про шлюх? Чего этим добивался?
В окутавшую меня тишину врываются тихие голоса, шёпот, шорох… На скамейке чуть в стороне целуется парочка. Девица в позе наездницы сидит на парне. Одна его рука на её бедре, вторая – запуталась в волосах. Я замедляюсь, не в силах оторвать от них взгляда. Вот она – нормальная беззаботная жизнь. Не знаю смогу ли я теперь так же…
«И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться…» – опять её голос.
Нет, конечно, всё правильно. Об этом нужно было упомянуть. Откуда ей было знать, что со мной эти слова сделают? Сколько выпустят наружу никому не нужных воспоминаний.
То, что нам в офис сосватали дочь Воскресенского, просто не могло пройти незамеченным. Я к тому моменту уже понимал, что меня хотят слить. Только не понимал ещё, каким образом. Поэтому каждый новый человек в моём окружении попадал под самое пристальное внимание. И, конечно, может Женя того и не замечала, но я стал присматриваться к ней буквально сразу же.
Первая мысль – какая она некрасивая. И дело тут даже не в её угловатой фигуре, со всех сторон больше напоминающей доску, не в чертах лица, по отдельности вроде бы даже красивых, а в каком-то общем впечатлении, которое она производила, когда смотрела на тебя этими своими водянистыми глазами. Я одно время даже думал, что её спецслужбисты натаскивали. Ведь через эту водянистую гладь невозможно было пробиться. Она держалась ото всех в стороне. Была вежливой, но закрытой. В сплетнях не участвовала, на обед с другими не ходила. Она не пыталась понравиться или как-то иначе вписаться в коллектив. Казалось, ей было вообще похеру, что он ней подумают. Так, словно она не планировала задерживаться здесь надолго.
Конечно, я не верил, что ей в игре против меня отводилась центральная роль, но что какая-то роль отводилась – не сомневался. А там ведь помните, как говорят? Держи друзей близко, а врагов ещё ближе… Я полагал, что смогу разузнать нечто такое, что позволит мне выиграть время, и меня совершенно не волновали методы, к которым для этого придется прибегнуть.
И вот теперь – сюрприз-сюрприз… Она аж целая моя заместительница.
Хожу долго, пока не начинают гудеть ноги. Город просыпается. Навстречу мне едет первый трамвай. Наверное, зря я всю ночь прошатался. На этот день у меня куча планов. Начиная от посещения врача и закачивая походом по магазинам, потому что я не доставлю удовольствия своим врагам видеть меня не в форме.
С жутким скрежетом вверх поднимаются жалюзи на окне киоска с прессой. Шесть лет прошло, а он всё так же стоит. Невольно бросаю взгляд на выстроенные в ряд журналы. На одной из газет замечаю свою довольную морду шестилетней давности. Видно, новости о моем освобождении не один день занимают умы журналюг.
Гашу в себе желание скупить все газеты подчистую, чтобы их никто не увидел. Потому что это бессмысленно – в сети миллион моих фото, оттуда их точно не выкорчевать. Да и карточку, что мне вручила Евгения Александровна, я не удосужился сунуть в карман. Хотел бы купить – так оплатить не чем. К чёрту!
Возвращаюсь домой, низко-низко опустив голову. Повсюду камеры, а журналюги в поиски сенсаций не поленятся поднять и их. Чувствую себя загнанным зверем, но по силе это и близко не такие эмоции, как те, что мне пришлось испытать шесть, нет, пожалуй, семь лет назад, когда земля под моими ногами задрожала. Ещё не сильно, но уже тогда я уловил то призрачное и пока необъяснимое ощущение надвигающегося конца. И начал к нему готовиться…
Евгения
Из-за дождя традиционный обед на лужайке приходится перенести в дом. Два дня небо хмурилось, чтобы сегодня пролиться на землю ливнем. Гляжу в окно, за которым беснуется непогода, и прикидываю, как бы отреагировали мои родственнички, если бы я, как хочется, выскочила из дома и побежала по лужам прочь.
– Максим, сынок, ты чего не ешь? Утка суховата? – кудахчет моя мать над пасынком.
Макса передёргивает. Судя по помятой роже моего сводного брата, у него жуткий бодун. В свои тридцать четыре он никак не угомонится. Его жизнь – вечный праздник. Девочки, выпивка, клубы и наркота. Вспоминаю, как мне всегда его ставили в пример, и топлю в бокале улыбку.
– Я не голоден.
– Вот как? Тогда, может, десерт? Ольга приготовила тирамису с вишней. Как ты любишь.
– Я ж русским языком сказал, что не хочу есть!
– Он уже позавтракал коньяком, – небрежно замечает отчим, оттирая руки салфеткой. А ведь обычно, сколько я себя помню, всё его пренебрежение доставалось мне. Тут же… даже странно. Неужели до него что-то начало доходить?
– Ну, и? У меня законный выходной. Я что, не могу выпить? – становится в позу Макс.
– А то ты не бухал среди недели.
– На что это ты намекаешь?
– Так, дорогие мои, прекращайте, – вмешивается в разговор моя мать, но её попытка предотвратить конфликт напрочь игнорируется двумя сцепившимися баранами. Старым и молодым.
– На твои проблемы с алкоголем, конечно же. Вот скажи мне, ты ещё долго будешь меня позорить?
– Па, слушай, кончай. Мы что, собрались, чтобы поругаться? – вмешивается в разговор средний сын Воскресенского. Стасу не привыкать заступаться за старшего брата. Погодки, они с ним с детства не разлей вода. И хотя чисто по-человечески Стас намного более приятная личность, негативное влияние Макса не могло не наложить на него свой отпечаток. В детстве они изводили меня почти на равных. Словно соревнуясь в том, кто причинит мне больше боли и заставит горше плакать.
Теперь я часто задумываюсь, какой бы стала, если бы не это. Если бы братья не делали мне гадостей, если бы отчим меня по-настоящему любил… Если бы он не был так холоден и отстранён. Если бы так откровенно и нарочито не предпочитал бы мне своих по крови отпрысков. Если бы моя мать не жертвовала собственной дочерью в попытке доказать, что любит её наравне с пасынками и не больше. Если бы в мою неокрепшую детскую психику не вбили постулат, что я недостаточно хороша. Если бы это знание не проросло во мне больным, абсолютно неправильным ощущением того, что любовь ещё надо заслужить. Может, всё бы у меня сложилось иначе? Как-то… здоровей?
Может, я была бы не настолько закрытой. Может, больше бы доверяла людям. Может, смогла бы с кем-нибудь по-настоящему подружиться, ведь… господи, у меня и друзей-то толком нет!
– Женька, лучше ты что-нибудь расскажи.
Пять пар глаз устремляются на меня. Я равнодушно откладываю приборы в сторону.
– Что рассказать?
– Ну, не знаю. Что-нибудь. Как у тебя дела? Чем занимаешься? – интересуется Стас.
– Слышал, тебя Горозии в секретари сосватали, – подключается к разговору Максим. – Вот это я понимаю – карьера в гору. – Он гаденько ржёт.
– Так что рассказать? Вы, вон, – и бровью не веду, – уже всё знаете. Нинусь, хочешь десерт? Или пойдёшь поиграться с Багирой?
В моем невесёлом детстве есть один огромный плюс: струпья, покрывшие мои душевные раны, – броня, через которую мало кто может пробиться. Братья уж точно не входят в круг людей, кому это ещё по силам. С чего бы мне их разубеждать? Зачем бить себя пяткой в грудь и орать: «посмотрите, чего я добилась!»? Все всё понимают, как говорит один умный человек. И именно от этого понимания Макс бесится. Наверняка трудно смириться с тем, что лузерша-сестра обскакала тебя на повороте. Впрочем, мне плевать, я карьеру строю не для того, чтобы что-то им доказать.
– Как всё прошло, кстати? – хмурит брови отчим.
– Нормально. – Я помогаю Нинуське отодвинуть стул. Малышка щебечет:
– Спасибо, бабуля, спасибо дедуля, – и выбегает из столовой. Только её и видели. Кошка Багира – гораздо более интересная компания, чем куча скучных стариков. К тому же ещё и ругающихся.
– Нормально? И всё? Это твоя экспертиза? – недовольно поджимает губы Воскресенский.
– Экспертиза будет, когда мы вольёмся в работу. Сейчас рано о чём-то судить.
– Он тебя не вспомнил?
Внутренне я напрягаюсь, но мой голос звучит ровно, когда я отвечаю:
– Конечно, нет. В то время, как я на него работала, Горозия сидел так высоко, что до простых смертных ему не было никакого дела. Сомневаюсь, что он вообще меня замечал.
– Тебя довольно сложно забыть, однажды увидев, – сладко улыбаясь, замечает Макс. И, может, ничего такого в его словах нет. Для посторонних. Но я-то понимаю, что это очередная попытка меня задеть.
«Рыба! Рыба! Гу-ма-но-ид!» – звенят в ушах детские голоса.
Ловлю взгляд Макса над стоящим посреди стола букетом и, не мигая, держу так долго, что в конце концов он тушуется и первым отводит глаза.
Наверное, мои обидчики здорово бы удивились, если бы тогда им кто-то сказал, что моей внешностью будут восхищаться все визажисты, к которым мне иногда приходится обращаться. Глаза, которые ребятня называла рыбьими, профессионалов своего дела приводят в экстаз. Со мной обожают работать самые топовые стилисты. Между прочим, бесплатно, только чтобы я разрешила пополнить своими фото их и без того впечатляющие портфолио. Впрочем, к их услугам я прибегаю не так уж часто. Я же не модель и не какая-нибудь актриса. Хотя, если так разобраться, мне годами приходится играть самые разные роли. Я даже не знаю, в какой момент это началось. Наверное, когда я поняла, что интенсивность и изощрённость издевательств, которым меня подвергали братья, напрямую зависят от моей реакции на них. Вот тогда-то и стал проявляться мой актёрский дар…
– И то так. Но ты держи меня в курсе, если вдруг что, – замечает отчим, проигнорировав Макса напрочь.
– Ладно. Хотя я и не думаю, что с ним могут возникнуть какие-то проблемы.
– На чем основана такая уверенность?
– Горозия – крутой специалист, который вряд ли захочет вернуться за решетку. У него просто нет иного выхода.
– И то так.
Я возвращаюсь к остывшей утке. Допрос окончен, похоже, и можно хоть немного расслабиться. Что-то давно меня так не колбасило. Даже учитывая то, что в последние годы я хожу буквально по краю пропасти и уже вроде должна была приобрести иммунитет ко всякого рода волнениям.
Кажется, в последний раз меня так пробирало накануне начала моей стажировки. К тому моменту я уже очень хорошо понимала, что желаемое гораздо легче получить, если всё обставить так, будто это хочется вовсе не мне, а отчиму. Будто это его обдуманное решение, а не блажь, возникшая в моей голове. Поэтому весь последний курс я методично и тонко готовила основу под то, чтобы у отчима и мысли не возникло, что я могу начать свой профессиональный путь где-то кроме офиса Горозии. Почему для меня это было так важно? Да потому, что увидев его однажды на каком-то экономическом форуме, прослушав его выступление, впитав бешеную энергию, что от него пёрла, буквально сбивая с ног, я впервые в жизни влюбилась. Так просто… Так сильно. С первого взгляда. Он стал мои наваждением. Слабо представляя, какими должны быть отношения в норме, я тем не менее, отчётливо понимала, что ни черта мне с ним не светит. Мои чувства были чистым мазохизмом. Я упивалась своей больной любовью к нему. Искала встречи. Чтобы урвать хоть что-то. Взгляд глаз цвета крепкой заварки… Отголоски его глубокого голоса. Едва уловимые нотки парфюма. Если повезёт – смех. Если нет – улыбку, обращённую к какой-нибудь другой женщине. Сейчас за это не то чтобы стыдно (не думаю, что с имеющимся бэкграундом мой первый опыт мог бы быть каким-то другим), скорей обидно за девочку, которая с таким отчаянием бросила себя к чужим ногам.
Я так старательно шифровалась, боясь, что Сергей Зурабович узнает о моих чувствах, так старательно отводила глаза, что даже пропустила момент, когда он обратил на меня внимание…
– Евгения, оставь ты эти тарелки! Сейчас всё уберут… – из задумчивости меня выводит голос матери.
– Да мне не трудно.
Мать явно раздражена. Ей не хочется заниматься всем этим бытом. Он её достал ещё тогда, когда она в одиночку обслуживала трёх мужиков и меня. Но делать нечего – она не может сидеть, когда я работаю. Даже интересно, когда мать в последний раз готовила что-то сама? Или закупалась продуктами. Пытаюсь представить маму с продуктовой тележкой в «Ашане» – и не могу.
– Саша стал совсем невыносим, – зачем-то мне жалуется на отчима. – Каждый раз закусывается с Максом. Я уж не знаю, что делать!
– Думаю, над этим стоит подумать Максу, а не тебе, мам.
– На что это ты намекаешь?
– Ты знаешь. Ненормально, что он до сих пор сидит у отца на шее.
– Это потому, что ему нигде не дают проявить себя.
Ну да! Известная песня. Склоняюсь над мусорным ведром и счищаю объедки с тарелки в мусор. Экономка на заднем плане с отчаянием наблюдает за моими действиями. Смешно. Как будто она боится, что я её подсижу.
– Может, всё дело в том, что нечему проявляться?
– Ох, Женя! Только ты не начинай. Да, тебе повезло, карьера прёт в гору. Но ты ведь должна понимать, что далеко не всем так везёт.
Конечно же! Как я могла забыть? Ведь всё, чего я достигла, – везение и не больше. Внутри поднимается протест. Который я сглатываю, потому как сейчас для него не время.
– Слушай, Жень, а может ты бы его к себе забрала? Поручила бы какое-то направление. Чем ты там сейчас занимаешься?
Широко расставляю руки и сжимаю до боли в пальцах столешницу:
– Слиянием банков.
Трёх! Трёх системообразующих банков страны. «Чем я там сейчас занимаюсь»… Да чтоб их всех!
– Ну вот. Поручи ему какой-то один.
– Вопрос кадров находится вне моей компетенции, – отмахиваюсь от матери. Не объяснять же ей, что вся суть слияния как раз и состоит в том, что останется только один банк. В этом весь смысл мероприятия.
– Ах, да… Главным будет этот уголовник, – мама брезгливо поджимает губы и, несмотря на количество ботокса в её лице, их кончики ползут вниз, образуя некрасивые брыли. – Знала бы ты, какой скандал я устроила твоему отцу, когда узнала, что он заставил тебя ехать в колонию! Он тебя не обидел?
– Кто?
– Ой, да не смотри ты на меня так! Меня до костей пробирает от твоего инопланетного взгляда! Я тебе о Горозии говорю, о ком же ещё. Он тебя не обидел?
– Зачем бы он стал меня обижать?
– Господи, Женя, ты как с Луны! Человек сидел в тюрьме. Мало ли что у него на уме? Вдруг он бы тебя…
– Что? – с трудом удерживаю на лице маску серьёзности.
– Набросился на тебя! Вот что. Изнасиловал.
Интересно, что бы сказала моя чопорная мать, если бы я ей ответила, что вряд ли ему это пришлось бы делать? Да помани он меня пальцем – я бы тут же упала на спину, готовая на всё… Ну, или не на спину, если бы он решил, что хочет трахнуть меня в позе позатейливей.
– Что ты, мама. Сергей Зурабович – приличный человек.
– Кавказец! – выплёвывает мать, будто это слово – какое-то ругательство. Боже, ну почему я вынуждена это терпеть? С какой радостью я вообще бы забыла сюда дорогу… Мы же чужие. Совсем. Толку, что во мне её кровь плещется?
– Мам, мы же современные люди. Откуда эти пещерные представления о жизни?
– Пещерные? Ну, знаешь ли!.. Он и есть такой. Знаешь, что этот… Горозия попросил первым делом, вернувшись домой? Шлюху!
Вот, как? Значит все-таки попросил? Отставляю тарелку в сторону и, открыв кран, подставляю под холодную воду пульсирующие запястья.
– Вот видишь? Свои потребности Сергей Зурабович удовлетворяет вполне цивилизованным образом. Разве это не означает, что мне ничего не грозит?
– Женя! Это не шуточки.
– Да уж какие тут шуточки, мам?
И правда, когда хоть плачь…
Серго
Я просыпаюсь с криком на губах. Весь липкий от пота и с чудовищным стояком, который здорово бы пригодился, реши я прибить полку или там повесить картину. Странно. Мне редко снятся сны, а уж тем более – эротические. Да и то, что мне в этот раз пригрезилось, больше походит на второсортный триллер. Воспоминания в моей голове спутались, смешались, образуя довольно странный сюжет. Снился Лёшка, которого опускали на моих глазах. Я хотел вмешаться, отбросить прочь от него насильника – здоровенного потного борова, но не успел. Картинка стремительно изменилась. И вот как будто это уже я сам размашисто врезаюсь в тугую задницу. Ощущаю под ладонями узкие по-мальчишески бёдра, мелко-мелко дрожащие от напряжения, нашариваю ладонями плоскую грудь… Мой оргазм неумолимо приближается, и в этот самый момент Лёшка оборачивается, и я понимаю, что на самом деле трахаю Воскресенскую. Её огромные глаза широко распахнуты, ресницы слиплись от слёз, на губах застыла гримаса боли. Я отшатываюсь от неё, как от огня, и просыпаюсь, да… С криком. Привидится же такое!
Наверное, взбреди мне в голову разобрать этот сон с психологом, тот бы непременно решил, что так даёт о себе знать моя гомосексуальность. Но это полная хрень. Я люблю женщин. Красивых женщин, с пышными формами. Вот почему Воскресенская не показалась мне привлекательной тогда, в самом начале.
Спускаю ноги на пол. Сгребаю часы, которые с вечера бросил на тумбочке. Хорошие часы, дорогие. Их почему-то не конфисковали, как почти всё остальное. Так и остались в сейфе. На котором Вика не потрудилась даже сменить код. Стрелки показывают пять утра. До моей встречи с Евгенией в офисе остается почти четыре часа. И вроде бы можно доспать, но я понимаю, что даже не стоит пытаться. Гиблое это дело.
Плетусь в душ. Вчера я впервые в жизни провёл десять минут в солярии. К счастью, этого достаточно, чтобы избавиться от трупной бледности. Чувствую себя почти нормальным человеком. Чищу зубы, щёку простреливает – до стоматолога я не дошёл, а ведь зуб начал ныть ещё на зоне. Болезненно кривлюсь и осторожно выполаскиваю рот. Да только и ополаскиватель не в силах меня избавить от горечи, собравшейся на языке. Мне не нравится чувство вины, засевшее в груди, в её левой части. Женя для меня столько сделала, что на первый взгляд кажется, будто это неизбежно, но… Я ведь ни черта не знаю о её мотивах. Просто никогда не спрашивал напрямую. А пытаться понять, что в её голове творится – абсолютно напрасный труд. Наверное, нам стоит поговорить. Но не теперь, когда моя жизнь на слабых подпорках держится. Любой сквозняк – и она снова рухнет. Так стоит ли сотрясать воздух? Нет. Уж лучше, пока это возможно, придерживаться избранной ранее тактики. В конце концов, она сама ей следует. И, кажется, её всё устраивает. Разве не идеально?
Готовлю себе завтрак, читаю новости. Всё это так нереально, что будто бы не со мной. Неужели я и впрямь могу всё это делать?
Позавтракав, плетусь в гардеробную. Надеваю костюм и повязываю галстук. Галстук из старой жизни. Костюм и рубашка – абсолютно новые. Как я и думал, весь старый гардероб мне мал. Да и давно уже вышел из моды.
К отведённому нам офису Иван меня привозит ровно к девяти. Лихо паркуется, уведя классное место у лысого мужика на «Крузере».
– Эй! Какого чёрта? – орёт тот, высунувшись из окна.
– Это парковка для топ-менеджеров.
– А я, по-твоему, кто?! Хрен с бугра?
– Ну вот! Всё ты знаешь, – ухмыляется Иван. – Сгинь, мужик, не ищи себе неприятностей.
Пока Иван переговаривается с водилой, я выбираюсь из салона, сам себе открыв дверь.
– Что здесь такое?
Оборачиваемся на голос. Через стоянку к нам шагает Воскресенская. Ее тотал-блэк-закрытый-наглухо образ разбавляет жакет оверсайз цвета фуксии-вырвиглаз. Скромного кроя юбка-карандаш оставляет открытыми колени и икры. Всё такие по-жеребячьи поджарые. На носу – очки. Губы накрашены помадой в цвет пиджака. Из украшений – массивное золотое кольцо и серьги. На ногах – босоножки не по дресс-коду. Волосы собраны в строгий пучок на макушке.
– Не поделили парковочное место, Евгения Александровна.
– Бывает, – улыбается она. – Доброе утро, Сергей Зурабович. Как ваши выходные?
– Потрясающе, – бросаю сухо. Зуб ноет, не прекращая. И боль чем дальше, тем становится сильней. Вот тебе и первый рабочий день. Как сосредоточиться и не потерять бдительность?
– Ну, тогда, думаю, лучше нам подняться внутрь. Ваш офис располагается на последнем этаже, рядом с моим. Не потеряемся.
– Да уж.
– Команда у нас новая, ещё не до конца сработавшаяся. Но люди все толковые.
– Пусть мне соберут их личные дела. Я изучу, – беру разговор в свои руки и гляжу прямо на неё, пусть нечего и не вижу за стёклами солнцезащитных очков, которые я уже почти ненавижу. Мы в чёртовом здании и по всем правилам делового этикета Евгении Александровне не мешало б их снять! Но она это делает лишь в момент, когда я уже почти созрел, чтобы сделать ей замечание. Будто до этого нарочно меня испытывала.
– Да, конечно. Вы можете отдать распоряжение на этот счёт своей секретарше.
– А моего распоряжения тебе недостаточно? – на кой-то чёрт включаю мудака, каким никогда, в общем-то, не был.
Евгения-чтоб её-Александровна равнодушно ведёт плечом:
– Почему же? Могу и я попросить. Мне не трудно. Но видите ли, у нас столько проблем, что гораздо лучше будет, если я займусь своими непосредственными обязанностями. Не знаю, в курсе ли вы, но с нашего рынка ушли все более-менее стоящие консалтинговые компании. На наши плечи легла подготовка практически всех отчётов. И анализ, и прогноз…
Мы замедляемся у турникета. Она открывает сумочку и начинает что-то в ней искать. Мимо нас, тайком на меня косясь, проходят люди. Кто-то здоровается. Женя отвечает. Я только все сильней хмурю брови.
– А вот и пропуски. Я уж думала, что в другой сумке оставила.
Турникет мигает зелёным, пропуская нас внутрь. Идём к лифтам, двери которого закрываются у нас перед носом. Набившаяся в кабину компашка так занята разговорами, что просто не замечает нас. У произошедшего есть и свой плюс. Прибывшая следом кабина абсолютно пуста. В ней только я и Воскресенская. И камера, установленная в правом верхнем углу. Я готов дать руку на отсечение, что она тщательно следит за каждым нашим жестом. Каждым словом. Да и Евгения Александровна всё понимает правильно. Вот почему мы до сих пор током не поговорили. За нами повсюду слежка.
– Думаю, где-то час нашим спецам понадобится, чтобы открыть для вас доступ и наладить корпоративную почту. Потом было бы неплохо, если бы вы изучили отчёты хотя бы предварительно. А после предлагаю устроить совещание, чтобы пройтись по каждому пункту отдельно. Вдруг у вас останутся какие-то вопросы или, наоборот, возникнут пожелания.
– Не сомневайтесь.
Это хорошо, что офис у меня новый. В том, где мы работали прежде, осталось слишком много навязчивых воспоминаний. В том числе и о Воскресенской. Двери лифта распахиваются. Мы проходим через коридор к высокой двери.
– Замок открывается при помощи биометрических данных. Ключ не нужен. Попробуйте. Здесь двойная аутентификация.
– Что сделать? – чувствую себя дурак дураком.
– Приложите указательный и средний пальцы к вот этому экрану.
– Откуда у них мои… – осекаюсь, не договорив слово «данные». Потому как всё очевидно на самом деле. Я очень хорошо помню, как откатывали мои отпечатки… Их не вытравить из базы, доступ к которой у курирующих нас спецслужбистов наверняка имеется. Стискиваю зубы и едва не вскрикиваю от острого приступа боли, что возникает где-то в челюсти и простреливает аж в глаз.
– Что-то не так?
– Зуб болит. Ничего страшного, – рычу я, касаясь нужными пальцами считывающего устройства. Дверь попискивает и открывается. В шикарной приёмной никого.
– Анна Витальевна, наверное, вышла. Обычно она не опаздывает. Ваш кабинет налево, мой – направо. Дверь открывается по тому же принципу.
– И в твой? – зачем-то провоцирую.
– Что?
– Я могу попасть в твой кабинет при помощи своих пальцев?
– Да. Для этого достаточно сделать вот так, – сухо замечает Евгения и демонстративно стучит о стол, тем самым опять переигрывая меня в словесной дуэли. Чтобы не показать ей своей досады по этому поводу, открываю дверь и тихонько присвистываю.
– Не поскупились!
Высокие девственно-белые стены, большая площадь, полностью стеклянный потолок… Никакого хлама. На столе лишь эппловский моноблок. За столом – шикарное кресло. Стулья, на которые могли бы присесть посетители, стоят далеко, у противоположной стены, будто ими никто и никогда до этого не пользовался.
– Как вам?
– Отлично. Всё как я люблю, – сощуриваюсь и взглядом заставляю её обернуться. Сколько мы смотрим друг на друга в полнейшей тишине? Достаточно. Надо быть осторожней. Потому как если бы не вернувшаяся секретарша, неизвестно, чем бы эти гляделки закончились.
– В остальном вас введёт в курс дела Анна Витальевна…
Анна Витальевна, сухая как палка высокая женщина неопределённого возраста, раздвигает губы в неестественной скупой улыбке и коротко кивает. Менее симпатичную секретаршу сложно найти. Но, во-первых, я никогда не выбирал секретарш по критериям внешности, а во-вторых, я каким-то шестым чувством понимаю, что мы сработаемся. Главное, не расслабляться. Потому как и дураку понятно, кого всех прежде постараются ввести в мой самый ближайший круг.
Оставшись один, я берусь за отчётность. Первым делом, конечно, финансовую, а после – за результаты проверки качества управления и ведения операций. Это азы. Без них – никуда. В отчётах по первому, самому крупному банку, чувствуется подход спецов банка-регулятора. Отчетность же двух других банков совсем иная. Так, вероятно, эти самые отчеты составил бы я сам. Чувствуется мой подход, моя методологическая база. Если за ними стоит Воскресенская, то я прямо впечатлён. Без шуток…
Очень быстро начинают болеть глаза, отвыкшие от компьютера. Ну как быстро? Часа через три, наверное. А ведь раньше я мог втыкать в таблицы бесконечно. Сворачиваю окно. Выхожу к секретарше, чтобы попросить сварить для меня кофе. Я всё ещё не могу привыкнуть, что я могу кого-то попросить… Так странно. И вроде я помню, как это делать, но… Будто нуждаюсь в лишнем подтверждении, что мне это всё не снится. Смогу ли я теперь как раньше, на автомате, принимать вот такую помощь? Обращал ли в принципе я на неё внимание тогда, шесть лет назад? Скорей всего, нет. Скорей всего, я не представлял другого. Например, алюминиевой кружки, в которой мне придётся самому заваривать чай из пакетика…
Пока я предаюсь мыслям, дверь в кабинет напротив распахивается. Из кабинета спиной ко мне, а лицом к следующему за ней парню выходит смеющаяся Воскресенская.
– Да-да… Прямо так и говорит: «Привет, блудница». Мы с Катей хохотали так, что животы заболели… Ой. Сергей Зурабович…
Парень, которому она это всё рассказывает, завидев меня, не тушуется. Дружелюбно протягивает руку, будто мы на равных.
– Добрый день, Сергей Зурабович. Рад нашему знакомству. Я тоже Сергей. Дорошев Сергей Сергеич. Начальник аналитического отдела.
– Взаимно.
Вообще-то нет. Но я буду дураком, если это покажу. Значит, Дорошев? Да у меня не команда, а сборище детишек чиновников высшего эшелона. Прямо гребаный детский сад.
– Мы как раз обсуждали кое-какие важные моменты.
Я слышал, что они обсуждали. Уж точно не работу. И это общение приносило ей удовольствие. Об этом свидетельствует лихорадочный румянец на скулах. И её смех… Я вообще не припоминаю, чтобы мне когда-нибудь доводилось его слышать.
– Можем обсудить их вместе.
– Вы уже ознакомились с отчётами? – снова напустив равнодушия в голос, спрашивает Евгения.
– Я понял общую картину. Пока этого достаточно.
– Ладно. Анна Витальевна, соберите, пожалуйста, совещание через час.
– Зачем тянуть?
– Сейчас обед. Мы с Сергеем собирались как раз поесть, – её глаза зажигаются бесящим, раздражающим донельзя упрямством. Ах они с тоже Сергеем собирались… Ну-ну. Кстати… Лично я никакой не Сергей. Женя это уж точно знает. Вряд ли можно забыть, как она, сорвав голос, подо мною орала «Серго-о-о».
– Что ж, тогда приятного аппетита. Встретимся…
– В конференцзале.
Евгения
– Воу-воу-воу…
– Что такое?
– Этот испепеляющий взгляд!.. – Сергей подносит к лицу зажатые в руке документы и, будто ему внезапно становится жарко, принимается энергично обмахиваться. Я закатываю глаза. Детский сад, штаны на лямках! Серый в ответ ржёт, уткнувшись носом мне в шею.
– Отвали, – дёргаю плечом.
– Вот ещё! Зуб даю, наш шеф уже прикидывает, как бы поскорее от меня избавиться.
– Шутишь?
– Нет! Я его выбесил сто пудово. Ты разве не ощутила исходящей от него ярости? У меня даже волосы на теле привстали. Вот, посмотри! – Сергей задирает манжету и демонстративно суёт мне под нос поросшую короткими рыжими волосами руку. – Эх! Какая страсть! Какая экспрессия! Вот это я понимаю…
– Прекрати, Серёж, – хмурю брови. Бесит, когда он забывает об осторожности. Хотя я могу понять, что без вынужденной забывчивости, позволяющей иногда перевести дух и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности, может запросто посунуться крыша. Нельзя… невозможно жить в постоянном напряжении. Если не выпускать пар по чуть-чуть, однажды просто к чертям сорвёт резьбу.
– Окей, – серьёзнеет он. – Лучше расскажи, как прошёл твой обед с родителями?
– Как всегда ничего нового. Папа грызся с Максом, мама… Мама – как мама. Переживала, что мне придётся работать бок о бок с уголовником. Кстати, как насчёт следующей недели? Только не говори, что опять занят. Я не поверю!
– Занят-занят, ещё как.
– Врёшь ты всё! – в отместку за такую наглую ложь легонько тычу Дорошева локтем под рёбра. Тот же морщится так, словно я ему с ноги врезала. Что ж… могу его понять, обед с моими родственничками – та еще мука, но… Серый как-то умудряется сглаживать все углы. Когда он рядом, общество родичей становится почти терпимым. Я тоже частенько его выручаю. У нас, можно сказать, взаимопомощь. – Между прочим, Нинуська скоро забудет, как ты выглядишь.
Мы проходим через турникеты, холл, вертящуюся дверь. Улица встречает нас шумом дорожного трафика и ароматом озона.
– Вот кого бы мне хотелось увидеть! Как она?
– Готовит для тебя новый танец.
– Я думал, у них на танцах каникулы.
– Нина возжелала продолжить обучение. Теперь я плачу за индивидуальные занятия. Я что, тебе забыла сказать?
– Наверное. А ведь это круто, что нашей малышке что-то настолько нравится. Разве нет?
– Угу. Но по деньгам выходит довольно дорого.
– Вышли счёт. Я возьму расходы на себя.
– Нет! Это исключено.
– Послушай, она моя дочь, так? Какого чёрта тебе тащить её в одиночку?
– Я…
– Это может быть подозрительно! – проявляет отказавшее мне здравомыслие Серый. – Я оплачу Нинке чёртовы танцы. И всё. Закрыли тему.
Спазм перехватывает горло.
– Ничего себе! Какие мы грозные. Дурной пример Горозии заразителен? – храбрюсь фиг его знает зачем.
– Я просто волнуюсь о вас, понимаешь? – Сергей останавливает меня за руку и внимательно смотрит в глаза. Сейчас в нём нет и тени прежней дурашливости. Он абсолютно собран и предельно серьёзен. Может, у меня и не слишком много друзей, но Дорошева я бы не променяла и на десяток.
– Ладно-ладно. Хочешь платить – плати. Сэкономлю денег.
– А что дальше?
– Не знаю. Может, прокучу, когда это всё закончится.
А может, моя заначка пригодится совсем для других целей. Если всё пройдёт идеально. Что ж я за дура? Обещала себе не раскатывать губу, а всё равно раскатала. И нет-нет да и мелькают фантазии – тихий домик на берегу, солнце, лето… Так, стоп! Ну ведь совершенно невыносимо! Нельзя… нельзя даже мечтать. Это может обернуться бедой огромных масштабов.
– Что ты думаешь делать?
Пожимаю плечами:
– Придерживаться старого плана.
– Помогать ему? А он… Он тебе хоть спасибо сказал?
– За что? Перестань.
– За что? – зло сощуривается Дорошев. – За то, что ты ему передачки слала. За то, что выполняла все его просьбы. За то, что, подставляясь по полной, вынесла жёсткий диск с его компа, когда в его офисе шла облава… Ты хоть в курсе, что на нём было?!
– Нет. Меньше знаешь – крепче спишь. Какого чёрта ты вообще об этом вспомнил спустя столько лет?
– Может потому, что даже спустя все это время мне так и не удалось понять, как ты могла на это пойти?
– Как? Не знаю. Может всё дело в том, что он попросил об этом именно меня? Не зама своего, с которым он семь лет проработал, не собственного помощника… Он… доверился мне, понимаешь?
– Что ж ты за дура, Женька? Он просто понимал, что ты – единственная сотрудница офиса, которую никто не стал бы шмонать.
– Хорошо. Твоя взяла. Я дура. Теперь мы можем закрыть тему? Давай сядем на веранде. Ужасно хочется есть.
– Да постой ты! А если он виноват? Ты об этом не думала?
– Ну, виноват и виноват. Для меня это не имеет значения. Как будто ты не в курсе, что там все не без греха.
– Это может быть опасно! Для тебя. Для Нины, в конце концов! Я волнуюсь.
– Не понимаю, каким образом. Всё уже позади.
– Вот только не надо! Ты лучше меня понимаешь, что самое интересное только начинается. Горозия не из тех, кто позволит собой вертеть. То, что сейчас он подыгрывает ребятам вроде твоего папеньки, не означает, что параллельно он не готовит план, как поскорее от этого влияния избавиться.
Дорошев так близок к истине, что с моих губ срывается испуганный смешок:
– Кажется, кто-то смотрит слишком много голливудских фильмов.
– Я волнуюсь о тебе! – орёт обычно спокойный Дорошев. Откидывает упавшие на лоб волосы. – Чёрт… Я боюсь, что он использует тебя. Боюсь, наговорит с три короба, наобещает… И сольётся.
– Я рада, что ты обо мне беспокоишься. Это правда ужасно трогательно. Но я ж не идиотка, Серёж… Я… Всё понимаю.
– А толку? – вздыхает Дорошев и, слегка меня приобняв, утыкается лбом мне в висок. Самое смешное, что он, вероятно, прав.
– Всё без толку, – вымученно улыбаюсь я. – Давай уже поедим, ты же слышал – совещание в два. Не думаю, что Сергей Зурабович обрадуется, если мы опоздаем.
Сергей невесело ухмыляется. Бросает на меня очередной задумчивый взгляд и вдруг заявляет:
– А может, твоя возьмёт. Он тебя ко мне ревновал сто пудово.
– Да ну тебя! – я отмахиваюсь и мы, наконец, поднимаемся на открытую веранду нашего любимого ресторанчика. А там уже полно народу. Обслуживание, как всегда, безупречно, но заказ приходится подождать чуть дольше. В итоге в офис мы опаздываем аж на целых семь минут. Подхихикивая, как нашкодившие первоклассники, выкатываемся из лифта и сталкиваемся в коридоре с начальством. Очень недовольным, надо сказать, начальством.
– Жду вас в совещательной.
– Отлично, я только захвачу свой комплект документов.
Совещание решаем провести в самом тесном кругу. Я думала, за шесть лет простоя Горозия заржавеет. Прикидывала в уме, сколько ему потребуется времени, чтобы заново влиться в работу и… прогадала. Шестерёнки в его мозгу крутятся со всё той же нечеловеческой скоростью. Минут через сорок я понимаю, что Сергей Зурабович ориентируется в порученном ему деле едва ли не наравне со мной. А ведь я этому проекту посвятила последние полгода жизни! Сказать, что я впечатлена, – это ни черта, мать его, не сказать. Я как дура млею от того, что он такой… Я как полная идиотка млею.
– Думаю, на сегодня достаточно. Главное я для себя понял из отчетов.
– М-м-м… Надо полагать, они вас устроили? – спрашиваю, прежде чем понимаю, что это может прозвучать так, будто я напрашиваюсь на комплимент. Горозия, что уже привстал, чтобы выйти из-за стола, застывает, придерживаясь рукой за спинку кресла. Большой опыт актёрской игры позволяет мне сделать вид, будто меня в его внимании абсолютно ничего не стесняет. Смотрю на него, не мигая. Сергей Зурабович морщит нос.
– Неплохо. Хотя мы уже имеем возможность наблюдать, что оценка некоторых рисков была ошибочной.
Я подхватываюсь:
– Только потому, что никто не мог предугадать, что изменения в экономике будут настолько глобальными! История не знала подобных рыночных тенденций. Я не могла вычислить те факторы неопределённости, которых раньше не существовало. Да и никто бы не смог. Также не было никаких поводов думать, что инфляция достигнет настолько диких масштабов. Мы даже сейчас доподлинно не понимаем, где её дно. – Мне обидно почти до слёз, но мой голос звучит на удивление ровно, где-то даже скучно и монотонно, будто меня ужасно достало разжёвывать настолько очевидные истины.
– Воу, Евгения Александровна… Я ни в коем случае не пытаюсь принизить результаты вашего труда. Я только говорю, что в нынешней ситуации придётся делать поправку на некоторые моменты, – поясняет Горозия. Обводит глазами зал и отпускает собравшихся незатейливым: – Можете быть свободны.
Я принимаюсь сгребать в папку разложенные на столе бумажки. Впопыхах роняю ручку, наклоняюсь, чтобы её поднять. Пока вожусь, переговорная пустеет. В ней остаёмся я и Горозия.
– Признаться, я удивлен. Сколько у вас было времени, чтобы сделать этот анализ?
– По три месяца на каждый банк. Первый занимался ЦБ, к его отчётности я не имею отношения.
– Это я понял. По почерку.
– Ясно. – Хватаю злосчастные бумаги, встаю. Задерживаться здесь и дальше нет никаких причин. – Видно, не зря мы пахали целыми днями без выходных. Ко мне ещё есть вопросы?
– Угу… Что заставляет молодую женщину корпеть над всякими глупыми бумажками вместо того, чтобы заниматься более подходящими ей по возрасту и статусу делами?
– Что в вашем понимании – подходящие дела?
– Ну не знаю даже. Например, ты могла бы заняться личной жизнью. Выйти замуж, родить ребёнка…
Да неужели? Я закусываю изнутри щёку. И изображая искреннее недоумение приподнимаю брови.
– А у меня с этим всё нормально, Сергей Зурабович.
– Вот как? Значит, ты замужем?
Ну, допустим, я разведена. А что тебя так удивляет, Серго? Думаешь, я для этого не вышла рожей?
– Нет. Сейчас я в разводе.
– Что, и ребёнок есть?
– Угу. У меня дочь. Хорошая девочка, души в ней не чаю.
Его бесстрастное лицо как будто вытягивается. Сатисфакция, оказывается, пьянящее, абсолютно невообразимое и прекрасное чувство. Пусть и недостойное для любой уважающей себя женщины. Впрочем, меня можно понять. Горозия ведь, наверное, думал, что я по нему до сих пор лью слёзы… Ну или сижу у окошка на попе ровно в ожидании, когда он обратит на меня внимание и бросит, как бродячей псине, очередной объедок со своего со стола в виде быстрого унизительного перепехона, удовольствия от которого столько же, сколько от зубной боли. Кстати, о ней… Интересно, он попросил Анну Витальевну записать его к врачу? А если нет? Как долго он ещё будет терпеть свою боль? Вот что за мужики? Дотянут до последнего, а потом мужественно страдают. Впрочем, какое мне до этого дело? Хочет дождаться, когда разнесёт щёку? Пожалуйста.
Сворачиваю нашу беседу и иду прочь. На этот раз Сергей Зурабович меня не останавливает. Понятия не имею, что на него нашло, когда он стал задавать мне все эти вопросы! Это не имеет никакого отношения к работе. Плюс такой интерес могут не понять те, кто нас, безусловно, слушает. С чего бы какому-то хрену с бугра интересоваться моей личной жизнью?
Захожу в приёмную, по привычке улыбаюсь секретарше и торопливо, пока Горозия меня не нагнал, направляюсь к себе, когда вспоминаю, что…
– Анна Витальевна, запишите, будьте любезны, Сергея Зурабовича к Смоленцеву. У него зуб ноет. А это не лучшим образом сказывается на его нраве, – заговорщицки подмигиваю секретарю.
– Конечно. Ко времени будут пожелания?
– Нет-нет. И так без очереди в глаза лезем. Пусть Кирилл Викторович сам назначит. Потом только не забудьте скорректировать график Сергея Зурабовича.
Оставшись в кабинете одна, закидываю ноги на стол, а затылком упираюсь в довольно-таки удобный подголовник рабочего кресла.
«Что, и ребёнок есть?»
Усмехаюсь невесело и потерянно, тру пекущие всё сильней глаза.
Серго
Когда я выхожу из офиса, дождь льёт стеной. Иван, видно насмотревшись каких-то фильмов про крутых бодигардов, распахивает над моей головой зонт, но первый же порыв ветра выворачивает спицы наружу.
– Бросай ты эту хрень. Я быстрей добегу, – перекрикиваю шум грозы и дорожного трафика. Иван не то чтобы охотно кивает и отстаёт в попытке спасти свой зонтик. Я же стремительно пересекаю парковку и ныряю в салон авто, где снимаю осточертевший за день галстук, мокрый, напитавшийся влагой пиджак и откидываюсь гудящей головой на подголовник. Только здесь, в монотонном стуке дождя по крыше, в одиночестве салона, пахнущего разогретой кожей и дорогой полиролью, позволяю себе выпустить на волю мысли о Воскресенской. Какого чёрта – о ней? Какого-то чёрта. Не знаю…
– …Вот как? Значит, ты замужем?
Даже задав свой вопрос, я почему-то оказался совершенно не готовым к ответу:
– Нет. Сейчас я в разводе.
– Что, и ребёнок есть?
– Угу. У меня дочь. Хорошая девочка, души в ней не чаю.
Надеюсь, мне удалось скрыть свой шок. Хотя без промахов всё ж не обходится. На кой-то чёрт я прямо дал понять Жене, что не следил за её судьбой, не смотря на то, что у меня была такая возможность, и она прекрасно об этом знает. Почему так? Кто бы мне ответил. Но вообще, если пораскинуть мозгами, вывод напрашивается один: я намеренно избавился от людей, которые теоретически могли бы повлиять на моё душевное равновесие. Чтобы выжить, мне нужно было оставаться максимально собранным и отстранённым. А для этого следовало избавиться от всего, что делало меня уязвимым. Например, от мысли, что где-то там меня любят и ждут. Что где-то там есть та, кто не предаст. Ну и от всего остального сентиментального дерьма вроде этого.
Нарушая окутавшую меня тишину, Иван открывает дверь. Тянет сквозняком. Будто опасаясь, что тот внесёт ещё больший хаос в мои и без того хаотично мечущиеся мысли, я машинально вскидываюсь.
– Ну и погодка, Сергей Зурабович. Давно у нас такого ливня не было. Как бы не пришлось плыть.
– Люблю грозу, – отвечаю, плохо скрывая раздражение, и достаю из кармана телефон, ещё до конца не понимая, на кой чёрт это делаю.
– Да. Громыхает – будь здоров.
Мазнув фарами по кирпичному боку офиса, машина выезжает со стоянки и плавно вливается в дорожную тянучку. Я делаю глубокий вдох и, открыв «Сафари», вбиваю: «Евгения Воскресенская». У неё не так уж много фото в сети. И большая часть из тех, что есть, – как раз фото с Женькиной свадьбы, опубликованные не где-нибудь, а в одном из самых рейтинговых и пафосных глянцев. Наверное, такого рода публикации – обычная практика у детишек топ-чиновников. Это же круто – впарить свои фото в журнальчик. Но тут я готов поверить, что издание само напросилось. Фотографии и впрямь потрясающие. Женька, может, и худая, как доска, но дизайнерские платья на ней сидят так, что любая модель обзавидуется. На первых двух фото она одна. В подвенечном платье с длинным шлейфом. И менее вычурным нарядом, в который, если верить прессе, Воскресенская переоделась ближе к банкету. А еще на одном фото она с… женихом. Тоже Сергеем, мать его. Ну кто бы мог подумать? Разве это не прекрасно? Кстати, на постановочных фото «тоже Сергей» выглядит гораздо более мужественным, чем в реальности. Они красивая стильная пара. У них счастливые лица… Точнее, у «тоже Сергея». Сама же Воскресенская даже со свадебных фото смотрит так, как будто прямёхонько в мозг заглядывает. Её огромные глаза в макияже кажутся ещё больше. Ещё отстранённее. Довольная же рожа жениха как будто кричит: «Видите? Ви-ди-те? Я получил то, что никто другой бы не смог. Она моя!».
Обломись, мальчик. В конце концов, вы расстались.
В попытке выяснить, на сколько этих двух хватило, натыкаюсь на дату свадьбы. Евгения вышла замуж спустя два месяца после моего ареста. И это в свою очередь означает, что некоторое время я наяривал чью-то невесту. М-да…
Зло отбрасываю телефон. Гляжу в окно, за которым в каплях дождя проносится город, но не проходит и минуты, как я снова сгребаю айфон и принимаюсь за более детальные поиски. Оказывается, Воскресенская с Дорошевым дружили ещё со школы. И всё это время не распространялись о своих отношениях лишь потому, что «об этом и так все знали».
Допустим, не все. Я вот не знал, что моя стажерка с кем-то там встречалась. Для меня это, мать его, и сейчас сюрприз. Одно непонятно – какого лешего мне не всё равно. Не думаю, что наличие у неё жениха заставило бы меня отказаться от своего плана. Хотя бы потому, что другого у меня не было. Евгения оставалась моей единственной надеждой на то, чтобы всё утрясти. Вот почему я, собственно, её и трахал.
Почему она трахалась со мной, будучи чьей-то невестой, – вопрос. Может, стоит даже поинтересоваться. У неё…
Представив, как это бы выглядело, я брезгливо морщусь. Нет уж, нахрен.
И всё же… Зачем она, будучи замужем, мне помогала? Я-то полагал, что причина на поверхности – затем же, что и другие бабы, которых одиночество лишало последних мозгов. Этим здорово научились пользоваться сидельцы по всей стране. Найдут такую в каких-нибудь «Одноклассниках», запудрят мозги, набрешут с три короба, и давай разводить «любимую» на всякие ништяки: сигареты да заварку с конфетами. Одному такая вот идиотка даже дозу как-то пыталась пронести. Там её и повязали. Сколько дали – не знаю, но сам факт мне о многом сказал.
Значит, не любовь-морковь Евгенией Александровной двигала, как я с какого-то перепугу решил. Значит, какой-то другой у неё был мотив заморачиваться. Отправлять посылки из Грузии, типа, от какой-то моей родни, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что мы с ней как-то связаны. И опять же – с адвокатом помогать, с вертухаями договариваться, чтобы мне обеспечить каки-никакие условия. Например, тот же телефон, по которому я мог говорить с мамой… И не только это, если уж по чесноку.
Может быть, моя главная ошибка именно в том и состоит, что я пытаюсь вместить Женьку в нишу, которая ей мала, – нишу среднестатистической женщины. В то время как она не то чтобы не женщина даже, – не человек… Какая-то инопланетянка. Непонятная. Не своя. Странная. Бесполая. Удивительное дело, я её совершенно не воспринимал, как женщину, но именно женским пытался для себя объяснить всё, что Воскресенская для меня делала.
– Ну, вот мы и дома.
Выныриваю из своих мыслей.
– Спасибо, Вань.
– Может, в магазин заехать? Что-то поесть купить?
– Нет, спасибо. Я закажу доставку.
– И то так. Что время попусту тратить…
Киваю. Выскакиваю под дождь. К счастью, Иван больше не лезет ко мне со своим зонтиком. Поднимаюсь в квартиру. Первым делом действительно заказываю ужин. Пока тот готовят и везут – отмокаю в ванне. К хорошему привыкаешь быстро. Как показывает практика, на то, чтобы отвыкнуть уходит гораздо больше времени.
Туман памяти рассеивается, стоит чуть ослабить контроль. И вот уже перед глазами в клубах поднимающегося от воды пара она…
Мой план до смешного прост: соблазнить дочку Воскресенского (это, учитывая мой опыт, не проблема) и выведать у неё всё, что той известно о готовящейся в отношении меня провокации. Ничего трудного на первый взгляд. Перевербовка шпиона – всем давно известная тактика. Я лишь одного не учитываю. Того, что ненависть к ней (я ведь был совершенно уверен, что в сведении со мной счётов ей отводится какая-то роль) сделает практически невозможным такой сценарий. Сами посудите – как пускать пыль в глаза той, кто не вызывает у тебя никаких других эмоций, кроме злобы и отвращения? Той, кто тебе даже не нравится… Как трахать бабу, которую ты в принципе не можешь представить без костюма? Как вообще к ней подкатить, когда от её холодного рыбьего взгляда мороз по коже?
Я, конечно, пытался. То просил, чтобы именно она мне приготовила кофе, то что-то у неё спрашивал… А она так на меня смотрела, что каждый раз при этом себя чувствуя безнадёжным идиотом. Загнанным в угол зверем, от которого ускользает последний шанс.
Но потом был новогодний корпоратив. Шампанское рекой, смех, шум… Офис с утра стоял на ушах, хотя под вечеринку, конечно, заказали ресторан. Я смотрел на всё это веселье и злился ещё больше. Злился на то, что они не понимали, не чувствовали того же, что и я… Ощущения надвигающегося конца.
Видимость работы создавала только Воскресенская. Поощряя такой энтузиазм, я её и гонял туда-сюда с какими-то никому не нужными бумажками. В конце концов даже ей это надоело. В очередной раз войдя в мой кабинет, Женька тихо спросила:
– Сергей Зурабович, вы от меня чего хотите?
А я ведь к тому моменту уже просто не в себе был. Откинулся на спинку кресла, сложил на груди руки и, проведя по ней злым насмешливым взглядом, бросил:
– Сам не знаю. Вот думаю, хочу ли я тебя трахнуть?
Сейчас я думаю, что надеялся хоть этим её смутить. Или взбудоражить. Или… Да что угодно, лишь бы она перестала смотреть на меня так, будто я уже пустое место. Потому как на тот момент я ещё не был им. А Женя всё так же ровно спросила:
– И что?
– И что? – повторил я, хищно подбираясь.
– Да. И что? Хотите – нет?
Я привстал, опираясь ладонями на стол. Глянул на неё, зло набычившись. Теперь-то я понимаю, что в тот момент сходил с ума от собственного бессилия. Тогда же… не знаю, о чем я думал. Вероятно винил Воскресенскую во всех моих бедах. Наверное, мне просто нужны были виноватые.
– А если хочу? Ты мне дашь?
– Прям тут? – она обвела равнодушным взглядом чёртовы стены, будто её волновала лишь наша локация.
– Тебя здесь что-то не устраивает?
– Не вижу кровати.
– С чего ты решила, что без неё нам не обойтись?
Евгения, мать ее, Александровна до печенок меня достала своим высокомерием. Стало жуть как интересно – она с таким же непроницаемым лицом трахается? Или всё-таки нет? Я преодолел разделяющие нас метры, схватил её за руки и толкнул к столу. Воскресенская приземлилась на него животом, не успев выставить перед собой руки. Юбка длиной до колен задралась, открывая вид на худые, как палки, ноги. И в этот самый момент я всё-таки испытал какое-то возбуждение. Вот только не думаю, что оно имело какое-то отношение к ней. Скорее к ситуации в целом. Такого рода истории всегда больше про доминирование, чем про секс. В ситуации, когда я полностью терял контроль над собственной жизнью, мне было важно чувствовать контроль хотя бы над другим человекаом…
Я подошел к Женьке впритык, дёрнул пряжку ремня. И следом – рывком задрал ее юбку, оголяя тощий, совсем не женственный зад.
– Всё ещё думаешь, что кровать – такая уж важная штука? – усмехнулся, безжалостно разрывая колготки у неё в промежности.
– Нет…
– Может, хочешь уйти?
Пауза. Ситуация складывалась абсолютно ненормальная. Но я какого-то чёрта не спешил с ней покончить. И водил, водил пальцами вверх-вниз по прорехе, ощупывая пухлые, плотно сведённые вместе губы.
– Нет, – сказала Воскресенская и даже, обернувшись, смерила меня полным непрошибаемого достоинства взглядом. Словно это не она передо мной стояла в самой беззащитной позе из всех возможных.
– Ну, нет – и нет, – философски заметил я. Мне что? Главное было выяснить. А раз девчонка оказалась не против… Я достал бойца и в несколько коротких сильных движений рукой привёл его в полную боевую готовность. Всё это время Женька молча лежала на столе. И только её обтянутые тонким шёлком блузки лопатки поднимались и опускались в каком-то странном дерганом ритме.
Я вошёл в неё рывком и сжал в зубах одну из этих выступающих косточек. Она тихо всхлипнула.
– Мне точно продолжать? – спросил, впрочем, уже вообще не уверенный, что смог бы остановиться, такой изумительно тугой она была.
– Да. – Опять же коротко и недоумённо, будто ей не по силам оказалось понять, какого чёрта я болтаю, когда надо действовать. Я чертыхнулся и намеренно ускорился, врезаясь в неё всё сильней, и кончил в какие-то уж совсем позорные сроки. О Женьке вообще не позаботившись. В наш первый раз я вёл себя как последний мудак и был уверен, что никакого повторения за этим точно не последует. Но я ошибся. Какого-то чёрта Воскресенская легко соглашалась на всё, что я ей предлагал. Даже тогда, когда это «всё» для неё самой оборачивалось ничем.
Понять бы, какого чёрта…
Евгения
– Ты опоздала.
Торможу, так и не дойдя до своего кабинета.
– Доброе утро, Сергей Зурабович. Собственно, у меня нет какого-то твёрдого расписания.
– Вот как? Разве ты не подписывала правила трудового распорядка или что-то вроде того?
– Их подписывают все сотрудники. Но не все сотрудники работают по пятнадцать часов, как я. Думаю, это даёт мне право самой корректировать свой график.
Я намеренно запрещаю себе оправдываться, хотя обычно прихожу в офис раньше других. Он не в том положении, чтобы тыкать меня носом во что бы то ни было. Свою работу я делаю. И делаю хорошо. А как это происходит и в какое время – дело третье. В конце концов, если я ему нужна, можно позвонить. Или же заранее оговорить время совещания.
В ответ на моё замечание Горозия молчит. Гипнотизирует меня взглядом, вытрёпывая нервы, подносит ко рту чашку с кофе, делает глоток и… хватается за щёку. Сам бы Мунк обрыдался, увидев его лицо сейчас. Моя злость растворяется в извечной глупой бабьей жалости. Вздыхаю и, пока он пытается отдышаться, снимаю сумку с плеча.
– Вот. Возьмите.
– Что это? – Сергей Зурабович с подозрением глядит на мою протянутую ладошку. Так и хочется сказать – «мышьяк». Сглатываю готовую сорваться колкость, заменяя гораздо более покладистым:
– Обезболивающие. Анна Витальевна записала вас к врачу?
– На два. – Горозия морщится. – Спасибо, что сказала ей. Я сам забыл.
Ух ты! Он что это? Меня поблагодарил? С трудом удерживаю челюсть на месте.
– Еще бы. Наверное, у вас вообще кругом голова.
– Да нет. Нормально, – Губы Сергея складываются в его фирменную ленивую улыбку и моё сердце, запнувшись, что есть сил ударяет под рёбра. Он ведёт широкой ладонью от шеи вверх по затылку – у меня начинают покалывать кончики пальцев, так хочется за ним повторить. Погладить по колючему ёжику и, притянув его голову к себе сразу двумя руками, попробовать его улыбку на вкус. Опасное, опасное чувство. Но меня можно понять. Мне он так никогда не улыбался. Да и целовал… наверное, можно на пальцах одной руки пересчитать, сколько раз. Те поцелуи были наполнены полыньей горечью. Потому что он целовал уж слишком зло. Прикусывая губы зубами, наполняя разъедающим ядом понимания того, что тебя пользуют. И пользуют не просто так, а с дальним прицелом. Я, наверное, сразу осознала эту неприглядную правду. Сама до неё дошла. А как иначе? Ведь прямо Горозия ни о чём меня не просил. Только намёками… Помогла ему подстроить несколько встреч с отчимом, который (Сергей был в том уверен) мог как-то повлиять на ситуацию. Слила кое-какие разговоры. Но ничего не помогло. Горозия психовал и метался, как раненый зверь, вымещая на мне своё бесконечное отчаяние.
Из приоткрытой двери приёмной доносятся знакомые всем звуки офиса. Звонят телефоны, жужжит принтер, кто-то очень громко обсуждает очередные послабления в валютном контроле. И мне тоже уже давно пора бы влиться в работу, но… Он стоит. И я стою.
– Ого, уже одиннадцатый час…
– Да, надо садиться за работу.
Это я вслух говорю, а в мечтах я, как тот владелец зала игровых автоматов, хочу, чтобы «клиент» забыл о времени напрочь.
– Ну, рассказывай! – раздается за спиной энергичный голос Серёжи. – Как тебе понравился завтрак в постель? Ой, Сергей Зурабович, здравствуйте! Я сразу вас не заметил.
– Я так и понял, – сощурившись, бросает Горозия, но руку Сергею жмёт. Могу представить, как он интерпретировал слова моего горе-муженька. Судя по довольной роже Дорошева, на то и был расчёт. Непонятно только, на что он надеется.
– Ты принёс документы, которые я просила?
– Конечно! Вот… Пойдём, сразу и обсудим. Вы не против? – Сергей обнимает меня за талию, но последний вопрос адресует Сергею Зурабовичу.
– Я только за то, чтобы вы, наконец, принялись за дело.
– Так точно. Прямо сейчас и начнём.
Проходим в мой кабинет. Я располагаюсь за столом, Серёжа – напротив.
– Ну и что это было? – интересуюсь будто бы между делом, сама уставившись в принесённые Сереем бумажки.
– Да так… Вижу – между вами с Серго занимается пожар. Дай, думаю, плесну керосинчику!
– Очень умно. Ты что-нибудь о технике безопасности слышал? Первым делом при пожаре рекомендуют убраться подальше от пламени. А вторым – позвонить в МЧС.
– Да ну тебя! Это не интересно, – ржет Дорошев.
– Откуда ты про завтрак в постель узнал?
– А я с Нинуськой только что разговаривал.
– Тогда всё с вами понятно. Что говорила?
– Ой, да столько всего! Её не переслушать, ты в курсе. Кстати, мы договорились пойти в зоопарк. Ничего, если я в пятницу свалю пораньше?
– Ничего, ты мне только добей аналитику. Здесь, я так понимаю, не всё?
– Не-а.
Сергей встаёт, подходит к шкафу, за дверцей которого скрывается моя мини-кухня – чайник и всякие вкусняшки на перекус. Без зазрения совести открывает дверцу и достаёт батончик «Твикса».
– Эй! Это последний! – возмущаюсь я.
– Не жмоться. Тебя, в отличие от некоторых, дочь накормила завтраком. Вкусные были блинчики? Эх, надо Нинку с ночёвкой брать в следующий раз.
– Блинчики вкусные, да. А по поводу ночёвки… Ты же не думаешь, что она пекла блины сама? Украшала – да. Не скупясь, надо заметить. Она вылила на мою тарелку все сливки, что у нас были. Бр-р-р. – Я свожу глаза в кучу и вываливаю язык, чтобы подчеркнуть, как отвратительно это было.
Конечно же я жалуюсь не всерьёз. Я бы ела даже опилки, принеси их мне моя дочь. Впрочем, обошлось без них. За что Нинуське большое спасибо. Завтрак был вполне стандартным: сыр, колбаса, тосты, и блинчики с ягодами и сливками. Не стандартной была разве что порция взбитых сливок. Моя дочь – щедрая душа.
– Ну, – Дорошев косится на часы, – думаю, я достаточно тут просидел.
– Достаточно для чего?
– Для того, чтобы пламя разгорелось сильнее, – ржёт мой дурачок-бывший.
– Не забудь, что в воскресенье мы едем к родителям, – напоминаю, чтобы поумерить его веселье. Серый грустнеет на глазах. Я подмигиваю ему и отвешиваю шутливый воздушный поцелуй. Мол, иди уже, чудо. Дорошев плетётся прочь, а уже у двери замечает:
– Злая ты. Уйду я от тебя.
– Топай-топай.
На самом деле никуда он не денется. Серый – вообще неотъемлемая моя часть. Как рука или нога, допустим… Не знаю даже, за какие такие заслуги он впустил меня в своё сердце. Неужто только потому, что я не разболтала о том, что застала его целующимся с парнем? Нам тогда было лет по тринадцать… Ситуация вышла совершенно дурацкая. Наши дома располагались по соседству, и хоть участки разделялись высоким забором, у реки оставался проход. Так что, когда я не нашла свою кошку Мурку ни в доме, ни в саду, почему-то решила, что она убежала к соседям. Вот к ним я и пошла. Почему не через ворота, а по берегу – не знаю. Шла, приговаривая «кыс-кыс-кыс». Не услышал бы меня только глухой. Но ребята в пылу страсти как-то умудрились. Я заглянула в беседку у воды, да так и застыла, с любопытством наблюдая за происходящим. О геях я тогда, конечно, слышала, но свято верила, что они – как амурские тигры: где-то, конечно, есть, но где – не совсем понятно.
Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы мне под ноги не бросился шипящий и мявчащий клубок. Мурка нашла на свою задницу приключений и сцепилась с рыжим котом. Мальчишки отскочили друг от друга, как ужаленные. А я какого-то чёрта до того испугалась, что меня поймали за подглядыванием, что пустилась наутёк вслед за стремительно уносящимися прочь усатыми. Сергей недолго думая, рванул следом за мной. Поймал. Повалил на песок и для более надежной фиксации рухнул на меня. В глазах – дикий животный ужас. Яркие зацелованные губы дрожат.
– Не рассказывай… Пожалуйста. Это не то, что ты думаешь. Я не какой-нибудь пидор. Это… так. Эксперимент. Ну, знаешь, мы прикололись.
– Не буду рассказывать. Теперь можешь с меня слезть, дышать нечем.
Серый отстранился и впился в меня недоверчивым, но всё же полным надежды взглядом.
– Поклянись! – по-детски потребовал он.
– А если нет? Ты меня тут до скончания дней продержишь?
Лихорадочный румянец на лице соседа сменился мертвецкой бледностью.
– Меня родители убьют, если узнают. Понимаешь? – как-то обречённо сказал он.
– За что? Ты ж сам говоришь – это эксперимент.
– Значит, ты всё-таки разболтаешь?! Ну давай! Всё равно никто тебе не поверит. Я скажу, что ты нарочно всё придумала.
– Зачем бы мне это понадобилось? – искренне удивилась я, приподнимаясь с песка на локтях.
– Чтобы мне отомстить!
– За что?
– За то, что я тебе предпочел… А хоть бы и Юльку Светлову.
– Наверное, это могло бы сработать, – подумав, заметила я. – Только я правда не собираюсь ничего рассказывать. Я вообще не их тех, кто суёт нос не в свои дела. Подумаешь – поцеловался.
– Ты что, ослепла? Это был парень!
– И что?
– Странная ты.
– Да. Мне все это говорят. Ты тоже, вообще-то.
– Точно.
Мы сели на песок и уставились на высотки, возвышающиеся на том берегу.
– Я вообще кошку искала. Если опять придет – позвони, ага? У тебя же есть мобильник?
Серый фыркнул и задрал к небу конопатый нос:
– Конечно.
Я сделала дозвон. Он вбил «соседка» в контакты.
– Давно вы сюда переехали? Я думал, у вас ещё полным ходом стройка. Шум задолбал.
– Кое-что достраивают. А так мы уже неделю здесь живём.
– В гимназию будешь ходить?
– Буду, – вздохнула уныло.
– А в класс какой?
– В седьмой.
– Я тоже в седьмой. Надо добазариться с классухой, чтобы посадила нас вместе.
– Зачем это? – насторожилась я, не привыкшая к такому дружелюбию.
– Затем, что новеньким среди наших мажорих нелегко приходится. Я тебе помогу влиться в их круг, а взамен ты сохранишь нашу маленькую тайну.
Мажорихи меня, кстати, в свой круг так и не приняли. Но тайну об эксперименте Серого я надёжно хранила все эти годы. Ну, во-первых, потому что с ним мне было гораздо интереснее общаться, чем со всеми мажорихами вместе взятыми, а во-вторых, я же обещала!
Понимая, что отвела воспоминаниям слишком много рабочего времени, заставляю себя вернуться к работе. Да так плотно в неё, родимую, погружаюсь, что выныриваю лишь тогда, когда в кабинет, коротко постучав, заглядывает Анна Витальевна.
– Евгения Александровна, пришла разнарядка срочно подключиться к конференцсвязи с регулятором.
– Какое-то совещание? – выбираюсь из-за стола, впопыхах не сразу сообразив, что нужно с собой взять.
– Очевидно. Поторопитесь. Там уже начинается.
– А Сергей Зу…
– Там он, там! Идите…
– Ясно.
Как всегда то, что на словах является чем-то срочным, на деле оказывается очередным бестолковым совещанием для отвода глаз. Мол, вот, видите, мы перед принятием решения вас выслушали. На этот раз совещание посвящено снижению ключевой ставки. Когда слово предоставляется собравшимся, я немного напрягаюсь. Мало ли. Вдруг дойдёт и до Горозии, тогда как он не в форме…
– Сергей Зурабович, ну а вы что молчите?
У меня сковывает затылок. Я отрываюсь от спинки кресла, ещё не до конца понимая, мне самой на амбразуру бросаться, или же суфлировать Горозии, словно он двоечник у доски.
– А что тут скажешь? При текущем кризисе на мой взгляд гораздо важнее, чтобы в стране оставались сами производства, а не их стабильные ценники. Снижение ставки – хороший способ удержать ситуацию под контролем. Если мы восстановим и адаптируем экономику за счёт доступных кредитов для бизнеса, появится шанс сохранить производство, потекут доходы, соберутся налоги и выплатятся зарплаты. Сейчас ставка кусается, как ни крути.
– Ваши бы слова да богу в уши.
Поднимается галдёж. Все начинают говорить одновременно. И у меня появляется несколько секунд на то, чтобы перевести дух. Он ведь вполне себе справился. Я зажмуриваюсь и шумно выдыхаю, когда моей спины кто-то касается. Перевожу удивлённый взгляд на Сергея Зурабовича.
– Расслабься. Не надо так нервничать, – усмехается Горозия, прикрыв микрофон рукой. – И уж тем более – списывать меня со счетов. Тут не теорему Ферма разгадывают.
Я киваю, но… Как тут расслабишься, когда его мимолётное касание на коже горит клеймом?
Серго
В который раз ловлю себя… даже не на мысли, а на странном, горчащем на языке предчувствии, что все мои представления о Воскресенской – ложные. Начиная с первого впечатления, которое она произвела, заканчивая слишком самоуверенным выводом, что в целом мне всё про неё понятно. А ведь ни черта. Дьявол в деталях кроется. В тонких нюансах, в которые я то ли не захотел вникать, опасаясь, что попытки сделать это не принесут успеха, то ли из-за банального нежелания вывихивать себе мозги ещё и тут, ведь бог свидетель – кроме неё мне было о чём подумать.
Теперь же я смотрю на Евгению, будто, наконец, наведя резкость. И с каждым таким взглядом замечаю всё больше. Какого чёрта я вообще решил, что она некрасивая? Что она дикая, нелюдимая, абсолютно эмоционально неразвитая? Это же совершенно не так. Ну или я вообще ни черта в этой жизни не понимаю!
Что же чудится мне в этом безжалостном фокусе? Ну… Она напряжена. Она взволнованна, хотя очень, о-о-очень хорошо это скрывает. А ещё мне почему-то кажется, что Воскресенская сидит на лютом стрёме. И ведь я даже не сразу понимаю причину, а когда, наконец, доходит… Что сказать? Когда ее готовность меня прикрыть до самых костей пробирает.
– Сергей Зурабович, ну а вы что молчите?
Стряхиваю с себя тонкую паутину нежности и что-то там на автомате говорю. И ведь получается. Зря она волновалась. Это как езда на велосипеде. Да и адресованный мне вопрос совсем уж пустяковый. Экспертизу по нему может дать любой мало-мальски натасканный студент-третьекурсник.
– Расслабься. Не надо так нервничать, – усмехаюсь, когда внимание с нас переключается на других. – И уж тем более – списывать меня со счетов. Тут не теорему Ферма разгадывают.
Евгения Александровна равнодушно кивает. Но хрен ты меня, Евгения Александровна, теперь собьёшь с толку. Я волны исходящей от тебя энергии считываю на раз-два. Под тобой, вон, едва ли не пол вибрирует. Скажешь, похрен тебе? Ага, как же… Ещё скажи, что ты так сильно о нашей многострадальной экономике печёшься.
На секунду залипаю взглядом на её профиле. Сидит деревянная, только грудь в наглухо застёгнутом пиджаке вздымается. Гипнотизируя, затягивая меня в прошлое…
После корпоратива мы ещё пару раз трахались. А однажды я велел мне отсосать, и она это сделала. Неумело, и тоже как будто бы отстранённо. Села на колени между моих широко расставленных ног, щёлкнула пряжкой ремня… Я ни тогда не понимал, ни сейчас – тем более, зачем она это делала. Одно ясно: чем больше Женька мне уступала, тем сильней мне хотелось… чего-то эдакого, изощрённого, что бы позволило мне понять, где пролегают её границы и есть ли они вообще. На тот же момент мне казалось, что прикажи я ей вместо себя умереть – она бы и на это запросто согласилась, разве что уточнив для порядка «прямо сейчас?» или же «каким способом?» И знаете, я бы даже, может, понял такую отчаянную бабскую жертвенность, будь у нас с ней какой-нибудь фейерверк. Но фейерверка не было и близко. Она, кажется, ни разу за всё время не кончила. Вот почему я однажды, застёгивая ширинку, спросил:
– Ты чё, фригидная, что ли?
Воскресенская одёрнула юбку, заправила за уши выбившиеся из причёски пряди и, сложив по швам руки, как школьница у доски, ответила коротким «нет».
– В смысле – «нет»? Ты ж не кончаешь, – всё сильней заводился я.
– А вы, Сергей Зурабович, не делаете ничего для того, чтобы я кончила.
Каким образом ей уже тогда удавалось ставить меня на место – не знаю. Но факт налицо. Воскресенской оказалось не трудно вогнать меня в краску, а ведь я всерьез полагал, что давным-давно разучился краснеть. Тут же для достойного ответа даже слов не нашлось. Ну а что бы я сказал, когда на руках у Женьки имелись все козыри? Я ж и правда ни черта не делал. Драл её как сидорову козу и даже мысли не возникало постараться сделать этот процесс приятным и для неё. Можно ведь было приласкать, поцеловать, поиграть с клитором… Можно. Но зачем напрягаться, если Женьку и так всё устраивало?
– Сергей Зурабович… Сергей Зурабович! Серго!
Вскидываюсь. Трясу головой и снова возвращаюсь к экрану, но тот уже погас. Давно?
– Что такое?
– У вас приём через двадцать минут. Хорошо бы поторопиться. Мы не рассчитывали на это совещание, когда записывали вас к врачу.
– Да, конечно. Иван в курсе, куда ехать?
– Думаю, Анна Витальевна всё ему разъяснила.
Я морщусь. Стоматологический кабинет на зоне больше походил на пыточную, не удивительно, что я от него предпочитал держаться подальше. Теперь даже страшно, какой будет вердикт. Может, мне половину рта придётся перепломбировать. Кому такое понравится?
…К счастью, природа-матушка наделила меня хорошим здоровьем. Пломбы нужны, но всего две. Могло быть значительно хуже. Доктор – настоящая лапочка. Соглашается сделать всё одним махом. На это уходит час. И пусть клиника оборудована по последнему слову техники, у меня один чёрт начинается мигрень после всех необходимых сверлёжек, какими бы деликатными те не были.
Набираю в телефоне: «Поработаю из дома» и отправляю Воскресенской. Хотя, конечно, могу этого не делать. Начальник здесь я. Мне не нужно ни перед кем отчитываться. Но то ли отвык я от этой свободы, то ли просто ещё не готов на сегодня проститься с Евгенией Александровной – беру и отправляю своё первое ей сообщение.
«Выздоравливайте».
Ну вот. Она всё верно поняла. Ответила одновременно вежливо и отстранённо, так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Понятным образом ответила, да… А мне мало. А мне какого-то хрена отказывает здравый смысл.
«Будь завтра в восемь. Пройдёмся по последним графикам».
Пауза… Полминуты. Минута… Три.
«А вы не могли бы приехать к открытию офиса в девять?»
«Нет» – зачем-то упрямлюсь я.
«Это важно. Иначе вы испортите весь сюрприз».
«Какой ещё сюрприз?»
«На ваш день рождения. Ну вот… Уже испортили. Ладно, в восемь – так в восемь».
Я как будто наяву слышу её тяжёлый вздох. У меня день рождения? Чёрт. Я совсем забыл. Это сколько мне? Сорок четыре! Сорок четыре… мне. Озвереть.
«Ну уж нет. Давай сюрприз».
«Тогда в девять?»
«Именно».
«Раз уж об этом зашёл разговор, может, у вас есть какие-то пожелания по подарку? Мы скинулись, а что купить – не знаем».
«Лучшим подарком для меня будет встреча с матерью», – я не для Воскресенской это пишу, понятно. Для тех, кто нас читает и слушает. Хотите моей лояльности – вы знаете, что делать. Пусть даже они считают, что я не в том положении, чтобы диктовать какие-то свои условия.
«Боюсь, пока это невозможно».
О чём ещё говорить? Не о чем. Я возвращаюсь домой, закидываюсь таблетками и заваливаюсь на диван. Работа не волк – в лес не убежит. Руку оттягивает телефон. От нечего делать я открываю телефонную книжку, в которой почти нет каких-то личных контактов. В основном лишь те, что были вбиты в память в момент передачи. Но пару дней назад мои контакты пополнились одним из самых важных для меня номеров. Нико… Веду ногтем по плюсу, рядом стоящим цифрам «три» и «девять» – номер итальянского мобильного оператора. Неожиданно палец соскальзывает, и до того, как я отбиваю вызов, в трубке звучит незнакомое-знакомое:
– Si.
Воздух из моего горла вырывается со свистом.
– Сhi vuoi? – А следом тут же на руссом: – Папа?
– Привет, Нико, – мужественно из себя выдавливаю. – Я… Кхм… Ты можешь говорить? Я тебя не отвлекаю?
– Нет.
Ответы односложные. Паузы мучительные. Шесть лет – по любым меркам немало, по меркам ребёнка же это вечность, целая жизнь без самого важного для каждого мальчика человека. Отца… Что сказать? Что спросить? Почему так душит?
– Нет, не можешь говорить? Или нет, не отвлекаю?
– Второе, – и куда-то, будто не в трубку: – Я уже неделю жду, что ты позвонишь.
Может, послышалось? Или…
– Кхм… У меня твоего номера не было. Пока нашёл. Да и…
– Что?
– Я не очень понимал, хочешь ли ты этого.
– Хм… – теперь пришла очередь Нико блеять что-то невнятное.
– Расскажи мне что-нибудь.
– Что рассказать?
– Что-то о себе. Всё равно – что, мне всё интересно.
– Чёт слабо верится.
Глотаю готовый сорваться с губ окрик – «ты как разговариваешь с отцом?» Потому как он имеет право. И на обиду, и даже на то, чтобы меня послать.
– Я тебя понимаю, Нико. И ты, надеюсь, меня поймёшь, когда…
– Если ты скажешь «когда стану взрослым», я отключусь! Клянусь.
– Окей, не буду говорить, – улыбаюсь. Теперь, когда малой орёт, его голос срывается. Скоро он начнёт ломаться и утратит свою детскость вовсе. Может, у меня есть год-два, чтобы еще насладиться его детством. Если мой план сработает…
Мы болтаем – я на такое и не надеялся – где-то с полчаса. Потом слышу в отдалении женский голос. Вика зовёт Нико ужинать. За его ответом матери следует какая-то возня. А потом:
– Ты мог бы для начала позвонить мне!
– Номер сына найти было легче, – невесело улыбаюсь.
– Ты понимаешь, о чём я! Его нужно было подготовить к этому разговору! Ты о нём подумал? Он же ребёнок!
– Только о нём я и думал, Вика.
– Ага! И поэтому не звонил!
– Да! – рявкаю в ответ. – Именно поэтому.
Ничего нового. Мы говорим меньше минуты, но поругаться успеваем.
– Пф-ф-ф.
– Прости. Я… – голова всё сильней болит, обезболивающее не помогает. На заднем плане Нико бурчит что вроде: «Перестань. Он вообще не тебе звонил, отдай мой телефон!» – Ты права. Надо было предупредить тебя.
– Вот уж не сомневайся.
– Ну… Ты теперь знаешь. Я буду звонить. Надеюсь, ты не против.
– А если всё же да?
– Это ничего не изменит. Только нервы себе вымотаешь.
– Ты всё такой же, Серго.
– Нет, я гораздо хуже. Не надо тебе становиться между мной и сыном. Нам и так несладко.
– Горозия, ты мне угрожаешь?
– Ни в коем случае. Я прошу тебя быть благоразумной. Передай, пожалуйста, трубку Нико. Я хочу попрощаться.
Прощание выходит скомканным. Я обещаю перезвонить. Нико обещает «сконнектиться со мной в телеге», что бы это ни значило.
На следующий день приезжаю в контору невыспавшийся и подавленный. Перед этим долго стою у зеркала, как будто впервые себя в нем вижу. Сорок четыре… Постарел, но ещё вполне ничего. Лысеть не начал, не обрюзг. Жизни прошлой нет. Новой… пока тоже. Я в этих сорока четырёх застыл, будто в липком безвременье. Хочется двинуться дальше, но рано. Рано форсировать события, хотя промедление так мучительно…
– С днём рождения!
Это не тот случай, когда на тебя накидываются со всех сторон и во всю глотку орут забугорское «Хеппи бёздей». Никакой пошлятины такого рода. В приёмной только топ-менеджеры. Всё чопорно и по статусу прилизано. Даже торт кажется ненастоящим, как будто картонным. Красивый, но попробовать почему-то не тянет.
– Спасибо.
Берём по бокалу, чокаемся. Все делают вид, что пьют. Ничего не чувствую. Ни радости, ни особенного разочарования. Не пойму только, почему мать не звонит. Она одна не забывала о моём празднике. Набрать самому? Нет, подожду. А то как-то некрасиво. Отвечаю на дежурные заезженные поздравления коллег.
– С днём рождения. – Воскресенская, в отличие от других, никакой особенной неловкости не чувствует. И шампанское пьёт.
– Скажи, когда я выполню обязательную программу. Дел по горло, но народ обижать не хочу.
– Да уже, собственно, всё. Они своё дело сделали.
И правда: пока мы шепчемся, подчинённые начинают тихонечко расходиться. Я чокаюсь напоследок с Евгенией Александровной. На ней сегодня платье красивого насыщенного оттенка морской волны. И кончики ресниц подкрашены зелёным. Это придаёт ещё большей глубины её взгляду. Хотя, кажется, это невозможно.
Пытаюсь работать. Мне дали несколько дней на раскачку, но теперь график под завязку забит встречами. И каждая требует определённого уровня подготовки. Никто не должен усомниться, что я занимаю своё место по праву. Проходит еще какое-то время, когда моё внимание привлекает стук в дверь.
– Сергей Зурабович, пройдите срочно в конференцзал.
Странно, что меня приглашает туда Воскресенская. Иду за ней.
– Еще один сюрприз? – бросаю в узкую Женькину спину.
– Вроде того, да.
На удивление в зале пусто.
– Присаживайтесь, – машет рукой Евгения Александровна, а сама склоняется над своим стоящим на столе ноутом, что-то там делает, после чего включается огромный монитор – тот самый, благодаря которому мы принимали участие в последнем совещании, и на экране появляется… моя мама.
Серго
А я её шесть лет не видел…
– Мама.
– Серго.
Сразу переходим на грузинский, кто захочет – пусть переводит. Я ни о чём таком не планирую говорить. В этом смысле наш с матерью разговор опасен лишь тем, что он состоялся в принципе. Слишком большой вовлечённостью от него веет. Вовлечённостью той, кто этому самому разговору способствовал. Впрочем, я до того рад, что и на это пока плевать. Как-то потом разрулим.
Мама плачет. Вытирает морщинистые щёки платком. Даже это у неё выходит аристократично. У меня тоже нездорово щиплет в носу.
– Ну, всё, всё, мам… Не надо. Всё хорошо.
– Ох, хорошо ли, Серго? Я не знаю…
– Нормально. Новая жизнь.
– В старых обстоятельствах? – мама чуть приподнимает бровь. Ведёт распухшими в суставах пальцами по броши, украшающей воротничок на блузе. Я никогда её не видел неприбранной. Только так – одетой, будто на приём к королеве Англии, с причёской и в кольцах.
– Ничего, мам, обстоятельства меняются. Я с Нико говорил. Он тебе привет передавал.
Несколько минут мать расспрашивает меня о сыне.
– А с Викторией? С ней ты разговаривал?
– Пришлось.
– Ты как будто не рад. А я всё, глупая, не теряю надежды, что вы помиритесь.
– Что ты, мам? Она уже давно замужем.
– За твоим приятелем, да?
– Ну, не такой уж он приятель, как оказалось, – усмехаюсь без всякого сожаления. Я всегда знал, что Галямов неровно дышит к моей жене. И когда мне потребовалось обезопасить Вику с Нико от любых негативных для них последствий, а себя – от манипуляций за их счёт, я почему-то первым делом о Генке вспомнил. Тот уже давно легализовался и строил бизнес в Европе. Как раз там, куда бы я хотел перевести своих, чтобы их защитить. Вот только объяснить Вике, зачем ей срываться с насиженного места куда-то, было довольно сложно. Ей казалось, что нашего развода достаточно, чтобы вывести себя с Нико из-под удара. Я же понимал, как жестоко она ошибается и как важно убедить моих недоброжелателей, что у неё и впрямь новая жизнь, вообще никак со мной не связанная. Новый брак и переезд тому бы здорово поспособствовали. Так что можно смело сказать, что это я устроил Викину личную жизнь. Галямов на самом деле нормальный мужик, один из немногих, кто хотел мне помочь, кто даже не зассал прийти ко мне на свиданку. Такому не страшно своё доверить. Я, кстати, к нему вышел, хотя всех других предпочитал игнорировать. Ну и в лоб ему сказал, чтоб не терялся, потому как в тот момент, оставшись без богатого мужа, Викуся была довольно лёгкой добычей, а, чего уж скрывать, в любых других обстоятельствах у полноватого, начавшего рано лысеть Генки просто не было шансов. Он был неглупый, все понимал, но был настолько в неё влюблен, что это не имело значения. Когда я узнал, что они поженились, у меня будто камень с души свалился. Но для посторонних, конечно, всё выглядело совсем иначе. В их глазах я был одним из многих бедолаг, брошенных при первом же серьёзном испытании стервой-жёнушкой.
– Никогда мне она не нравилась! – Мама хмурит брови, а я смеюсь. Это всё, что нужно знать о том, насколько она последовательна.
– Ты же вот только сказала, что мечтаешь, как мы помиримся.
– Соврала! Не стоит она тебя, сыночек. Тебе бы хорошую девочку найти.
– Это какую?
– Заботливую. Вот как твоя помощница. Такая девочка, такая девочка!..
А вот этого не надо, мама. Тонкий лёд.
– Она не в моем вкусе, – отрезаю сухо, какого-то хрена на русском и тут же за спиной слышу:
– Сергей Зурабович…
Резко оборачиваюсь:
– Да?
– Извините, не хотелось бы прерывать. Но у нас там… – Воскресенская кивает в сторону двери. – Гости.
Чёрт! Чёрт… Чёрт. Ну что за блядство?
– Я сейчас, – бросаю. – Мам, ты слышала. Труба зовёт.
– Не пропадай, мой хороший. Евгения, огромное вам спасибо, что вы устроили эту встречу. Я слишком стара, сама бы ни за что не смогла разобраться со всеми этими технологиями. Вы подарили мне радость.
– Ну что вы. Пустяки. Была рада познакомиться.
В противовес по большому счёту вполне дружелюбным словам, Женькин голос звучит равнодушно, как будто ей поскорей не терпится отсюда свалить. Мама ненадолго теряется. И прежде, чем она успевает ответить, Воскресенская скрывается из поля видимости. После всего, что Женька для меня сделала, я просто обязан её догнать и объяснить, что… А собственно, что? Сказать: «Жень, я соврал! Ты мне нравишься»? Я даже не уверен, что это так! И ведь я до сих пор наверняка не знаю, что ею движет.
Прощаемся с матерью. Отключаюсь. Сгребаю Женькин «Мак» со стола и стремительно выхожу вслед за ней.
– Евгения Александровна! Твой ноут. И ещё я… – чёрт, из угла смотрит чёрный глаз камеры.
– Да?
Я молчу. Хотя, конечно, ещё можно сказать: «Прости, я мудак». Но ей как будто даже это не надо. Судя по тому, как она на всё реагирует, к встречам с мудаками жизнь её готовила с рождения.
Почему-то только теперь в памяти всплывают слова «тоже Сергея»:
– Ну, рассказывай! Как тебе понравился завтрак в постель?
Что он имел в виду? У неё кто-то есть? Кто-то… не мудачный? Романтик хренов. Это вообще нормально – обсуждать со своей бывшей её новых хахалей? Я бы вряд ли смог. Потому что даже бывшая… это же моя бывшая, понимаете? Нет, я абсолютно нетерпим в этом плане, хотя в остальном вроде вполне современный и либеральный мужик. Всё ж существуют ещё вещи, с которыми я вряд ли бы мог смириться.
А может, это он сам притащил ей этот чёртов завтрак? Может, у них в отношениях оттепель? Может, они сойдутся. Может, они вообще не разъезжались. Некоторые люди и после развода живут вместе. Что ж так глупо всё?…
– Мы ж под колпаком, Жень, – тихо замечаю я в конце концов. И вроде это всё звучит как простая констатация факта, но всё равно какого-то хрена кажется, что я оправдываю… собственное малодушие? Господи, а это причём?
– Понятно. Алексей Степанович, – Женя тычет пальцем в приёмную, как если бы всё сказанное мной вообще относилось не к ней, – там.
– Какой ещё Алексей Степанович?
– Саврасов.
Мой когда-то хороший друг. Сейчас, насколько я знаю, шестёрка отчима Воскресенской. Наш так и не состоявшийся толком разговор с Женей оседает внутри першащим чувством неудовлетворённости. Прежде чем узнать, какого чёрта от меня хотят высокопоставленные гости, бросаю последний взгляд на Воскресенскую. Тот невольно сползает с её равнодушных глаз на плотно сжатые губы. Кажется, будто она заорать хочет и лишь нечеловеческим усилием сдерживается. Почему-то становится ещё более неуютно. Будто только теперь до меня в полной мере доходит, какую же херню я творю.
– Ладно. Если что – я у себя.
Евгения Александровна едва заметно кивает. Вот кто бы мог посоревноваться с моей матерью в аристократизме. Но если в случае мамы всё объяснимо – род у неё древний и знатный, то Воскресенская, насколько мне известно, таким происхождением похвастаться не может. Откуда в ней это царственное величие – вопрос.
– Алексей Степанович! Какие люди…
– Сергей Зурабович, рад приветствовать. – Лёшка вскакивает с кресла, жмёт мне руку, а потом со смехом, отбросив весь политес, приобнимает и от души прикладывает меня ладонью промеж лопаток: – Ну как же я рад тебя видеть!
– Взаимно. Ты как, по делу или просто?
– Ещё бы! С днём рождения, дорогой. Чем богаты, как говорится. – Лёшка подхватывает стоящий рядом с креслом пакет и вручает мне. Сто процентов передаривает что-то ненужное. Это довольно распространённая практика, насколько мне помнится. Наверняка какой-то уродливый и жутко дорогой хлам. Скульптура там или какая другая инсталляция.
– Надо же, – восхищаюсь, – не забыл.
– Не только не забыл, но и подготовился! – ржёт Лёшка. – Давай, собирайся.
– Куда?
– Ресторан, клуб, танцы, текила, девочки. Всё как в старые добрые времена.
– Ленка-то яйца тебе не открутит? За девочек, – иронично улыбаюсь в ответ.
– Но-но! Ты отстал от жизни, Серёг. С Ленкой я уже года два как в разводе, – ухмыляется Саврасов, но видно осознав, что я вряд ли нуждаюсь в лишних напоминаниях об упущенном, тушуется и выпаливает скороговоркой: – Но мы сегодня всё наверстаем. Мамой клянусь. Что стоишь? Собирайся!
– Нет-нет. Исключено. У меня дел по горло. Ты, должно быть, в курсе.
– У меня для тебя от самого, – Саврасов задирает башку к потолку, – вольная. И сюрприз. Пойдём. Это твой пиджак?
– Мой, мой.
Кошусь на часы. Пять… ещё работать и работать. Особенно учитывая то, что вчера я тоже самым наглым образом забил на дела. Но Саврасов ведь как репей. И явно не потому, что он о нашей минувшей дружбе вспомнил. Что-то ему от меня надо. Вечеринка по случаю моего дня рождения – так, лишь предлог. Ну что ж… Делать нечего. Забираю пиджак и шагаю к дверям:
– Твоя взяла. Погнали. Недолго, да?
Лёшка божится, мол, конечно-конечно. Но недолго не получается. Стоит нам усесться в приватном кабинете одного из новомодных ресторанов, как к нам подтягивается ещё с десяток человек. Кого-то я знаю хорошо, кого-то похуже, но все мы когда-то давно делали общее дело, и теперь они обо мне вспомнили, решив, что лучшего повода возобновить контакты не будет. Я – тёмная лошадка. Тогда как все думали, что сбитый лётчик. Теперь гадают, как я могу им пригодиться. В общем, весело. Стол ломится от яств. Вино рекой льётся. А Саврасов и с одной стороны ко мне подкатывает, и с другой… Надо, точно что-то надо шельмецу. Про работу меня пытает не ради праздного интереса – факт. И вино в моём бокале тоже неспроста не переводится.
Из ресторана перекочёвываем в клуб. Кто-то по дороге потерялся, остались самые стойкие и желающие оторваться. Я успел забыть, как это происходит. Куча алкоголя, дорожки кокса, хотя я не по этой теме, девки…
– Мне тут сказали, ты давненько, Сергей Зурабы-ы-ыч, не траханый. Это тебе от нашего начальства привет. Выбирай. Тёмненькая ничего.
Твою мать. Только этого не хватало. Трахаться хочется примерно так же, как и умереть. Но не воспользоваться подарком – значит не только обидеть дарителя, но ещё и привлечь к себе ненужное внимание. Вдруг в их воспалённом мозгу возникнет вопрос – кого я трахаю, если не шлюх?
Твою мать, да. Что тут ещё добавить?
– Шлюхи? – брезгливо кривлю губы.
– Не, ты чё? Эскортницы. Элитные. Вот эта в час двадцать кусков берет.
– Баксов?
– Нет, тугриков, – ржёт Лёшка. – Не тупи. Иди к папочке, красавица.
У красавицы на мой вкус сильно перекачаны губы. Хотя сиськи ничего, да. Она падает рядом со мной на диван. Что-то мурлычет в ухо… Лёха, который так старательно меня спаивал, в итоге сам нажрался до поросячьего визга. И, кажется, ничего уже не соображая, едва ли не раскладывает девку на столе с закусками.
– Пойдём от них… – смеётся тёмненькая. – Здесь есть, где уединиться. Ты, наверное, устал. Хочешь, я тебе массаж сделаю?
Мне просто нужно это сделать. Вот и всё. Хотя бы вспомню, как оно… Всё ж мужик – тварь неприхотливая. Стоит ручке скользнуть в клапан ширинки, как член будто по команде встаёт. И не колышет его будто, что всё не то и не так: взгляд, голос, эта потаскушья развязность… Даже запах не тот. Слишком сладкий, навязчивый до отвращения. Чтобы он не так бил мне в нос, стаскиваю девку на пол и известно чем затыкаю удивлённо приоткрытые губы. А потом, закрыв глаза, долблю влажный жар рта, представляя совсем другую… Хватает меня ровно на пару минут. Всё. Дело сделано. Девка профессионалка, как нас работает. Чувствую себя измученным, будто она из меня жизнь высосала, а не вот это вот всё…
Возвращаюсь к столу лишь за тем, чтобы предупредить – я уматываю. Эскортница увязывается за мной. По-хозяйски обнимает за пояс, и, прижав к уху свои вареники, ставшие ещё больше, после всего, что я с ней провернул, шепчет:
– Ты ширинку не застегнул.
Опускаю глаза. Упс, и правда. Дёргаю язычок молнии, выпрямляюсь и наталкиваюсь на Женькин полыхающий взгляд.
Евгения
Боль бьет наотмашь. Безжалостно. Так, что в ушах начинает звенеть. Я уже не слышу ни музыки, ни пьяного смеха Саврасова. И не вижу ни-че-го. На секунду пульсирующий свет стробоскопов меркнет и вокруг меня смыкается абсолютная непроглядная тьма. В ней кажется, что рассвет никогда не придёт. Звёзды взорваны.
– Евгения Александровна! – на удивление сильный голос Горозии проникает даже сквозь парализовавшее меня онемение. И я будто попадаю в воронку исходящей от него энергии – меня подхватывает, несёт куда-то на скорости, превосходящей скорость света, и, наконец, вышвыривает на поверхность. Мои глаза потрясённо расширяются. Он строго смотрит на меня, задыхающуюся, из-под бровей. В выедающей глаза пульсации света я совершенно точно не могу рассмотреть его лица, но нутром чую молчаливое предупреждение: «Соберись! Соберись, мать его, на тебя смотрят!»
– Салют. Кажется, я пропустила всё веселье.
Необходимость улыбаться причиняет мучительную физическую боль. Ощущение, что я в центрифуге, усиливается. Меня швыряет от стенки к стенке так, словно ко всему прочему я ещё и пристегнуться забыла. Я совершенно не понимаю, как мне спастись. Какими средствами? Где эвакуационный выход, где моя кислородная маска, где грёбаный спасательный жилет?! Что-нибудь. Хотя бы что-нибудь, господи!
– Мы уж тебя и не ждали, Евгения Александровна.
– У меня амнистия. Сергей решил посидеть с ребёнком, и мой вечер неожиданно освободился.
– Вот как… Что ж… Лёшка! Алексей-твою-мать-Степанович! Наливай, говорю. Народ подтягивается.
Саврасов, пьяно ухмыляясь, наполняет бокалы, половину проливая походу. Я веду глазами по залитому пятьсотдолларовым шампанским столу. По наполовину опустошённым тарелкам с закусками. Разводам белого порошка. Одурманенным гостям. Мелькает даже мысль самой закинуться чем-нибудь эдаким, но я сразу же её отметаю, какой бы привлекательной она ни была. Мне чужд этот вайб. Я здесь вообще чужая. Потому и не хотела идти, когда Саврасов меня позвал. А потом передумала. Сейчас вот гадаю – какого чёрта? Прихорошилась, надела кожаные штаны в обтяжку, шёлковый на узких бретелях топ и умопомрачительные шпильки. Зачем? Чтоб затолкать Горозии в глотку его же слова о том, что я ему, видите ли, не нравлюсь? Дабы щёлкнуть его по носу, прокричать в его надменную морду: «Э! Дядя, открой глаза!»?
Ну что ж я за дура-то такая? На что надеялась? Когда поумнею? Когда вы-ле-чусь?
Тёмненькие? Вот, выходит, какие ему нравятся… Я всё гадала. Непонятно, правда, зачем. Жена у него тоже была брюнеткой.
Отсидев положенную приличиями четверть часа, под шумок ухожу. Неторопливо шагаю к двери из нашей VIP-лоджии с самым лучшим видом на танцпол. Ускоряюсь в коридоре, а по переполненному залу уже почти не бегу.
– Стой!
Твою мать! Он едва касается моего запястья, можно запросто вырвать руку и пойти дальше, но… сил уже нет даже на это.
– Что такое? – из-за музыки приходится орать.
– Ты… Жень, ты в порядке?
– В полном. Только несколько переоценила свои силы. На веселье их, как оказалось, не хватило.
Горозия от души сыплет ругательствами. Ведет по отросшему ёжику на голове пятернёй. Следом наклоняется и, с силой меня на себя дёрнув, задевая губами ухо, рычит:
– Я не мог отказаться. Ты же понимаешь. Это… вызвало бы много вопросов. Нельзя было рисковать.
Десять из десяти, Евгения Александровна. Кажется, ты за сегодня заслужила «Оскар». Вон какой эффект произвела твоя игра. Надо же!
Он отстраняется, приковывает меня к себе каштановым взглядом. И ведь самое поганое, что я понимаю – он прав. Но… какого чёрта? Что это для меня меняет? Каких ещё уступок, каких жертв потребует моя больная к нему любовь? Что ещё я должна буду сделать? Сколько раз еще понять? И простить.
Не находя слов, начинаю медленно от него отдаляться, пятясь, как краб. Пусть расценивает это как хочет. Я сейчас не только говорить не в силах, я даже внутри себя ещё не разобралась. И искренне не понимаю, как теперь жить. Я давно не понимаю, а теперь – особенно. И боль эта… Эта чёрная лютая ревность, которую я не могу заткнуть его злыми: «Нельзя было рисковать».
Выхожу из клуба в блаженную тишину. На улице даже ночью невыносимо жарко. Или это огонь внутри? Сажусь за руль, не до конца уверенная, что смогу вести. Меня колотит, у меня стучат зубы. Ощущение оторванности от земли усиливается. Оно мучительно. Кажется, я самый одинокий человек на планете, и если прямо сейчас к кому-нибудь не приткнусь, потом будет поздно. Нет-нет, нельзя домой, не хочу. В пустоте квартиры мне будет только хуже.
Дорога свободна, я резко перестраиваюсь в ряд, разворачиваюсь там, где сплошная обрывается пунктиром, и меняю маршрут.
– Жень?
– Привет, – сглатываю. – Пустишь меня переночевать?
– Господи, конечно! Проходи. У тебя что-то случилось?
– Нет. Я просто… не знаю… не могу сейчас быть одна.
– Он тебя обидел? Всё-таки обидел, да? А я говорил! Я говорил?
– Серёжка, миленький, хороший мой, не начинай. Иди сюда лучше, – маню Дорошева пальцем. Он тяжело вздыхает. Только сейчас замечаю след от подушки у него на щеке – он наверняка уже спал. – Я Нинуську не разбудила? – перехожу на совсем уж едва слышный шёпот.
– Нет. Она дрыхнет без задних ног.
– Я тоже хочу, – вдыхаю почти завистливо. Хочу уснуть и спать долго-долго, пока моя зависимость от Горозии не пройдёт, будто её и не было. Я почти ненавижу тот день, когда его впервые увидела. И почти ненавижу его…
– Так пойдём. Я постелю тебе.
– Нет, – беру Сергея за руку и, закусив губу, ещё и головой веду из стороны в сторону, будто желая усилить сказанное. – Можно я лягу с тобой? Мне надо. Правда…
Кажется, я разваливаюсь на части. С губ срывается всхлип. Дорошев теряется – да-да, я в самом деле редко плачу. Теряется… И тут же, придя в себя, сгребает меня в объятья.
– Пойдём. Хочешь, я тебе ванну сделаю? С пеной или морской солью. Я из Тель-Авива такую классную привёз… Правда, у меня на таможне упаковку вскрыли. Шмонают там – капец. До трусов просто раздевают. Я бы не удивился, если бы они и ректальный осмотр забацали.
– Их можно понять. Они опасаются террористов.
– Так сделать ванну?
– Нет. Просто полежи со мной.
– Ладно… Ты точно не хочешь рассказать, что случилось? Чтоб я хоть знал, за что этой мрази бить морду.
С губ срывается горький смешок:
– Если кого-то и бить, то меня. Может, выбьешь из меня дурь, кто знает?
– Нет, тебя я бить не могу. Иди в спальню, я сейчас приду…
– Я сначала Нинуську поцелую.
У Нины в квартире Сергея нет своей комнаты. Поэтому когда она порой у него остаётся, ей приходится спать на диване. Я тихонько пробираюсь в гостиную, сажусь на пол и, уткнувшись носом в согнутую в колене ножку, сижу долго-долго, пока собравшийся узел в груди чуть не ослабляет хватку. Только потом иду к Серёже. Он дожидается меня лёжа в кровати. Рыжие волосы хулиганисто всклочены. На носу сексуальные очки – Серый делает вид, что читает. А у меня опять зуб не попадает на зуб. Хотя ещё минуту назад казалось, что рядом с дочерью мне удалось вернуть контроль над собственным телом.
– Ч-ч-что ч-ч-читаешь?
– Чехова. Ныряй… – он отодвигает одеяло. Я неуклюже стаскиваю с себя штаны, топ… И в одних трусиках забираюсь к нему. Кладу голову на грудь, руками и ногами обвиваюсь вокруг теплого тела лианой.
– Вот это тебя колбасит!
– Сама не пойму, что нашло.
– Так ли не поймешь? – Дорошев недоверчиво хмыкает. Трёт мои озябшие плечи. – Хочешь, выключу кондёр?
– Нет. Пусть работает, ты ж задохнёшься. На улице жара.
– А ты как будто с мороза.
– Ничего, сейчас пройдёт. Просто… Чёрт.
– Он что, с бабой был? – бьёт точно в цель мой бывший.
– Я так предсказуема?
– Ты? Шутишь что ли? А вот твой товарищ – весьма.
– Да не в нём дело! Ему подарок сделали. Он не мог отказаться и не привлечь внимания.
– Поверить не могу. Ты и тут его защищаешь? Алло!
– Я не защищаю. Я боюсь.
– Чего?
– Что это такая проверка, понимаешь? Они как будто знаю, что у него кто-то есть.
– Кто у него есть, Женя?! Ну кто?
– Кто-то верный.
– Они всё равно не подумают на тебя.
– Ой, не знаю…
– Ты же понимаешь, что вам нужно поговорить?
– Он пока такого желания не изъявлял.
– Так сама изъяви! Возьми его за жабры и спроси – какого хрена?!
– Я никогда ему не навязывалась и не стану. К тому же мы не просто так молчим. Это может быть опасно.
– Ты даже не понимаешь, что он задумал!
– Почему не понимаю? Вырваться. Здесь много ума не надо.
– Ну и? Если так, станешь ему помогать?
– Я кажусь тебе жалкой?
– Нет! Что ж ты за дура? Я… Знаешь, я тебе завидую страшно. Но ему – ещё больше. Знать, что кто-то тебя любит настолько, это… Я даже представить не могу, какое это счастье.
– Он не знает.
– Почему ты так думаешь?
– Я ему не говорила.
– Если он не дурак… а он не дурак, Женя… то давно уже понял, что тобой движет. Другой вопрос, как далеко он готов зайти, пользуясь твоими чувствами.
– Так далеко, как я позволю.
– Вот именно. А на тебя здесь надежды нет. Ты, мать, кажется, позволишь ему всё на свете, желая обратить на себя внимание. Только знаешь, чего я боюсь? М-м-м? Любовь – она либо есть, либо нет. Её невозможно завоевать даже такой вот собачьей преданностью. Это абсолютно иррациональное чувство.
– Так и есть. Если мы говорим об обычном человеке. Но Серго… мне кажется, он головой даже любит – такие у него мозги. Точнее, он никогда не любил, я в этом уверена, но если полюбит, то сначала головой. А в сердце впустит только потом, когда всё как следует проанализирует и оценит на предмет возможных рисков и выгод. И тогда…
– Что?
Подумав, я пожимаю плечами:
– Не знаю, как это объяснить. Не знаю, откуда взялась эта вера, что если он всё же полюбит, то…
– Что? – в который раз повторяет Сергей, подталкивая меня к дальнейшим откровениям.
– То это с лихвой окупит… всё. Вообще всё. Понимаешь?
– Все твои жертвы?
На самом деле после сегодняшнего я уже ни в чём не уверена. Увидеть его своими глазами с другой было слишком больно. Почти убийственно.
– Знаешь, дело в том, что мы по-разному смотрим на ситуацию. Ты видишь меня эдакой бессребреницей. А на деле я матёрый коммерс, который, да, безусловно, вложился, но под такой процент, что совершенно точно наварится. Ну, или нет. – Вымученно улыбаюсь куда-то в голый бок Дорошева. Серый тяжело вздыхает. Ведёт юркими ловкими пальцами по моим волосам. Я трусь об него, как кошка. Мне так важно чувствовать, что я не одна, что я здесь, стою прочно на обеих ногах, пусть и хорошо тряхнуло. И, наверное, в какой-то момент перебарщиваю. Потому что Серёжа меняет положение, подминая меня под себя. Я недоумённо свожу брови над переносицей.
– Я, наверное, смог бы… Если ты хочешь.
Секунду я реально не понимаю, к чему он вообще ведёт. А потом откидываю голову и смеюсь, хотя на самом деле мне плакать хочется.
– Иди ты… донжуан. Я о сексе даже не думала.
Дорошев делает вид, что обиделся.
– А как мне тебя ещё понять? Ходишь тут полуголая, с сиськами…
– Если бы они тебя волновали, я бы не ходила. Спи уже, чудо. А впрочем дай мне футболку. В самом деле, чего это я…
– Вот-вот, как будто я не мужик. – Теперь он действительно обижается. Совершенно иррационально и глупо.
– Мужик! Ещё какой. С тобой кому-то очень повезёт.
– Может быть… – Сергей встаёт и тащится к шкафу, чтобы найти мне что-нибудь из одежды.
– Расскажешь? – изображаю любопытство, потому как даже на него сил на самом деле у меня нет.
– Пока рано что-то рассказывать.
– Ой! – сажусь на кровати. – Так может, я лучше домой?…
– Чего это?
– Не хотелось бы мне сцен ревности.
– Сцены ревности тебе не грозят. – В меня летит футболка. – Но одеться всё-таки стоит. Вдруг Нинуська первой подхватится?
– Ты – золото, я тебе говорила?
– А толку?
Серго
Если бы я столько выпил ещё каких-то пять лет назад – уснул бы, стоило только голове коснуться подушки. Сейчас же алкоголь, наоборот, бодрит, действуя как-то странно. Отлежав все бока и отчаявшись уснуть, подрываюсь с кровати и шагаю к окну, за которым в огнях раскинулся город. Время позднее, в большинстве окон темно. Но горит подсветка на высоких домах и в огнях витрин брендовых магазинов, золотоглавые купола, повсюду фонари, мигают светофоры… Бесконечный световой шум. Звёзд не видно.
Прокручиваю в голове минувший день. Разговор с мамой, за который я Воскресенскую толком не поблагодарил. И не спросил даже, как ей это всё удалось провернуть. Ведь наверняка было хлопотно. А она справилась меньше чем за сутки… А она старалась. Порадовать меня. Угодить. Из шкуры вон лезла. Чтобы вместо благодарности получить… «Да, ладно! – одёргиваю себя. – С чего ты вообще решил, что ей далась эта шлюха? И какого чёрта ты о ней постоянно думаешь?! Не о шлюхе, конечно, о Воскресенской. Шлюху я даже если бы снова увидел – не вспомнил».
Надо спросить. Да-да, точно надо. Назначить встречу на какой-то нейтральной территории и, приняв некоторые меры предосторожности, поговорить как два взрослых умных человека. Спросить прямо: зачем ты мне помогала? И до сих пор помогаешь… Удостовериться, что после недавних событий Женька не психанёт и не откажется от этой помощи, что на неё всё ещё можно положиться.
Так. Стоп. Звучит так, будто меня только это и волнует, когда на деле… нет. К удивлению, нет. Полнейшее помешательство, учитывая то, что Воскресенской вполне по силам разрушить мои планы. Обозлись она или захоти со мной поквитаться.
Что ж так сложно всё с тобой, Евгения Александровна?
Усаживаюсь в кресло, откидываюсь головой на подголовник и, глядя в потолок, в голове подбиваю итог. Что на данный момент мы имеем? Ну, моя догадка о том, что Женька была в моём офисе шпионом, очевидно не подтвердилась. Просто потому, что когда у нас это всё закрутилось, она очень активно стала мне помогать. Знала Женя не слишком много, но чем знала – охотно делилась. И потом, опять же, это именно она вынесла жёсткий диск – мою страховку на будущее. Первое время в СИЗО я не верил, что инфа оттуда не всплывёт. Я ей этот диск поручил по одной только причине – дочь Воскресенского никто не посмел бы обыскивать. То есть по факту из двух зол я выбрал меньшее. Без её помощи они бы один чёрт до него добрались, и тогда бы мне светил совсем уже другой срок. С её помощью всё-таки был крохотный шанс. Я выдохнул, лишь когда спустя пару тройку месяцев Женька передала носитель моему человеку. Ну а потом я стал её просить и о других услугах. Начиная от банальных, бытовых, заканчивая… вовсе не такими безобидными. Я и сам не понял, в какой момент все мои делишки завязались на ней. Той, кто ничего и никогда не спрашивала, просто делала, делала, делала…
Почему? Зачем? С какой для себя выгодой? Я не знаю. Мы же не виделись… ну да, шесть лет! А до этого я ей никаких авансов не давал, да и вообще вёл себя по большей части как скотина последняя. Может, она мазохистка? Или у неё какие-то психологические проблемы. Вдруг это из детства идёт, откуда мне знать? Любил ли её отчим? Или она всегда чувствовала себя… второсортной? Может, её поэтому устраивало такое потребительское и равнодушное отношение? Чёрте что. Мозги вывихнуть можно… Особенно если принять во внимание, что пока я сидел, она всё-таки вышла замуж за отличного парня, с которым и сейчас имеет прекрасные отношения. А к тому же еще родила. И ведь наверняка он делал так, чтобы ей понравилось, раз они поженились. Женька, как и сказала мне однажды, фригидной не была. В свое время я даже успел в этом убедиться на собственной шкуре…
Для меня это было, что называется, делом чести. Я говорил, что мужик – скотина примитивная, да? Так и есть. У меня земля под ногами шаталась, мир рушился, а я всё равно не мог не думать о тех её: «А вы, Сергей Зурабович, не делаете ничего для того, чтобы я кончила»… Потому, что она уела. Одно дело рассуждать, мол, подумаешь, баба у меня, как дохлая рыба. И совсем другое – что дело вовсе не в бабе, а в тебе, не способном её раскачать. Вызов? А то. Ещё какой. Делом чести было доказать хотя бы себе самому, что я мужик что надо.
В моём кабинете ни камер, ни прослушки не было. Как сняли парочку ещё в начале всего того замеса, так больше никто и не потрудился поставить. Может, поняли, что мои люди их один чёрт найдут. Не разбрасываться же дорогостоящей техникой… А может, у них уже имелось понимание, что я в капкане, из которого не выберусь, что у них на меня уже достаточно есть. В любом случае, кабинет был чист. И там с Женькой можно было делать всё, что угодно.
Случилось это в обеденный перерыв. Я по всем сигналам уже понимал, что за мной придут не сегодня-завтра. Люди, которые потенциально могли бы помочь, самоустранились от переговоров. И это был очень жирный намёк. Обидно, ведь решение проблемы было так близко! Будь у меня чуть больше времени, чтобы подготовиться, я бы всех переиграл, нашел бы недостающую поддержку наверху. Раскрыл бы схему, из-за которой меня и хотели слить. Но не сложилось. Поэтому последние дни я только тем и занимался, что перебрасывал, пока ещё имел доступ в систему, кое-какие данные, которые бы могли дать мне гарантии хотя бы в будущем. Да, на тот самый диск.
Женька зашла, когда я уже почти закончил. Не помню уже, за каким хреном, – поводы помаячить у меня перед глазами она умела находить довольно искусно. Я же был на таком стрёме, что от каждого шороха вздрагивал. От каждого стука в дверь. Её появление взбесило.
– Чё тебе надо?
– Вот… Вам документы просили передать.
– Какие ещё документы? Ты что, мой секретарь?
– Нет. Это просто попросили передать из маркетингового…
Вскакиваю со стула, не давая ей договорить:
– Думаешь, я поверю? Думаешь, не понимаю, чего ты хочешь?
– Чего?
– Я сейчас тебе покажу, чего… – рявкнул я и… показал. Дёрнул в разные стороны полы блузки, вдруг осознав, что ни разу её голой не видел. Пуговицы удивительно легко поддались. Тогда как я думал, что с мясом их вырву. Полочки разошлись, открывая вид на едва обозначившиеся груди с маленькими, моментально сжавшимися под моим взглядом сосками под полупрозрачным, жемчужного оттенка кружевом. И ведь я предпочитал более пышные формы, да, но резьбу только так сорвало, когда понял, что всю её грудь могу в рот втянуть, целиком. Набросился. К дивану толкнул, нажал на хитроумный механизм, благодаря которому тот в одно касание превратился во вполне удобное спальное место, где никто не собирался спать. Хорошо – опомнился и вернулся, чтобы на замок закрыть дверь, бросив ей: «Юбку сама сними», если честно, не очень надеясь, что она это сделает. Но Женька послушалась. Разделась быстро, как солдат. Я хмыкнул только. Забрался к ней и снова прилип к её груди, как прожорливый младенец. Такие формы были мне совершенно в диковинку. Благо, на чувствительность размер не влиял. Её дыхание становилось всё чаще, всё поверхностней, пока я её мял. Интере-е-есно и манко просто до звона в ушах. Не оторваться… Я и покусывал её, и сосал, и оттягивал. Дрожащие пальцы скользили по животу. Она была такой худой, что посередине, там, где сходились мышцы пресса, образовывался эдакий желобок. Я несколько раз по нему прохаживался вверх-вниз, прежде чем двинуться дальше, где всё в кои веки уже было мокро и для меня готово. Шум в ушах усиливался. Женька завелась не на шутку, её выгибало… Я впервые обхватил её маленькую попку из позиции нос к носу. Сжал дольки ягодиц в ладонях и, удерживая на весу, с легкостью её на себя нанизал.
Я сказал же, что она не была фригидной? О, да… Воскресенская так отвечала, что я очень скоро понял, каким был дураком, лишая этого нас обоих. Сжимая её худенькие бёдра одной рукой, пальцами второй провёл по воспалённому узелку. Женька сжала в зубах мою вздувшуюся трапецию, и я хрипло засмеялся, не останавливаясь ни на секунду. Ну а остальное было делом техники. Кончив, она сжала меня с такой силой, что я отправился за ней в тот же миг. Опомнился, когда понял, что трахались мы без резинки. В ту секунду я на этом факте сильно зацикливаться не стал. Сам я был сто пудов чистым, а она… Ну кто её кроме меня стал бы трахать? Теперь понимаю, каким был придурком. Тогда же спросил только:
– Не залетишь?
– Нет. Я на таблетках.
Ну и хорошо. Тем более, что дальше стало совсем не до этого. Сработала тревога. Значит, в паркинге наметилось какое-то нездоровое движение. Я понял, что это конец. Рявкнул ей:
– Одевайся! Быстро. Че разлеглась? Быстрее! Диван собери.
И побежал отсоединять диск.
– Сейчас сюда придут. Ты это вынесешь. Оставишь у себя в машине. Поняла? Вечером перепрячешь надёжнее.
– А если спросят, куда я собралась?!
– Скажешь, обед у тебя. Не тупи! Глянь на них вот этим своим я-вас-сейчас-заморожу взглядом и поинтересуйся, знают ли они, чья ты дочь. Ну всё, давай, давай, вали…
И свалила ведь. Не оглядываясь. И вынесла. Хотя обыски проходили по всему офису. Может, воспользовалась моим советом и сразу подключила отчима, не знаю. Слиняла же как-то. Ну и потом… Всё, что надо… Любую просьбу. Любой каприз.
Из дум выводит оглушительный раскат грома. Лето дождливое. На часах уже пять. Я не спал ни секунды. А укладываться сейчас – нет никакого смысла. У меня за два дня скопилось дофига работы. В общем, душ для бодрости, и для неё же кофе. Двойной крепкий эспрессо, что надо. Звонок Ивану.
– Давай сегодня пораньше выедем.
– Как? А отоспаться? – вопрос понятен, водитель наверняка думал, что после такого загула я не скоро приду в себя. А оно вон как вышло.
– На том свете отоспимся, Вань.
Что-что, а сконцентрироваться на работе я умею. Проходит по меньшей мере два часа, прежде чем я выныриваю из очередных бумажек. На сегодня у меня запланирована ещё одна важная миссия. Делаю глубокий вдох и иду к Воскресенской.
– Евгения Александровна на месте?
– Нет. Ещё не было.
В башке проносится пугающая мысль, что всё… Я-таки достал её. Но на смену ей тут же приходит другая: да, нет, быть такого не может! Просто Евгения Александровна свято верит, что может приходить на работу, когда ей вздумается.
– Доброе утро.
Оборачиваюсь. Она во всё тех же вчерашних блядских штанах. Только вместо топа гораздо более консервативная рубашка. Я бы мог подумать, что это специально такая модель. Модный нынче оверсайз, ага. Если бы не пуговицы, застёгнутые на другую сторону. Это мужская рубашка. И будь я проклят, если она не из гардеробной «тоже Сергея».
Ах ты ж маленькая… мстительная… сучка.
Я сощуриваюсь, будто наводя резкость. Изнутри поднимается гадкое, как содержимое выгребной ямы, чувство. Которое я даже не хочу анализировать.
– Я ждал от тебя информацию ещё полчаса назад.
– Извините, – пожимает плечами, – я не надеялась увидеть вас в такую рань сегодня.
– А надо было. У нас полно работы. Пошли… Покажешь. Надеюсь, всё готово?
– Угу.
За нами наблюдают камеры и секретарша-шпионка. А я какого-то чёрта не могу удержать скопившееся внутри дерьмо. Меня буквально подмывает её встряхнуть и… Не знаю, что.
Проходим к ней в кабинет. Совсем не такой, надо заметить, как мой. Более уютный и маленький. Воскресенская неторопливо отставляет сумочку. Вчерашний клатч. Который, как и эти штаны, просто кричит: смотрите, я не ночевала дома! Тянется, чтобы включить комп.
– Я выпью кофе, а то ни�
Глава 1
– Евгения Александровна, мы приехали. Я тут припаркуюсь, да?
Голос водителя выводит из задумчивости. Перевожу взгляд на уже съехавшую к обочине машину сопровождения и оборачиваюсь назад, где за нами следует ещё одна. Губы кривятся в улыбке. Где мы припаркуемся, давно уже решено охраной. Свой вопрос Костя задаёт скорее из чувства такта, что я ценю.
– Да, конечно, – подтверждаю, словно без этой вялой отмашки мы развернёмся и рванём прочь. Шины размеренно шуршат по гравию. Им здесь отсыпана обочина вдоль высокой бетонной стены с тянущимся поверху «украшением» в виде колючей проволоки. Зона как зона. Насколько я вообще могу об этом судить. Впереди высокие металлические ворота, выкрашенные ядрёной зелёной краской. У ворот собралась толпа.
– Журналюги уже понаехали, – озвучивает мои мысли водитель. Вычислить тех не трудно. У кого-то на груди болтаются камеры, кто-то держит в руках микрофон. Молча отворачиваюсь к окну и опускаю стеклоподъёмник. В салон врываются приглушённые голоса, смешки и раскалённый влажный воздух. Наверное, это чушь, но мне кажется, будто здесь особенный аромат. На ум приходит слово «казённый». Так, наверное, пахнет безнадёга. И дураку понятно, что здешних сидельцев ничего хорошего впереди не ждёт. А впрочем, может, они и не замечают совсем, чем дышат. Я же улавливаю здешние запахи, как всякий зверь улавливает незнакомое.
– Как душно… – жалуюсь, хотя, казалось бы, чего роптать – закрой окно и дыши кристально чистым рафинированным воздухом с легкой отдушкой дорого парфюма, кто же тебе мешает?
– Вокруг болота, Евгения Александровна. Их тут столько, что ни пройти, ни проехать.
– Не знала.
– Да я бы тоже не знал. У меня жена из этих мест.
Только Костик замолкает, как с грохотом открывается железная дверь. Журналюги всё бросают и спешат наперерез вышедшему с охраняемой территории зоны мужчине. Кислород в моих лёгких заканчивается прежде, чем я понимаю – тревога ложная. Это не мой подопечный, а какой-то незнакомый парень. Он прячет лицо под низко натянутой на глаза бейсболкой и шагает вперёд, не оглядываясь, да и вообще не глядя по сторонам. Его никто не встречает. Может, не дождались. Вот, например, как моего будущего начальника. А может, его в принципе не было кому ждать.
Влага болот налипает на лицо густой липкой плёнкой.
– Евгения Александровна, вы бы окошко прикрыли. Кажется, к нам идут…
И правда. Очевидно, журналисты, наконец, сообразили, за кем могли прислать такой солидный кортеж. Тру виски, про себя прикидывая количество метров, отделяющих нашу машину от ворот. Судя по всему, здесь метров сто, не меньше. И эти сто метров ему придётся пройти под прицелами камер и тычущихся в лицо микрофонов… Меня передёргивает.
Не дождавшись, что я закрою окно по-доброму, водитель делает это сам. Да-да, я в курсе, что ничего не решаю. Все мои действия продиктованы сверху. Даже сейчас в ушах звенит голос отчима:
– Что-то не так, Евгения?
Этот голос как всегда холоден и строг. Но я давно уже выросла и могу ответить, не дрожа, как перепуганный заяц, внятно сформулировав свои мысли:
– Я просто не понимаю, зачем мне ехать к чёрту на рога, чтобы просто его встретить. Это же четыреста километров!
– Вот и хорошо! В дороге как раз будет время, чтобы ввести нашего сидельца в курс дела. У тебя всё? – отчим бросает нетерпеливый взгляд на часы. – У меня ещё совещание в Центробанке.
– Что мешает мне это сделать в офисе? Когда он хоть немного придёт в себя.
Мой голос ровен, хотя хочется заорать: «Твою ж мать, папа, (мне с самого детства велено называть отчима именно так), человек вышел на волю после почти шести лет отсидки, дай ты ему хотя бы дух перевести! Дай ему смыть с себя тюремную вонь хотя бы…»
– Нам не нужно, чтобы он приходил в себя, – отчим поднимается из кресла, опирается мясистыми ладонями о шикарный стол из морёной карельской берёзы и, вот так надо мной нависая, придавливает взглядом. – Горозия – тёртый калач. Нужно понять, что у него на уме. Это тоже твоя задача, Евгения. Проблемы нам не нужны.
– Я думала, он освобождается для того, чтобы решать проблемы, а не для того, чтобы их создавать, – не могу удержаться от замечания.
– Никогда не знаешь, как будет, – отрезает отчим, давая понять, что дальше спорить с ним бесполезно. И вот я здесь, за четыреста километров от дома. Окно плотно прикрыто, воздух на комфортных плюс двадцать, но мне всё равно жарко, будто внутри что-то медленно тлеет. Возможно, моё нетерпение.
– Костя, а давай-ка попробуем прорваться на территорию.
– Что вы, Евгения Александровна! Это ж режимный объект.
Закатываю глаза. Когда это нас, интересно, останавливало? Правила созданы для простых смертных. А мы тут все – небожители. Усмехаюсь.
– Всё же попытайся. Не надо нам перед прессой маячить.
Как я и думала, спустя десять минут и пару коротких переговоров посредством висящей на ухе водителя гарнитуры, нам разрешают въехать на территорию. Ворота с лязгом захлопываются, отсекая наш кортеж от всего остального мира. Я выхожу из машины. Здесь откуда-то берётся сквозняк. Волосы взметаются над головой и падают на грудь. Раздражённо отбрасываю их за спину и неторопливо оглядываюсь. Где-то я вычитала, что для осуждённых вроде Горозии существуют специальные элитные тюрьмы. Усмехаюсь, потому как ничего элитного здесь и в помине нет. Клумба с редкими чахлыми бархатцами и высохшей в камень землёй, барачного типа унылое здание, провалы зарешеченных окон в зелёных, местами облупившихся и рассохшихся рамах, в которые, должно быть, страшно дует зимой. Я ёжусь – так, словно посреди лета ощущаю этот пронизывающий до костей холод. Отсюда хочется сбежать через минуту. О том, что мой новый начальник после этапирования из СИЗО провёл здесь почти пять лет, я стараюсь не думать.
Кто-то принимается громко улюлюкать. Наверное, выйти из машины было не самым моим разумным решением. С другой стороны, ну не нападут же на меня на территории охраняемой зоны? Пальцем поправляю очки на переносице. Нервы натягиваются тем сильней, чем дольше минут проходит. Ожидание наскучивает предсказуемо быстро. Голову печёт, горло пересыхает то ли от этой жары, то ли от несвойственного мне волнения. Хочется сжаться, спрятаться, чтобы перевести дух. Но я держу эмоции в узде. Мне ещё понадобятся силы. Как же это всё не по-человечески долго. А как ему?
Наконец, в будке КПП замечаю какое-то движение. Я застываю, кажется, врастая высокими каблуками в утоптанную кирзовыми сапогами землю. Мучительно хочется всё отмотать назад. Вернуться в себя, в свой кокон, в свой выстраданный покой. Но дверь открывается, и я понимаю, что покой теперь мне только снится, хотя сразу его даже не узнаю. Нет, он всё также высок, очень высок, выше меня на целую голову, а ведь я не из Дюймовочек. Лица не вижу – он прячется под капюшоном уродливого… свитера? Господи боже, на дворе под сорок, а он в свитере. Почему? И, часом, не он ли делает фигуру Горозии… такой массивной? Тот Серго Горозия, каким я его запомнила, был поджар, скорей даже сух.
Отмираю, делаю шаг вперёд. Всё ж каблуки вросли в землю только в моих фантазиях. На деле же ничего подобного, естественно, не происходит. С удивлением понимаю, что Горозия никуда не торопится. Достаёт из кармана сигарету и, закуривая, принимается о чём-то болтать с человеком в форме, прямо не сходя с порога пропускного пункта. Неужто за столько лет не наговорился? Или по-прежнему считает себя такой важной задницей, которую и весь мир, не то что мы с Костиком, подождёт? Усмехаюсь и отвлекаюсь на телефон. Осиротевшие за день моего отсутствия подчинённые обрывают мессенджеры. Я уже знаю (пришлось поинтересоваться), когда тот или иной из них появился. Мне много что пришлось узнать, чтобы не попасть впросак самой, и не поставить в неловкое положение Горозию. За шесть лет, что он провёл за решёткой, мир стремительно изменился. Важно было понимать, какие новшества Сергей Зурабович успел застать, а какие ему только предстоит освоить. Мессенджеры, к счастью, входят в первую категорию.
Пока я отвечала на самые важные сообщения, Сергей Зурабович, очевидно, наговорился. Не решаясь сразу поднять глаза, я замечаю сначала его ноги в каких-то жутких мокасинах (почему он не надел ничего из того, что я ему отправила?), голенища джинсов и простецкий целлофановый пакет с барахлом. Почему-то этот пакет в его руках особенно врезается в мою память…
– Добрый день. – Не знаю, как смогла это произнести вслух. Горло сжимается, будто колючая проволока с забора, прикинувшись мне на шею, затянулась удавкой.
– Да. Точно. Добрый. А вы…
– Я ваш заместитель. В новом проекте.
Чёртов капюшон. Под ним ничего ведь не рассмотреть… Пальцы чешутся – так его снять хочется!
– Вот как? А что вас, заместитель, привело в такие дальние края?
– Меня Евгения зовут. Евгения Александровна…
Он криво улыбается. И снова тянется за сигаретой. Подкуривает обычными спичками. Язычок пламени освещает лицо и руки. Грубые, с коротко стрижеными ногтями и шершавой даже на вид кожей на костяшках.
– Ну, мне, очевидно, представляться не надо. Так что я хотел бы получить ответ на свой вопрос. Что… – он затягивается, – …вас сюда привело?
– Желание составить вам компанию в длинной дороге? – накидываю варианты. Горозия молчит и смотрит на меня, не мигая. Почему-то в голове всплывают слова «время над ним не властно». Но это полная чушь. Наша зона – не чёртов SPA-курорт. Годы, проведённые в ней, никого не красят. И Горозию – тоже. В противовес погрузневшей фигуре, его лицо, наоборот, заострилось, кое-где на нём обозначились морщины и только взгляд… взгляд остался прежний, волчий. Такой глянет – возникает одно желание: упасть перед ним на спину и завилять хвостом, которого нет.
Что ж, его дух не сломлен. И это хорошо. Это просто великолепно.
– Не верю, – голос тоже совсем другой, в нём больше нет бархатистых южных ноток, что магнитом притягивали к Горозии баб. Теперь в нём есть некоторая хриплость, что не удивительно, учитывая, сколько он курит.
Чувствую, как мокро становится в подмышках. И это в тончайшей блузке из натурального шёлка. Я не знаю и знать не хочу, как ему в свитере. Провожу тыльной стороной руки по лбу, стирая испарину.
– Давайте в машине поговорим, – предлагаю я, кивком указывая в направлении заботливо распахнутой водителем двери. Сергей Зурабович затягивается – настолько, что фильтр шипит и отходит, – чтобы дисциплинированно выбросить окурок в урну. А потом садится в салон. Я же медлю несколько секунд, чтобы собраться с силами, и присоединяюсь к нему лишь тогда, когда эта задержка уж слишком нарочито затягивается.
– Мне поручено поздравить вас с освобождением и передать, что вы можете обращаться к… – закатываю глаза, – с любой просьбой. Наверху не ждут, что вы присоединитесь к работе тут же, но, я совру, если скажу, что у нас есть время на раскачку.
Горозия молчит и, не снимая чёртового капюшона, скрывающего его, глядит в окно. Где-то там, не солоно хлебавши, остаются репортёры. Мимо пробегают пожухшие пыльные свечки тополей, а за ними поля, поля и никаких болот, из-за которых, как я думала, мне не дышится. Даже если мы будем гнать, как ненормальные, на дорогу уйдёт по меньшей мере три часа. Мы так и будем молчать? Впрочем, если он хочет, так, может, даже и лучше.
Едем где-то уже минут десять, когда Сергей Зурабович резко бросает:
– Остановитесь.
Естественно, его никто не слушает. Только я, так и не сумев расслабиться, вскидываюсь.
– Зачем? Что такое?
– Парня подберём.
Я оглядываюсь. По дороге бредёт тот самый молодой человек, что вышел раньше Горозии.
– Это ваш друг?
– В зоне нет друзей. Да остановите вы чёртову машину! До города хоть его подбросим, ливень заходит.
Удивительно, но это действительно так. Буквально за несколько минут небо, по которому бежали редкие облака, всё, аж до линии горизонта, затянуло свинцово-серым.
– Костя, остановись.
– Ну не сюда же его, Евгения Александровна.
Горозия отрывается от спинки, смахивает капюшон рукой и весь напрягается, будто готовый вцепиться в глотку тому, кто посмел ему возразить.
– Сюда не надо. И так не развернуться, – сглатываю я. – Пусть ребята его подберут. Да, Сергей Зурабович?
Горозия, чуть помедлив, кивает и, снова отвернувшись к окну, отдаёт ещё одно распоряжение:
– И температуру понизьте. Жарко, как в сауне.
Вообще-то нет. Но спорить я не решаюсь.
Глава 2
Ладно, каюсь. Может, переборщил. Может, в салоне не жарко вовсе. Может, виной всему чёртов свитер, в котором я прячу нездоровую синюшную бледность, выдающую сразу, что я сидел. Какого хрена меня это волнует – стараюсь не думать. Все всё понимают: мне нечего стыдиться и не перед кем оправдываться. Да я и не стал бы, но… Не хочу, чтобы меня видели таким. Единственное, что я не учёл – что жарко будет настолько. Как-то в последнее время погода не сильно радовала нас теплом. Лето, а ты только посмотри – холодрыга. Хорошо, если плюс пятнадцать. А от наползающей с болот сырости, кажется, и того холодней. Всё в грибке и чёрной, невыводимой плесени. Мне её вонь теперь всюду чудится. Или это от меня несёт? Прячу нос в горловине. Я под свитером мокрый как мышь. М-да… Стискиваю зубы и отодвигаюсь от своей, блин, помощницы ещё на пару сантиметров. Чтобы её никогда эта вонь не коснулась. Чтобы вонь не достигла носа той, кто привык ко всякому там лимитированному парфюму. Его-то я сразу уловил, что тебе собака-ищейка. И ведь вполне возможно, в жар меня бросил именно этот сбивающий с ног аромат. Тонкий, многогранный, неописуемый… Вон, даже крылья носа подрагивают. Будто мало ему. Будто ещё и ещё надо… Этот запах прежней жизни хотелось нюхать, как кокаин. Нет, жрать, давясь. Пока не придёт насыщение.
Кстати, насчет последнего – время к обеду, зарапортовались с моими бумажками, а привыкший к жизни по строгому расписанию желудок уже даёт о себе знать. Но этот голод едва ли сильней другого, того, что в меня вгрызся минутой ранее и всё никак не отпускал. Перестать бы об этом думать, но я, напротив, отматываю память чуток назад.
Зрение уже не то, что раньше, но Лёшку-петуха, которого на зоне пользовали все кому не лень, я замечаю издали. Там, за колючкой, с такими возиться – вредно для кармы. Это правило, которое усваиваешь быстро. Но сейчас – какого чёрта? Кто мне и что предъявит?
– Остановитесь, – отвыкшее отдавать приказы горло царапает каждое слово.
– Зачем? Что такое? – выныривает из своих дум Евгения, мать её, Александровна.
– Парня подберём.
Она оглядывается, придерживаясь рукой за спинку шикарного кожаного дивана. Так, что теперь её грудь с напряжёнными какого-то хрена сосками, выступающими под блузкой, располагается аккурат вровень с моими глазами.
– Это ваш друг?
– В зоне нет друзей. Да остановите вы чёртову машину! До города хоть его подбросим. Ливень заходит.
В моём голосе через край раздражение… В штанах – через край тесно.
– Костя, остановись.
– Ну не сюда же его, Евгения Александровна.
Я, может, и отвык отдавать приказы, но к такому игнору привыкнуть не успел. Напряжение сковывает тело. Я подрываюсь.
– Сюда не надо. И так не развернуться. Пусть наши ребята его подберут. Да, Сергей Зурабович?
Это было невероятно, но ей удалось меня успокоить, просто ко мне обратившись. Вот тогда-то я и ляпнул за каким-то хреном:
– И температуру понизьте. Жарко, как в сауне.
А она теперь, вон, едва не стучит зубами. И мне даже не нужно смотреть на свою… помощницу, чтобы понимать – её соски под тонким шёлком напряглись сильнее. Если это вообще возможно.
Убедившись, что Лёшку благополучно подобрали, откидываюсь затылком на подголовник. Веду ладонью по бритой почти под ноль голове. Волосы отрастут быстро. А вот как скоро я привыкну к новой стрижке – вопрос.
– Что конкретно от меня хотят? – оказывается, пальцы помнят, где расположены нужные кнопки. Жму, отделяя нас от водителя перегородкой. Не то чтобы я сомневался, что у этого разговора и без него хватает свидетелей…
– А вы как думаете?
– Я предпочитаю не гадать, – рявкаю, не скрывая раздражения. Евгения Александровна и бровью не ведёт.
– Не знаю, слышали ли вы, но страна вошла в эпоху банковских переделов… – Молчу. Она, ничуть не смутившись, продолжает: – ЦБ одобрил слияние аж трёх крупных банков. Причём речь идёт не о продаже одного банку другому, а о процедуре слияния. Одним из них де факто уже несколько лет владеет ЦБ и финансирует его санацию…
– Послушайте, Евгения…
– Александровна.
– Александровна. Даже в тюрьме есть телевизор, я в курсе того, что происходит.
– Ну тогда вы понимаете, что специалисты вашего уровня теперь на вес золота. Вам предлагают возглавить рабочую группу, которая займётся вышеуказанными процедурами. Негласно.
– Конечно же, – усмехаюсь невесело, хотя по большому счёту мне откровенно насрать, по какой причине я вышел раньше срока. Главное, что это произошло. Не без помощи Евгении… Александровны. Хотя, вероятно, и без неё сие знаменательное событие рано или поздно случилось бы.
Прохожусь по её лицу беглым взглядом. Глаза спрятаны за тёмными стёклами очков, чуть вздёрнутый нос. Рот как рот. Но меня всё равно клинит. А трепещущая жилка на шее манит, словно я вампир. Хочется её коснуться носом и дышать, дышать… пока не отпустит.
– Ещё какие-нибудь вопросы? Или отложим их на потом?
– Нет вопросов.
– Пожелания?
Она поворачивается ко мне. И голос, главное, такой ровный… Не пойму собственных чувств. Я то ли злюсь на неё за эту холодность, то ли искренне недоумеваю. Осознание того, что бывший зэк – совсем не такое счастье, как успешный топовый чиновник, приходит запоздало. Предпочитаю думать, что это виртуозная игра с целью поддержания моей легенды.
– Пожелания? – вздёргиваю бровь. – Да, я бы не отказался от нормального обеда.
– Обеда? – она всё ещё в очках, но мне кажется, что там, под стёклами, её глаза округляются.
– А что? С этим какие-то проблемы?
Она закусывает чётко очерченную губу и косится на недешёвые часики на запястье.
– Нет. Никаких проблем. Но я раньше не бывала в этих краях и понятия не имею, где здесь можно нормально поесть.
– Да вон, вроде нормальное заведение.
– Шутите? Это же придорожная забегаловка.
– Мне доводилось есть в местах и похуже. – Неожиданно накатывает усталость. Я снова жму на кнопку и, когда стекло опускается, командую: – Остановите у ресторана.
Краем глаза замечаю, как она кивает. От этого волосы падают ей на грудь, будто лаская. Я стискиваю зубы. То, что ей приходится давать добро на каждую мою просьбу, бесит. Да всё бесит по факту. Я думал, что будет легче.
Выходить в жару нет никакого желания. Но жрать реально хочется так, что начинает подташнивать. Тормозим прямо под огромной деревяной вывеской «У Мыколы». Хлопают дверцы. Аромат борща сбивает с ног, стоит только выйти из тачки. Я иду на него, как бурундук Рокки из древнего Диснеевского мультика на сы-ы-ыр-р-р. В какой-то момент забываю даже о своей спутнице. О хороших манерах вспоминаю, лишь когда пальцы касаются прохладной ручки двери, ведущей внутрь. Пропускаю Евгению Александровну вперёд. Не знаю, что пахнет лучше. Или кто…
Девочка-официантка выбегает из-за стойки, радостно сверкая глазами, но её улыбка в значительной мере блекнет при виде меня. Может быть, она гадает, что связывает такую женщину и такого… мужчину. Остаётся лишь плотней сжимать зубы, чтобы её не одернуть. Ее любопытство понятно. Мы же в провинции.
– Нам бы столик у окна. И два меню.
– Да, конечно.
Два заламинированных листа, что спустя минуту ложатся на аутентичный рушник, покрывающий тяжелый деревяный стол, меню назвать можно если только с натяжкой.
– Мне борщ со сметаной, нарезку, жаркое… А компот с чем?
– Со свежими ягодами.
– Давайте. И водки, – заключаю, откладывая меню в сторону.
– Сколько водки-то? – вздыхает девица.
– Графин.
– Хлеб нужен? Пампушки? У нас вкусные, с чесноком и зеленью.
– Обязательно, – включается в диалог Евгения. – Штук шесть, да? – это ко мне. – Я тоже буду борщ. А холодец у вас настоящий?
– Самый что ни есть.
– Тогда холодец с хреном.
Чёрт. Ей удаётся меня удивить. Смотрю на Евгению Александровну чуть дольше, чем это следовало, и вдруг натыкаюсь на такой же изучающий взгляд усевшихся чуть поодаль от нас охранников.
– А фамилия, Евгения Александровна, у тебя есть?
Наверное, до неё доходит, что сидеть в помещении в солнцезащитных очках не самая лучшая идея. Она не спеша их снимает и, не глядя на меня, отвечает:
– Конечно. Воскресенская.
И вот, наконец, она поворачивается и… Наверное, она и носит очки, потому как знает, насколько отталкивающим её взгляд кажется окружающим. Под ним вмиг становится неуютно, как под рентгеном. Обычно так смотрят понравившееся кино, но никак не на человека. Да и вообще они какие-то ненормально большие. Её глаза… Подавив в себе желание отвернуться, бросаю:
– Воскресенская? Дочь самого Александра Николаевича?
– Александр Николаевич – мой отчим.
– Вот как? Тогда почему вы сами не возглавили этот проект?
– Потому что это слишком ответственное поручение.
– Неужто кто-то сомневается в вашей компетентности?
Евгения крутит в руках солонку.
– Всё дело в возрасте. Считается, что я для этого слишком молода.
Так-так, похоже, моя новоявленная заместительница намекает на мой возраст? Весело.
Приносят еду. Рублю борщец и исподтишка за ней наблюдаю. То, что она берёт ложку и начинает есть, становится для меня полной неожиданностью. Думал, побрезгует. Наливаю водку себе и, подумав, ей.
– Ну, за родителей?
Тоже думал – не станет пить… А она, чуть помедитировав над рюмкой, лихо опрокинула горькую вслед за мной.
– За родителей. Кстати! – щёлкает длинными пальцами. – Я же совсем забыла. Меня просили передать вам телефон. Вдруг вы захотите связаться… – Я резко вскидываю взгляд, мол, осторожно! Евгения кусает щёку и скомкано заканчивает: – Ну, я не знаю. С кем-нибудь захотите. С родителями, если те живы, или с друзьями. Вот, сейчас… – открывает сумочку, достает последней модели айфон.
Я медлю перед тем, как протянуть за ним руку. Ловлю на себе очередной любопытный взгляд официантки. Даже интересно, что она обо мне подумала. Что я жигало, который зачем-то примерил на себя роль бомжа? Губы кривятся в ироничной улыбке. Привстаю, подаваясь бёдрами вперёд, и засовываю телефон в карман джинсов. Может, я выдаю желаемое за действительное, но в процессе этой возни мне кажется, будто взгляд помощницы на секунду задерживается на бугре в моем паху. Наши глаза встречаются, и я понимаю, что ошибся. Она выглядит абсолютно равнодушно. С таким же успехом меня могло здесь и не быть.
– Телефон – это хорошо. Но я хотел бы увидеться с матерью лично.
– Боюсь, сейчас это невозможно.
– Кто это решает? Я хочу поговорить с ним.
Нет, я не думал, что меня так спокойно отпустят в другую страну, но… Я у матери единственный, очень поздний ребёнок. Сколько лет жизни ей стоила моя отсидка – я даже думать не хочу. Кажется, её голос становится всё слабее день ото дня. Я почти уверен, что если не потороплюсь – опоздаю, и это меня грызёт, пожалуй, больше всего другого.
– Сергей Зурабович, давайте мы сейчас отложим этот вопрос и сосредоточимся на деле. Если оно сдвинется с мёртвой точки, можно будет о чём-то говорить, а пока…
А пока скажи спасибо, что тебя выпустили.
Будь оно всё проклято! Наливаю себе ещё и махом осушаю рюмку. У Евгении пиликает телефон, она косится на экран и на миг её губ касается нежная… такая нежная улыбка.
– Что ты заканчивала? Где набиралась опыта? – резко интересуюсь я. Евгения вскидывает равнодушный взгляд и ровным тоном оглашает, так сказать, весь список. Список впечатляет.
– И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться, – неожиданно замечает она в конце. Я сильней сжимаю в руках приборы. В зоне нож нам, естественно, не полагался, и прямо сейчас в руке он ощущается абсолютно чужеродным предметом.
– Каким же образом?
– Я у вас стажировалась.
– Правда?
– Целых три месяца.
– Не помню, – отрезаю я и тянусь за графином, чтобы выплеснуть в рюмку остатки. Пью. Водка уходит, словно в пустую землю.
– Неудивительно. С вами работала большая команда профессионалов. А меня допускали разве что к ксероксу.
– Неужто для дочери самого Воскресенского у меня не нашлось стоящей работы?
– Не-а. Но я не в обиде. На деле протекция отца мне лишь всегда вредила. – Евгения отставила в сторону тарелку с недоеденным холодцом. – Вы всё, Сергей Зурабович? Времени у нас не так много.
– Куда-то спешишь?
– Да. Меня дома ждут.
Глава 3
Я упоминаю о своей стажировке в офисе Горозии не случайно. Мой отчим в курсе, что я начинала именно там. В конце концов, он сам меня туда и пристроил. Если ему передадут… точнее, когда ему передадут, о чём мы говорили с Сергеем Зурабовичем, отец наверняка задастся вопросом, почему я не упомянула об этом факте в нашем разговоре, когда оно само собой напрашивалось. Так что, да. Всё неспроста. Что ж ты волком на меня смотришь? Я, чёрт его дери, не дурочка. И отдаю отчёт тому, что делаю, что говорю… Я каждый свой шаг, взгляд, каждое своё слово держу под контролем. Неужто тебе непонятно?
– Ах да. У меня же еще ваша карта, – отмираю я и снова ныряю в сумочку.
– Какая карта?
– Зарплатная, – усмехаюсь. – Здесь ваш аванс.
– Лучше бы мои счета разблокировали, – ворчит Горозия, подслеповато щурясь.
– Не всё сразу, Сергей Зурабович. Поверьте, здесь достаточно средств на то, чтобы… эм… как-то обжиться.
Горозия хмыкает. Жестом подзывает официантку и велит ей принести счёт. Платит сам, остановив мой порыв разделить счёт поровну злым взглядом. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.
У кафе нас поджидает несколько журналюг. Этого стоило ожидать. Уж больно у нас приметные машинки. Вспышка камеры слепит прежде, чем охранники оттесняют особенно настырных. Я поворачиваюсь к Горозии, злость которого чувствую так, будто она материальна. Внешне же он остается спокойным.
– Возможно, зря мы вышли, – признаю с досадой, когда мы с ним располагаемся в салоне «Мерседеса».
– Что ж теперь – не есть? – цедит он.
Наверное, это дико сложно – зная, что ты ни в чём не виноват, зная, что тебя просто сделали козлом отпущения, терпеть такое. Впрочем, пойми тут, как ему, пробейся через эту стену… Хрен ведь получится.
Остаток дороги проходит, считай, в тишине. Выпитая водка вкупе с дикой усталостью и нечеловеческим напряжением, в котором я живу вот уже несколько месяцев, наливает веки тяжестью. Находясь на грани яви и сна я, тем не менее, очень остро ощущаю его присутствие. Наши руки лежат совсем рядом. Стоит чуть пошевелить пальцами – и я смогу убедиться, так ли груба его кожа, как кажется. Но, конечно же, ничего подобного я не делаю.
Ещё через полчаса Костик сбрасывает скорость и мы останавливается возле дома Горозии. По условиям УДО ему необходимо жить по прописке. Эта квартира – единственное, что ему осталось после судов и развода. И то, насколько я могу судить, часть в ней принадлежит его бывшей жене. По моему распоряжению там к его приезду убрались и забили холодильник продуктами. Даже жаль, что не могу вместе с ним подняться и посмотреть на то, как он отреагирует на свое возвращение домой.
– С вами пойдет Иван Васильевич. Расскажет, что да как, выдаст пароль от Wi-Fi.
– Кто такой Иван Васильевич? – сощуривается Горозия.
– Ваш личный помощник и водитель в одном лице. Все свои просьбы и пожелания вы можете адресовать ему. Он вам с радостью во всём поможет.
Пальцы Горозии ложатся на ручку двери. Но вместо того, чтобы выйти, подхватив злосчастный пакет, он оборачивается ко мне:
– Что, даже девочек организует?
Меня словно током бьёт. Переглядываюсь с Костиком, что пристально на меня смотрит в зеркало заднего вида, и равнодушно, даже с некоторым недоумением веду плечом:
– Почему нет? Если нужно.
Хрен ты меня шокируешь.
Горозия хмыкает и всё же открывает дверь.
– А свой телефончик не оставишь? Вдруг мне в голову придёт какая-то идея по работе?
– Мой телефон, как и телефоны других сотрудников, вбит в память вашего в разделе «коллеги».
Сергей Зурабович, играя желваками, кивает и отходит, двигаясь стремительно, как лев. Одна машина из нашего кортежа остаётся во дворе его дома. Две других, в том числе мой «Мерседес», срываются с места и уносятся прочь.
– Сразу видно – крутой мужик, – комментирует Костик.
– Да? – не выказав никакой заинтересованности в этом разговоре, отворачиваюсь к окну.
– Угу. Все по-нашему: пожрать, выпить, а потом и бабу, – смеётся водитель. – Не мудрено. Без бабы на зоне тяжко.
– А ты в этом большой специалист?
– Ну, в армейке пришлось год помаяться.
Вот уж какую тему мне не хочется развивать.
– Кость, ты возле магазина меня выброси, ага? Я, похоже, опять Нинусе «Киндер» задолжала.
– Вы бы уже ящик купили, Евгения Александровна.
Рассеянно киваю. Может, это и впрямь был бы неплохой выход, принимая во внимание то, что мы с дочерью договорились – за каждое своё позднее возвращение домой я ей покупаю сладость. А учитывая, сколько времени мне приходится торчать на работе… Да, ящик «Киндеров» мог бы стать неплохим подспорьем. Хоть в магазин не придётся бегать, когда от усталости хочется лишь одного – налить себе бокальчик, залезть в ванну и под Шопена полежать с полчасика в обжигающе-горячей воде. После этого все косточки в теле – как холодец, которым я сегодня обедала.
Паркуемся, иду в магазин. Народу немного, но работает всего одна касса и всё равно приходится постоять. А дома меня уже ждут. Стоит мне переступить порог, как навстречу мне из гостиной выбегает Нинусик:
– Ага! Вот она, наша блудница!
– Чего? – я открываю рот. – Ты где такое слово услышала? – Не зная, плакать мне или смеяться, перевожу взгляд на дочкину няню, которая ей осталась в наследство от меня. – Катя?
Та растерянно разводит руками. Мол, я вообще ни при чём. А Ниночка, словно не замечая нашей реакции, подлетает ко мне и, обхватив за ноги, утыкается лбом в бедро.
– А я тебя всё жду и жду! Мне тебе срочно нужно кое-что показать.
Сердце сжимается от нежности. Блаженно жмурюсь и веду по медным волосам дочери пальцами.
– Нинусь, ты маме хоть поесть дай да в себя прийти после работы, – возмущается Катя.
– Но для начала расскажи, почему это я блудница? – замечаю, с облегчением избавляясь от туфель.
– Ну как же? Ты же везде блуждаешь! – прыгая на одной ноге, поясняет моя непоседа. Я откидываю голову и смеюсь:
– Это слово имеет совсем другое значение.
– Да? Как нелогично. И что же оно означает?
Озадаченно морщу лоб. Нине как всегда ловко удаётся припереть меня к стенке.
– Я тебе расскажу, когда ты чуточку подрастёшь, – навожу тумана. – А пока лучше бы тебе избегать этого слова вовсе.
Пресекая вопрос Нинуськи – «а почему?», я достаю из сумочки «Киндер». Так сложилось в нашей семье, что я не слишком балую дочь. И этот подход к воспитанию даёт свой результат – любая мелочь приводит Нинуську в восторг.
– Спасибо! Ну теперь-то ты посмотришь, как я умею? – нетерпеливо интересуется она и делает колесо. С тех пор, как моя дочь освоила этот трюк, колесо она предпочитает любому другому способу передвижения по квартире. Я широко улыбаюсь и плетусь вслед за ней.
– Вскипячу чайник, – ставит меня перед фактом Катя. Я благодарно киваю и опускаюсь на широкий диван, отделяющий гостиную от зоны кухни. Следующие минут пятнадцать Нинуська развлекает меня своими танцами. Она довольно высокая для своего возраста, и может потому, а может, по какой-то другой причине, грациозности в ней примерно столько же, сколько и в новорождённом жеребёнке. Зато её отсутствие компенсирует завидный энтузиазм. Уж этого добра в моём чаде с избытком. Трудно найти более упрямого и неунывающего ребёнка.
– Великолепно! – с восторгом резюмирую я, когда Нина останавливается, чтобы перевести дух, и тут же, исподтишка на неё напав, затаскиваю к себе на диван и щекочу, щекочу… Нинуська смеётся, и я тоже смеюсь – запыхавшись, она сопит, как возмущённый ёж. Касаюсь носом взмокших медных прядей, налипших ей на лицо, делаю глубокий вдох. Младенцем она пахла совсем иначе. Как же быстро уходит время! Кажется, что я за ним совершенно не успеваю и упускаю что-то по-настоящему важное.
– Нинусь, – шепчу я, – а давай бросим всё и рванём куда-нибудь на край света?
Катя оборачивается, так и не донеся до стола блюдо с пирогом, и удивлённо вздёргивает брови. Знаю-знаю, неожиданно! И необдуманно тоже…
– Ну ты что мам? Мы ведь это уже обсуждали. Я не могу. У меня репетиции и Толик.
Аргумент. У моей дочери, в отличие от меня самой, с личной жизнью полный порядок. Но кое в чём мы с ней всё-таки совпадаем. Если верить Кате, нас магнитом притягивают бедовые парни. Толик – как раз такой. Бедовый. Даже его матери трудно вспомнить, какую кость он ещё не ломал, и где у него нет шрама. Неприятности следуют за Толиком по пятам. И, как ни странно, делают его ещё более привлекательным в глазах подружек по песочнице. Прибавьте к этому симпатичную мордашку, белобрысый, дыбом стоящий ёжик волос, шрам, пересекающий бровь, – и вот уже перед вами главный сердцеед на районе.
– Как он поживает? – улыбаюсь я.
– Ой, мама, Толик как Толик, – не по-детски обречённо вздыхает Нина, отчего мы с Катей смеемся так долго и громко, что начинают болеть животы.
– Ну и чего смешного? – хмурится Нина.
– Ничего. Это мы так… Топай уже в ванную. Я тоже хочу помыться.
Смыть с себя этот день. Его липкость и ароматы.
Нинуська уходит. Я помогаю Кате убрать со стола. Ей уже нелегко одной справляться и с хозяйством, и с моей непоседливой дочкой. Но когда я пытаюсь представить кого-то другого на её месте, всё во мне тому начинает противиться.
– Кать, может, все же наймём тебе помощницу?
– Ни за что, – хмурит она седые брови. – Или тебе что-то не нравится?
Катя не может скрыть беспокойства в голосе, как ни старается. Я трясу головой:
– Нет, что ты. Просто дел ведь у тебя – вон сколько. Может, всё-таки посмотришь кандидаток?
– Нет, – упрямится. – Молодые – все безответственные. Ничего не могут.
– Ну, как знаешь. А я сегодня, между прочим, холодец ела. Помнишь, ты давно-давно готовила на Рождество?
– И где ж тебя холодцом кормили?
– А, в забегаловке одной… Вкусный был. Кать…
– М-м-м?
– А ты чего со мной больше на украинском не говоришь?
– Так ведь Александр Николаич всегда на это злился. Я так боялась, что он меня выгонит с волчьим билетом, когда ты стала на суржике балакать. Помнишь? И что тогда? Совсем бы ты одна-одинёшенька без меня осталась.
– Ты уже давно не работаешь на Александра Николаевича.
– Отвыкла! – Катя машет рукой, а я и хотела бы что-то добавить, да из ванны выскакивает Нинуська и снова заполняет собой весь эфир. Что хорошо, с появлением дочери одиночество мне больше не грозит. Тут хоть бы полчаса урвать для себя любимой. Я ведь совершенно чокнутая мамаша, которая больше всего в жизни боится чего-то там недодать, как недодали мне в свое время. Но также выдержать баланс, не став этакой душнилой. Вроде пока получается.
Уединившись в ванной, стаскиваю с себя одежду. Бросаю в корзину, погружаюсь в обжигающе горячую воду. Телефон на всякий случай кладу на небольшой круглый столик, приставленный к ванне – банальная перестраховка. Я не думаю, что отчим потребует от меня отчёта уже сегодня. Горозия, кем бы он ни был, не входит в круг его первоочередных интересов. Тут не стоит питать иллюзий. Впрочем, это также не означает, что меня не подвергнут допросу в самом ближайшем времени. Как только у папеньки появится свободная минута. Например, за завтрашним обедом. Есть у нас в семье такая идиотская традиция – раз в неделю собираться за одним столом, будто мы охренеть какие дружные ребята. Почему-то мне кажется, что в такие моменты отчим представляет себя потомственным дворянином. Хотя никаких дворян у него в роду, конечно же, не было. Может, этот факт и не дает ему покоя, не знаю. Понимаю только, что нормальному человеку без комплексов не нужны помпезные замки, «Ролс-Ройсы» и эти показательные обеды на огромной лужайке, спроектированной специально приглашёнными из Лондона умельцами.
Интересно, а чем сейчас занят Горозия? Может, тоже, как и я, отмокает в ванне? Или же он решил проверить исполнительность Ивана, поручив найти ему шлюху? Будто желая смыть с себя эту мысль, я с головой ухожу под воду. Плевать. Мне на всё плевать. И всё же… Интересно, какую женщину он выберет, чтобы покончить со своим вынужденным целибатом?…
Глава 4
Я застываю на пороге собственной квартиры, будто опасаюсь, что внутри притаился какой-то хищник. Может, так оно и есть. Воспоминания – те ещё шакалы. Уж мне ли не знать, как они исподтишка вгрызаются в тело и не отпускают, сколько ни бейся. И всё ж у этих зверюг нет цели убить свою жертву, их задача – сделать её жизнь невыносимой. Поэтому, окончательно измотав бедолагу, воспоминания-шакалы вытаскивают зубы из плоти и растворяются в свете дня. Всё ж шакалы – преимущественно ночные звери.
Делаю глубокий вдох, ожидая, что на меня обрушится вонь запустения. Но ничего подобного не происходит. Пахнет хорошо, хоть и незнакомо. Какой-то полиролью и свежестью. Переступаю порог. Щёлкаю выключателем.
Здесь всё по-прежнему роскошно, сказывается вкус моей бывшей. Кажется, вот сейчас навстречу мне выбежит Нико и с криками «Папа! Папа!» бросится мне на шею. Ему теперь двенадцать. А когда меня из этой самой квартиры забрали, Нико было, соответственно, шесть. Чем он жил всё это время? Кем он стал?
Веду пальцами по полке для мелочи – ни пылинки. Кто-то позаботился о том, чтобы мне не пришлось убирать. Так трогательно.
Оборачиваюсь к следующему за мной по пятам водителю. Он захлопывает дверь. Ах, да… Вот и изменения. Дверь-то новая. Маски-шоу ко мне ворвались с огоньком. Даже не потрудившись позвонить, они сходу начали срезать дверные петли болгаркой. Шум стоял адский. Это всё, что я помню отчётливо: шум и перепуганные лица домашних. Остальные нюансы той ночи почему-то поблёкли и вытерлись из моей памяти, хотя сколько тут прошло? Не так уж и много, в общем-то. Хотя, конечно, как посудить.
– Вы можете быть свободны. А я, пожалуй, здесь осмотрюсь и прогуляюсь, – смотрю на водилу искоса. Ну, давай. Давай, скажи, что я не имею права.
– Хорошая мысль. Только постарайтесь оставаться в черте города, выезжать за его пределы вам нельзя по условиям УДО.
– Я помню.
– Хорошо. Вот тут на полке пароль от Wi-Fi. Мой номер вбит в вашу телефонную книгу. Звоните в любой момент. Есть желание куда-то поехать завтра?
– Я ещё не думал об этом. Если что – наберу.
Иван уходит, я разуваюсь и падаю в гостиной на диван. Wi-Fi мне сейчас и на хрен не нужен. В телефоне нормальный мобильный интернет и пока его более чем достаточно. Тру лицо ладонями. Так странно. Я думал, что буду чувствовать себя лучше. Но… Похоже, состояние узника не зависит от размеров его клетки. Толку, что моя расширилась на целый многомиллионный город? Впрочем, есть в этом и свои преимущества. Комфорт… Я веду ладонью по шёлку, которым обит диван. И снова почувствовав жар, наконец, избавляюсь от осточертевшего свитера. Подумав, стягиваю с себя и остальную одежду. Не жалея, выбрасываю в мусор. Корзина стоит на прежнем месте под мойкой. Всё вообще по-прежнему, да. Я упоминал… Только пусто. Во всех смыслах.
– Куда-то спешишь? – всплывает в памяти.
– Да. Меня дома ждут.
Интересно, кто?
Залезаю под душ. Блаженно морщусь, потому что вода действительно горячая. На зоне считается большой удачей, когда та хотя бы не ледяная. Долго стою под упругими сильными струями, не потрудившись намылиться. Кайф ведь… Чистый кайф. Спустя какое-то время беру флакон с гелем для душа. Выливаю на новенькую, весёлого ярко-жёлтого цвета мочалку, с остервенением принимаюсь себя тереть… И только тогда понимаю, что этот гель – тот самый, которому я отдавал предпочтение в своей прошлой жизни. Подношу мочалку к носу и делаю глубокий вдох. Всё верно. Не ошибся. И марка та же. Можно было бы предположить, что флакон сохранился ещё с тех времён, но это глупо. Тем более что он полон – я специально проверил, взвесив в руке.
Сложно представить, кому и на какой чёрт понадобилось вникать в такие детали. Я быстро домываюсь, растираю бледное тело шикарным банным полотенцем и выхожу, обмотав бёдра.
Обед давно утрясся, хотя я поел достаточно плотно. Мелькает мысль заказать доставку – рекламные проспекты с контактами предусмотрительно оставили на журнальном столике, но я за каким-то хреном прусь к холодильнику и дёргаю на себя ручку. Чего тут только нет! Сыры, колбасы, балык. Какие-то рулетики, яйца, бекон. Зона свежести забита под завязку овощами, в ещё одном контейнере – фрукты. Достаю всё, что могу за раз унести. Тянусь к разделочной доске и на всякий случай – ну мало ли, чем чёрт не шутит? – открываю винный холодильник.
– Бинго.
Небогато, но пару бутылок кто-то заботливый для меня все ж купил.
У меня незнакомо щекочет в носу. С остервенением растираю двумя пальцами переносицу – вдруг поможет? И как Золушка, которая боится, что вот-вот её карета превратится в тыкву, принимаюсь жадно есть всё, что успел достать. Засовываю в рот кусок изумительного хамона, ломоть сулугуни, откусываю помидор… Выдвигаю ящик – память услужливо подбрасывает нужные координаты, – достаю штопор. Минута – и бутылка великолепной «Хванчкары» открыта. Пью прямо из горла. И снова набиваю рот балыком. Наевшись досыта, подхватываю бутылку и отправляюсь в пеший тур по квартире. В нашей с Викой спальне не задерживаюсь, а вот в комнате сына сползаю по стене на пол и смотрю, смотрю… На брошенные игрушки… На лего, установленную на специальном столе железную дорогу – мой подарок Нико на пять лет. Почему Вика их не забрала при переезде? В носу опять возникает то странное чувство покалывания.
Я поднимаю задницу с пола и шагаю к шкафу. Штаны, шорты, майки… Школьная форма с логотипом одного из крутейших столичных лицеев. Нико как раз пошёл в первый класс, да… Сгребаю майку и подношу к носу. Нет… Ничего. Пахнет залежавшейся тряпкой. Тут запустение чувствуется. Хотя и в этой комнате тоже навели марафет и даже вымыли окна – вон как они сверкают. Огромные, от пола до потолка, с видом, который стал тем самым решающим доводом, подтолкнувшим меня купить квартиру именно здесь. Теперь же мне кажется, что дом стал бы гораздо более разумной покупкой. По крайней мере из дома я мог бы выйти в сад, чтобы не чувствовать своего одиночества так остро. Здесь же я будто золотая рыбка в аквариуме.
Взгляд останавливается на фото в рамке на тумбочке в изголовье кровати. На ней я и Вика с новорождённым Нико. Интересно, я бы чувствовал себя лучше, если бы она меня дождалась? Да ну. Бред какой-то. Я и женился-то на ней по залёту. Казалось, почему бы и нет. Тридцать два уже, вроде самое время остепениться. А тут девочка подходящая. Из хорошей семьи. Отсутствие каких-то пылких чувств я не считал таким уж аргументом «против» хотя бы потому, что дожив до тридцати двух так ни разу и не влюбился. В общем, сыграли свадьбу и зажили. Ну так… Ни плохо, ни хорошо. Я работал как проклятый, так что земля подо мной горела. Блядовал, чего уж скрывать. А Карина вела тот образ жизни, к которому привыкла, имея витрину в виде успешного мужа и умницы-сына, что позволяла ей поддерживать свой статус среди подруг. Я очень хорошо понимал, что нас держало вместе, и не питал иллюзий. Поэтому, когда случилась вся эта заваруха, я, облегчая ей выбор, сам подал на развод. И ни разу об этом не пожалел. Другое дело – Нико… Позвонить бы ему. Узнать номер наверняка будет не трудно. Но что сказать? «Привет, сын, я твой папа. Вот, откинулся с зоны»? Да чтоб его!
Выхожу из детской, от души шандарахнув дверью. Замираю у высокого зеркала в коридоре, впервые за много лет увидев себя в полный рост. Самопроизвольно с губ срывается свист. А я здорово раскачался на зоне. Пожалуй, не влезу ни в один свой костюм. Кстати, о них. Иду в гардеробную. Та больше чем наполовину пуста. Раньше основную её часть занимали наряды Карины. Теперь же здесь преимущественно моё барахло. И только парочка каких-то пёстрых платьев. Очевидно, давно вышедших из моды.
Нахожу тонкие треники, самую широкую футболку, одеваюсь и выхожу на улицу. Здесь, вне стен, одиночество даже в кайф. Брожу по вымершим дорожкам парка, заглядываю в витрины закрывшихся после полуночи ресторанов, вдыхаю пустоту улиц, тишину уснувших дорог. Торможу у метро. Я бы сейчас с радостью проехался в пустом вагоне, но метро уж давно закрыто. Фонари заливают яично-жёлтым темноту аллей, ветви старых могучих деревьев плетут над головой затейливое кружево. Я блуждаю в колышущихся тенях, которыми оно устилает мой путь, и гоняю мысли по кругу.
– И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться… Я у вас стажировалась.
– Правда?
– Целых три месяца.
– Не помню…
Зачем я у неё спросил про шлюх? Чего этим добивался?
В окутавшую меня тишину врываются тихие голоса, шёпот, шорох… На скамейке чуть в стороне целуется парочка. Девица в позе наездницы сидит на парне. Одна его рука на её бедре, вторая – запуталась в волосах. Я замедляюсь, не в силах оторвать от них взгляда. Вот она – нормальная беззаботная жизнь. Не знаю смогу ли я теперь так же…
«И знаете, я ведь даже в вашем офисе успела отметиться…» – опять её голос.
Нет, конечно, всё правильно. Об этом нужно было упомянуть. Откуда ей было знать, что со мной эти слова сделают? Сколько выпустят наружу никому не нужных воспоминаний.
То, что нам в офис сосватали дочь Воскресенского, просто не могло пройти незамеченным. Я к тому моменту уже понимал, что меня хотят слить. Только не понимал ещё, каким образом. Поэтому каждый новый человек в моём окружении попадал под самое пристальное внимание. И, конечно, может Женя того и не замечала, но я стал присматриваться к ней буквально сразу же.
Первая мысль – какая она некрасивая. И дело тут даже не в её угловатой фигуре, со всех сторон больше напоминающей доску, не в чертах лица, по отдельности вроде бы даже красивых, а в каком-то общем впечатлении, которое она производила, когда смотрела на тебя этими своими водянистыми глазами. Я одно время даже думал, что её спецслужбисты натаскивали. Ведь через эту водянистую гладь невозможно было пробиться. Она держалась ото всех в стороне. Была вежливой, но закрытой. В сплетнях не участвовала, на обед с другими не ходила. Она не пыталась понравиться или как-то иначе вписаться в коллектив. Казалось, ей было вообще похеру, что он ней подумают. Так, словно она не планировала задерживаться здесь надолго.
Конечно, я не верил, что ей в игре против меня отводилась центральная роль, но что какая-то роль отводилась – не сомневался. А там ведь помните, как говорят? Держи друзей близко, а врагов ещё ближе… Я полагал, что смогу разузнать нечто такое, что позволит мне выиграть время, и меня совершенно не волновали методы, к которым для этого придется прибегнуть.
И вот теперь – сюрприз-сюрприз… Она аж целая моя заместительница.
Хожу долго, пока не начинают гудеть ноги. Город просыпается. Навстречу мне едет первый трамвай. Наверное, зря я всю ночь прошатался. На этот день у меня куча планов. Начиная от посещения врача и закачивая походом по магазинам, потому что я не доставлю удовольствия своим врагам видеть меня не в форме.
С жутким скрежетом вверх поднимаются жалюзи на окне киоска с прессой. Шесть лет прошло, а он всё так же стоит. Невольно бросаю взгляд на выстроенные в ряд журналы. На одной из газет замечаю свою довольную морду шестилетней давности. Видно, новости о моем освобождении не один день занимают умы журналюг.
Гашу в себе желание скупить все газеты подчистую, чтобы их никто не увидел. Потому что это бессмысленно – в сети миллион моих фото, оттуда их точно не выкорчевать. Да и карточку, что мне вручила Евгения Александровна, я не удосужился сунуть в карман. Хотел бы купить – так оплатить не чем. К чёрту!
Возвращаюсь домой, низко-низко опустив голову. Повсюду камеры, а журналюги в поиски сенсаций не поленятся поднять и их. Чувствую себя загнанным зверем, но по силе это и близко не такие эмоции, как те, что мне пришлось испытать шесть, нет, пожалуй, семь лет назад, когда земля под моими ногами задрожала. Ещё не сильно, но уже тогда я уловил то призрачное и пока необъяснимое ощущение надвигающегося конца. И начал к нему готовиться…
Глава 5
Из-за дождя традиционный обед на лужайке приходится перенести в дом. Два дня небо хмурилось, чтобы сегодня пролиться на землю ливнем. Гляжу в окно, за которым беснуется непогода, и прикидываю, как бы отреагировали мои родственнички, если бы я, как хочется, выскочила из дома и побежала по лужам прочь.
– Максим, сынок, ты чего не ешь? Утка суховата? – кудахчет моя мать над пасынком.
Макса передёргивает. Судя по помятой роже моего сводного брата, у него жуткий бодун. В свои тридцать четыре он никак не угомонится. Его жизнь – вечный праздник. Девочки, выпивка, клубы и наркота. Вспоминаю, как мне всегда его ставили в пример, и топлю в бокале улыбку.
– Я не голоден.
– Вот как? Тогда, может, десерт? Ольга приготовила тирамису с вишней. Как ты любишь.
– Я ж русским языком сказал, что не хочу есть!
– Он уже позавтракал коньяком, – небрежно замечает отчим, оттирая руки салфеткой. А ведь обычно, сколько я себя помню, всё его пренебрежение доставалось мне. Тут же… даже странно. Неужели до него что-то начало доходить?
– Ну, и? У меня законный выходной. Я что, не могу выпить? – становится в позу Макс.
– А то ты не бухал среди недели.
– На что это ты намекаешь?
– Так, дорогие мои, прекращайте, – вмешивается в разговор моя мать, но её попытка предотвратить конфликт напрочь игнорируется двумя сцепившимися баранами. Старым и молодым.
– На твои проблемы с алкоголем, конечно же. Вот скажи мне, ты ещё долго будешь меня позорить?
– Па, слушай, кончай. Мы что, собрались, чтобы поругаться? – вмешивается в разговор средний сын Воскресенского. Стасу не привыкать заступаться за старшего брата. Погодки, они с ним с детства не разлей вода. И хотя чисто по-человечески Стас намного более приятная личность, негативное влияние Макса не могло не наложить на него свой отпечаток. В детстве они изводили меня почти на равных. Словно соревнуясь в том, кто причинит мне больше боли и заставит горше плакать.
Теперь я часто задумываюсь, какой бы стала, если бы не это. Если бы братья не делали мне гадостей, если бы отчим меня по-настоящему любил… Если бы он не был так холоден и отстранён. Если бы так откровенно и нарочито не предпочитал бы мне своих по крови отпрысков. Если бы моя мать не жертвовала собственной дочерью в попытке доказать, что любит её наравне с пасынками и не больше. Если бы в мою неокрепшую детскую психику не вбили постулат, что я недостаточно хороша. Если бы это знание не проросло во мне больным, абсолютно неправильным ощущением того, что любовь ещё надо заслужить. Может, всё бы у меня сложилось иначе? Как-то… здоровей?
Может, я была бы не настолько закрытой. Может, больше бы доверяла людям. Может, смогла бы с кем-нибудь по-настоящему подружиться, ведь… господи, у меня и друзей-то толком нет!
– Женька, лучше ты что-нибудь расскажи.
Пять пар глаз устремляются на меня. Я равнодушно откладываю приборы в сторону.
– Что рассказать?
– Ну, не знаю. Что-нибудь. Как у тебя дела? Чем занимаешься? – интересуется Стас.
– Слышал, тебя Горозии в секретари сосватали, – подключается к разговору Максим. – Вот это я понимаю – карьера в гору. – Он гаденько ржёт.
– Так что рассказать? Вы, вон, – и бровью не веду, – уже всё знаете. Нинусь, хочешь десерт? Или пойдёшь поиграться с Багирой?
В моем невесёлом детстве есть один огромный плюс: струпья, покрывшие мои душевные раны, – броня, через которую мало кто может пробиться. Братья уж точно не входят в круг людей, кому это ещё по силам. С чего бы мне их разубеждать? Зачем бить себя пяткой в грудь и орать: «посмотрите, чего я добилась!»? Все всё понимают, как говорит один умный человек. И именно от этого понимания Макс бесится. Наверняка трудно смириться с тем, что лузерша-сестра обскакала тебя на повороте. Впрочем, мне плевать, я карьеру строю не для того, чтобы что-то им доказать.
– Как всё прошло, кстати? – хмурит брови отчим.
– Нормально. – Я помогаю Нинуське отодвинуть стул. Малышка щебечет:
– Спасибо, бабуля, спасибо дедуля, – и выбегает из столовой. Только её и видели. Кошка Багира – гораздо более интересная компания, чем куча скучных стариков. К тому же ещё и ругающихся.
– Нормально? И всё? Это твоя экспертиза? – недовольно поджимает губы Воскресенский.
– Экспертиза будет, когда мы вольёмся в работу. Сейчас рано о чём-то судить.
– Он тебя не вспомнил?
Внутренне я напрягаюсь, но мой голос звучит ровно, когда я отвечаю:
– Конечно, нет. В то время, как я на него работала, Горозия сидел так высоко, что до простых смертных ему не было никакого дела. Сомневаюсь, что он вообще меня замечал.
– Тебя довольно сложно забыть, однажды увидев, – сладко улыбаясь, замечает Макс. И, может, ничего такого в его словах нет. Для посторонних. Но я-то понимаю, что это очередная попытка меня задеть.
«Рыба! Рыба! Гу-ма-но-ид!» – звенят в ушах детские голоса.
Ловлю взгляд Макса над стоящим посреди стола букетом и, не мигая, держу так долго, что в конце концов он тушуется и первым отводит глаза.
Наверное, мои обидчики здорово бы удивились, если бы тогда им кто-то сказал, что моей внешностью будут восхищаться все визажисты, к которым мне иногда приходится обращаться. Глаза, которые ребятня называла рыбьими, профессионалов своего дела приводят в экстаз. Со мной обожают работать самые топовые стилисты. Между прочим, бесплатно, только чтобы я разрешила пополнить своими фото их и без того впечатляющие портфолио. Впрочем, к их услугам я прибегаю не так уж часто. Я же не модель и не какая-нибудь актриса. Хотя, если так разобраться, мне годами приходится играть самые разные роли. Я даже не знаю, в какой момент это началось. Наверное, когда я поняла, что интенсивность и изощрённость издевательств, которым меня подвергали братья, напрямую зависят от моей реакции на них. Вот тогда-то и стал проявляться мой актёрский дар…
– И то так. Но ты держи меня в курсе, если вдруг что, – замечает отчим, проигнорировав Макса напрочь.
– Ладно. Хотя я и не думаю, что с ним могут возникнуть какие-то проблемы.
– На чем основана такая уверенность?
– Горозия – крутой специалист, который вряд ли захочет вернуться за решетку. У него просто нет иного выхода.
– И то так.
Я возвращаюсь к остывшей утке. Допрос окончен, похоже, и можно хоть немного расслабиться. Что-то давно меня так не колбасило. Даже учитывая то, что в последние годы я хожу буквально по краю пропасти и уже вроде должна была приобрести иммунитет ко всякого рода волнениям.
Кажется, в последний раз меня так пробирало накануне начала моей стажировки. К тому моменту я уже очень хорошо понимала, что желаемое гораздо легче получить, если всё обставить так, будто это хочется вовсе не мне, а отчиму. Будто это его обдуманное решение, а не блажь, возникшая в моей голове. Поэтому весь последний курс я методично и тонко готовила основу под то, чтобы у отчима и мысли не возникло, что я могу начать свой профессиональный путь где-то кроме офиса Горозии. Почему для меня это было так важно? Да потому, что увидев его однажды на каком-то экономическом форуме, прослушав его выступление, впитав бешеную энергию, что от него пёрла, буквально сбивая с ног, я впервые в жизни влюбилась. Так просто… Так сильно. С первого взгляда. Он стал мои наваждением. Слабо представляя, какими должны быть отношения в норме, я тем не менее, отчётливо понимала, что ни черта мне с ним не светит. Мои чувства были чистым мазохизмом. Я упивалась своей больной любовью к нему. Искала встречи. Чтобы урвать хоть что-то. Взгляд глаз цвета крепкой заварки… Отголоски его глубокого голоса. Едва уловимые нотки парфюма. Если повезёт – смех. Если нет – улыбку, обращённую к какой-нибудь другой женщине. Сейчас за это не то чтобы стыдно (не думаю, что с имеющимся бэкграундом мой первый опыт мог бы быть каким-то другим), скорей обидно за девочку, которая с таким отчаянием бросила себя к чужим ногам.
Я так старательно шифровалась, боясь, что Сергей Зурабович узнает о моих чувствах, так старательно отводила глаза, что даже пропустила момент, когда он обратил на меня внимание…
– Евгения, оставь ты эти тарелки! Сейчас всё уберут… – из задумчивости меня выводит голос матери.
– Да мне не трудно.
Мать явно раздражена. Ей не хочется заниматься всем этим бытом. Он её достал ещё тогда, когда она в одиночку обслуживала трёх мужиков и меня. Но делать нечего – она не может сидеть, когда я работаю. Даже интересно, когда мать в последний раз готовила что-то сама? Или закупалась продуктами. Пытаюсь представить маму с продуктовой тележкой в «Ашане» – и не могу.
– Саша стал совсем невыносим, – зачем-то мне жалуется на отчима. – Каждый раз закусывается с Максом. Я уж не знаю, что делать!
– Думаю, над этим стоит подумать Максу, а не тебе, мам.
– На что это ты намекаешь?
– Ты знаешь. Ненормально, что он до сих пор сидит у отца на шее.
– Это потому, что ему нигде не дают проявить себя.
Ну да! Известная песня. Склоняюсь над мусорным ведром и счищаю объедки с тарелки в мусор. Экономка на заднем плане с отчаянием наблюдает за моими действиями. Смешно. Как будто она боится, что я её подсижу.
– Может, всё дело в том, что нечему проявляться?
– Ох, Женя! Только ты не начинай. Да, тебе повезло, карьера прёт в гору. Но ты ведь должна понимать, что далеко не всем так везёт.
Конечно же! Как я могла забыть? Ведь всё, чего я достигла, – везение и не больше. Внутри поднимается протест. Который я сглатываю, потому как сейчас для него не время.
– Слушай, Жень, а может ты бы его к себе забрала? Поручила бы какое-то направление. Чем ты там сейчас занимаешься?
Широко расставляю руки и сжимаю до боли в пальцах столешницу:
– Слиянием банков.
Трёх! Трёх системообразующих банков страны. «Чем я там сейчас занимаюсь»… Да чтоб их всех!
– Ну вот. Поручи ему какой-то один.
– Вопрос кадров находится вне моей компетенции, – отмахиваюсь от матери. Не объяснять же ей, что вся суть слияния как раз и состоит в том, что останется только один банк. В этом весь смысл мероприятия.
– Ах, да… Главным будет этот уголовник, – мама брезгливо поджимает губы и, несмотря на количество ботокса в её лице, их кончики ползут вниз, образуя некрасивые брыли. – Знала бы ты, какой скандал я устроила твоему отцу, когда узнала, что он заставил тебя ехать в колонию! Он тебя не обидел?
– Кто?
– Ой, да не смотри ты на меня так! Меня до костей пробирает от твоего инопланетного взгляда! Я тебе о Горозии говорю, о ком же ещё. Он тебя не обидел?
– Зачем бы он стал меня обижать?
– Господи, Женя, ты как с Луны! Человек сидел в тюрьме. Мало ли что у него на уме? Вдруг он бы тебя…
– Что? – с трудом удерживаю на лице маску серьёзности.
– Набросился на тебя! Вот что. Изнасиловал.
Интересно, что бы сказала моя чопорная мать, если бы я ей ответила, что вряд ли ему это пришлось бы делать? Да помани он меня пальцем – я бы тут же упала на спину, готовая на всё… Ну, или не на спину, если бы он решил, что хочет трахнуть меня в позе позатейливей.
– Что ты, мама. Сергей Зурабович – приличный человек.
– Кавказец! – выплёвывает мать, будто это слово – какое-то ругательство. Боже, ну почему я вынуждена это терпеть? С какой радостью я вообще бы забыла сюда дорогу… Мы же чужие. Совсем. Толку, что во мне её кровь плещется?
– Мам, мы же современные люди. Откуда эти пещерные представления о жизни?
– Пещерные? Ну, знаешь ли!.. Он и есть такой. Знаешь, что этот… Горозия попросил первым делом, вернувшись домой? Шлюху!
Вот, как? Значит все-таки попросил? Отставляю тарелку в сторону и, открыв кран, подставляю под холодную воду пульсирующие запястья.
– Вот видишь? Свои потребности Сергей Зурабович удовлетворяет вполне цивилизованным образом. Разве это не означает, что мне ничего не грозит?
– Женя! Это не шуточки.
– Да уж какие тут шуточки, мам?
И правда, когда хоть плачь…
Глава 6
Я просыпаюсь с криком на губах. Весь липкий от пота и с чудовищным стояком, который здорово бы пригодился, реши я прибить полку или там повесить картину. Странно. Мне редко снятся сны, а уж тем более – эротические. Да и то, что мне в этот раз пригрезилось, больше походит на второсортный триллер. Воспоминания в моей голове спутались, смешались, образуя довольно странный сюжет. Снился Лёшка, которого опускали на моих глазах. Я хотел вмешаться, отбросить прочь от него насильника – здоровенного потного борова, но не успел. Картинка стремительно изменилась. И вот как будто это уже я сам размашисто врезаюсь в тугую задницу. Ощущаю под ладонями узкие по-мальчишески бёдра, мелко-мелко дрожащие от напряжения, нашариваю ладонями плоскую грудь… Мой оргазм неумолимо приближается, и в этот самый момент Лёшка оборачивается, и я понимаю, что на самом деле трахаю Воскресенскую. Её огромные глаза широко распахнуты, ресницы слиплись от слёз, на губах застыла гримаса боли. Я отшатываюсь от неё, как от огня, и просыпаюсь, да… С криком. Привидится же такое!
Наверное, взбреди мне в голову разобрать этот сон с психологом, тот бы непременно решил, что так даёт о себе знать моя гомосексуальность. Но это полная хрень. Я люблю женщин. Красивых женщин, с пышными формами. Вот почему Воскресенская не показалась мне привлекательной тогда, в самом начале.
Спускаю ноги на пол. Сгребаю часы, которые с вечера бросил на тумбочке. Хорошие часы, дорогие. Их почему-то не конфисковали, как почти всё остальное. Так и остались в сейфе. На котором Вика не потрудилась даже сменить код. Стрелки показывают пять утра. До моей встречи с Евгенией в офисе остается почти четыре часа. И вроде бы можно доспать, но я понимаю, что даже не стоит пытаться. Гиблое это дело.
Плетусь в душ. Вчера я впервые в жизни провёл десять минут в солярии. К счастью, этого достаточно, чтобы избавиться от трупной бледности. Чувствую себя почти нормальным человеком. Чищу зубы, щёку простреливает – до стоматолога я не дошёл, а ведь зуб начал ныть ещё на зоне. Болезненно кривлюсь и осторожно выполаскиваю рот. Да только и ополаскиватель не в силах меня избавить от горечи, собравшейся на языке. Мне не нравится чувство вины, засевшее в груди, в её левой части. Женя для меня столько сделала, что на первый взгляд кажется, будто это неизбежно, но… Я ведь ни черта не знаю о её мотивах. Просто никогда не спрашивал напрямую. А пытаться понять, что в её голове творится – абсолютно напрасный труд. Наверное, нам стоит поговорить. Но не теперь, когда моя жизнь на слабых подпорках держится. Любой сквозняк – и она снова рухнет. Так стоит ли сотрясать воздух? Нет. Уж лучше, пока это возможно, придерживаться избранной ранее тактики. В конце концов, она сама ей следует. И, кажется, её всё устраивает. Разве не идеально?
Готовлю себе завтрак, читаю новости. Всё это так нереально, что будто бы не со мной. Неужели я и впрямь могу всё это делать?
Позавтракав, плетусь в гардеробную. Надеваю костюм и повязываю галстук. Галстук из старой жизни. Костюм и рубашка – абсолютно новые. Как я и думал, весь старый гардероб мне мал. Да и давно уже вышел из моды.
К отведённому нам офису Иван меня привозит ровно к девяти. Лихо паркуется, уведя классное место у лысого мужика на «Крузере».
– Эй! Какого чёрта? – орёт тот, высунувшись из окна.
– Это парковка для топ-менеджеров.
– А я, по-твоему, кто?! Хрен с бугра?
– Ну вот! Всё ты знаешь, – ухмыляется Иван. – Сгинь, мужик, не ищи себе неприятностей.
Пока Иван переговаривается с водилой, я выбираюсь из салона, сам себе открыв дверь.
– Что здесь такое?
Оборачиваемся на голос. Через стоянку к нам шагает Воскресенская. Ее тотал-блэк-закрытый-наглухо образ разбавляет жакет оверсайз цвета фуксии-вырвиглаз. Скромного кроя юбка-карандаш оставляет открытыми колени и икры. Всё такие по-жеребячьи поджарые. На носу – очки. Губы накрашены помадой в цвет пиджака. Из украшений – массивное золотое кольцо и серьги. На ногах – босоножки не по дресс-коду. Волосы собраны в строгий пучок на макушке.
– Не поделили парковочное место, Евгения Александровна.
– Бывает, – улыбается она. – Доброе утро, Сергей Зурабович. Как ваши выходные?
– Потрясающе, – бросаю сухо. Зуб ноет, не прекращая. И боль чем дальше, тем становится сильней. Вот тебе и первый рабочий день. Как сосредоточиться и не потерять бдительность?
– Ну, тогда, думаю, лучше нам подняться внутрь. Ваш офис располагается на последнем этаже, рядом с моим. Не потеряемся.
– Да уж.
– Команда у нас новая, ещё не до конца сработавшаяся. Но люди все толковые.
– Пусть мне соберут их личные дела. Я изучу, – беру разговор в свои руки и гляжу прямо на неё, пусть нечего и не вижу за стёклами солнцезащитных очков, которые я уже почти ненавижу. Мы в чёртовом здании и по всем правилам делового этикета Евгении Александровне не мешало б их снять! Но она это делает лишь в момент, когда я уже почти созрел, чтобы сделать ей замечание. Будто до этого нарочно меня испытывала.
– Да, конечно. Вы можете отдать распоряжение на этот счёт своей секретарше.
– А моего распоряжения тебе недостаточно? – на кой-то чёрт включаю мудака, каким никогда, в общем-то, не был.
Евгения-чтоб её-Александровна равнодушно ведёт плечом:
– Почему же? Могу и я попросить. Мне не трудно. Но видите ли, у нас столько проблем, что гораздо лучше будет, если я займусь своими непосредственными обязанностями. Не знаю, в курсе ли вы, но с нашего рынка ушли все более-менее стоящие консалтинговые компании. На наши плечи легла подготовка практически всех отчётов. И анализ, и прогноз…
Мы замедляемся у турникета. Она открывает сумочку и начинает что-то в ней искать. Мимо нас, тайком на меня косясь, проходят люди. Кто-то здоровается. Женя отвечает. Я только все сильней хмурю брови.
– А вот и пропуски. Я уж думала, что в другой сумке оставила.
Турникет мигает зелёным, пропуская нас внутрь. Идём к лифтам, двери которого закрываются у нас перед носом. Набившаяся в кабину компашка так занята разговорами, что просто не замечает нас. У произошедшего есть и свой плюс. Прибывшая следом кабина абсолютно пуста. В ней только я и Воскресенская. И камера, установленная в правом верхнем углу. Я готов дать руку на отсечение, что она тщательно следит за каждым нашим жестом. Каждым словом. Да и Евгения Александровна всё понимает правильно. Вот почему мы до сих пор током не поговорили. За нами повсюду слежка.
– Думаю, где-то час нашим спецам понадобится, чтобы открыть для вас доступ и наладить корпоративную почту. Потом было бы неплохо, если бы вы изучили отчёты хотя бы предварительно. А после предлагаю устроить совещание, чтобы пройтись по каждому пункту отдельно. Вдруг у вас останутся какие-то вопросы или, наоборот, возникнут пожелания.
– Не сомневайтесь.
Это хорошо, что офис у меня новый. В том, где мы работали прежде, осталось слишком много навязчивых воспоминаний. В том числе и о Воскресенской. Двери лифта распахиваются. Мы проходим через коридор к высокой двери.
– Замок открывается при помощи биометрических данных. Ключ не нужен. Попробуйте. Здесь двойная аутентификация.
– Что сделать? – чувствую себя дурак дураком.
– Приложите указательный и средний пальцы к вот этому экрану.
– Откуда у них мои… – осекаюсь, не договорив слово «данные». Потому как всё очевидно на самом деле. Я очень хорошо помню, как откатывали мои отпечатки… Их не вытравить из базы, доступ к которой у курирующих нас спецслужбистов наверняка имеется. Стискиваю зубы и едва не вскрикиваю от острого приступа боли, что возникает где-то в челюсти и простреливает аж в глаз.
– Что-то не так?
– Зуб болит. Ничего страшного, – рычу я, касаясь нужными пальцами считывающего устройства. Дверь попискивает и открывается. В шикарной приёмной никого.
– Анна Витальевна, наверное, вышла. Обычно она не опаздывает. Ваш кабинет налево, мой – направо. Дверь открывается по тому же принципу.
– И в твой? – зачем-то провоцирую.
– Что?
– Я могу попасть в твой кабинет при помощи своих пальцев?
– Да. Для этого достаточно сделать вот так, – сухо замечает Евгения и демонстративно стучит о стол, тем самым опять переигрывая меня в словесной дуэли. Чтобы не показать ей своей досады по этому поводу, открываю дверь и тихонько присвистываю.
– Не поскупились!
Высокие девственно-белые стены, большая площадь, полностью стеклянный потолок… Никакого хлама. На столе лишь эппловский моноблок. За столом – шикарное кресло. Стулья, на которые могли бы присесть посетители, стоят далеко, у противоположной стены, будто ими никто и никогда до этого не пользовался.
– Как вам?
– Отлично. Всё как я люблю, – сощуриваюсь и взглядом заставляю её обернуться. Сколько мы смотрим друг на друга в полнейшей тишине? Достаточно. Надо быть осторожней. Потому как если бы не вернувшаяся секретарша, неизвестно, чем бы эти гляделки закончились.
– В остальном вас введёт в курс дела Анна Витальевна…
Анна Витальевна, сухая как палка высокая женщина неопределённого возраста, раздвигает губы в неестественной скупой улыбке и коротко кивает. Менее симпатичную секретаршу сложно найти. Но, во-первых, я никогда не выбирал секретарш по критериям внешности, а во-вторых, я каким-то шестым чувством понимаю, что мы сработаемся. Главное, не расслабляться. Потому как и дураку понятно, кого всех прежде постараются ввести в мой самый ближайший круг.
Оставшись один, я берусь за отчётность. Первым делом, конечно, финансовую, а после – за результаты проверки качества управления и ведения операций. Это азы. Без них – никуда. В отчётах по первому, самому крупному банку, чувствуется подход спецов банка-регулятора. Отчетность же двух других банков совсем иная. Так, вероятно, эти самые отчеты составил бы я сам. Чувствуется мой подход, моя методологическая база. Если за ними стоит Воскресенская, то я прямо впечатлён. Без шуток…
Очень быстро начинают болеть глаза, отвыкшие от компьютера. Ну как быстро? Часа через три, наверное. А ведь раньше я мог втыкать в таблицы бесконечно. Сворачиваю окно. Выхожу к секретарше, чтобы попросить сварить для меня кофе. Я всё ещё не могу привыкнуть, что я могу кого-то попросить… Так странно. И вроде я помню, как это делать, но… Будто нуждаюсь в лишнем подтверждении, что мне это всё не снится. Смогу ли я теперь как раньше, на автомате, принимать вот такую помощь? Обращал ли в принципе я на неё внимание тогда, шесть лет назад? Скорей всего, нет. Скорей всего, я не представлял другого. Например, алюминиевой кружки, в которой мне придётся самому заваривать чай из пакетика…
Пока я предаюсь мыслям, дверь в кабинет напротив распахивается. Из кабинета спиной ко мне, а лицом к следующему за ней парню выходит смеющаяся Воскресенская.
– Да-да… Прямо так и говорит: «Привет, блудница». Мы с Катей хохотали так, что животы заболели… Ой. Сергей Зурабович…
Парень, которому она это всё рассказывает, завидев меня, не тушуется. Дружелюбно протягивает руку, будто мы на равных.
– Добрый день, Сергей Зурабович. Рад нашему знакомству. Я тоже Сергей. Дорошев Сергей Сергеич. Начальник аналитического отдела.
– Взаимно.
Вообще-то нет. Но я буду дураком, если это покажу. Значит, Дорошев? Да у меня не команда, а сборище детишек чиновников высшего эшелона. Прямо гребаный детский сад.
– Мы как раз обсуждали кое-какие важные моменты.
Я слышал, что они обсуждали. Уж точно не работу. И это общение приносило ей удовольствие. Об этом свидетельствует лихорадочный румянец на скулах. И её смех… Я вообще не припоминаю, чтобы мне когда-нибудь доводилось его слышать.
– Можем обсудить их вместе.
– Вы уже ознакомились с отчётами? – снова напустив равнодушия в голос, спрашивает Евгения.
– Я понял общую картину. Пока этого достаточно.
– Ладно. Анна Витальевна, соберите, пожалуйста, совещание через час.
– Зачем тянуть?
– Сейчас обед. Мы с Сергеем собирались как раз поесть, – её глаза зажигаются бесящим, раздражающим донельзя упрямством. Ах они с тоже Сергеем собирались… Ну-ну. Кстати… Лично я никакой не Сергей. Женя это уж точно знает. Вряд ли можно забыть, как она, сорвав голос, подо мною орала «Серго-о-о».
– Что ж, тогда приятного аппетита. Встретимся…
– В конференцзале.
Глава 7
– Воу-воу-воу…
– Что такое?
– Этот испепеляющий взгляд!.. – Сергей подносит к лицу зажатые в руке документы и, будто ему внезапно становится жарко, принимается энергично обмахиваться. Я закатываю глаза. Детский сад, штаны на лямках! Серый в ответ ржёт, уткнувшись носом мне в шею.
– Отвали, – дёргаю плечом.
– Вот ещё! Зуб даю, наш шеф уже прикидывает, как бы поскорее от меня избавиться.
– Шутишь?
– Нет! Я его выбесил сто пудово. Ты разве не ощутила исходящей от него ярости? У меня даже волосы на теле привстали. Вот, посмотри! – Сергей задирает манжету и демонстративно суёт мне под нос поросшую короткими рыжими волосами руку. – Эх! Какая страсть! Какая экспрессия! Вот это я понимаю…
– Прекрати, Серёж, – хмурю брови. Бесит, когда он забывает об осторожности. Хотя я могу понять, что без вынужденной забывчивости, позволяющей иногда перевести дух и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности, может запросто посунуться крыша. Нельзя… невозможно жить в постоянном напряжении. Если не выпускать пар по чуть-чуть, однажды просто к чертям сорвёт резьбу.
– Окей, – серьёзнеет он. – Лучше расскажи, как прошёл твой обед с родителями?
– Как всегда ничего нового. Папа грызся с Максом, мама… Мама – как мама. Переживала, что мне придётся работать бок о бок с уголовником. Кстати, как насчёт следующей недели? Только не говори, что опять занят. Я не поверю!
– Занят-занят, ещё как.
– Врёшь ты всё! – в отместку за такую наглую ложь легонько тычу Дорошева локтем под рёбра. Тот же морщится так, словно я ему с ноги врезала. Что ж… могу его понять, обед с моими родственничками – та еще мука, но… Серый как-то умудряется сглаживать все углы. Когда он рядом, общество родичей становится почти терпимым. Я тоже частенько его выручаю. У нас, можно сказать, взаимопомощь. – Между прочим, Нинуська скоро забудет, как ты выглядишь.
Мы проходим через турникеты, холл, вертящуюся дверь. Улица встречает нас шумом дорожного трафика и ароматом озона.
– Вот кого бы мне хотелось увидеть! Как она?
– Готовит для тебя новый танец.
– Я думал, у них на танцах каникулы.
– Нина возжелала продолжить обучение. Теперь я плачу за индивидуальные занятия. Я что, тебе забыла сказать?
– Наверное. А ведь это круто, что нашей малышке что-то настолько нравится. Разве нет?
– Угу. Но по деньгам выходит довольно дорого.
– Вышли счёт. Я возьму расходы на себя.
– Нет! Это исключено.
– Послушай, она моя дочь, так? Какого чёрта тебе тащить её в одиночку?
– Я…
– Это может быть подозрительно! – проявляет отказавшее мне здравомыслие Серый. – Я оплачу Нинке чёртовы танцы. И всё. Закрыли тему.
Спазм перехватывает горло.
– Ничего себе! Какие мы грозные. Дурной пример Горозии заразителен? – храбрюсь фиг его знает зачем.
– Я просто волнуюсь о вас, понимаешь? – Сергей останавливает меня за руку и внимательно смотрит в глаза. Сейчас в нём нет и тени прежней дурашливости. Он абсолютно собран и предельно серьёзен. Может, у меня и не слишком много друзей, но Дорошева я бы не променяла и на десяток.
– Ладно-ладно. Хочешь платить – плати. Сэкономлю денег.
– А что дальше?
– Не знаю. Может, прокучу, когда это всё закончится.
А может, моя заначка пригодится совсем для других целей. Если всё пройдёт идеально. Что ж я за дура? Обещала себе не раскатывать губу, а всё равно раскатала. И нет-нет да и мелькают фантазии – тихий домик на берегу, солнце, лето… Так, стоп! Ну ведь совершенно невыносимо! Нельзя… нельзя даже мечтать. Это может обернуться бедой огромных масштабов.
– Что ты думаешь делать?
Пожимаю плечами:
– Придерживаться старого плана.