Переводчик Наталья Колпакова
Редактор Ольга Нижельская
Издатель П. Подкосов
Руководитель проекта И. Серёгина
Ассистент редакции М. Короченская
Корректоры О. Петрова, Л. Татнинова
Компьютерная верстка А. Фоминов
Арт-директор Ю. Буга
Адаптация обложки Ю. Буга
В оформлении обложки использована картина Тициана «Вакханалия», 1524 г. (Музей Прадо, Мадрид)
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Edward Slingerland, 2021
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023
Это страстное желание употреблять определенного рода жидкости, которые природа окутала покровами, это необычайное влечение к ним, которому подвержены все человеческие расы, во всех климатических зонах… более чем заслуживает внимания философского ума.
ЖАН АНТЕЛЬМ БРИЙЯ-САВАРЕН
Люди обожают мастурбировать. Им также по душе напиваться и лопать пирожные с кремом – обычно не одновременно, хотя это дело вкуса.
Наука давно твердит нам, что у всех этих, таких непохожих, наслаждений имеется нечто общее – это ошибки эволюции, коварные уловки, к которым прибегает человек, чтобы быстро получить удовольствие. Эволюция награждает нас каплей удовольствия за то, что мы способствуем реализации ее планов, будь то забота о собственном теле или передача генов потомству. Однако умные приматы обманывали эту систему издавна: изобретали порнографию, противозачаточные средства и фастфуд, а также находили в природе или сами создавали вещества, заливающие мозг дофамином, совершенно не считаясь с изначальными целями эволюции. Мы неисправимые искатели удовольствий, готовые словить свой маленький кайф, едва подвернется случай. Получить заряд эндорфина, проглотив пироженку, опрокинув рюмку «Егермейстера» и самоудовлетворившись под видео для взрослых, – это значит урвать незаслуженную награду. Эволюция, должно быть, в ярости!
Среди эволюционных ошибок есть особая категория – «пережитки эволюции», обременяющие нас поведением, которое было когда-то адаптивным, но больше таковым не является. Наша тяга к пирожным с кремом – классический пример эволюционного пережитка. Мы жаждем «пустых калорий», поскольку эволюция запрограммировала нас любить сахар и жир. Эта стратегия была разумной для наших предков, охотников-собирателей, которым постоянно грозили недоедание и голодная смерть. Однако она совершенно неуместна в современных условиях, где большинство людей имеют беспрепятственный доступ к дешевым сладостям, углеводам и мясным продуктам, нередко соединяющимся в одном блюде – настоящей бомбе для нашей сердечно-сосудистой системы. Кроме того, эволюцию можно обмануть с помощью так называемых захватов[1]. Захват происходит, когда мы обнаруживаем недозволенный способ включения системы удовольствия, изначально предназначенной для вознаграждения за другое, более способствующее выживанию, поведение. Мастурбация – эталонный захват. Оргазмы призваны наградить нас за секс с целью размножения и тем самым способствовать передаче наших генов следующему поколению. Однако мы можем хитростью выманить у своего тела точно такую же награду множеством диких способов, бесконечно далеких от продолжения рода.
Ученые спорят, чем является наше пагубное пристрастие к спиртному – эволюционным захватом или пережитком. Сторонники теории захвата утверждают, что спиртные напитки доставляют нам удовольствие, поскольку их действующая составляющая, этанол, провоцирует выделение у нас в мозге химических веществ, связанных с механизмом вознаграждения. Это ошибка, заложенная в самой гипотезе. На самом деле эти вещества задумывались эволюцией как награда за подлинно адаптивное поведение, скажем, за то, что вы съели питательный продукт или столкнули ненавистного врага в смоляную яму. Однако мозг можно обмануть, и этанол – один из самых простых способов сделать это.
Адепты теории эволюционных пережитков отмечают, что стремление слегка поддать, возможно, обеспечивало нашим предкам некоторые преимущества в плане приспособления, но утверждают, что в любых современных условиях эта тяга является в высшей степени дезадаптивной.
К какой бы категории ни относились эволюционные ошибки, к пережиткам или к захватам, они сохраняются, поскольку естественный отбор до сих пор не счел нужным от них избавиться. Обычно это объясняется тем, что цена этих ошибок, в чем бы она ни заключалась, относительно невысока или они лишь недавно стали доставлять неприятности. Эволюция готова закрывать глаза на мастурбацию, пока желание получать оргазм заставляет нас передавать достаточное количество генов потомству. Нездоровая пища – современная проблема, известная почти исключительно в развитом мире. Эволюция также могла себе позволить игнорировать и спиртное, по крайней мере вплоть до недавнего времени. Дело в том, что в природе алкоголь, как и сахар, встречается в незначительных количествах. Нужно сильно постараться, чтобы захмелеть от забродивших естественным образом фруктов. Лишь с появлением сельского хозяйства и целенаправленной ферментации в больших объемах – около 9000 лет назад, что для эволюции всего лишь мгновение, – глубокое опьянение стало доступным для многих, и люди, предрасположенные к алкоголизму, очутились на скользкой дорожке, ведущей к массовому пьянству, многодневным запоям и разрушенной печени.
Любая трактовка употребления алкоголя или другого одурманивающего вещества как ошибки эволюции имеет принципиально важную, хотя часто и не декларируемую напрямую, особенность. А именно склонность напиваться или торчать рассматривается – подобно мастурбации или злоупотреблению фастфудом – как безусловный порок. Порок – это привычка, доставляющая кратковременное удовольствие, но в конечном счете вредная для самого человека и для окружающих. В лучшем случае пустая трата времени. Даже самый страстный поклонник мастурбации вынужден будет признать, что при прочих равных имеются и более продуктивные способы скоротать воскресный вечерок. Предаваясь подобным занятиям, мы, может, и чувствуем себя отлично, но ничего хорошего нам – и никому другому – они не приносят.
Однако не все пороки созданы по единому шаблону. Если дело доходит до фильма о свингерах, эволюции следовало бы бить тревогу не из-за него, а из-за рюмки «Егермейстера». В конце концов, нет особой беды в том, чтобы потратить немного рабочего времени на мастурбацию. Но, напротив, спиртное может быть по-настоящему опасно. Алкогольная интоксикация – это ненормальное состояние психики, отличающееся сниженным самоконтролем и определенной степенью эйфории либо депрессии, вызываемой временным нарушением деятельности значительной части головного мозга. Сам термин «интоксикация» указывает на попадание внутрь токсина – вещества, настолько вредного для человеческого организма, что у нас имеется сложный многоуровневый физиологический механизм для его скорейшего расщепления и выведения из наших органов. Даже если не мы сами, то наше тело, безусловно, считает алкоголь серьезной угрозой.
Большинство спиртных напитков калорийны, но обладают низкой питательной ценностью и изготавливаются из зерна или фруктов – традиционно дефицитных продуктов, но чаще применяемых для других целей. Употребление алкоголя плохо сказывается на мыслительных способностях и двигательных навыках, разрушает печень, убивает клетки головного мозга и заставляет нас плясать, флиртовать, драться и совершать еще более одиозные поступки. В маленьких дозах он может нас развеселить и упростить общение, но, если продолжить пить, мы быстро скатимся к невнятной речи, ожесточенным ссорам, слезливым изъявлениям любви, распусканию рук и даже пению под караоке. Хорошенько упоровшись, можно словить экстатическое переживание самозабвения и социальной общности, но часты и другие результаты: рвота, травмы, потеря памяти, опрометчиво набитые татухи и серьезный имущественный ущерб. Я уж не говорю о похмелье.
С эволюционной точки зрения употребление определенных наркотических веществ имеет смысл. Кофе, никотин и другие стимуляторы – это, по сути, допинг, благодаря которому мы можем идти к своим естественным эволюционным целям более упругим шагом, не жертвуя при этом ни своими физическими возможностями, ни способностью адекватно воспринимать реальность{1}. Наша склонность к токсическим психотропным веществам, прежде всего алкоголю, – вот что поразительно. Едва попав в кровоток, токсические вещества начинают вредить нам, замедляя рефлексы, притупляя восприятие и мешая сосредоточиться. Дело в том, что они прежде всего поражают префронтальную кору головного мозга, наш центр когнитивного контроля и целенаправленного поведения. Таким образом, интоксикация в том смысле, в котором данное понятие используется в этой книге, включает не только серьезные с юридической точки зрения состояния опьянения, но и легкий приятный шум в голове после первой пары глотков вина. Какой бы безобидной ни казалась легкая социально приемлемая нетрезвость, даже она подрывает способность, которая, пожалуй, и делает нас людьми, – способность осмысленно управлять своим поведением, не отвлекаться от стоящей перед нами задачи и сохранять четкое самосознание.
Именно префронтальной коре головного мозга человек как биологический вид обязан своим успехом, поэтому употребление любого количества спиртного или другого токсичного вещества представляется полнейшей глупостью. Префронтальная кора достигает полного развития значительно позже 20 лет, это физиологически дорогостоящая часть мозга, созревающая последней. Поэтому странно, что обычный способ отпраздновать совершеннолетие – это одурманить ее химическим воздействием. Потенциальные издержки ослабления наших когнитивных способностей колоссальны, выигрыш как будто отсутствует. Почему же людям, несмотря ни на что, нравится себя отравлять? Почему трудоемкое превращение питательного зерна и вкусных фруктов в горькие нейротоксины малой концентрации или собирание одурманивающих растений в своем биоме – повсеместная практика, независимо от культуры и географии?
Нас поразительно мало занимает тот факт, что на протяжении тысячелетий одной из главных точек приложения человеческой изобретательности и целенаправленных усилий был вопрос о том, как бы напиться. Даже малочисленные человеческие сообщества, которым постоянно грозит голод, готовы выделять существенную часть ценного зерна или плодов на производство алкоголя. Племена, населявшие территорию Мексики до колонизации, преодолевали огромные расстояния, чтобы изготавливать спиртной напиток из плодов кактуса в краткие периоды созревания, – и это была единственная известная им форма организованной сельскохозяйственной деятельности. Переселенцы, изведя весь свой запас алкоголя, в отчаянии сбраживали обувную кожу, траву, местных насекомых – все что угодно. Кочевники Центральной Азии, почти не имевшие возможности раздобыть крахмал или сахар, дошли до изготовления спиртного из забродившего кобыльего молока. Представители современных обществ тратят устрашающе большую долю семейного бюджета на алкоголь и другие токсические вещества. Даже в государствах, где действует сухой закон, огромное число людей расплачиваются мучительной смертью за попытки захмелеть, употребляя чистящие средства или парфюмерию.
Редкие культуры, не производящие алкоголь, в обязательном порядке заменяют его другими одурманивающими веществами, скажем кавой[2], пропитанным галлюциногеном табаком или марихуаной. Если в биоме, где обитает традиционное общество, имеется хотя бы что-нибудь с психотропными свойствами, можно не сомневаться – местные жители используют этот источник кайфа тысячелетиями. Как правило, такое зелье имеет ужасный вкус и чудовищные побочные эффекты. Например, аяуаска, галлюциногенный отвар из растущей в Амазонии лианы, невыносимо горька на вкус и неизбежно вызывает жестокую диарею и рвоту. В некоторых племенах Южной Америки даже лижут ядовитых жаб. Повсюду в мире, где бы ни жили люди, они делают отвратительные вещи, платят немыслимую цену и тратят несуразно много ресурсов и усилий с одной-единственной целью – словить кайф{2}. Стремление к дурману настолько значимо для человеческого существования, что предложение археолога Патрика Макговерна переименовать наш вид в Homo imbibens («человек пьющий») лишь отчасти может показаться шуткой{3}.
Желание изменить состояние сознания имеет древние корни, которые можно проследить вплоть до истоков цивилизации{4}. На раскопках в восточной Турции найдены остатки, как удалось установить, пивоваренных чанов с изображениями сцен веселья и танцев – этим предметам около 12 000 лет. Следовательно, люди собирались вместе, сбраживали зерно или виноград, музицировали и в конце концов напивались вдрызг еще до того, как создали сельское хозяйство. Археологи даже высказывают предположения, что различные виды спиртного были не просто побочным продуктом изобретения земледелия, а, напротив, стимулом этого открытия: первые земледельцы жаждали пива, а не хлеба{5}. Неслучайно древнейшие, связанные с человеком археологические находки по всему миру обязательно включают огромное количество специальных, сложной формы сосудов, предназначавшихся исключительно для производства и потребления пива и вина.
В шумерских мифах само происхождение человеческой цивилизации тесно переплетается с возлияниями (и продолжительным сексом). В эпосе о Гильгамеше (около 2000 г. до н. э.) – вероятно, древнейшем дошедшем до нас литературном памятнике – дикаря Энкиду, бродившего со зверями, приручает и делает человеком храмовая блудница. Прежде чем предложить ему целую неделю умопомрачительного секса, она насыщает его с помощью двух важнейших основ цивилизации – хлеба и вина. Ему особенно приходится по вкусу пиво: выпив семь кувшинов, Энкиду «становится общительным и поет в веселье»{6}. Древние арии, переселившиеся где-то между 1600 и 1200 гг. до н. э. из степей Центральной Азии на Индийский субконтинент, основали свою религиозную систему на идее таинственного опьяняющего напитка – сомы. В научной среде не утихают ожесточенные споры о том, что же представляла собой сома. Согласно теории, преобладающей в настоящее время, это была жидкость из галлюциногенного мухомора{7}. Очевидно, что это средство обладало невероятной силой. Вот что говорит бог Индра в гимне из «Ригведы» (созданном примерно в 1200 г. до н. э.), когда сома ударяет ему в голову и его мысли начинают нестись, лишая его рассудка, но и наполняя мощью, способной сокрушить Вселенную:
Пять племен для меня не более, чем соринка в глазу.
Или не пил я сому?
Обе половины мира не равны одному моему крылу.
Или не пил я сому?
В величии своем я попираю небо и великую землю.
Или не пил я сому?
Да, я помещу землю здесь или же тут.
Или не пил я сому?
Я громко сотрясу землю в этом месте или же в другом.
Или не пил я сому?
Одно мое крыло в небесах, другое свисает вниз.
Или не пил я сому?
Я велик, велик! Лечу к облакам.
Или не пил я сому?{8}
Почему один из главнейших ведических богов мыслился не просто набравшимся сверх всякой меры, но буквально черпающим свою силу из сока чудесного гриба? Это тем более поразительно, что реальный наркотик, о котором идет речь, скорее сделает вас недвижимым и беспомощным, сузит зрачки и отключит координацию движений, и вы вряд ли будете способны «громко сотрясти землю». Разве не разумнее было бы изобразить Индру отдающим должное основательной трапезе и питательному молоку перед тем, как тронуться в путь, чтобы завоевать Вселенную или сокрушить врагов?
Научный подход к оценке поведения человека обладает огромным преимуществом – он позволяет выявлять глубокие тайны человеческого существования, которые иначе остались бы незаметными, хотя и находятся у всех на виду. Если начать глубоко и системно мыслить о древности, повсеместности и мощи нашей страсти к опьянению, привычное представление о ней как о своего рода эволюционной случайности станет сложно принимать всерьез. Цена опьянения огромна, и, казалось бы, генетическая эволюция должна была бы действовать таким образом, чтобы как можно быстрее удалять случайно возникшую тягу к алкоголю из нашей системы мотивации. Если так вышло, что этанол взламывает наши неврологические замки на пути к удовольствию, эволюция должна была бы «вызвать слесаря», чтобы решить эту проблему. Если бы наша тяга к выпивке была «эволюционным похмельем», эволюции следовало бы давным-давно прибегнуть к аспирину. Она этого не сделала, и объяснение причин этого представляет не только научный интерес. Не понимая эволюционной динамики потребления психоактивных веществ, невозможно ясно или эффективно рассматривать вопрос о том, какую роль они могут или должны играть в нашей сегодняшней жизни.
Об истории алкоголя и других одурманивающих веществ написано множество развлекательных книг, однако среди них пока нет ни одной, которая давала бы исчерпывающий и убедительный ответ на фундаментальный вопрос: почему мы в принципе хотим напиваться?{9} Сама популярность спиртного, его неизменное присутствие и значимость на всем протяжении человеческой истории заслуживают объяснения. На последующих страницах я постараюсь его дать. Через плотную завесу городских легенд и исторических преданий, которыми обросло наше понимание алкогольного опьянения, я доберусь до данных археологии, истории, когнитивной нейробиологии, психофармакологии, социальной психологии, прозы, поэзии и генетики, чтобы выстроить неопровержимое, научно обоснованное объяснение нашего желания напиться. Моя главная мысль такова: алкогольное или наркотическое опьянение, любое другое измененное состояние сознания должны были на протяжении эволюции помогать людям выживать и процветать, а культурам – сохраняться и распространяться. Представление об опьянении как об ошибке не может быть верным. Мы напиваемся по очень веским с точки зрения эволюции причинам{10}. Из этого следует, что бóльшая часть того, что мы считали знаниями об опьянении, ошибочна, непоследовательна, неполна или грешит всеми этими недостатками одновременно.
Давайте начнем с моего первого аргумента. Эволюция не тупа и действует намного быстрее, чем кажется большинству из нас. Скотоводы генетически приспособлены к употреблению молока во взрослой жизни, тибетцы – к жизни на больших высотах. Живущие на лодках народы Юго-Восточной Азии за несколько поколений адаптировались к нырянию и задержке дыхания{11}. Если бы алкоголь или наркотики лишь взламывали центры удовольствия в мозге или способствовали приспособлению много тысячелетий назад, но сейчас превратились всего лишь в пороки, эволюция очень быстро выяснила бы это и решительно положила бы конец бессмыслице. Дело в том, что, в отличие от порнографии или фастфуда, алкоголь и другие психотропные вещества чрезвычайно дорого обходятся нам как в физиологическом, так и в социальном отношении. Наши гены несут минимальные издержки, когда позволяют нам потратить немного времени на мастурбацию или набрать пару килограммов, поедая пирожные. Риск спьяну въехать на автомобиле в столб, скончаться от разрушения печени, лишиться средств к существованию или семьи из-за алкоголизма намного серьезнее, и эти опасности непосредственно угрожают благополучию наших генов. Целая культура также может себе позволить предаваться безобидным грехам, особенно таким, которые делают людей более смирными и покорными. Маркс никогда не называл порнографию опиумом для народа – хотя и мог бы, имей он возможность хотя бы раз заглянуть в интернет. Реальный опиум, однако, грозит культурам ужасными разрушениями, как и любой другой химический дурман.
Факт остается фактом: наша страсть к алкогольным и наркотическим веществам, возникшая якобы случайно, не была искоренена генетической или культурной эволюцией, даже при наличии просто идеальных «решений» этой проблемы, как я продемонстрирую далее. Этот факт означает, что случайностью дело не исчерпывается. Издержки потакания этому греху должны компенсироваться конкретными, очевидными выгодами. В этой книге утверждается, что тяга к опьяняющим веществам – далеко не ошибка эволюции и что опьянение решает ряд специфических для человека проблем: стимулирует творческие способности, снимает стресс, формирует доверие и чудесным образом побуждает приматов с узким племенным мышлением кооперироваться с чужаками. Желание напиться, а также личные и социальные блага, которые обеспечивает опьянение, сыграли принципиальную роль в возникновении первых крупных обществ. Без опьянения у нас не было бы цивилизации.
Отсюда следует второй аргумент. То, что выпивка способствует социальным связям, не тянет на откровение вселенской значимости. Однако без понимания специфических проблем совместной деятельности, с которыми люди сталкиваются в условиях цивилизации, невозможно объяснить, почему на протяжении всей истории во всем мире алкоголь и подобные ему вещества являются практически универсальным решением. Почему мы объединяемся за распитием токсичного, разрушающего наши органы и отупляющего ум химического вещества, а не за партией в нарды? Не ответив на этот вопрос, мы не сможем рационально взвесить аргументы за и против идеи заменить посиделки в пабе после работы прохождением квестов или вылазками на лазерный пейнтбол. Многие из нас специально выпивают один или два стакана вина, чтобы расслабиться после трудного рабочего дня. Нельзя ли заменить вино вечерней поездкой на велосипеде? Или пятнадцатиминутной медитацией? Ни на один из этих вопросов невозможно ответить, не понимая опьянения с точки зрения биохимии, генетики и нейробиологии.
Древняя мудрость гласит, что поэтическое вдохновение обретается на дне бутылки. Почему это должна быть бутылка спиртного, а не чашка чая? Какое действие оказывает на нас употребление алкоголя, как он может способствовать креативности и какая доза обеспечивает наибольший эффект? (Подсказка: креативность достигается задолго до того, как вы увидите дно бутылки.) Насколько хорош алкоголь в качестве музы по сравнению с псилоцибином или самой обычной прогулкой в парке? Употребление опьяняющих веществ порождает бесчисленные загадки, требующие объяснения, и на данный момент исчерпывающего объяснения не существует. Одни люди могут пить (и пьют) спиртное как воду, других развозит и тошнит после нескольких глотков некрепкого пива. Большинство успешно встраивает спиртное в свою жизнь, но у некоторых развивается опасная зависимость и нетрудоспособность. Какие гены отвечают за эти реакции и как объясняется их распределение в мире? Если учесть все обстоятельства, то выглядят разумными те культурные нормы, которые запрещают потребление одурманивающих веществ. Почему же подобные нормы вводятся не повсеместно, а на практике их и вовсе, как правило, обходят? Какое значение это имеет для современности, в частности, в таких вопросах, как роль алкоголя в профессиональной жизни и возраст, с которого разрешено потреблять спиртное? Обычно мы замалчиваем подобные вопросы, поскольку абсолютно незнакомы с необходимыми научными результатами, а это должно вызывать обеспокоенность. В своих суждениях мы опираемся в лучшем случае на разрозненные факты или обрывки научных знаний, без учета более общей эволюционной точки зрения.
Я рассматриваю и другие способы одурманивания, но сосредоточиваюсь главным образом на алкоголе, чему есть веские причины. Алкоголь – некоронованный король среди одурманивающих средств. Его можно встретить практически всюду, где есть люди. Если поручить разработчикам создать вещество, которое бы максимально повышало творческие способности как отдельного человека, так и группы людей, то они придумают что-то очень похожее на алкоголь. Это простое химическое соединение. Его легко получить практически из любого углевода. Его удобно употреблять. Оно хорошо хранится. Его можно точно дозировать. Оно оказывает сложное, но предсказуемое и умеренное влияние на мышление. Оно быстро выводится из организма. Его употребление легко поддается влиянию социальных норм. Его можно включить в «систему доставки». Оно прекрасно сочетается с едой. Возможно, сома или экстаз, вызванный танцевальным угаром, и имеют свои преимущества и функции, но они не отвечают всем вышеперечисленным требованиям, а кроме того, обладают еще и значительно более серьезными побочными эффектами. Трудно добиться подписания договора, закинувшись грибами, а если протанцевать всю ночь без пищи и сна, то будет очень трудно явиться утром на работу. Значительно легче выдержать похмелье после пары коктейлей. Поэтому, оказавшись в условиях новой для себя культуры, алкоголь обычно вытесняет другие психотропные вещества, постепенно превращаясь в «самый популярный наркотик в мире»{12}.
Опасность химического отравления очевидна. Алкоголь разрушил много жизней и продолжает губить людей и общества во всем мире. Мало того, что наша культура в целом осуждает удовольствие ради удовольствия, – утверждая, что от алкоголя может быть польза, вы рискуете навлечь на себя гнев людей, которые с полным на то основанием боятся огромных издержек от употребления спиртных напитков. Однако если понять эволюционные причины нашего желания напиться, то можно будет с опорой на факты обсуждать вопросы, в отношении которых мы до сих пор в своем невежестве с точки зрения науки и антропологии действовали вслепую.
Наш анализ не только станет источником ясных и практических рекомендаций для повседневной жизни, но и поднимет более сложные или неоднозначные стратегические вопросы, в частности: имеются ли какие-то плюсы в употреблении алкоголя на рабочем месте или в университете. В эпоху, когда мы все больше обеспокоены тем, что способствуем неподобающему поведению, велик соблазн ответить: никаких, но это не единственно возможный вариант. Нам также следует переосмыслить историческую пользу опьянения как для индивида, так и для группы в свете беспрецедентных угроз со стороны психотропных веществ в современном мире. Относительно недавние явления – распространение технологии дистилляции и социальная разобщенность – полностью изменили ситуацию, нарушив баланс спиртных напитков на тончайшей грани между порядком и хаосом и породив невиданные прежде угрозы, которые мы не вполне осознаем.
Для того чтобы психотропные вещества могли просуществовать так долго и остаться настолько важными в социальной жизни человека, их преимущества должны были на протяжении истории человечества перевешивать самые очевидные отрицательные последствия их употребления. Мы можем должным образом осмыслить выводы из этого анализа выгод и издержек для современного мира, невероятно сложного и меняющегося с беспрецедентной скоростью, только если максимально широко подойдем к вопросу в историческом, психологическом и эволюционном отношении. Совершенно очевидно, что пирожные вредны, а от мастурбации вы не ослепнете, хотя общественной пользы от нее мало.
Вопрос о необходимости алкоголя менее однозначен. Объяснение стремления человека одурманить себя само по себе, по выражению французского кулинара начала XIX в. Брийя-Саварена, «заслуживает внимания философского ума». Ответ на вопрос о том, почему мы напиваемся, решением каких проблем или задач является спиртное, представляет, однако, далеко не только философский или научный интерес. Понимание функциональной стороны нашей тяги к опьянению поможет нам лучше понять истинную роль алкоголя и других психоактивных веществ в нашей сегодняшней жизни. С учетом потенциальных издержек ошибки ставки слишком высоки, чтобы можно было и дальше блуждать вслепую, ориентируясь лишь на народную мудрость, слабо понимаемые меры социальной политики или пуританское предубеждение. История способна рассказать нам, когда и чем мы опьянялись, но лишь соединив историю с наукой, мы наконец начнем постигать не только то, почему мы вообще стремимся напиваться, но и какую пользу можем в действительности получить, время от времени прибегая к спиртному.
Людям нравится выпивать. Антрополог Майкл Дитлер замечает: «Алкоголь – абсолютный лидер среди психоактивных веществ в мире, его потребляют повсеместно и в огромном количестве. На сегодняшний день число его активных потребителей во всех странах оценивается более чем в 2,4 млрд человек (это около трети населения Земли)»{13}. Такое положение дел не ново: люди напиваются уже очень давно{14}. Сцены возлияний и празднеств преобладают в древней археологической летописи точно так же, как и в соцсетях XXI столетия. Например, на каменном рельефе, который находится в юго-западной Франции и которому 20 000 лет, женщина, вероятно богиня плодородия, подносит ко рту рог. Можно было бы подумать, что она использует рог как музыкальный инструмент – дует в него, чтобы заставить звучать, если бы не одна деталь: рог обращен ко рту широким концом. Она что-то пьет, и трудно себе представить, что это простая вода{15}.
Древнейшее непосредственное свидетельство целенаправленного производства спиртных напитков, относящееся примерно к 7000 г. до н. э., было обнаружено в долине реки Хуанхэ в Китае. Глиняные черепки, найденные при раскопках деревни периода раннего неолита, имели химические следы присутствия подобия вина – вероятно, не слишком вкусного по современным стандартам, – изготовленного из дикого винограда и других плодов, риса и меда{16}. На территории современной Грузии имеются свидетельства одомашнивания винограда в период около 7000–6000 гг. до н. э. Судя по фрагментам керамики из того же региона с изображениями человеческих фигур, радостно вскидывающих руки над головой, виноград разводился ради изготовления напитков, а не употребления в пищу{17}. Химические признаки наличия виноградного вина, запечатанного сосновой смолой (этот способ до сих пор применяется в Греции и других странах виноделия[3]), были обнаружены на керамике с территории современного Ирана, датируемой периодом от 5500 до 5000 г. до н. э. К 4000 г. до н. э. изготовление вина стало одним из важнейших коллективных производств. Огромная пещерная стоянка в Армении, очевидно, служила древней крупной винокурней, где имелись давильни для винограда, бродильные чаны, кувшины для хранения вина и сосуды для питья{18}.
Люди эпохи неолита проявляли изобретательность и в отношении сырья для своей выпивки. На Оркнейских островах, на севере Британии, археологи обнаружили громадные керамические сосуды периода неолита. Оказалось, в них когда-то находилось спиртное, изготовленное из овса и ячменя с добавлением различных вкусовых добавок и слабых галлюциногенов{19}. Неукротимое желание человечества производить алкоголь впечатляет как в смысле изобретательности, так и древности. Жители Тасмании выбирали дерево из числа гладкокорых, вырезали в стволе дыру у его основания и ждали, когда скопившийся сок сбродит в спиртной напиток. Люди племени коори, жившие испокон веков на территории нынешнего штата Виктория (юго-восток Австралии), сбраживали смесь цветов, меда и древесной смолы, получая крепкое спиртное{20}.
Рис. 1.1. «Венера с рогом из Ласселя» (Музей Аквитании; VCG Wilson / Corbis via Getty Images)
Хотя алкоголь всегда был предпочитаемым наркотиком в большинстве мировых культур, существование древнего галлюциногенного пива свидетельствует, что люди, как правило, были крайне неразборчивы в вопросе о том, чем отравляться, дополняя спиртное другими одурманивающими веществами или находя ему замену там, где его не было{21}. Галлюциногены, обычно получаемые из лиан, грибов или кактусов, – фавориты, иногда приобретавшие особый статус, ставящий их выше алкоголя. Ведические племена Древней Индии, например, знали алкоголь, но относились к нему с некоторым подозрением, считая опьянение, которое он дает, сомнительным в нравственном отношении. Первое место в культуре и религии занимала мада – особое психологическое состояние, вызываемое галлюциногеном сомой. Слово «мада» имеет тот же корень, что и английское madness – «безумие», но в санскрите означает скорее духовный подъем или блаженство, желанное состояние религиозного экстаза.
В пещерах на северо-востоке Мексики были найдены кругляши пейота и содержащие мескалин бобы. Метод радиоуглеродного анализа позволил установить дату их происхождения – приблизительно 3700 г. до н. э.{22} Колоссальные каменные рельефы с изображениями псилоцибиновых грибов, включающими человеческие лица или животных, а также керамика с нарисованными животными, участвующими в шаманских обрядах, например ягуарами, увенчанными мескалиновыми кактусами, имеют древние датировки, вплоть до 3000 г. до н. э. Из этого следует, что галлюциногены издавна играли важную роль в религиозных ритуалах по всей Центральной и Южной Америке{23}. В Новом Свете встречается более ста разновидностей галлюциногенов, и все они тысячелетиями активно использовались людьми. Пожалуй, самый удивительный галлюциноген – кожные выделения некоторых ядовитых жаб, обитающих в Центральной Америке. Чтобы его употребить, нужно высушить шкуру и выкурить или добавить в жидкую смесь{24}. Если же вы сильно спешите, можно просто прижать жабу к земле и лизнуть ее.
В Тихоокеанском регионе культуры, никогда не использовавшие алкоголь, – вероятно, потому что он давал бы негативные эффекты в сочетании с токсинами, поступающими в организм при употреблении в пищу здешних морепродуктов, – в конце концов сделали своим излюбленным психотропным веществом каву{25}. Кава изготавливается из корня широко одомашненного растения, возможно первого, которое люди научились разводить на островах Вануату. Это растение так давно выращивается человеком, что утратило способность воспроизводиться самостоятельно{26}. Кава оказывает как наркотическое, так и гипнотическое действие и является мощным миорелаксантом. По традиции каву жуют и сплевывают в миску, которую передают по кругу согласно строгому ритуалу. Она вызывает чувство довольства и способствует общительности, создавая более расслабленное и мягкое состояние опьянения, чем алкоголь.
Если уж мы заговорили об ощущении расслабленности, нельзя обойти молчанием каннабис, аборигенное растение Центральной Азии. Оказывается, люди в Евразии курят траву и отключаются уже на протяжении самое меньшее 8000 лет, а каннабис стал массово продаваться и использоваться в качестве ритуального и рекреационного наркотика к 2000 г. до н. э.{27} Чтобы понять, как давно мы полюбили траву, достаточно взглянуть на одно из погребений в Центральной Евразии, датируемых I тыс. до н. э.: именно там было обнаружено мужское тело, обернутое в пелену из дюжины стеблей каннабиса{28}. В V в. до н. э. греческий историк Геродот писал, что наводящие ужас воины-скифы – конные кочевники из Центральной Азии, – чтобы расслабиться, возводят навесы на деревянной раме, устанавливают посередине огромную бронзовую жаровню, швыряют на нее щедрую пригоршню каннабиса и доходят до сильного наркотического опьянения. Существование этой практики подтверждено недавней археологической находкой, и считается, что центральноазиатская традиция забивать косяки насчитывает пять или шесть тысячелетий{29}. Чувак[4] гордился бы ими.
За пределами Евразии люди, не имевшие марихуаны, обходились другими курительными и жевательными веществами. На протяжении тысячелетий аборигены Австралии изготавливали смесь наркотиков, стимуляторов и древесной золы под названием питури и употребляли ее как жевательный табак, держа кусок за щекой. Действующими ингредиентами питури являются различные виды местного табака и здешний наркотический кустарник (его также часто называют питури). Важно, что в Северной Америке, одном из немногих мест на планете, где аборигенное население не производило и не употребляло алкоголь, существовала очень развитая система выращивания табака и региональной торговли табаком: археологи находят курительные трубки, изготовленные в период от 3000 до 1000 г. до н. э.{30} Хотя мы считаем табак психотропным веществом, его сорта, выращиваемые коренными американцами, оказывают намного более мощное и одурманивающее действие, чем все, что вы можете сегодня купить в табачной лавке по соседству. Смешанный с галлюциногенными ингредиентами, как это обычно делалось, этот табак хорошо ударяет в голову{31}. Опиум – еще один наркотик, которым человечество пользуется с тех пор, когда наши далекие предки впервые узнали, что он способен сотворить с их мозгами. Судя по останкам, обнаруженным в Британии и Европе, люди потребляли опийный мак уже 30 000 лет назад{32}, и, как свидетельствуют археологические находки, почитание богинь опийного мака в Средиземноморье зародилось не позднее II тыс. до н. э.{33}
Итак, люди во всем мире одурманивают себя – напиваются, накуриваются или ловят психоделический кайф – с незапамятных времен. Немало книг развлекательного характера посвящено пристрастию нашего биологического вида к психотропным веществам, а также самым разнообразным способам добиваться измененного состояния сознания{34}. Гуру альтернативной медицины Эндрю Вайл отмечает: «Повсеместность употребления снадобий настолько поразительна, что это не может не отражать базового человеческого стремления»{35}. В обзоре впечатляющего многообразия одурманивающих средств, используемых во всем мире, археолог Эндрю Шерратт также утверждает, что «целенаправленный поиск психоактивного опыта, вероятно, является по меньшей мере столь же древним, что и анатомически (и поведенчески) современные люди, – одним из отличительных признаков Homo sapiens sapiens»{36}.
Однако в этих исторических и антропологических исследованиях нашего пристрастия к выпивке обычно остается неизученной самая главная загадка: почему люди хотят напиваться{37}. Казалось бы, с практической точки зрения напиться или накуриться – ужасная глупость. На индивида алкоголь действует как нейротоксин, ослабляющий мыслительную и двигательную функцию и разрушающий организм. На уровне общества связь между опьянением и общественным беспорядком не является открытием современных футбольных болельщиков-хулиганов или студентов. Дикая, опасная вследствие своего хаоса вакханалия – это понятие происходит от имени древнегреческого божества, именуемого также Дионисом или Вакхом, – характерная особенность жизни в Древней Греции. Судя по описаниям и изображениям алкогольных ритуалов и возлияний на территориях от Древнего Египта до Китая, беспорядки, драки, плохое самочувствие, неуместная потеря сознания, обильная рвота и беззаконный секс уже давно являются типичными последствиями употребления алкоголя.
Различные галлюциногены, используемые людьми по всему миру, еще более опасны и разрушительны. Они не только полностью отрывают вас от реальности, но и вследствие своего химического состава легко могут вас убить. Плоды маленького кустарника, растущего в пустыне Сонора, Sophora secundiflora, настолько токсичны, что достаточно одного боба, чтобы почти мгновенно убить ребенка. Казалось бы, люди должны были очень быстро научиться обходить его стороной. Но нет. Дело в том, что так называемые бобы мескаля также могут дать вам сильнейший кайф. Хотя эти бобы не имеют никакой пищевой ценности, следы их присутствия прослеживаются в археологических остатках, датируемых несколькими тысячелетиями до нашей эры. Совершенно очевидно, что жившие в пустыне племена использовали их ради психотропных свойств. Половина боба – обычная доза для взрослого, но употребить ее нужно правильно, или вам не поздоровится. Если съесть больше, это вызовет «тошноту, рвоту, головную боль, потение, слюноотделение, понос, судороги и паралич мышц дыхательной системы; смерть наступает вследствие асфиксии»{38}. Без сомнения, произошло немало несчастных случаев, прежде чем люди выяснили эти детали.
Но зачем так рисковать? Почему люди просто не говорят «нет» всему этому – пугающе опасным галлюциногенным бобам, одурманивающим наркотикам или вызывающему дезориентацию токсичному алкоголю? С учетом издержек и потенциального вреда психотропных веществ мы довольствуемся поразительно слабыми объяснениями – слушаем все эти бабушкины сказки о том, что спиртное будто бы помогает пищеварению, разгоняет кровь. Сторонник запрета алкоголя в начале XIX столетия с полным на то основанием высмеивал совершенно ничем не подкрепляемые умопостроения, к которым прибегают люди в оправдание тому, что прикладываются к бутылке:
Крепкое спиртное в том или ином виде – это средство от всех болезней, исцеление от всех скорбей. Оно призвано украсить свадебное торжество, побороть подавленность людей на похоронах. Оно должно оживить дружеский сход и осветить трудовые будни. Успех заслуживает возлияния, а разочарование требует его. Занятые пьют оттого, что заняты, праздные – оттого, что им больше нечем заняться. Сельский труженик должен пить, поскольку труд его тяжел; ремесленник – по той причине, что его работа малоподвижна и скучна. Когда жарко, человек пьет, чтобы охладиться, когда холодно – чтобы согреться{39}.
Мы способны на большее, чем подобные рассуждения. Давайте прежде всего рассмотрим общепринятые научные объяснения тяги человека к выпивке. На первый взгляд они кажутся более убедительными, чем оправдания, высмеиваемые сторонниками сухого закона, но в конечном счете оказываются столь же неудовлетворительными.
Люди обожают оргазм. С научной точки зрения это неудивительно. Оргазм доставляет нам удовольствие, поскольку с его помощью эволюция сообщает нам: «Отличная работа! Продолжай в том же духе». Эволюция одобряет занятие сексом, потому что в условиях, в которых мы развивались, оргазм служит признаком нашего движения к главной цели – передаче своих генов следующему поколению.
Это, безусловно, не идеальная система. С самого начала ее обманывают самые разные виды живых существ, от мастурбирующих нечеловекообразных обезьян до собак, делающих садку на наши ноги. Хуже всех, однако, ведут себя люди. Так, Homo sapiens изготавливает порнографию примерно столько же времени, сколько вообще что-либо изготавливает. Создается впечатление, что любая новая технология – резьба по камню, живопись, литография, кинематограф, интернет – сначала используется главным образом для порнографии. Полные сладострастия фигуры, обнаруживаемые на раскопках доисторических поселений, подобные приведенному выше изображению Венеры, ученые обычно считают образами богинь плодородия или богини-матери. Может, они и правы. С тем же основанием их можно отнести к древним предшественницам фотомоделей журнала Playboy, служившим тому же предназначению для своих создателей. Как бы то ни было, человек – непревзойденный обманщик эволюции во многих областях, в том числе этой, связанной как с древней эротикой, так и с современными секс-куклами.
Эволюция, впрочем, относится к этому мошенничеству с немалым равнодушием. Она не стремится к лучшему, довольствуясь просто хорошим. Пока надежных способов контроля рождаемости не существовало, фундаментальная связь оргазма с хорошо проделанной работой по передаче генов потомству традиционно была достаточно действенной. Однако развитие современных технологий серьезно ее подорвало. Презервативы и противозачаточные таблетки фактически оторвали половой акт от результата, который он был призван обеспечить. Печатные издания, глянцевые журналы, видеокассеты, DVD и наконец интернет снабжают сексуальными изображениями в немыслимом прежде количестве и разнообразии любого человека, находящегося в уединении в собственном доме. Совместными усилиями эти способы обхода нашей системы вознаграждения, возможно, способны отчасти нарушить планы эволюции.
Пожалуй, типичное истолкование нашей страсти к одурманиванию самих себя состоит в том, что она предполагает точно такой же захват стимулов, когда-то являвшихся адаптивными. Теории захвата рассматривают алкоголь и другие психотропные вещества так же, как и порнографию: они активизируют системы вознаграждения в нашем мозге, изначально созданные эволюцией как средство поощрения адаптивного поведения, например секса. В этом не было ничего плохого на протяжении большей части нашей эволюционной истории, когда одурманивающие вещества было трудно раздобыть в сколь-нибудь значимом количестве, а сами они были относительно слабыми. Эволюция могла себе позволить игнорировать тот факт, что приматы и другие млекопитающие временами слегка кайфуют от перебродившего фрукта, найденного где-то под пологом джунглей, точно так же, как закрывала глаза на капельку мастурбации и секса не с целью размножения. Однако она не могла предусмотреть, что один из этих приматов благодаря большому головному мозгу, орудиям и способности накапливать культурные инновации вдруг – с эволюционной точки зрения мгновенно – научится делать пиво, вино, а затем и слишком крепкие напитки из дистиллированного спирта. Теории захвата утверждают, что эти яды сумели проскользнуть через наши эволюционные защитные механизмы, поскольку эволюция не поспевает за скоростью человеческих инноваций.
Типичный представитель этого взгляда – основатель эволюционной медицины Рэндольф Несси. Он пишет следующее:
Чистые психоактивные препараты и непосредственные способы введения их в организм – эволюционно новые явления нашей среды обитания. Эти вещества патогенны по своей сути, поскольку обходят адаптивные системы обработки информации и действуют напрямую на древние механизмы в головном мозге, управляющие эмоциями и поведением. Препараты, вызывающие положительные эмоции, подают ложный сигнал об эволюционной полезности. Этот сигнал захватывает стимулирующие механизмы «симпатии» и «желания», что может приводить к постоянному приему наркотических средств, уже не приносящему удовольствия… Наркотики, вызывающие привыкание, создают в мозге сигнал, ложно указывающий на громадное преимущество с точки зрения эволюционной годности{40}.
Эволюционный психолог Стивен Пинкер также считает современное потребление опьяняющих веществ результатом соединения двух особенностей человеческого ума: любви к химическим вознаграждениям и способности решать проблемы. Вещество, которому удалось, пусть и случайно, вскрыть замок удовольствия у нас в мозге, оказывается объектом нашей целеустремленности и инновационности, даже если поиск этого вещества имеет в чисто адаптивном смысле нейтральные или отрицательные последствия{41}. Как мы отмечали, наше сексуальное влечение – также отличный пример действия подобных механизмов. Эволюция дает нам мощную систему стимулов в виде сексуального удовольствия и оргазма, после чего умывает руки и, удовлетворенная, удаляется в наивном убеждении, будто гарантировала, что отныне мы будем стремиться исключительно к гетеросексуальному вагинальному соитию, передавая таким образом свои гены следующему поколению. Она явно не имеет понятия, на что способны люди. В качестве примера дезадаптации, вызванной захватом систем вознаграждения, Пинкер приводит тот факт, что «люди смотрят порнографию, тогда как могли бы искать сексуального партнера». Разумеется, это лишь одна из нитей в многоцветном гобелене нерепродуктивных сексуальных уловок, к которым мы склонны, подсказывающая, однако, почему эволюции следовало бы со всей серьезностью относиться к отклонениям от ее замыслов.
Это соображение подтверждается исследованием плодовых мушек, подвергнутых сексуальной депривации. Плодовые мушки (Drosophila) – крохотные и очевидно совершенно непохожие на нас существа – поразительно удачная замена людей во многих отношениях, в том числе в наблюдениях за тем, как их организм перерабатывает алкоголь{42}. Плодовые мушки любят спиртное, они напиваются, и это стимулирует их системы вознаграждения так же, как это происходит у нас. Они могут стать алкоголиками: мушки начинают предпочитать пищу с большим содержанием алкоголя нормальным продуктам и со временем это желание усиливается. Если лишить их спиртного, а затем вернуть доступ к нему, они уходят в запой{43}. Все это, очевидно, дезадаптивные формы поведения, по крайней мере при уровнях потребления алкоголя в лаборатории, где проспиртованная пища часто доводится до крепости сильно ударяющего в голову австралийского шираза (около 15–16 %). Напившимся шираза плодовым мушкам трудно лететь прямо, а значит, и обнаруживать пищу и партнеров для спаривания. Кроме того, исследование лишенных секса плодовых мушек обнаружило, что, в сущности, оставшись без половой жизни, они обращаются к бутылке{44}. Потребление алкоголя искусственно вызывает тот же сигнал вознаграждения, что и успешное спаривание, из чего следует, что у пьяных плодовых мушек падает стремление к ухаживанию, ведь они получают удовольствие иным путем. Возможно, самих мушек это не беспокоит, но для их генов это плохо{45}.
Теории захвата отчасти пересекаются с теориями пережитков, описанными во введении, и согласно им наше стремление к токсическим веществам считается эволюционной проблемой Нового времени. Однако теории пережитков видят в некоторых особенностях психологии человека не сугубо случайные захваты наших систем вознаграждения, а рассматривают их как изначально полезные с точки зрения адаптации, но со временем теряющие это свойство. Классическим примером является фастфуд. Эволюция запрограммировала нас получать маленькие порции вознаграждения за потребление высокопитательных продуктов, особенно содержащих жир или сахар. Слепая и относительно неповоротливая, она проморгала появление супермаркетов, переполненных дешевыми переработанными продуктами, сладостями, картофельными чипсами и мясными полуфабрикатами.
Что касается объяснения нашей тяги к алкоголю, пожалуй, самой заметной теорией эволюционного пережитка является гипотеза «пьяной обезьяны», выдвинутая биологом Робертом Дадли{46}. В непролазных тропических лесах, где началась эволюция человека, алкоголь вырабатывается в спелых фруктах дрожжевыми клетками в их извечной битве с бактериями, которые хуже переносят алкоголь и конкурируют с дрожжевыми грибами за питательные вещества, содержащиеся в фруктах. Таким образом, алкоголь обязан самим своим появлением безжалостной войне между грибами и бактериями. Дадли утверждает, что случайный признак молекулы, которую мы называем молекулой спирта (если точно, этанола), – причина появления у приматов страсти к алкоголю. Этанол чрезвычайно летуч, это маленькая легкая молекула, способная переноситься на большие расстояния по воздуху. Соответственно, он идеально подходит для того, чтобы служить приглашением к обеду для обонятельных рецепторов великого множества биологических видов. Безусловно, к ним относятся плодовые мушки, тяга которых к спиртному, вероятно, связана с тем, что его запах приводит мушек к фруктам.
Дадли заявляет, что то же самое произошло и с древними людьми, а также с нашими предками и родичами – приматами. Ориентируясь по запаху спирта, они находили и опознавали редкостное угощение, спелый плод, и стали ассоциировать малые дозы алкоголя с высококачественным питанием. Возможно, самые чуткие к вкусу или фармакологическим эффектам алкоголя особи находили его чаще, что обеспечивало им больше калорий, чем получали их сородичи-трезвенники. Это адаптивное преимущество способствовало развитию у нас склонности к алкоголю, а также способности его перерабатывать. Таким образом, Дадли утверждает, что алкоголь дарит нам приятное чувство, поскольку в условиях, где протекала наша эволюция, это давало большой выигрыш в плане калорий и питательных веществ. Современные горожане только вследствие эволюционного пережитка получают удовольствие от спиртного, приносящего нам теперь лишь болезни печени, ожирение и преждевременную смерть. В этой связи Дадли пишет: «То, что когда-то было безопасным и эффективным в джунглях, где фрукты содержали лишь малое количество алкоголя, может быть опасным, когда мы отправляемся за пропитанием в супермаркет, где покупаем пиво, вино и напитки из дистиллированного спирта»{47}.
Другие теории эволюционного пережитка утверждают, что ферментация зерна и плодов сыграла полезную роль, поскольку перевела содержащиеся в них калории в лучше хранящуюся и транспортабельную форму и позволила сохранить ресурсы, которые в противном случае были бы утрачены в условиях, когда еще не было холодильников{48}. Согласно этой точке зрения, алкоголь традиционно являлся доставляющей больше веселья версией кимчи или маринадов. Это, безусловно, важное преимущество брожения. Даже сегодня предприниматели из северной Танзании изготавливают методом брожения банановые и ананасовые вина, чтобы сохранить фрукты, которые иначе сгнили бы вскоре после сбора урожая, а также, конечно, чтобы получить вкусный спиртной напиток{49}. Еще одно преимущество брожения, по крайней мере если речь идет о превращении зерна в пиво, британский нутрициолог Б. С. Платт назвал «биологическим облагораживанием»{50}, подметив, что сбраживание кукурузы в пиво почти удваивает содержание в ней основных микроэлементов и витаминов. Эта трансформация питательности, обеспечиваемая воздействием дрожжевых грибков на ферментированное зерно, могла быть особенно важной в досовременных аграрных обществах. Археолог Адельхайд Отто утверждает, что по крайней мере в Месопотамии питательная ценность пива сыграла важнейшую роль в улучшении некогда «угнетающе скверного рациона» людей, который без пива почти полностью состоял из крахмалистых продуктов с дополнениями малого количества ценных свежих овощей, фруктов или мяса{51}. Считается, что еще в Англии довикторианской эпохи пиво обеспечивало существенную часть калорий в типичном рационе{52}.
Это указывает на еще одно преимущество алкоголя для людей досовременной эпохи – его высокую и доступную калорийность. Грамм чистого алкоголя содержит семь калорий, для сравнения: в грамме жира девять калорий, а в грамме белка – четыре. Отметим тревожный факт: скромная доза в 200 мл красного вина содержит столько же калорий (около 130), сколько брауни размером 5×5 см или небольшая порция мороженого. По оценкам ученых, в некоторых древних и даже современных культурах на пиво могло (и может) приходиться до трети и даже больше потребляемых калорий{53}. Любому человеку, соблюдающему диету, известен удручающий факт: спиртные напитки настолько калорийны, что в лозунге знаменитого крепкого портера «Гиннесс» «Выпил кружку – считай, поел»[5] есть доля правды. Как и в случае многих других составляющих нашей биологии, то, что является проблемой для современных выпивох, могло приносить огромную пользу нашим вечно голодным, недополучающим питательные вещества предкам.
Другая группа теорий эволюционного пережитка обращает внимание не на летучесть спирта и способность сохранять калории или обогащать рацион витаминами, а на его антимикробные свойства. Как мы отмечали, алкоголь предназначен для уничтожения бактерий – дрожжевые грибки производят его как оружие борьбы с бактериями, чтобы занять главное место в разложении плодов и зерна. Поэтому чистый спирт – превосходное дезинфицирующее средство. Даже в своих менее концентрированных вариантах, которые обычно потребляются людьми, он отчасти сохраняет антимикробные и антипаразитарные свойства. Так что совсем нелишне выпивать, когда ешь суши: запивая сырую рыбу саке, можно надеяться убить вредные микроорганизмы, которые ей сопутствуют.
Даже плодовые мушки пользуются этим преимуществом спиртного. Как было сказано, они могут быть заядлыми выпивохами, а благодаря рациону на основе фруктов очень неплохо переносят алкоголь, как и дрожжевые грибки. Плодовые мушки проворачивают очень умный эволюционный фокус, когда чувствуют присутствие ос-паразитов. Эти осы – ужасные хищники, безо всякой жалости откладывающие яйца внутрь яиц плодовых мушек. В обычных условиях из них выводятся маленькие личинки осы, которые затем поедают личинок плодовой мушки и, полностью сожрав их изнутри, выходят наружу искать новых жертв. Там, где существует эта угроза, самки плодовой мушки ищут фрукт с высоким содержанием спирта, чтобы отложить в него яйца. Спирт не полезен их собственным личинкам, он замедляет их развитие, но маленькие плодовые мушки намного лучше переносят его, чем чувствительные личинки осы, обычно гибнущие от спирта. Потеря одной части потомства из-за спирта – небольшая плата за выживание другой. Таким образом, относительная переносимость алкоголя плодовыми мушками, изначально возникшая из-за того, что основным источником питания для них являются фрукты, превращается в действенное оружие против ненавистного противника{54}.
Наконец, процесс сбраживания спиртных напитков обеззараживает воду, из которой они изготавливаются. На протяжении большей части человеческой истории, особенно после появления сельского хозяйства и городской скученности населения, источники питьевой воды в поселениях часто были чрезвычайно небезопасными. Возможно, алкогольное брожение играло определенную роль в превращении загрязненной воды в пригодную для потребления жидкость. В некоторых сообществах Южной Америки, живущих в маловодных регионах, чича, кукурузное пиво, остается важным источником жидкости{55}. Медицинские свойства также упоминаются в качестве объяснения нашей любви к опьяняющим веществам, изготовленным из растений, многие из которых, помимо того что заставляют нас видеть разноцветные фигуры, богов или говорящих животных, являются довольно сильными антипаразитарными средствами{56}.
В своих попытках серьезно проанализировать причины нашей страсти к опьянению лишь немногие из нас, людей, выходят за рамки мышления, ограниченного «пирожным и порно». В конце концов, эти теории правдоподобны. В частности, теории эволюционного пережитка интуитивно убедительны, поскольку в них явно содержится зерно истины: алкоголь действительно исполняет все эти полезные функции. Его запах может сигнализировать о вознаграждении в виде высокопитательного плода. Он имеет пищевую ценность, дезинфицирует и, безусловно, приятен на вкус.
В конечном счете, однако, все они оставляют чувство неудовлетворенности – подобно тому, что мы испытываем после пол-литра тепловатого безалкогольного пива жарким летним вечером. Теории захвата разбиваются, как о прочную кирпичную стену, об очевидную и непомерную цену потребления алкоголя и других опьяняющих веществ. Теории эволюционного пережитка, например теория «пьяной обезьяны», были прохладно встречены приматологами и специалистами по экологии человека, отмечающими, что дикие приматы, похоже, избегают перезрелых фруктов, в которых вырабатывается этанол, а исследования с участием людей свидетельствуют, что мы отдаем выраженное предпочтение просто спелым (не содержащим этанола) фруктам перед перезревшими{57}. (Ко мне это точно относится.) Другие теории захвата страдают от досадного факта: заявляемые функции алкоголя или других наркотиков в среде обитания наших древних предков могли бы с тем же успехом выполняться каким-то другим средством, не парализующим значительную часть нашего головного мозга и не заставляющим мучиться поутру от раскалывающейся головы.
Например, для биологического «облагораживания» зерна, скажем пшеницы, проса или овса, достаточно было бы сбродить его в кашу, что до сих пор является обычной практикой в небольших аграрных хозяйствах по всему миру. Ферментированные каши также решают проблему хранения. Например, в Ирландии традиционно делают из овса кашу, она бродит несколько недель, постепенно превращаясь в похожую на хлеб массу, которую затем можно нарезать ломтями и обжаривать, когда потребуется. Это очень вкусно, особенно в сочетании с беконом. Превращение зерна в кашу – более эффективный с точки зрения питательности способ использования, чем его превращение в пиво. Разумеется, от овсяной каши у вас не зашумит приятно в голове, но при этом возникает вопрос: почему мы вообще подвержены такого рода мозговым захватам? Если бы главной причиной было сохранение пищи, почему эволюция не отобрала особей, обожающих кашу, а не пиво? Они были бы точно здоровее и продуктивнее своих пьющих пиво сородичей, а культура, опирающаяся исключительно на кашу, не знала бы безрассудных поступков, несчастных случаев, нестройного пения и распускания рук. Однако судя по тому, что мы знаем, успокаивающие пищеварение каши на завтрак традиционно служили в Ирландии средством улучшения состояния человека на следующее утро после попойки, а не заменой веществ, вызвавших плохое самочувствие.
Рассмотрим гипотезу грязной воды. Если вам плохо от воды, где кишат бактерии, просто вскипятите ее. Разумеется, микробная теория возникновения заболеваний появилась недавно, и до сих пор в мире есть люди, не слышавшие о ней. Однако, как свидетельствуют найденные человеком решения большинства задач адаптации, нам вообще ничего не нужно знать об истинной причине проблемы, чтобы справиться с ней методом проб и ошибок. Некоторые проделывают это постоянно. Общества справляются с этим еще лучше, поскольку могут «запоминать» самые удачные, случайно обретенные решения проблем и передавать их следующим поколениям. Это приносит пользу носителям данной культуры и/или способствует распространению самой этой группы{58}.
Рассмотрим следующий сценарий: многочисленные группы конкурируют за ресурсы на территории, богатой реками и озерами, но обремененной большим количеством обитающих в воде патогенов. Нам незачем беспокоиться о группах, не изготавливающих спиртные напитки, поскольку они давно вымерли – что закономерно (для стороннего наблюдателя), это случилось примерно тогда, когда вода стала портиться. Выжившие группы открыли для себя алкоголь и привыкли пить только пиво, эффективно очищающее воду посредством брожения. Однако одна из групп обнаруживает, что если пить воду, в которой варилась рыба к ужину, то наутро чувствуешь себя немного бодрее и меньше маешься от поноса, спазмов в желудке и других симптомов, прекрасно знакомых любому, кто пил воду, которую пить не следовало. Некоторые начинают пить только волшебную «рыбную воду», сторонясь пива и сырой воды. Они становятся активнее, здоровее и успешнее остальных, и постепенно вся группа проникается верой, что только вода, благословленная Рыбным божеством, пригодна для человека, а все остальные напитки – табу. Племя Рыбного бога начинает побеждать своих пьющих пиво соседей. Приверженцы пива также не страдают от болезней, связанных с грязной водой, но из-за похмелья и дурноты после полуночных попоек чуть медленнее выдвигаются с утра к местам рыбной ловли. Люди рыбной воды постепенно начинают истреблять или ассимилировать людей пива, или же поклонники пива соображают, что к чему, и решают присоединиться к культу Рыбного бога и отвергнуть все остальные напитки. За несколько поколений после открытия рыбной воды потребление спиртного полностью прекращается.
Пожалуй, самое убедительное культурно-историческое свидетельство против идеи, что необходимость обеззараживания воды стала причиной изобретения алкоголя, предлагает Китай. Люди в рамках китайской культуры беспрестанно пьют чай (по крайней мере, несколько тысяч лет) и давным-давно выработали мощные традиционные запреты на употребление сырой воды. Конечно, идейно это оформлено совершенно иначе: согласно представлениям китайской медицины, употребление холодной воды повреждает желудочную ки, энергию. Если вам нужно выпить воды, это должна быть «открытая вода» (кайсюи), вскипяченная и употребляемая теплой или хотя бы комнатной температуры. Эта теория сосредоточивается на температуре и ее влиянии на ки, а не на опасности водных патогенов, но смысл у нее тот же: не пей воду, пока ее не вскипятили и все дурное в ней не погибло. Судя по всему, китайцы и представители культур, находящихся под влиянием Китая, – в совокупности это очень существенная часть людей, когда-либо живших на планете, – нашли очень простое и эффективное решение проблемы патогенов, приучившись пить только чай или кипяченую воду.
Тем не менее они употребляют спиртные напитки – и в огромном количестве. С древней династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) и до наших дней алкоголь занимает в этой стране такое же значимое, если не большее, место в ритуальных и социальных собраниях, как и в других уголках мира. Это не имеет смысла, если бы главной задачей спиртного было уничтожение патогенов в воде или в желудке. Как только китайцы открыли чай и выработали культурный запрет на питье сырой воды, употребление алкоголя должно было сократиться и затем исчезнуть, поскольку его основную функцию теперь выполнял бы намного менее опасный, дорогостоящий и вредный для организма напиток. Увы, сохранение байцзю («белого спирта» или «белого дьявола») – убийственно крепкого спирта, полученного из сорго, – напоминает нам, что этого не произошло. Важно также отметить, что гипотеза грязной воды в действительности не согласуется с другими культурными нормами, которые мы видим по всему миру. Группы людей, знакомые с пивом или вином, обычно продолжают пить сырую воду или смешивают ее со своими спиртными напитками{59}. Все это бессмысленно, если главная адаптивная функция алкоголя – уберечь нас от расстройства желудка.
Ввиду очевидных издержек потребления спиртного динамика культурной эволюции заставляет предположить, что должны были быть найдены и применены альтернативные решения проблем грязной воды, недостатка питательных веществ или сохранения пищи, результатом чего стало бы полное исчезновение алкоголя. Однако, мягко говоря, этого не случилось.
Все современные теории, на чем бы они ни основывались, на мозговом захвате или эволюционном пережитке, сходятся в том, что наша страсть к интоксикации – это ошибка и в современных человеческих обществах опьяняющие вещества не имеют или почти не имеют функционального значения. Вам нужно найти места, где сконцентрированы калории в рамках вашей среды обитания? Идите в супермаркет. Нужно сохранить пищу? Положите ее в холодильник. У вас появились глисты? Большинство докторов пропишет вам антигельминтный препарат, а не пачку сигарет. Грязная вода? Просто вскипятите ее. Однако факт остается фактом: людям по-прежнему нравится выпивать и ловить кайф, вопреки, казалось бы, сильному давлению естественного отбора в противоположном направлении. Культурные группы с тем же упорством цепляются за алкоголь и другие опьяняющие средства.
Эволюционные подходы хороши тем, что они помогают не только объяснить некоторые загадочные особенности человеческого поведения, но для начала вообще осознать существование этих загадок. Взять, к примеру, религию. По образованию я религиовед, и моя наука традиционно считала само собой разумеющимся – базовой, отправной точкой – тот факт, что люди во всем мире и во все времена верили в невидимых сверхъестественных существ, жертвовали им колоссальные богатства и шли на огромные издержки, чтобы им услужить. Если подумать, нельзя не поразиться бесконечно длинному списку болезненных, дорогостоящих или до чрезвычайности неудобных действий, придуманных мировыми религиями для своих адептов. Отсекать крайнюю плоть, отказываться от вкусных и питательных моллюсков и свинины, соблюдать пост, опускаться на колени, причинять себе физические и нравственные страдания, повторять мантры, просиживать многие часы на скучных службах – в неудобном костюме, в свой единственный выходной; протыкать щеки металлическими спицами и крюками, прерывать по пять раз на дню свои дела, чтобы отбить поклон в определенном направлении, – все это с биологической точки зрения бессмысленно. Если взглянуть на эти действия через «дарвиновские очки», их нелепость бросается в глаза.
Группы людей столь же расточительны в почитании святынь, что и индивиды. В Древнем Китае бóльшую долю валового продукта просто закапывали в землю вместе с усопшими. Посетители гробницы первого императора из династии Цинь поражаются детализации каждого терракотового воина, полностью сохранившимся колесницам, ошеломляющему зрелищу самой настоящей армии, выстроенной для защиты покойного императора. Редко возникает, если вообще возникает, вопрос: зачем кому бы то ни было в принципе понадобилось выбрасывать такую прорву ресурсов на подобное начинание? Осознайте, что все это было создано ценой огромных затрат и затем просто погребено вместе с пугающим количеством принесенных в жертву людей и коней. И Китай не исключение. Вспомните египетские или ацтекские пирамиды, древнегреческие храмы, христианские соборы. Готов поспорить, что самые большие, дорогостоящие и роскошные сооружения в любой досовременной культуре имеют религиозное назначение.
С точки зрения эволюции это попросту глупо. Если считать, как считаем мы, ученые, что сверхъестественных существ, которым все это предназначено, не существует, то религиозное поведение представляется невероятно расточительным и контрадаптивным. Поскольку никакого сверхъестественного наказания не предвидится, человек, который избегает боли и опасности, связанных с прокалыванием щек металлическими крюками, тратит время на решение прагматических задач, а не на то, чтобы молиться несуществующему божеству, и потребляет белки и калории из любого источника, будет более успешен, здоров и, следовательно, оставит больше потомков, чем набожный. Поскольку несуществующие духи предков не способны наказать живущих, культуры, направляющие труд своих членов на ремонт городских стен, строительство оросительных каналов или подготовку армий, вместо того чтобы возводить бесполезные монументы или закапывать в землю имитации целой армии, – эти культуры должны побеждать религиозные общества в конкурентной борьбе. Однако в исторической летописи мы видим вовсе не это. Культуры, сумевшие выжить и поглотить другие культуры, в основном тратят ресурсы и жертвуют людьми в нелепых масштабах. Мы, ученые, вынуждены прийти к выводу, что здесь действуют какие-то другие адаптивные силы, скажем потребность в групповой идентичности или социальном единстве{60}.
Употребление одурманивающих веществ должно ставить нас в тупик в той же мере, что и существование религии, и оно в той же мере заслуживает адекватного научного изучения. Тем не менее, как и в случае с религиозными верованиями и ритуалами, именно повсеместное опьянение мешает человеку осознать, что само это явление – загадка. Только если взглянуть на употребление одурманивающих веществ через призму эволюционного мышления, становится очевидным поистине странный характер стремления человека пить. В свете социальных издержек, связанных с алкоголем и другими интоксикантами, – а это домашнее насилие, пьяные драки, растраченные впустую ресурсы, похмельные и не способные ни к чему работники или военные – почему производство и потребление спиртного и подобных средств остается в центре общественной жизни человека? Джордж Вашингтон одержал знаменитую победу над существенно превосходящими силами гессенских наемников, поскольку те ни на что не годились после пьяного кутежа. Тем не менее он упорно повторял, что польза употребления крепких спиртных напитков для военных частей общепризнана и бесспорна, и призывал Конгресс организовать государственные винокуренные заводы для бесперебойного снабжения рождающейся армии США ромом{61}. Несмотря на эту необъяснимую приверженность жидкой отраве, и Соединенные Штаты, и их армия вполне себе процветают.
Столь же удивительна и центральная роль, которую играют производство и потребление одурманивающих веществ в культурной жизни человечества с древности и до наших дней. По всему миру везде, где есть люди, наблюдается растрата несуразно огромного количества времени, богатства и усилий с единственной целью – набраться. По оценкам ученых, в Древнем Шумере производство пива, основы всей культовой и повседневной жизни, поглощало почти половину всего урожая зерна{62}. Существенная часть общественного труда в империи инков затрачивалась на производство и распределение чичи – спиртного напитка из кукурузы{63}. Даже мертвых в древних культурах одолевало желание словить кайф. Трудно найти народность, в которой усопших не сопровождали бы в загробный мир огромные количества спиртного, марихуаны или других психотропных веществ. Китайские гробницы эпохи династии Шан были набиты безупречными, всех форм и размеров, сосудами с вином, как керамическими, так и бронзовыми{64}. Это равносильно тому, как если бы мы сегодня погребли бы несколько новехоньких мерседесов-внедорожников, предварительно залив в их баки винтажное бургундское. Элитарии Древнего Египта, первые в мире винные снобы, находили последнее пристанище в гробницах, уставленных сосудами с тщательно записанными сведениями об их содержимом: урожай, качество, имя производителя{65}. Опьяняющие вещества были настолько важны в жизни человека, что экономическая и политическая власть нередко основывалась на способности их изготавливать или поставлять. Монополия инкских императоров на производство чичи и символизировала, и укрепляла их политическое господство. Уже в первые годы существования колониальной Австралии власть неразрывно была связана с контролем производства и распределения рома. Поэтому первым зданием в Новом Южном Уэльсе стало «надежное хранилище для спиртного», защищавшее от посягательств ценную импортируемую жидкость, являвшуюся также основной валютой этой территории{66}.
На протяжении всей истории человечества процесс сбраживания и цивилизации были неразрывно связаны друг с другом. Наши древнейшие мифы часто ставят знак равенства между употреблением спиртного и становлением человека. Как мы уже знаем, шумерский миф называет радость, вызванную пивом, главной причиной превращения звероподобного Энеиду в человека. В древнеегипетской мифологии верховный бог Ра, разозленный каким-то проступком людей, приказал безжалостной львиноголовой богине Хатхор полностью уничтожить человечество. Когда она с радостью начала бойню, Ра сжалился над людьми и решил ее отозвать, но Хатхор не послушалась. Ра удалось ее остановить, лишь хитростью заставив выпить озеро пива, окрашенного красным так, чтобы оно было похоже на человеческую кровь. Она опьянела и заснула. «Таким образом, – замечает Марк Форсайт, – пиво спасло человечество»[6]{67}.
Распространение культур также можно отследить, если идти за запахом спиртного. По поводу становления американского фронтира Марк Твен произнес знаменитую фразу, назвав виски «истинным первопроходцем цивилизации», опережающим железные дороги, газеты и миссионерские службы{68}. Самыми технологически совершенными и ценными изделиями, найденными в раннеевропейских поселениях в Новом Свете, оказались медные перегонные кубы, ввозимые за огромные деньги и стоившие дороже золота того же веса{69}. Как утверждал писатель Майкл Поллан, Джонни Эпплсид[7], согласно современной американской мифологии, стремившийся накормить голодных поселенцев питательными, богатыми витаминами яблоками, являлся в действительности «американским Дионисом», подарившим фронтиру алкоголь, которого отчаянно недоставало. Яблоки Джонни, которых так жаждали американские фермеры, предназначались не для еды, а для изготовления сидра и крепкого алкогольного напитка эпплджек{70}.
Одурманивающие вещества и по сей день сохраняют центральное место в культуре. Например, главным достоянием традиционного домохозяйства в южноамериканских Андах по-прежнему остаются всевозможные сосуды для приготовления чичи из кукурузы. Этот процесс длится много дней, в результате чего местные жители получают скоропортящийся напиток{71}. (К вопросу о теории сохранения продуктов…){72} Значительная часть рабочего дня андской женщины посвящена исключительно бесперебойному восполнению запаса чичи. То же самое относится к африканскому просяному пиву, изготовление которого определяет гендерные роли и управляет ритмами сельскохозяйственной и домашней жизни{73}. Что касается традиционного потребления кавы в Океании, выращивание клубня, который используют для изготовления этого опьяняющего напитка, занимает огромные участки плодородной земли и огромную часть сельскохозяйственного труда, а его потребление служит главным элементом социальных и ритуальных мероприятий{74}. Что касается рыночных экономик, современные домохозяйства во всем мире, по сообщениям официальных инстанций, тратят на спиртное и сигареты по меньшей мере треть своих расходов на питание; в некоторых странах (Ирландия, Чешская Республика) эта доля возрастает до половины и более{75}. С учетом существования черных рынков и склонности людей давать заниженные данные о потреблении этих товаров реальные расходы, скорее всего, еще выше. Это должно нас ошеломить. Слишком большие деньги выбрасываются из-за ошибки эволюции!
Более того, как и все ошибки, эта разорительна не только с точки зрения денег, но также и с точки зрения личных и общественных отношений. В Океании потребление кавы причиняет массовый ущерб здоровью, начиная от запоев и дерматитов и заканчивая серьезными болезнями печени. Алкоголь еще более вреден. По оценкам Канадского исследовательского института, в 2014 г. экономические потери от потребления спиртного, включая ущерб здоровью, расходы на охрану правопорядка и влияние на экономическую производительность, составили $14,6 млрд – порядочная сумма для страны такой величины, как Канада. В ней учтены 14 800 смертей, 87 900 госпитализаций и 139 000 потерянных лет продуктивной жизни{76}. По оценке Американских центров контроля и профилактики заболеваний, с 2006 по 2010 г. злоупотребление спиртным приводило к 8000 смертей ежегодно, потере потенциальных 2,5 млн лет жизни и $249 млрд экономического ущерба. В 2018 г. имела широкий резонанс статья, опубликованная в британском медицинском журнале The Lancet. В ней делался вывод, что употребление алкоголя относится к самым серьезным факторам риска для здоровья человека во всем мире и на него приходится почти 10 % мировых смертей в возрастной группе от 15 до 49 лет. «Широко распространенное представление о пользе алкоголя для здоровья требует пересмотра, – писали в заключении авторы статьи, – тем более что усовершенствованные методы исследований и анализа неизменно демонстрируют, как велика роль спиртного в мировой смертности и инвалидности. Наши результаты показывают, что самый безопасный уровень потребления – нулевой»{77}.
С учетом опасностей, связанных с потреблением одурманивающих веществ, нам следует разделить душевную боль и вывод шекспировского Кассио, которого уволил за пьянство разгневанный Отелло после того, как его обманом подпоил подлый Яго:
О ты, невидимый дух вина, если у тебя нет собственного имени, – мы назовем тебя дьяволом!
‹…›
О боже, зачем люди пускают в свои уста врага, который похищает их разум? Почему мы среди наслаждений, удовольствий, разгула и рукоплесканий превращаемся в животных?[8]{78}
Почему мы добровольно отравляем свой разум? То, что мы продолжаем так деятельно и увлеченно превращать самих себя в животных, несмотря на ужасные последствия, – загадка, еще более таинственная, если учесть нашу природу. Другие развратители нашего мозга, порнография и фастфуд, имеют полную свободу действий, поскольку у людей пока нет сформированных механизмов защиты от них. Опьянение – другое дело. В отличие от остальных биологических видов, люди обладают как генетическими, так и культурными заслонами против этого врага, похищающего разум. Этот момент имеет смысл рассмотреть подробнее.
Многие животные могут опьянеть случайно. Для многих из них – от плодовых мушек до птиц и от обезьян до летучих мышей – алкоголь привлекателен, но и очень вреден{79}. Например, по семейному преданию, ручной лемур, которым незаконно владели мои родственники, жившие в итальянской Болонье, пристрастился к медицинскому спирту – в доме акушерки его было много. Однажды несчастное создание залезло в мешок с пропитанными спиртом ватными тампонами, ужасно опьянело и разбилось насмерть, упав с балкона верхнего этажа. Немало подобных историй и о хмельных птицах, которые ломают шею, врезавшись в окно, или просто могут задремать на газонах, где шныряют кошки. Но самые драматичные, пожалуй, это рассказы о пьяных слонах, которые беснуются и бегут, не разбирая дороги, топчут и разрушают все на своем пути.
Бывает, и людей постигает участь лемура из Болоньи. Число пьяных Homo sapiens, разбившихся насмерть, безусловно, не равно нулю. Важно, однако, понимать, что мы, в отличие от других животных, вовсе не обречены по чистой случайности совершать налеты на проспиртованные тампоны. Концентрированные дозы алкоголя существуют благодаря нам{80}. Тем не менее, насколько мне известно, болонских акушерок не одолевает соблазн упиться медицинским спиртом. Они, как и все их близкие, постоянно находятся в окружении фактически неограниченного количества спиртного, самого разнообразного и в той или иной мере вкусного. Если учесть его доступность, можно лишь удивляться, как мало одурманенных людей гибнет, падая с балконов болонских домов. Притом что тамошние вина вкусны и достаточно крепки, я уж не говорю о превосходной граппе, во дворах домов по всей провинции Болонья вы вовсе не увидите громоздящихся трупов тех, кто упал и разбился. Насколько мне известно, несчастный лемур – единственный погибший вследствие пьяного падения болонец, во всяком случае в том жилом массиве. Представьте себе мир, населенный миллиардами лемуров или слонов с противостоящими большими пальцами (как на руках у человека), огромным головным мозгом, технологиями и неисчерпаемым запасом крепких спиртных напитков: в нем царил бы хаос и шла непрерывная бойня невообразимых масштабов. Разве мы живем в таком мире?
Отчасти это объясняется тем, что линия человекообразных обезьян, которую мы представляем, оказалась генетически приспособленной к переработке спиртного и быстрому его выведению из организма. Алкогольдегидрогеназы (ADH) – ферменты, вырабатываемые многими животными, особенно питающимися преимущественно фруктами, – это класс энзимов, участвующих в обработке молекулы этанола. Малая группа приматов, включающая людей, обладает сверхмощной разновидностью ADH – ADH4. Для животных, у которых вырабатывается этот энзим, он служит первой линией защиты от алкоголя, быстро расщепляя этанол на химические составляющие, которые легко усваиваются или выводятся из организма. Согласно одной теории, эта разновидность энзима стала решающим эволюционным преимуществом африканского предка современных человекообразных обезьян (горилл, шимпанзе и людей). Эта древняя обезьяна, возможно в ответ на конкуренцию со стороны нечеловекообразных обезьян, перешла от жизни на деревьях к поиску пропитания на земле. Благодаря ADH4 она смогла использовать новый ценный источник пищи – опавшие перезрелые плоды{81}. Это ставит под сомнение любую, слишком все упрощающую версию теории захвата как объяснение употребления одурманивающих средств.
Эволюционный антрополог Эд Хаген и его коллеги{82} доказали, что и в отношении рекреационных наркотиков растительного происхождения, таких как каннабис или галлюциногены, теория захвата по меньшей мере звучит не так убедительно, поскольку люди биологически адаптированы к их употреблению. Рассмотрим, например, каннабис. Тетрагидроканнабинол (ТГК), ингредиент каннабиса, дающий кайф, представляет собой горький нейротоксин, выделяемый растениями для того, чтобы их не съели. Все растительные наркотики, включая кофеин, никотин и кокаин, являются горькими по этой же причине. Жгучий вкус – сигнал травоядным: держись от меня подальше, если ты меня съешь, у тебя начнется жжение в желудке или поедет крыша, а может случиться и то и другое. Большинство травоядных это считывают и обходят подобные растения стороной. Однако некоторые, самые упрямые или те, кого особенно тянет к коке, вырабатывают контрмеры. У них развивается способность продуцировать энзимы, обезвреживающие токсины. Важно, что люди, оказывается, унаследовали от древних млекопитающих эти механизмы защиты от растительных токсинов, из чего следует, что наркотики, получаемые из растительного сырья, в частности алкоголь, – не эволюционно новое наше проклятие, а давний знакомый{83}.
Иначе говоря, мы – животные, созданные искать кайфа. Этот факт снижает достоверность теорий захвата, поскольку из него следует, что алкоголь и другие опьяняющие вещества – давний элемент адаптивной среды, в которой мы эволюционировали, а не внезапная угроза, возникшая в последнее время. Это, однако, не отметает теории эволюционного пережитка. Пусть мы биологически приспособлены перерабатывать относительно низкие концентрации спирта, присутствующие в гнилых фруктах, или нейтрализовать токсины, содержащиеся в листьях коки, мы все равно оказываемся беззащитными, когда вследствие развития сельского хозяйства, появления крупных обществ, технологий и торговли в нашем распоряжении оказываются крепкие пиво, вино и дистиллированный спирт или такие искушения, как очищенный кокаин и сорта марихуаны с повышенным содержанием ТГК. Древние скифы, эти наводящие ужас воины, превратились бы в пускающих слюни идиотов, имей они доступ к «Гавайской дымке» или «Бубба куш», которые я могу купить в магазине каннабиса возле собственного дома. Теории пережитка допускают, что у нас может быть древняя адаптация к токсическим веществам, такая же, как у некоторых других биологических видов, но предполагают, что изменения, которые случились с Homo sapiens за последние 9000 лет и которые стремительно перенесли нас из малой группы охотников-собирателей в урбанистические центры глобализованного мира, произошли слишком быстро, чтобы генетическая эволюция за ними поспела.
Это смелое допущение. Принято считать, что генетическая эволюция работает очень медленно, вырабатывая адаптации лишь в масштабах сотен тысяч или миллионов лет. Поскольку люди живут в крупных обществах всего лишь 8000–10 000 лет, из этого вроде бы следует, что мы остались генетически неизменными с тех пор, как бродили охотниками-собирателями по равнинам Африки эпохи плейстоцена. Согласно другому всеобщему убеждению, с появлением крупномасштабных обществ и изобретением сельского хозяйства люди избавились от необходимости ежедневной борьбы за выживание, следовательно, освободились от давления генетической эволюции.
Оба этих убеждения ошибочны. Например, представители скотоводческих культур в какой-то момент на протяжении последних 8000 лет генетически приспособились к употреблению молока во взрослом возрасте. На Тибетском нагорье, находящемся на высоте в среднем 4500 м над уровнем моря, условия для жизни чрезвычайно суровы. Однако приблизительно в период 12 000–8000 лет назад у его обитателей стали формироваться генетические адаптации, защищающие от вредного воздействия низкого уровня кислорода. Аналогично рыбаки Юго-Восточной Азии, которые добывают пищу, ныряя в океан, за последние пару тысяч лет приобрели способность надолго задерживать дыхание{84}. Таким образом, с появления сельского хозяйства прошло достаточно времени, чтобы у нас выработался адаптивный механизм против злоупотребления алкоголем. Если бы теории, рассматривающие употребление людьми одурманивающих веществ как эволюционный пережиток, были верны, генетическая эволюция уже что-то бы предприняла, лишь бы избавить нас от желания напиваться. Логично было бы также предположить, что любая человеческая популяция, выработавшая защиту против этого «врага в устах», стала бы очень успешной и ее гены быстро распространились бы в любой регион мира, где доступны мощные психотропные вещества.
Разумеется, генетическая эволюция иногда бывает на удивление бестолковой, о чем свидетельствует существование таких способов ее обойти, как мастурбация и фастфуд. Кроме того, от многих проблем генетическая эволюция попросту не в силах нас избавить. Рассмотрим человеческий позвоночник. Его строение для прямоходящего двуногого организма ужасно, поэтому очень многие люди испытывают проблемы с поясницей. Но дело в том, что эволюция не могла себе позволить такую роскошь, как проектировать нас с нуля. Она обречена была выжимать максимум возможного из того, чем располагала, – телесной схемы, сконструированной для того, чтобы лазать по деревьям и жить в кронах. Постепенно природа модифицировала эту схему, пока организм не обрел способность к прямохождению{85}. Естественный отбор не умеет заглядывать за угол и обозревать пространства за пределами адаптивных долин, он часто буксует в колеях эволюционных путей, изначально выбранных по причинам, давно утратившим актуальность. Теоретически, таким образом, возможно, что наша страсть к спиртному – аналог больной поясницы, прискорбный пример ситуации, когда генетическая эволюция настолько ограничена прежними решениями, что фактически беспомощна что-либо изменить. Эволюционные биологи называют это явление «зависимость от пути». Важно и то, что отбор не может работать с несуществующей мутацией. Однако биологическое лечение от нашей страсти к дурману возможно, но на рулетке генетических мутаций пока не выпал соответствующий сектор. Тогда бы речь шла только о проблеме доступности.
Что касается по крайней мере нашей тяги к алкоголю, то «эффект колеи», как и проблему доступности, можно уверенно отбросить. Дело в том, что идеальное решение этой предполагаемой ошибки эволюции – лекарство от этого паразита человеческого разума – уже существует в генофонде человечества, причем очень давно.
Мы упоминали энзим ADH, создающий в организме первую линию защиты от таких ядов, как спирт. ADH отщепляет от молекулы этанола (С2Н6О) два атома водорода, отсюда название – алкогольдегидрогеназа. Остается молекула ацетальдегида (С2Н4О), также весьма токсичного вещества и, безусловно, совершенно нежелательного для организма. Здесь вступает в дело второй энзим печени, альдегиддегидрогеназа (ALDH). В ходе процесса окисления (добавления атома кислорода, отнятого у оказавшейся поблизости молекулы воды) он превращает ацетальдегид в уксусную кислоту, значительно менее опасное химическое соединение, которое затем легко превратить в воду и углекислый газ и вывести из организма (рис. 1.2).
Рис. 1.2. Преобразование этанола в ацетальдегид, а затем в уксусную кислоту энзимами ADH и ALDH
Ситуация становится скверной, когда второй этап запаздывает. Если ADH благополучно преобразует спирт в ацетальдегид, а ALDH не спешит приниматься за дело, ацетальдегид начинает накапливаться в организме. Это плохо. Организм сигнализирует о своем недовольстве и панике покраснением лица, сыпью, тошнотой, учащенным сердцебиением и затрудненным дыханием. Вот что он нам сообщает: чем бы ты ни занимался, немедленно прекрати. Худший сценарий реализуется, если ADH прекрасно отработал, создав огромное количество ацетальдегида, а ALDH совершенно не справился со своей задачей, поскольку допустил накопление токсичного вещества и его начало носить по всему организму, как незадачливого персонажа Чарли Чаплина на конвейере. Как это ни удивительно, гены, кодирующие эти два энзима, не имеют непосредственной связи друг с другом, а причудливое сочетание – сверхэффективный ADH и невероятно ленивый ALDH – все же наблюдается в некоторых человеческих популяциях. Наиболее характерно оно для народов Восточной Азии, поэтому состояние, возникающее у носителей этой генетической комбинации, иногда называют синдромом азиатского румянца. Похоже, оно также присуще жителям некоторых регионов Ближнего Востока и Европы.
Организм не глуп. Симптомы, вызываемые избытком ацетальдегида, настолько неприятны, что люди, испытывающие их, прислушиваются к сигналам и быстро учатся не вливать в себя много спиртного. В действительности реакция покраснения лица делает употребление спиртного таким отталкивающим, что лекарство, вызывающее ее у генотипических индивидов, используется для лечения алкоголизма{86}. Носители гена, кодирующего энзимы этой разновидности, а также и функционально антагонистических мутаций, присутствующих в группах неазиатского населения, фактически избавлены от страсти к спиртному. Они могут выпивать умеренно, получая все преимущества такого разумного потребления алкоголя – уничтожение микробов, получение минералов и витаминов, а также калорий, если их недостаточно. Однако, поскольку при большом объеме выпитого резкое появление неприятных симптомов гарантировано, эти люди знают: они защищены от крайностей пьянства и алкоголизма, пока не перегружают свои неэффективные ALDH-энзимы большим количеством спирта. Они могут, образно говоря, съесть свой торт, получить от этого удовольствие и не упасть в него лицом. Превосходное решение проблемы захвата или эволюционного пережитка! Это равносильно тому, как если бы у нас имелся ген, делающий порнографию непривлекательной при сохранении тяги к сексу с целью продолжения рода или придающий пирожному вкус угля, а брокколи – нежнейшей амброзии. Какой сильный был бы ход со стороны генетики!
Это чудодейственное средство от проблемы с алкоголем присутствует в человеческом генофонде давно, появившись в Восточной Азии 7000–10 000 лет назад. Что любопытно, распределение этого признака словно бы следует за возникновением и распространением сельского хозяйства, основанного на рисоводстве. Возможно, это свидетельство реакции на внезапную доступность рисового вина{87}, но некоторые теории утверждают, что его изначальной адаптивной задачей была защита от грибкового отравления{88}. Охотники-собиратели ели дикорастущие овощи и фрукты, мясо диких животных и почти не заботились о хранении продуктов. Однако если вы начинаете выращивать рис, то имеете много зерна, которое, если запасать его на будущее в условиях влажности, быстро поражается грибком. Высокая концентрация ацетальдегида в организме, хотя и доставляет неприятные ощущения, очень эффективно уничтожает грибковые инфекции. Таким образом, появление реакции покраснения могло искупаться тем, что умеренно пьющие люди, хотя и страдали от таких болезней, могли безопасно употреблять в пищу запасенный впрок рис. Другие ученые отмечают, что неэффективная разновидность ALDH, возможно, защищает от туберкулеза и могла пройти отбор вследствие возросшего риска развития этого заболевания после того, как возникновение сельского хозяйства позволило людям жить большими группами с высокой плотностью населения{89}. Что бы ни было целью – фунгицид или лекарство от туберкулеза, если бы повышенный ацетальдегид мог защищать еще и от алкоголизма, это стало бы приятным побочным эффектом.
И каким прекрасным побочным эффектом! Если бы потребление алкоголя было всего лишь контрпродуктивной случайностью в нашей эволюционной истории, то гены «азиатского румянца» должны были бы со скоростью лесного пожара распространиться повсюду, где избыточное винопитие представляло потенциальную проблему. Иными словами, практически по всему цивилизованному миру. С учетом того, насколько стремительно другие недавние генетические адаптации, например переносимость лактозы или способность полноценно жить на больших высотах, захватывали регионы, где они полезны, каждый человек, способный прочесть эту книгу, краснел бы после одной-двух рюмок{90}.
Но этого явно не произошло. Гены, вызывающие такую реакцию, остаются ограничены относительно небольшой областью Восточной Азии и даже там не универсальны. Разновидность, независимо сформировавшаяся на Ближнем Востоке и в Европе, также имеет незначительное присутствие в популяции. Если генетическая эволюция решает серьезную проблему, то не стесняется поделиться решением. Тот факт, что на чудодейственное «лекарство» от нашей тяги к опьянению нашлось относительно мало желающих, – серьезное возражение против любой теории эволюционной ошибки.
В 921 г. исламский ученый Ахмад ибн Фадлан отправился по приказу багдадского халифа с дипломатической и религиозной миссией к волжским булгарам. Этот народ, недавно принявший ислам, жил на берегах Волги на территории современной России. Очевидно, халиф чувствовал, что понимание булгарами новой веры не мешало бы несколько скорректировать.
В пути послы встретили группу викингов, поразивших ибн Фадлана ростом и физическими данными, но и ужаснувших отвратительными привычками, оргиастическими погребальными церемониями и пьянством без меры. «Они напиваются медовухой до бесчувствия днем и ночью, – пишет он. – Часто случается, что кто-то из них так и умирает с чашей в руках»{91}.
Для викингов алкоголь был весьма важен. Имя их верховного бога – Один – означает «находящийся в экстазе» или «упившийся», и о нем говорилось, что он питается исключительно вином. Марк Форсайт отмечает это обстоятельство особым образом. У многих культур имелось божество, связанное со спиртным или опьянением. Это позволяло отвести алкоголю определенную роль в обществе. Но у викингов верховный бог и бог алкоголя совпадали. «Дело в том, что спиртному и опьянению не нужно было искать себе место внутри общества викингов, они и составляли само общество викингов. Алкоголь был властью, алкоголь был семьей, алкоголь был мудростью, алкоголь был поэзией, алкоголь был военной службой и алкоголь был судьбой»{92}.
Подобная культурная стратегия имела и обратную сторону. Рядом со средневековыми викингами участники современных студенческих братств показались бы бабушками, гоняющими чаи. Как отмечает Айан Гейтли, запойное пьянство играло настолько важную роль в культуре викингов, что «ошеломляющее число их героев и королей умерли от несчастных случаев, вызванных спиртным»{93}: они тонули в громадных чанах с элем, их умерщвляли бунтовщики, когда те валялись в пьяной отключке. Вечно пьяные вооруженные до зубов воины представляли угрозу для всех окружающих. Величайшая хвала в адрес легендарного героя викингов/англосаксов Беовульфа звучала так: «Он никогда не убивал своих друзей, когда был пьян». Как отмечает Форсайт: «Это было, очевидно, достижением – чем-то настолько из ряда вон выходящим, что об этом говорилось в поэме»{94}. Вдобавок к роковым и кровавым последствиям обществу викингов приходилось сталкиваться с колоссальными материальными затратами на производство спиртного и дальнейшим ущербом от него для здоровья, таким как рак и разрушение печени.
Громадный ущерб от алкоголя, связанный с затратами на его производство, потерей здоровья, социальными беспорядками, всерьез занимал умы всевозможных лидеров антиалкогольных кампаний, появлявшихся на протяжении человеческой истории. В Китае литература сторонников запрета спиртного восходит по меньшей мере ко II тыс. до н. э. В стихотворении из «Канона стихов»[9], озаглавленном «Когда гости только рассаживаются за столом», звучат сетования, знакомые каждому, кто устраивал вечеринку, которая слишком затянулась:
Званые гости к циновкам подходят сперва,
Справа и слева по чину расселись едва…
Пьяный бывает такой – нехороший на вид;
Трезвый, напротив, – он пьяного часто стыдит[10].
Далее автор обращается к последним правителям династии Шан, заслужившим дурную славу беспробудным пьянством: «Пусть небеса не позволят вам предаваться вину / И следовать путем, противным добродетели»{95}. По мнению специалистов по традиционной китайской историографии, именно злоупотребление спиртным и чрезмерное увлечение женщинами привели к падению династии. Возможно, именно их поведение заставило представителя династии царства Западное Чжоу (1046–771 гг. до н. э.), пришедшей на смену Шан, произнести речь «Против винопития», в которой он сетовал на алкоголизм предшественников, сексуальную невоздержанность и пренебрежение религиозными ритуалами. Вместо аромата благовоний и достойных подношений предкам в последние годы царства Шан небес достигали исключительно «людские жалобы и отвратительный спиртной дух пьяных чиновников»{96}. Небеса были недовольны и призвали народ Чжоу сокрушить династию Шан.
С тех самых пор Китай был озабочен проблемой алкоголя{97}. В своих мифах китайцы приписывали запретительные меры первым царям-мудрецам. Утверждалось, что легендарный Юй, предполагаемый основатель династии Ся (традиционная датировка 2205–1766 гг. до н. э.), попробовал вина, насладился его вкусом, после чего изгнал женщину, приготовившую для него напиток, – и правильно сделал. Вино необходимо запретить, заявил он, поскольку, согласно легенде, оно «однажды уничтожит царство человека»{98}. В Китае были предприняты, вероятно, самые первые попытки установления сухого закона как государственной политики. В речи «Против винопития» сделан следующий шаг после изгнания виноделов: в ней утверждается, что любой, кого застанут за употреблением вина, будет казнен. Происхождение этого документа неясно, но у нас имеются свидетельства подобных заявлений в виде надписей на бронзовых изделиях, однозначно датируемых началом периода Чжоу{99}, а последующие правители Китая непрерывным потоком издавали политические эдикты против спиртного{100}.
В Древней Греции понимание общественной полезности умеренного употребления вина сочеталось с презрением к пьяницам и серьезными предостережениями об опасностях, которые таит в себе злоупотребление алкоголем. Один из драматургов того времени вкладывает совет о достоинствах умеренности и трезвости в уста самого бога вина Диониса:
Всего лишь три чаши я предлагаю разумным людям: одну для здоровья, вторую для любви и удовольствия и третью для сна; когда же они выпиты, мудрые гости расходятся по домам. Четвертая чаша уже не моя, она принадлежит гордыне; пятая – громким крикам; шестая – кутежу; седьмая – помрачению сознания; восьмая – воинственным призывам; девятая – желчности; десятая же – безумию и людям, крушащим все вокруг{101}.
Позднее на Западе христиане разных конфессий вели долгую войну с пьянством, иногда подводя под него общее понятие «чревоугодие», один из семи смертных грехов. Сегодня мы воспринимаем чревоугодие как переедание, что, безусловно, включает неспособность ограничиться одной-двумя свиными отбивными. Однако излишние возлияния не только охватывались традиционно обличительными речами против порока, но и часто были их главной темой. «Список возможных последствий чревоугодия, – отмечает одна исследовательница руководств по покаянию XV в., – включал болтливость, неуместную веселость, утрату здравомыслия, азартные игры, нечестивые мысли и дурные слова». «Непохожи эти грехи на последствия переедания», – с иронией пишет она{102}. Более близкий нам по времени борец со злоупотреблением алкоголя Уильям Бут, основатель Армии спасения, заявлял: «Проблемы с выпивкой – корень всех зол. Девять десятых нашей нищеты, запустения, прегрешений и преступлений проистекают из этого ядовитого корня. Многие из наших общественных зол, омрачающих землю, словно целый лес гибельного анчара, отступили бы и исчезли, если бы не поливались без конца крепкими напитками»{103}. Хотя сегодня мы, к счастью, представления не имеем об опасностях анчара, дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии, которое считается настолько ядовитым, что один лишь его запах может убить, суть ясна – пить вредно.
Издержки опьянения очевидны, и неудивительно, что многие политики считают полную трезвость залогом успеха развития страны. Например, чешский мыслитель начала XX столетия, лидер борьбы за независимость и первый президент Чехословакии Томаш Масарик видел в отказе от спиртного ключевое условие освобождения чешского народа. Обращаясь к своим соотечественникам, печально известным своим сильным пристрастием к спиртному, он заявлял: «Нация, пьющая больше, безусловно проиграет той, которая более воздержанна. Будущее каждой нации, особенно малой, зависит от того… бросит ли она пить»{104}.
Любой, кто бывал в этой части света, подтвердит, что чехи не бросили пить. Более того, они сохранили за собой рекорд: в расчете на душу населения продолжают пить пива больше, чем любой другой народ, и постоянно попадают в списки мировых лидеров по показателю совокупного потребления алкоголя на человека{105}. Тем не менее Чешская Республика, несмотря на краткий период подчинения столь же пьющему СССР, до сих пор не исчезла с карты мира. Запрет спиртного не укоренился и в Китае. Те самые гробницы периода Чжоу, где находятся бронзовые треноги с надписями, грозящими смертью каждому за питье алкоголя, под завязку забиты искусно сделанными дорогими сосудами для вина, и ни одна попытка ограничить потребление спиртного не была успешной. И китайская нация прошла с тех пор довольно длинный путь. Проспиртованные викинги, презрительно описанные трезвенником ибн Фадланом как грязные пьяницы, также являлись невероятно успешной культурной группой. Они господствовали над огромными территориями Европы, наводя страх на местное население, открыли и колонизировали Исландию и Гренландию и в конце концов стали прародителями существенной части жителей современной Северной Европы. Непохоже, чтобы терпимое отношение к употреблению спиртного как-то препятствовало успеху культурных групп.
Это еще более странно, чем тот факт, что ген «азиатского румянца» не смог распространиться по всему миру. Как ясно понимал Томаш Масарик, нация, вечерами напролет вливающая в себя жидкие нейротоксины, изготовленные ценой огромных затрат и в ущерб производству полноценных продуктов питания, должна находиться в крайне невыгодном положении по сравнению с теми культурными группами, которые полностью отказались от одурманивающих веществ.
Такие группы существуют, причем уже довольно давно. Пожалуй, самым ярким примером является исламский мир, породивший ибн Фадлана. Причем на заре ислама спиртное не было запрещено, но, согласно одному из хадисов, преданий, запрет появился вследствие одного ужина, за которым сотрапезники Мухаммеда слишком опьянели и не смогли должным образом произнести свои молитвы. Как бы то ни было, к концу эпохи пророка, в 632 г., в исламском законе утвердился полный запрет спиртного. Нельзя отрицать, что в эволюционном состязании культур ислам чрезвычайно успешен. Зародившись среди скотоводческих племен Аравийского полуострова, он стал одной из главных мировых религий, господствуя на огромных территориях Евразийского континента, а также Южной и Юго-Восточной Азии. Тем не менее ислам по-прежнему вынужден сосуществовать с такими терпимыми к спиртному учениями, как христианство и конфуцианство (не говоря уже о викингах), хотя, согласно теориям захвата и эволюционного пережитка, мусульмане должны были бы обладать решающим преимуществом в эволюционной борьбе культур.
Еще более серьезный удар по любой теории, считающей употребление психотропных веществ дезадаптивным, наносит тот факт, что в реальности ситуация в исламском мире намного сложнее, чем описывается в теологии. Начать с того, что, согласно распространенному толкованию, запрет хамра, или опьяняющих веществ, распространяется только на спиртные напитки или даже лишь на спирт, полученный методом брожения из винограда или фиников, и не затрагивает все остальные одурманивающие субстанции. Наиболее заметным среди этих альтернатив является каннабис, обычно в виде гашиша. Особой любовью он пользовался у последователей отчасти еретического направления суфизма, но и широкие слои мусульман относились к гашишу терпимо{106}. Более того, несмотря на теологический запрет, между исламскими культурами традиционно наблюдались существенные различия в строгости соблюдения сухого закона. В большинстве исламских культур потребление алкоголя дозволялось в домашнем уединении, особенно среди элиты, а в некоторых местах в определенные периоды он играл важную роль и в общественной жизни. Один из историков писал: «На протяжении всей истории мусульманские правители и их придворные пили спиртное, часто в огромных количествах и иногда на глазах у всех; примеры нарушения рядовыми мусульманами установленного религией запрета на спиртное слишком многочисленны, чтобы их перечислять… Запрещение исламом алкоголя было постепенным, тяжело идущим процессом, и табу оказывалось довольно относительным, хотя имело вроде бы абсолютный характер: всегда предлагались способы обойти закон и оставался шанс получить отпущение этого греха»{107}. Кстати, исламский мир подарил нам и слово «алкоголь» (от арабского al-kohl), и первые описания процесса дистилляции спирта, а также величайшие примеры поэзии о вине. Прославленный Хафиз Ширази, творивший в XIV столетии, даже заявлял, что пить вино – это и означает быть человеком: «Вино течет в моих венах как кровь. / Учись быть беспутным, быть мягкосердечным – Это намного лучше, / Чем быть зверем, не желающим пить вино и не способным стать человеком»{108}. Если бы запрет алкоголя действовал тогда, как в наши дни – самые популярные мобильные приложения, следовало бы ожидать, что его применяли бы более последовательно.
Другая культура трезвости, заслуживающая упоминания, – это Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, представители которой более известны как мормоны. Подобно Мухаммеду, основатель мормонизма Джозеф Смит слегка запоздал со своими запретительными мерами. «Книга мормона» придерживается общехристианского понимания вина как священной субстанции и описывает опьянение, по крайней мере легкое, как истинную радость, одобренную Господом. Мормоны на ранних этапах развития своей церкви свободно употребляли вино во время религиозных собраний и даже сочетали разгоряченные спиртным пиры и танцы непосредственно в храме. Лишь после полученного Джозефом Смитом в 1833 г. откровения – «Слова мудрости» – мормонам было объявлено, что Бог не хочет, чтобы они пили спиртное и напитки с кофеином или курили табак. Потребление алкоголя затем постепенно запретили; полная трезвость стала официальной доктриной только в 1951 г.{109} Справедливости ради стоит сказать, что современная мормонская церковь с впечатляющим пылом соблюдает этот запрет.
Таким образом, представляется, что мормоны – это группа, серьезно относящаяся к исключению обманывающих мозг химических веществ из нашей жизни, что должно было бы дать ей огромное преимущество по сравнению с другими группами. Действительно, мормонская вера весьма успешна. Хотя в последние годы темпы роста числа последователей церкви несколько замедлились, они продолжают опережать общемировой прирост населения, чего нельзя сказать о большинстве религий.
Однако страстный и всеобъемлющий характер борьбы мормонов с психотропными веществами может послужить нам подсказкой об ее истинном назначении. Характерное для «святых последних дней» сочетание запрета кока-колы и кофе с сухим законом не имеет смысла, если главная цель таких ограничений – устранить издержки опьянения. В отличие от спиртного и других наркотических веществ кофеин, казалось бы, приносит только пользу как отдельным верующим, так и всей группе. Согласно легенде, традиция употребления чая появилась у воздержанных в иных отношениях буддийских монахов, потому что чай помогал им выдерживать длительные медитации, и неизвестно, сколько участников движения «Анонимные Алкоголики» смогли бы высидеть их собрания без кофе и никотина. Пожалуй, круговерть современной жизни внезапно остановилась бы без сигарет, кофе и чая.
По утверждению исследователя истории американской религии Роберта Фуллера, запрет психоактивных веществ у мормонов не столько направлен на решение конкретной проблемы со спиртным, сколько является «способом подчеркнуть отличие от других существующих религиозных групп»{110}. Аналогичные аргументы выдвигались относительно исламского отказа от алкоголя, изначально, возможно, помогавшего отделить раннемусульманский мир от пьющих вино культур Средиземноморья и Ближнего Востока, которые его окружали{111}. Запрет вина – очень решительное культурное заявление, служащее мощным маркером принадлежности к группе и дорогостоящей демонстрацией приверженности ей. В случае мормонов возможность отличить себя от остальных через трезвость сочеталась с другими оригинальными обычаями, такими как обязательное двухлетнее миссионерство для всех верующих мужского пола и разрешение крестить давно умерших предков. Вероятно, именно этот комплекс культурно-эволюционных инноваций, а не запрет спиртного как таковой обусловил относительный успех мормонской веры.
В общем, если бы опьянение оказывало в целом негативное воздействие на культурные группы, тогда нормы, препятствующие употреблению опьяняющих веществ, должны были бы стать всеобщими, тем более что культурная эволюция происходит намного быстрее генетической. Однако если запрет алкоголя и подчиняет себе мир, то явно довольно неспешно. Как объяснить провал попыток ввести сухой закон в Древнем Китае и Соединенных Штатах или тот факт, что, скажем, Франция не исчезла с лица земли? Группы, официально запретившие химические одурманивающие вещества, часто допускают их употребление в частной жизни или закрывают глаза, если элита публично предается излишеству. Многие, более серьезно подходящие к запрету опьяняющих средств, например пятидесятники или суфии, заменяют радость опьянения той или иной формой экстаза, обретаемого без помощи химии, скажем говорением на неведомых наречиях или экстатическим танцем. Все это наводит на мысль, что опьянение выполняет жизненно важную функцию в обществе. Вот почему должно возникать сопротивление попыткам уничтожить употребление спиртного в декретном порядке, а в тех редких случаях, когда его по-настоящему исключают, необходимо заполнять создавшийся вакуум.
Древнейшие доступные нам письменные источники – так называемые гадательные кости эпохи Шан – позволяют заглянуть в ритуально-религиозную жизнь Древнего Китая. Цзю (酒, «вино») – этим общим термином обозначается эль[11] из проса, но также, возможно, напитки из дикого винограда и других фруктов – играло в ней очень важную роль, поскольку в священных ритуальных жертвоприношениях ему отводилось особое место. Как отмечает религиовед Пу Мучжоу, хотя во время подношения богам и предкам различные продукты питания сжигались, вино было настолько значимым, что служило синонимом самой церемонии, а иероглиф, обозначающий этот ритуал (奠, диан), напоминает сосуд для вина, помещенный на подставку{112}. Стихотворение из «Книги песен», возможно древнейшего дошедшего до нас китайского литературного памятника, описывает бытовавший в древнем Чжоу ритуал в честь изобильного урожая:
Мы готовим вино и сладкий мед
Как подношение духам – предкам земли и злаков
Вместе с другими священными дарами,
Чтобы благословение сошло на всех{113}.
В центре церемонии – «вино и сладкий мед», которые, видимо, особенно по вкусу духам-предкам. Делались и другие подношения, предположительно всевозможные кушанья, но это трудно установить с точностью: сообщается лишь о спиртном напитке, а затем вскользь упоминается прочее. Это типично для Древнего Китая, где ритуальные празднества и подношения духам вращались исключительно вокруг употребления и жертвования спиртных напитков{114}.
Китайская культура в этом отношении не исключение. На протяжении всей истории и во всем мире алкоголь и другие одурманивающие вещества – кава, каннабис, чудодейственные грибы, табак с галлюциногеном – являются главным подношением предкам и богам, а также центральным элементом как повседневных, так и официальных коллективных ритуалов. Самые впечатляющие изделия, обнаруживаемые в захоронениях элиты железного века в Европе, – это громадные сосуды для питья{115}, а в Египте предки требовали от своих потомков жертвоприношений вином. Во время седер Песах[12] один бокал вина оставляют для пророка Элияу; считается, что он будет разочарован, если явится и увидит на столе перед своим местом лишь сухую мацу. По замечанию Гриффита Эдвардса, автора книги «Алкоголь: самый любимый наркотик в мире» (Alcohol: The World's Favorite Drug), тосты на социальных мероприятиях всегда произносятся под спиртные напитки и, судя по всему, своей действенностью обязаны их одурманивающей сущности. «"За твое здоровье!" – самый расхожий и распространенный пример ритуала винопития с налетом магии»{116}. Далее он замечает, что «обязательность спиртного для этого ритуала – древняя и повсеместная», и цитирует викторианского журналиста и писателя Эдварда Спенсера Мотта: «Разве мы можем выразить свою искреннюю радость и благодарность за то, что нами правит наша великая и добросердечная королева, поднимая за нее тост обычной содовой? Этому не бывать!»
Просто поразительно, что мы принимаем это как должное. Банкеты и религиозные ритуалы, вращающиеся вокруг кимчи или йогурта, принесли бы нам ту же самую пользу, которую мы ждем от алкоголя, только не причинив вреда. Разве духи не были бы счастливы получить вкусные и питательные разносолы вместо ядовито-горького спиртного? Между тем ни одна культура на планете не предлагает их предкам, и мир пока не стал свидетелем подъема сверхцивилизации, основанной на трезвости и кимчи. Это убедительно свидетельствует об одном: в алкоголе есть нечто особенное, а опьянение выполняет более важную функцию, чем мы привыкли считать.
Что это за функция? Мы не сможем ответить на этот вопрос, пока не поймем проблем, решением которых занимаются одурманивающие вещества. Человек – единственное животное, которое методично и целенаправленно напивается. Мы очень необычны и в других отношениях. Как мы узнаем из следующей главы, те из нас, кто живет в цивилизациях, основанных на сельском хозяйстве, еще более странные существа. Чтобы раскрыть эволюционную тайну нашей страсти к опьянению, нужно постичь уникальные сложности, с которыми вынуждены справляться люди – эти эгоистичные приматы, ведущие себя (так, во всяком случае, представляется) как альтруистичные социальные насекомые.
Если допустить к участию в реалити-шоу «Последний герой» шимпанзе, он наверняка сокрушит всех конкурентов. Не только буквально – у взрослого шимпанзе огромные зубы и достаточно сил, чтобы разорвать человека надвое, – но и в отношении навыков выживания. Шимпанзе – изобретательные, непреклонные и весьма умные мастера решать проблемы. Если бы нужно было поставить свои деньги на вероятного победителя из неоднородной в биологическом смысле группы одиночек, десантированных в незнакомые им дикие места, я поставил бы на шимпанзе. Человек не вошел бы даже в пятерку финалистов. У людей-одиночек, оказавшихся в незнакомой среде, поразительно низкая выживаемость{117}. В то же время, если бы в «Последнем герое» участвовал шимпанзе, его изгнали бы с острова одним из первых, самое позднее после «слияния», когда два конкурирующих племени объединяются в одно.
Дело в том, что у людей есть колоссальное преимущество. Мы почти всегда находимся в крупномасштабном подобии «слияния», при котором выживание – вопрос не столько физической силы или твоей личной сообразительности, сколько социальных навыков. Разумеется, не помешает быть сильным или уметь ловко разводить огонь и охотиться, но среди людей, в конце концов оказывающихся звездами «Последнего героя», преобладают организаторы коалиций, мастера создавать союзы и разумные манипуляторы{118}. Уже очень давно главным адаптивным вызовом для людей являются другие люди, а не окружающая среда. Важно знать, как найти воду в пустыне, но намного важнее уметь делиться этой водой с соплеменниками, договариваться о распределении труда при переноске воды к стойбищу и понимать, кто попытается украсть твою воду, когда ты отвернешься.
Вот главный ключ к тайне нашей склонности к выпивке. Человек – единственный биологический вид, представители которого напиваются сознательно и регулярно. В животном мире такое поведение – редкость, что неудивительно, если вспомнить о его негативных последствиях. Поразительно, что люди все равно продолжают упорно этим заниматься. И непохоже, чтобы наше стремление к опьянению возникло вследствие эволюционной случайности, – слишком уж оно устойчиво вопреки давлению в обратном направлении и наличию как генетических, так и культурных «решений» этой проблемы. Теории захвата и эволюционного пережитка не дают адекватного объяснения этому феномену. Однако по-прежнему остается открытым вопрос: какую пользу нам приносит опьянение?
Для того чтобы на него ответить, нужно сначала понять, какие специфические трудности сопутствуют принадлежности к человеческому роду. Биологические виды возникают и выживают, адаптируясь к конкретной экологической нише. Отчасти этим понятием обозначается место вида в данной экосистеме: является ли он хищником или дичью, травоядным или плотоядным. В более широком понимании оно подразумевает комплекс методов, которые представители какого-либо вида используют, чтобы занять свое место в этой нише, обеспечить себя пищей и укрытием, избежать хищников, а также взаимодействовать с сородичами и другими видами. Постепенные изменения, которые накапливаются в популяциях, пока происходит приспособление к очередной нише, – один из процессов возникновения нового вида. Условия ниши диктуют направление специализации, и адаптация может принять причудливый характер{119}.
Давайте взглянем на мексиканскую тетру, маленькую пресноводную рыбку, популярную у аквариумистов. Этот вид разделился на два совершенно непохожих друг на друга подвида, поскольку определенная часть популяции стала жить исключительно в подземных пещерах, покинув реки на поверхности земли. Пещерные тетры постепенно приспособились к отсутствию света в своей среде обитания, став белесыми, а главное, лишившись глаз. Пигмент полезен в пронизанных солнцем водах, где он помогает рыбе сливаться со своим визуальным окружением. Так же и наличие глаз и нервных механизмов, обеспечивающих функцию зрения, целиком и полностью окупается на поверхности земли, где они принципиально необходимы для поиска добычи и обнаружения хищников. В темном мире пещеры пигментация и зрение бесполезны, и адаптивное давление благоприятствовало особям, расставшимся с этими физиологически дорогостоящими, но уже бесполезными признаками. Слепая бледно окрашенная пещерная тетра выглядит диковато, но прекрасно приспособлена к своей новой, лишенной света экологической нише, где эффективно преследует добычу с помощью обоняния и осязания. Теперь, однако, обратной дороги нет. Если пещерная тетра окажется в ярко освещенном и многоцветном мире поверхностной реки, то мгновенно станет чьим-то обедом. Она адаптировалась к условиям пещеры и должна в ней оставаться.
Среди приматов примерно в такой же ситуации, что и пещерные тетры, находятся люди. Homo sapiens добились впечатляющего успеха, приспособившись к необычной экологической нише с чрезвычайно специфическими условиями: она резко отличается от той, в которой обитали наши предки-приматы и сегодня живут наши ближайшие сородичи – приматы. Как пещерная тетра больше не может выжить в ярко освещенном пугающем мире реки на поверхности, так и люди стали настолько зависимыми от культуры, что уже не способны без нее существовать{120}.
Например, одна из самых древних и базовых технологий, к которой мы адаптировались как биологический вид, – огонь. По наблюдению приматолога Ричарда Рэнгама, огонь полезен во многих отношениях, не в последнюю очередь тем, что позволяет термически обрабатывать овощи и мясо{121}. Приготовленную пищу проще есть, она легче усваивается, вследствие чего первые люди, или протолюди, овладевшие огнем, перестали нуждаться в массивных челюстях, огромных зубах и сложной пищеварительной системе, которые необходимы, например, шимпанзе, чтобы справляться с грубыми волокнистыми фруктами и сырым мясом. Это позволило древним людям перенаправить физиологические ресурсы на совершенствование других составляющих своей анатомии, в частности прожорливого в энергетическом отношении мозга. Подобно безглазым пещерным тетрам, мы вследствие этой утраты стали более эффективными в новых условиях – когда у нас есть приготовленная, следовательно, лучше усваиваемая пища, – но и зависимыми от огня. Адаптировавшись к экологической нише, включающей использование огня, наша эволюционная линия гоминид подорвала свою способность выжить, питаясь лишь сырой пищей. (Современные сыроеды об этом, видимо, еще не знают.)
Итак, «пещера», к которой мы, люди, приспособились, обеспечивает нас огнем и другими базовыми технологиями, созданными культурой. Она также включает речь и ценнейшую культурную информацию, что объясняет многочисленные адаптации человека, связанные с овладением речью и способностью учиться у других. По сравнению с условиями, к которым была изначально приспособлена наша линия приматов, наша «пещера» очень плотно населена и полна незнакомцев, особей, не являющихся нашими родичами, с которыми как-то нужно взаимодействовать. Жизнь в таких условиях сильно нагружает мышление, требуя умения не только осваивать существующие культурные технологии и нормы, но и создавать новые.
Таким образом, чтобы жить в этой нише, нужны как индивидуальная, так и коллективная креативность, тесное взаимодействие, терпимость к чужакам и толпе и определенная степень открытости и доверия, совершенно не имеющая аналогов у наших ближайших родичей – приматов. Скажем, по сравнению с ярыми индивидуалистами шимпанзе, ведущими неустанную конкурентную борьбу, мы просто ласковые щенки, вечно виляющие хвостами. Мы до нелепости смиренны, отчаянно нуждаемся в привязанности и социальном контакте, и нас чрезвычайно легко эксплуатировать. Поразительно, отмечает антрополог и приматолог Сара Блаффер Хрди, что сотни людей способны набиться, плечо к плечу, в крохотный самолет, послушно пристегнуть себя ремнями, съесть каждый свою упаковку черствых крекеров, смотреть фильмы, листать журналы и вежливо беседовать с соседями, а затем преспокойно покинуть салон по окончании полета. Если затолкать в самолет такое же число шимпанзе, то в конце маршрута мы получим длинный коридор, залитый кровью и заваленный фрагментами тел{122}. Люди непобедимы, когда объединяются в группы, именно потому, что мы слабы по отдельности, страстно жаждем взаимных уз и выживание каждого из нас всецело зависит от группы.
Я сравнил людей с безглазыми пещерными тетрами и щенками, но в данном случае более уместна другая аналогия – с социальными насекомыми, например муравьями или пчелами{123}. По сравнению с другими приматами мы необычайно социальны и склонны к кооперации. Мы не только смирно сидим в самолетах, но и совместно трудимся, чтобы построить дом, специализируемся, приобретая разные навыки, и жизнью каждого из нас управляет его конкретная роль в группе.
Это невероятно сложная задача для примата, если учесть нашу новейшую историю эволюции. Для муравьев жизнь в колонии совершенно естественна. У них общие гены, и самопожертвование ради общего блага в действительности никакая не жертва. Если я муравей, то общее благо – попросту мое благо. Люди же – это человекообразные обезьяны, эволюционно приспособленные лишь к ограниченной кооперации с близкими родственниками, да еще, пожалуй, товарищами по группе, крайне настороженными к любой угрозе манипуляции, обмана и эксплуатации со стороны других особей. Тем не менее мы маршируем в колоннах, послушно сидим вместе на уроках, подчиняемся социальным нормам и иногда жертвуем своей жизнью ради общего блага с такой готовностью, что могли бы послужить примером для муравьев. Трудно впихнуть кубик – примата – в круглое отверстие поведения социального насекомого. Однако, как мы скоро убедимся, этому помогает опьянение.
Куры не так глупы, как вы, возможно, считаете. Потомки банкивской джунглевой курицы, аборигенного вида Юго-Восточной Азии, поразительно мало пострадали в когнитивном отношении вследствие одомашнивания. Типичная курица с сельского подворья в общем так же сообразительна, как и ее дикие родичи, способна оперировать простыми числами и логическими взаимосвязями, видеть причину и следствие, воспринимать чужую точку зрения и сопереживать{124}.
Однако все эти впечатляющие когнитивные способности и проявления являются врожденными. Курицы не глупы, но косны и предсказуемы: тем, на что они способны в возрасте двух недель, фактически исчерпываются их умения в дальнейшей жизни. Это неудивительно, поскольку куры относятся к группе птиц, которых биологи называют выводковыми. Они вылупляются полностью сформированными, оперившимися и способными ходить, а их маленькая голова уже полна всем, что нужно знать об относительно узкой экологической нише, к которой они приспособлены. Это означает, что они с первых же минут могут вести полноценную жизнь, и это имеет очевидные выгоды.
Другие птицы, так называемые гнездовые, появляются на свет практически беспомощными. Они вылупляются голыми и слепыми, неспособными самостоятельно передвигаться и кормиться, а полет для них – далекая перспектива. Они абсолютно не имеют возможности выжить без деятельной заботы родителей, зачастую весьма продолжительной. Например, птенцам новокаледонского ворона, прежде чем они смогут жить самостоятельно, требуется целых два года опеки, и многие из них еще долго – до четырех лет – держатся рядом с родителями, выклянчивая пищу и перенимая навыки. Если вспомнить, что обычно вороны не доживают до 20 лет, детство составляет довольно длинный период их жизни{125}.
На первый взгляд стратегия кур выглядит намного эффективнее. Зачем биологическому виду обременять себя беспомощными птенцами и докучливым молодняком, таскающим молоко из холодильника и разбрасывающим повсюду свои грязные носки? Преимущества для особи, вылупившейся из яйца готовой к жизни в этом мире, очевидны, и трудно понять, как или зачем сложилась гнездовая стратегия и почему все изначально гнездовые виды не эволюционировали в выводковые.
Однако у слишком раннего созревания есть оборотная сторона, в чем часто убеждаются, к своему огромному разочарованию, бывшие школьные короли и королевы на встречах выпускников. Многие зануды-ботаники, недоростки, поглощенные дурацкими настольными играми, становятся прекрасно образованными, объездившими весь мир, очень успешными взрослыми. Аналогично слабые, голые, только что вылупившиеся воронята, которых, образно говоря, грозные одноклассники запирали в шкафчиках и лишали денег на обед, постепенно превращаются в весьма изобретательных животных с невероятно гибким поведением.
Вороны относятся к группе врановых, включающей также воронов и соек. Врановые способны изготавливать орудия путем последовательного многоэтапного процесса (например, тщательно выгнутые нужным образом крючки или листья, обкусанные до придания им необходимой формы), носить эти орудия с собой во время вылазок за пищей (что свидетельствует о способности к прогнозированию и планированию) и с их помощью доставать насекомых из труднодоступных мест{126}. У них удивительная память, которая проявляется в способности прятать – делать схроны – излишек пищи на обширной территории. Пожалуй, самым удивительным является их впечатляющий социальный интеллект. Нередко птица семейства врановых, заметив, что за ней наблюдает другой сородич в тот момент, когда она прячет пищу, дожи
Переводчик Наталья Колпакова
Редактор Ольга Нижельская
Издатель П. Подкосов
Руководитель проекта И. Серёгина
Ассистент редакции М. Короченская
Корректоры О. Петрова, Л. Татнинова
Компьютерная верстка А. Фоминов
Арт-директор Ю. Буга
Адаптация обложки Ю. Буга
В оформлении обложки использована картина Тициана «Вакханалия», 1524 г. (Музей Прадо, Мадрид)
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Edward Slingerland, 2021
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023
Это страстное желание употреблять определенного рода жидкости, которые природа окутала покровами, это необычайное влечение к ним, которому подвержены все человеческие расы, во всех климатических зонах… более чем заслуживает внимания философского ума.
ЖАН АНТЕЛЬМ БРИЙЯ-САВАРЕН
Введение
Люди обожают мастурбировать. Им также по душе напиваться и лопать пирожные с кремом – обычно не одновременно, хотя это дело вкуса.
Наука давно твердит нам, что у всех этих, таких непохожих, наслаждений имеется нечто общее – это ошибки эволюции, коварные уловки, к которым прибегает человек, чтобы быстро получить удовольствие. Эволюция награждает нас каплей удовольствия за то, что мы способствуем реализации ее планов, будь то забота о собственном теле или передача генов потомству. Однако умные приматы обманывали эту систему издавна: изобретали порнографию, противозачаточные средства и фастфуд, а также находили в природе или сами создавали вещества, заливающие мозг дофамином, совершенно не считаясь с изначальными целями эволюции. Мы неисправимые искатели удовольствий, готовые словить свой маленький кайф, едва подвернется случай. Получить заряд эндорфина, проглотив пироженку, опрокинув рюмку «Егермейстера» и самоудовлетворившись под видео для взрослых, – это значит урвать незаслуженную награду. Эволюция, должно быть, в ярости!
Среди эволюционных ошибок есть особая категория – «пережитки эволюции», обременяющие нас поведением, которое было когда-то адаптивным, но больше таковым не является. Наша тяга к пирожным с кремом – классический пример эволюционного пережитка. Мы жаждем «пустых калорий», поскольку эволюция запрограммировала нас любить сахар и жир. Эта стратегия была разумной для наших предков, охотников-собирателей, которым постоянно грозили недоедание и голодная смерть. Однако она совершенно неуместна в современных условиях, где большинство людей имеют беспрепятственный доступ к дешевым сладостям, углеводам и мясным продуктам, нередко соединяющимся в одном блюде – настоящей бомбе для нашей сердечно-сосудистой системы. Кроме того, эволюцию можно обмануть с помощью так называемых захватов[1]. Захват происходит, когда мы обнаруживаем недозволенный способ включения системы удовольствия, изначально предназначенной для вознаграждения за другое, более способствующее выживанию, поведение. Мастурбация – эталонный захват. Оргазмы призваны наградить нас за секс с целью размножения и тем самым способствовать передаче наших генов следующему поколению. Однако мы можем хитростью выманить у своего тела точно такую же награду множеством диких способов, бесконечно далеких от продолжения рода.
Ученые спорят, чем является наше пагубное пристрастие к спиртному – эволюционным захватом или пережитком. Сторонники теории захвата утверждают, что спиртные напитки доставляют нам удовольствие, поскольку их действующая составляющая, этанол, провоцирует выделение у нас в мозге химических веществ, связанных с механизмом вознаграждения. Это ошибка, заложенная в самой гипотезе. На самом деле эти вещества задумывались эволюцией как награда за подлинно адаптивное поведение, скажем, за то, что вы съели питательный продукт или столкнули ненавистного врага в смоляную яму. Однако мозг можно обмануть, и этанол – один из самых простых способов сделать это.
Адепты теории эволюционных пережитков отмечают, что стремление слегка поддать, возможно, обеспечивало нашим предкам некоторые преимущества в плане приспособления, но утверждают, что в любых современных условиях эта тяга является в высшей степени дезадаптивной.
К какой бы категории ни относились эволюционные ошибки, к пережиткам или к захватам, они сохраняются, поскольку естественный отбор до сих пор не счел нужным от них избавиться. Обычно это объясняется тем, что цена этих ошибок, в чем бы она ни заключалась, относительно невысока или они лишь недавно стали доставлять неприятности. Эволюция готова закрывать глаза на мастурбацию, пока желание получать оргазм заставляет нас передавать достаточное количество генов потомству. Нездоровая пища – современная проблема, известная почти исключительно в развитом мире. Эволюция также могла себе позволить игнорировать и спиртное, по крайней мере вплоть до недавнего времени. Дело в том, что в природе алкоголь, как и сахар, встречается в незначительных количествах. Нужно сильно постараться, чтобы захмелеть от забродивших естественным образом фруктов. Лишь с появлением сельского хозяйства и целенаправленной ферментации в больших объемах – около 9000 лет назад, что для эволюции всего лишь мгновение, – глубокое опьянение стало доступным для многих, и люди, предрасположенные к алкоголизму, очутились на скользкой дорожке, ведущей к массовому пьянству, многодневным запоям и разрушенной печени.
Любая трактовка употребления алкоголя или другого одурманивающего вещества как ошибки эволюции имеет принципиально важную, хотя часто и не декларируемую напрямую, особенность. А именно склонность напиваться или торчать рассматривается – подобно мастурбации или злоупотреблению фастфудом – как безусловный порок. Порок – это привычка, доставляющая кратковременное удовольствие, но в конечном счете вредная для самого человека и для окружающих. В лучшем случае пустая трата времени. Даже самый страстный поклонник мастурбации вынужден будет признать, что при прочих равных имеются и более продуктивные способы скоротать воскресный вечерок. Предаваясь подобным занятиям, мы, может, и чувствуем себя отлично, но ничего хорошего нам – и никому другому – они не приносят.
Однако не все пороки созданы по единому шаблону. Если дело доходит до фильма о свингерах, эволюции следовало бы бить тревогу не из-за него, а из-за рюмки «Егермейстера». В конце концов, нет особой беды в том, чтобы потратить немного рабочего времени на мастурбацию. Но, напротив, спиртное может быть по-настоящему опасно. Алкогольная интоксикация – это ненормальное состояние психики, отличающееся сниженным самоконтролем и определенной степенью эйфории либо депрессии, вызываемой временным нарушением деятельности значительной части головного мозга. Сам термин «интоксикация» указывает на попадание внутрь токсина – вещества, настолько вредного для человеческого организма, что у нас имеется сложный многоуровневый физиологический механизм для его скорейшего расщепления и выведения из наших органов. Даже если не мы сами, то наше тело, безусловно, считает алкоголь серьезной угрозой.
Большинство спиртных напитков калорийны, но обладают низкой питательной ценностью и изготавливаются из зерна или фруктов – традиционно дефицитных продуктов, но чаще применяемых для других целей. Употребление алкоголя плохо сказывается на мыслительных способностях и двигательных навыках, разрушает печень, убивает клетки головного мозга и заставляет нас плясать, флиртовать, драться и совершать еще более одиозные поступки. В маленьких дозах он может нас развеселить и упростить общение, но, если продолжить пить, мы быстро скатимся к невнятной речи, ожесточенным ссорам, слезливым изъявлениям любви, распусканию рук и даже пению под караоке. Хорошенько упоровшись, можно словить экстатическое переживание самозабвения и социальной общности, но часты и другие результаты: рвота, травмы, потеря памяти, опрометчиво набитые татухи и серьезный имущественный ущерб. Я уж не говорю о похмелье.
С эволюционной точки зрения употребление определенных наркотических веществ имеет смысл. Кофе, никотин и другие стимуляторы – это, по сути, допинг, благодаря которому мы можем идти к своим естественным эволюционным целям более упругим шагом, не жертвуя при этом ни своими физическими возможностями, ни способностью адекватно воспринимать реальность{1}. Наша склонность к токсическим психотропным веществам, прежде всего алкоголю, – вот что поразительно. Едва попав в кровоток, токсические вещества начинают вредить нам, замедляя рефлексы, притупляя восприятие и мешая сосредоточиться. Дело в том, что они прежде всего поражают префронтальную кору головного мозга, наш центр когнитивного контроля и целенаправленного поведения. Таким образом, интоксикация в том смысле, в котором данное понятие используется в этой книге, включает не только серьезные с юридической точки зрения состояния опьянения, но и легкий приятный шум в голове после первой пары глотков вина. Какой бы безобидной ни казалась легкая социально приемлемая нетрезвость, даже она подрывает способность, которая, пожалуй, и делает нас людьми, – способность осмысленно управлять своим поведением, не отвлекаться от стоящей перед нами задачи и сохранять четкое самосознание.
Именно префронтальной коре головного мозга человек как биологический вид обязан своим успехом, поэтому употребление любого количества спиртного или другого токсичного вещества представляется полнейшей глупостью. Префронтальная кора достигает полного развития значительно позже 20 лет, это физиологически дорогостоящая часть мозга, созревающая последней. Поэтому странно, что обычный способ отпраздновать совершеннолетие – это одурманить ее химическим воздействием. Потенциальные издержки ослабления наших когнитивных способностей колоссальны, выигрыш как будто отсутствует. Почему же людям, несмотря ни на что, нравится себя отравлять? Почему трудоемкое превращение питательного зерна и вкусных фруктов в горькие нейротоксины малой концентрации или собирание одурманивающих растений в своем биоме – повсеместная практика, независимо от культуры и географии?
Нас поразительно мало занимает тот факт, что на протяжении тысячелетий одной из главных точек приложения человеческой изобретательности и целенаправленных усилий был вопрос о том, как бы напиться. Даже малочисленные человеческие сообщества, которым постоянно грозит голод, готовы выделять существенную часть ценного зерна или плодов на производство алкоголя. Племена, населявшие территорию Мексики до колонизации, преодолевали огромные расстояния, чтобы изготавливать спиртной напиток из плодов кактуса в краткие периоды созревания, – и это была единственная известная им форма организованной сельскохозяйственной деятельности. Переселенцы, изведя весь свой запас алкоголя, в отчаянии сбраживали обувную кожу, траву, местных насекомых – все что угодно. Кочевники Центральной Азии, почти не имевшие возможности раздобыть крахмал или сахар, дошли до изготовления спиртного из забродившего кобыльего молока. Представители современных обществ тратят устрашающе большую долю семейного бюджета на алкоголь и другие токсические вещества. Даже в государствах, где действует сухой закон, огромное число людей расплачиваются мучительной смертью за попытки захмелеть, употребляя чистящие средства или парфюмерию.
Редкие культуры, не производящие алкоголь, в обязательном порядке заменяют его другими одурманивающими веществами, скажем кавой[2], пропитанным галлюциногеном табаком или марихуаной. Если в биоме, где обитает традиционное общество, имеется хотя бы что-нибудь с психотропными свойствами, можно не сомневаться – местные жители используют этот источник кайфа тысячелетиями. Как правило, такое зелье имеет ужасный вкус и чудовищные побочные эффекты. Например, аяуаска, галлюциногенный отвар из растущей в Амазонии лианы, невыносимо горька на вкус и неизбежно вызывает жестокую диарею и рвоту. В некоторых племенах Южной Америки даже лижут ядовитых жаб. Повсюду в мире, где бы ни жили люди, они делают отвратительные вещи, платят немыслимую цену и тратят несуразно много ресурсов и усилий с одной-единственной целью – словить кайф{2}. Стремление к дурману настолько значимо для человеческого существования, что предложение археолога Патрика Макговерна переименовать наш вид в Homo imbibens («человек пьющий») лишь отчасти может показаться шуткой{3}.
Желание изменить состояние сознания имеет древние корни, которые можно проследить вплоть до истоков цивилизации{4}. На раскопках в восточной Турции найдены остатки, как удалось установить, пивоваренных чанов с изображениями сцен веселья и танцев – этим предметам около 12 000 лет. Следовательно, люди собирались вместе, сбраживали зерно или виноград, музицировали и в конце концов напивались вдрызг еще до того, как создали сельское хозяйство. Археологи даже высказывают предположения, что различные виды спиртного были не просто побочным продуктом изобретения земледелия, а, напротив, стимулом этого открытия: первые земледельцы жаждали пива, а не хлеба{5}. Неслучайно древнейшие, связанные с человеком археологические находки по всему миру обязательно включают огромное количество специальных, сложной формы сосудов, предназначавшихся исключительно для производства и потребления пива и вина.
В шумерских мифах само происхождение человеческой цивилизации тесно переплетается с возлияниями (и продолжительным сексом). В эпосе о Гильгамеше (около 2000 г. до н. э.) – вероятно, древнейшем дошедшем до нас литературном памятнике – дикаря Энкиду, бродившего со зверями, приручает и делает человеком храмовая блудница. Прежде чем предложить ему целую неделю умопомрачительного секса, она насыщает его с помощью двух важнейших основ цивилизации – хлеба и вина. Ему особенно приходится по вкусу пиво: выпив семь кувшинов, Энкиду «становится общительным и поет в веселье»{6}. Древние арии, переселившиеся где-то между 1600 и 1200 гг. до н. э. из степей Центральной Азии на Индийский субконтинент, основали свою религиозную систему на идее таинственного опьяняющего напитка – сомы. В научной среде не утихают ожесточенные споры о том, что же представляла собой сома. Согласно теории, преобладающей в настоящее время, это была жидкость из галлюциногенного мухомора{7}. Очевидно, что это средство обладало невероятной силой. Вот что говорит бог Индра в гимне из «Ригведы» (созданном примерно в 1200 г. до н. э.), когда сома ударяет ему в голову и его мысли начинают нестись, лишая его рассудка, но и наполняя мощью, способной сокрушить Вселенную:
Пять племен для меня не более, чем соринка в глазу.
Или не пил я сому?
Обе половины мира не равны одному моему крылу.
Или не пил я сому?
В величии своем я попираю небо и великую землю.
Или не пил я сому?
Да, я помещу землю здесь или же тут.
Или не пил я сому?
Я громко сотрясу землю в этом месте или же в другом.
Или не пил я сому?
Одно мое крыло в небесах, другое свисает вниз.
Или не пил я сому?
Я велик, велик! Лечу к облакам.
Или не пил я сому?{8}
Почему один из главнейших ведических богов мыслился не просто набравшимся сверх всякой меры, но буквально черпающим свою силу из сока чудесного гриба? Это тем более поразительно, что реальный наркотик, о котором идет речь, скорее сделает вас недвижимым и беспомощным, сузит зрачки и отключит координацию движений, и вы вряд ли будете способны «громко сотрясти землю». Разве не разумнее было бы изобразить Индру отдающим должное основательной трапезе и питательному молоку перед тем, как тронуться в путь, чтобы завоевать Вселенную или сокрушить врагов?
Научный подход к оценке поведения человека обладает огромным преимуществом – он позволяет выявлять глубокие тайны человеческого существования, которые иначе остались бы незаметными, хотя и находятся у всех на виду. Если начать глубоко и системно мыслить о древности, повсеместности и мощи нашей страсти к опьянению, привычное представление о ней как о своего рода эволюционной случайности станет сложно принимать всерьез. Цена опьянения огромна, и, казалось бы, генетическая эволюция должна была бы действовать таким образом, чтобы как можно быстрее удалять случайно возникшую тягу к алкоголю из нашей системы мотивации. Если так вышло, что этанол взламывает наши неврологические замки на пути к удовольствию, эволюция должна была бы «вызвать слесаря», чтобы решить эту проблему. Если бы наша тяга к выпивке была «эволюционным похмельем», эволюции следовало бы давным-давно прибегнуть к аспирину. Она этого не сделала, и объяснение причин этого представляет не только научный интерес. Не понимая эволюционной динамики потребления психоактивных веществ, невозможно ясно или эффективно рассматривать вопрос о том, какую роль они могут или должны играть в нашей сегодняшней жизни.
Об истории алкоголя и других одурманивающих веществ написано множество развлекательных книг, однако среди них пока нет ни одной, которая давала бы исчерпывающий и убедительный ответ на фундаментальный вопрос: почему мы в принципе хотим напиваться?{9} Сама популярность спиртного, его неизменное присутствие и значимость на всем протяжении человеческой истории заслуживают объяснения. На последующих страницах я постараюсь его дать. Через плотную завесу городских легенд и исторических преданий, которыми обросло наше понимание алкогольного опьянения, я доберусь до данных археологии, истории, когнитивной нейробиологии, психофармакологии, социальной психологии, прозы, поэзии и генетики, чтобы выстроить неопровержимое, научно обоснованное объяснение нашего желания напиться. Моя главная мысль такова: алкогольное или наркотическое опьянение, любое другое измененное состояние сознания должны были на протяжении эволюции помогать людям выживать и процветать, а культурам – сохраняться и распространяться. Представление об опьянении как об ошибке не может быть верным. Мы напиваемся по очень веским с точки зрения эволюции причинам{10}. Из этого следует, что бóльшая часть того, что мы считали знаниями об опьянении, ошибочна, непоследовательна, неполна или грешит всеми этими недостатками одновременно.
Давайте начнем с моего первого аргумента. Эволюция не тупа и действует намного быстрее, чем кажется большинству из нас. Скотоводы генетически приспособлены к употреблению молока во взрослой жизни, тибетцы – к жизни на больших высотах. Живущие на лодках народы Юго-Восточной Азии за несколько поколений адаптировались к нырянию и задержке дыхания{11}. Если бы алкоголь или наркотики лишь взламывали центры удовольствия в мозге или способствовали приспособлению много тысячелетий назад, но сейчас превратились всего лишь в пороки, эволюция очень быстро выяснила бы это и решительно положила бы конец бессмыслице. Дело в том, что, в отличие от порнографии или фастфуда, алкоголь и другие психотропные вещества чрезвычайно дорого обходятся нам как в физиологическом, так и в социальном отношении. Наши гены несут минимальные издержки, когда позволяют нам потратить немного времени на мастурбацию или набрать пару килограммов, поедая пирожные. Риск спьяну въехать на автомобиле в столб, скончаться от разрушения печени, лишиться средств к существованию или семьи из-за алкоголизма намного серьезнее, и эти опасности непосредственно угрожают благополучию наших генов. Целая культура также может себе позволить предаваться безобидным грехам, особенно таким, которые делают людей более смирными и покорными. Маркс никогда не называл порнографию опиумом для народа – хотя и мог бы, имей он возможность хотя бы раз заглянуть в интернет. Реальный опиум, однако, грозит культурам ужасными разрушениями, как и любой другой химический дурман.
Факт остается фактом: наша страсть к алкогольным и наркотическим веществам, возникшая якобы случайно, не была искоренена генетической или культурной эволюцией, даже при наличии просто идеальных «решений» этой проблемы, как я продемонстрирую далее. Этот факт означает, что случайностью дело не исчерпывается. Издержки потакания этому греху должны компенсироваться конкретными, очевидными выгодами. В этой книге утверждается, что тяга к опьяняющим веществам – далеко не ошибка эволюции и что опьянение решает ряд специфических для человека проблем: стимулирует творческие способности, снимает стресс, формирует доверие и чудесным образом побуждает приматов с узким племенным мышлением кооперироваться с чужаками. Желание напиться, а также личные и социальные блага, которые обеспечивает опьянение, сыграли принципиальную роль в возникновении первых крупных обществ. Без опьянения у нас не было бы цивилизации.
Отсюда следует второй аргумент. То, что выпивка способствует социальным связям, не тянет на откровение вселенской значимости. Однако без понимания специфических проблем совместной деятельности, с которыми люди сталкиваются в условиях цивилизации, невозможно объяснить, почему на протяжении всей истории во всем мире алкоголь и подобные ему вещества являются практически универсальным решением. Почему мы объединяемся за распитием токсичного, разрушающего наши органы и отупляющего ум химического вещества, а не за партией в нарды? Не ответив на этот вопрос, мы не сможем рационально взвесить аргументы за и против идеи заменить посиделки в пабе после работы прохождением квестов или вылазками на лазерный пейнтбол. Многие из нас специально выпивают один или два стакана вина, чтобы расслабиться после трудного рабочего дня. Нельзя ли заменить вино вечерней поездкой на велосипеде? Или пятнадцатиминутной медитацией? Ни на один из этих вопросов невозможно ответить, не понимая опьянения с точки зрения биохимии, генетики и нейробиологии.
Древняя мудрость гласит, что поэтическое вдохновение обретается на дне бутылки. Почему это должна быть бутылка спиртного, а не чашка чая? Какое действие оказывает на нас употребление алкоголя, как он может способствовать креативности и какая доза обеспечивает наибольший эффект? (Подсказка: креативность достигается задолго до того, как вы увидите дно бутылки.) Насколько хорош алкоголь в качестве музы по сравнению с псилоцибином или самой обычной прогулкой в парке? Употребление опьяняющих веществ порождает бесчисленные загадки, требующие объяснения, и на данный момент исчерпывающего объяснения не существует. Одни люди могут пить (и пьют) спиртное как воду, других развозит и тошнит после нескольких глотков некрепкого пива. Большинство успешно встраивает спиртное в свою жизнь, но у некоторых развивается опасная зависимость и нетрудоспособность. Какие гены отвечают за эти реакции и как объясняется их распределение в мире? Если учесть все обстоятельства, то выглядят разумными те культурные нормы, которые запрещают потребление одурманивающих веществ. Почему же подобные нормы вводятся не повсеместно, а на практике их и вовсе, как правило, обходят? Какое значение это имеет для современности, в частности, в таких вопросах, как роль алкоголя в профессиональной жизни и возраст, с которого разрешено потреблять спиртное? Обычно мы замалчиваем подобные вопросы, поскольку абсолютно незнакомы с необходимыми научными результатами, а это должно вызывать обеспокоенность. В своих суждениях мы опираемся в лучшем случае на разрозненные факты или обрывки научных знаний, без учета более общей эволюционной точки зрения.
Я рассматриваю и другие способы одурманивания, но сосредоточиваюсь главным образом на алкоголе, чему есть веские причины. Алкоголь – некоронованный король среди одурманивающих средств. Его можно встретить практически всюду, где есть люди. Если поручить разработчикам создать вещество, которое бы максимально повышало творческие способности как отдельного человека, так и группы людей, то они придумают что-то очень похожее на алкоголь. Это простое химическое соединение. Его легко получить практически из любого углевода. Его удобно употреблять. Оно хорошо хранится. Его можно точно дозировать. Оно оказывает сложное, но предсказуемое и умеренное влияние на мышление. Оно быстро выводится из организма. Его употребление легко поддается влиянию социальных норм. Его можно включить в «систему доставки». Оно прекрасно сочетается с едой. Возможно, сома или экстаз, вызванный танцевальным угаром, и имеют свои преимущества и функции, но они не отвечают всем вышеперечисленным требованиям, а кроме того, обладают еще и значительно более серьезными побочными эффектами. Трудно добиться подписания договора, закинувшись грибами, а если протанцевать всю ночь без пищи и сна, то будет очень трудно явиться утром на работу. Значительно легче выдержать похмелье после пары коктейлей. Поэтому, оказавшись в условиях новой для себя культуры, алкоголь обычно вытесняет другие психотропные вещества, постепенно превращаясь в «самый популярный наркотик в мире»{12}.
Опасность химического отравления очевидна. Алкоголь разрушил много жизней и продолжает губить людей и общества во всем мире. Мало того, что наша культура в целом осуждает удовольствие ради удовольствия, – утверждая, что от алкоголя может быть польза, вы рискуете навлечь на себя гнев людей, которые с полным на то основанием боятся огромных издержек от употребления спиртных напитков. Однако если понять эволюционные причины нашего желания напиться, то можно будет с опорой на факты обсуждать вопросы, в отношении которых мы до сих пор в своем невежестве с точки зрения науки и антропологии действовали вслепую.
Наш анализ не только станет источником ясных и практических рекомендаций для повседневной жизни, но и поднимет более сложные или неоднозначные стратегические вопросы, в частности: имеются ли какие-то плюсы в употреблении алкоголя на рабочем месте или в университете. В эпоху, когда мы все больше обеспокоены тем, что способствуем неподобающему поведению, велик соблазн ответить: никаких, но это не единственно возможный вариант. Нам также следует переосмыслить историческую пользу опьянения как для индивида, так и для группы в свете беспрецедентных угроз со стороны психотропных веществ в современном мире. Относительно недавние явления – распространение технологии дистилляции и социальная разобщенность – полностью изменили ситуацию, нарушив баланс спиртных напитков на тончайшей грани между порядком и хаосом и породив невиданные прежде угрозы, которые мы не вполне осознаем.
Для того чтобы психотропные вещества могли просуществовать так долго и остаться настолько важными в социальной жизни человека, их преимущества должны были на протяжении истории человечества перевешивать самые очевидные отрицательные последствия их употребления. Мы можем должным образом осмыслить выводы из этого анализа выгод и издержек для современного мира, невероятно сложного и меняющегося с беспрецедентной скоростью, только если максимально широко подойдем к вопросу в историческом, психологическом и эволюционном отношении. Совершенно очевидно, что пирожные вредны, а от мастурбации вы не ослепнете, хотя общественной пользы от нее мало.
Вопрос о необходимости алкоголя менее однозначен. Объяснение стремления человека одурманить себя само по себе, по выражению французского кулинара начала XIX в. Брийя-Саварена, «заслуживает внимания философского ума». Ответ на вопрос о том, почему мы напиваемся, решением каких проблем или задач является спиртное, представляет, однако, далеко не только философский или научный интерес. Понимание функциональной стороны нашей тяги к опьянению поможет нам лучше понять истинную роль алкоголя и других психоактивных веществ в нашей сегодняшней жизни. С учетом потенциальных издержек ошибки ставки слишком высоки, чтобы можно было и дальше блуждать вслепую, ориентируясь лишь на народную мудрость, слабо понимаемые меры социальной политики или пуританское предубеждение. История способна рассказать нам, когда и чем мы опьянялись, но лишь соединив историю с наукой, мы наконец начнем постигать не только то, почему мы вообще стремимся напиваться, но и какую пользу можем в действительности получить, время от времени прибегая к спиртному.
Глава 1
Почему мы напиваемся?
Людям нравится выпивать. Антрополог Майкл Дитлер замечает: «Алкоголь – абсолютный лидер среди психоактивных веществ в мире, его потребляют повсеместно и в огромном количестве. На сегодняшний день число его активных потребителей во всех странах оценивается более чем в 2,4 млрд человек (это около трети населения Земли)»{13}. Такое положение дел не ново: люди напиваются уже очень давно{14}. Сцены возлияний и празднеств преобладают в древней археологической летописи точно так же, как и в соцсетях XXI столетия. Например, на каменном рельефе, который находится в юго-западной Франции и которому 20 000 лет, женщина, вероятно богиня плодородия, подносит ко рту рог. Можно было бы подумать, что она использует рог как музыкальный инструмент – дует в него, чтобы заставить звучать, если бы не одна деталь: рог обращен ко рту широким концом. Она что-то пьет, и трудно себе представить, что это простая вода{15}.
Древнейшее непосредственное свидетельство целенаправленного производства спиртных напитков, относящееся примерно к 7000 г. до н. э., было обнаружено в долине реки Хуанхэ в Китае. Глиняные черепки, найденные при раскопках деревни периода раннего неолита, имели химические следы присутствия подобия вина – вероятно, не слишком вкусного по современным стандартам, – изготовленного из дикого винограда и других плодов, риса и меда{16}. На территории современной Грузии имеются свидетельства одомашнивания винограда в период около 7000–6000 гг. до н. э. Судя по фрагментам керамики из того же региона с изображениями человеческих фигур, радостно вскидывающих руки над головой, виноград разводился ради изготовления напитков, а не употребления в пищу{17}. Химические признаки наличия виноградного вина, запечатанного сосновой смолой (этот способ до сих пор применяется в Греции и других странах виноделия[3]), были обнаружены на керамике с территории современного Ирана, датируемой периодом от 5500 до 5000 г. до н. э. К 4000 г. до н. э. изготовление вина стало одним из важнейших коллективных производств. Огромная пещерная стоянка в Армении, очевидно, служила древней крупной винокурней, где имелись давильни для винограда, бродильные чаны, кувшины для хранения вина и сосуды для питья{18}.
Люди эпохи неолита проявляли изобретательность и в отношении сырья для своей выпивки. На Оркнейских островах, на севере Британии, археологи обнаружили громадные керамические сосуды периода неолита. Оказалось, в них когда-то находилось спиртное, изготовленное из овса и ячменя с добавлением различных вкусовых добавок и слабых галлюциногенов{19}. Неукротимое желание человечества производить алкоголь впечатляет как в смысле изобретательности, так и древности. Жители Тасмании выбирали дерево из числа гладкокорых, вырезали в стволе дыру у его основания и ждали, когда скопившийся сок сбродит в спиртной напиток. Люди племени коори, жившие испокон веков на территории нынешнего штата Виктория (юго-восток Австралии), сбраживали смесь цветов, меда и древесной смолы, получая крепкое спиртное{20}.
Рис. 1.1. «Венера с рогом из Ласселя» (Музей Аквитании; VCG Wilson / Corbis via Getty Images)
Хотя алкоголь всегда был предпочитаемым наркотиком в большинстве мировых культур, существование древнего галлюциногенного пива свидетельствует, что люди, как правило, были крайне неразборчивы в вопросе о том, чем отравляться, дополняя спиртное другими одурманивающими веществами или находя ему замену там, где его не было{21}. Галлюциногены, обычно получаемые из лиан, грибов или кактусов, – фавориты, иногда приобретавшие особый статус, ставящий их выше алкоголя. Ведические племена Древней Индии, например, знали алкоголь, но относились к нему с некоторым подозрением, считая опьянение, которое он дает, сомнительным в нравственном отношении. Первое место в культуре и религии занимала мада – особое психологическое состояние, вызываемое галлюциногеном сомой. Слово «мада» имеет тот же корень, что и английское madness – «безумие», но в санскрите означает скорее духовный подъем или блаженство, желанное состояние религиозного экстаза.
В пещерах на северо-востоке Мексики были найдены кругляши пейота и содержащие мескалин бобы. Метод радиоуглеродного анализа позволил установить дату их происхождения – приблизительно 3700 г. до н. э.{22} Колоссальные каменные рельефы с изображениями псилоцибиновых грибов, включающими человеческие лица или животных, а также керамика с нарисованными животными, участвующими в шаманских обрядах, например ягуарами, увенчанными мескалиновыми кактусами, имеют древние датировки, вплоть до 3000 г. до н. э. Из этого следует, что галлюциногены издавна играли важную роль в религиозных ритуалах по всей Центральной и Южной Америке{23}. В Новом Свете встречается более ста разновидностей галлюциногенов, и все они тысячелетиями активно использовались людьми. Пожалуй, самый удивительный галлюциноген – кожные выделения некоторых ядовитых жаб, обитающих в Центральной Америке. Чтобы его употребить, нужно высушить шкуру и выкурить или добавить в жидкую смесь{24}. Если же вы сильно спешите, можно просто прижать жабу к земле и лизнуть ее.
В Тихоокеанском регионе культуры, никогда не использовавшие алкоголь, – вероятно, потому что он давал бы негативные эффекты в сочетании с токсинами, поступающими в организм при употреблении в пищу здешних морепродуктов, – в конце концов сделали своим излюбленным психотропным веществом каву{25}. Кава изготавливается из корня широко одомашненного растения, возможно первого, которое люди научились разводить на островах Вануату. Это растение так давно выращивается человеком, что утратило способность воспроизводиться самостоятельно{26}. Кава оказывает как наркотическое, так и гипнотическое действие и является мощным миорелаксантом. По традиции каву жуют и сплевывают в миску, которую передают по кругу согласно строгому ритуалу. Она вызывает чувство довольства и способствует общительности, создавая более расслабленное и мягкое состояние опьянения, чем алкоголь.
Если уж мы заговорили об ощущении расслабленности, нельзя обойти молчанием каннабис, аборигенное растение Центральной Азии. Оказывается, люди в Евразии курят траву и отключаются уже на протяжении самое меньшее 8000 лет, а каннабис стал массово продаваться и использоваться в качестве ритуального и рекреационного наркотика к 2000 г. до н. э.{27} Чтобы понять, как давно мы полюбили траву, достаточно взглянуть на одно из погребений в Центральной Евразии, датируемых I тыс. до н. э.: именно там было обнаружено мужское тело, обернутое в пелену из дюжины стеблей каннабиса{28}. В V в. до н. э. греческий историк Геродот писал, что наводящие ужас воины-скифы – конные кочевники из Центральной Азии, – чтобы расслабиться, возводят навесы на деревянной раме, устанавливают посередине огромную бронзовую жаровню, швыряют на нее щедрую пригоршню каннабиса и доходят до сильного наркотического опьянения. Существование этой практики подтверждено недавней археологической находкой, и считается, что центральноазиатская традиция забивать косяки насчитывает пять или шесть тысячелетий{29}. Чувак[4] гордился бы ими.
За пределами Евразии люди, не имевшие марихуаны, обходились другими курительными и жевательными веществами. На протяжении тысячелетий аборигены Австралии изготавливали смесь наркотиков, стимуляторов и древесной золы под названием питури и употребляли ее как жевательный табак, держа кусок за щекой. Действующими ингредиентами питури являются различные виды местного табака и здешний наркотический кустарник (его также часто называют питури). Важно, что в Северной Америке, одном из немногих мест на планете, где аборигенное население не производило и не употребляло алкоголь, существовала очень развитая система выращивания табака и региональной торговли табаком: археологи находят курительные трубки, изготовленные в период от 3000 до 1000 г. до н. э.{30} Хотя мы считаем табак психотропным веществом, его сорта, выращиваемые коренными американцами, оказывают намного более мощное и одурманивающее действие, чем все, что вы можете сегодня купить в табачной лавке по соседству. Смешанный с галлюциногенными ингредиентами, как это обычно делалось, этот табак хорошо ударяет в голову{31}. Опиум – еще один наркотик, которым человечество пользуется с тех пор, когда наши далекие предки впервые узнали, что он способен сотворить с их мозгами. Судя по останкам, обнаруженным в Британии и Европе, люди потребляли опийный мак уже 30 000 лет назад{32}, и, как свидетельствуют археологические находки, почитание богинь опийного мака в Средиземноморье зародилось не позднее II тыс. до н. э.{33}
Итак, люди во всем мире одурманивают себя – напиваются, накуриваются или ловят психоделический кайф – с незапамятных времен. Немало книг развлекательного характера посвящено пристрастию нашего биологического вида к психотропным веществам, а также самым разнообразным способам добиваться измененного состояния сознания{34}. Гуру альтернативной медицины Эндрю Вайл отмечает: «Повсеместность употребления снадобий настолько поразительна, что это не может не отражать базового человеческого стремления»{35}. В обзоре впечатляющего многообразия одурманивающих средств, используемых во всем мире, археолог Эндрю Шерратт также утверждает, что «целенаправленный поиск психоактивного опыта, вероятно, является по меньшей мере столь же древним, что и анатомически (и поведенчески) современные люди, – одним из отличительных признаков Homo sapiens sapiens»{36}.
Однако в этих исторических и антропологических исследованиях нашего пристрастия к выпивке обычно остается неизученной самая главная загадка: почему люди хотят напиваться{37}. Казалось бы, с практической точки зрения напиться или накуриться – ужасная глупость. На индивида алкоголь действует как нейротоксин, ослабляющий мыслительную и двигательную функцию и разрушающий организм. На уровне общества связь между опьянением и общественным беспорядком не является открытием современных футбольных болельщиков-хулиганов или студентов. Дикая, опасная вследствие своего хаоса вакханалия – это понятие происходит от имени древнегреческого божества, именуемого также Дионисом или Вакхом, – характерная особенность жизни в Древней Греции. Судя по описаниям и изображениям алкогольных ритуалов и возлияний на территориях от Древнего Египта до Китая, беспорядки, драки, плохое самочувствие, неуместная потеря сознания, обильная рвота и беззаконный секс уже давно являются типичными последствиями употребления алкоголя.
Различные галлюциногены, используемые людьми по всему миру, еще более опасны и разрушительны. Они не только полностью отрывают вас от реальности, но и вследствие своего химического состава легко могут вас убить. Плоды маленького кустарника, растущего в пустыне Сонора, Sophora secundiflora, настолько токсичны, что достаточно одного боба, чтобы почти мгновенно убить ребенка. Казалось бы, люди должны были очень быстро научиться обходить его стороной. Но нет. Дело в том, что так называемые бобы мескаля также могут дать вам сильнейший кайф. Хотя эти бобы не имеют никакой пищевой ценности, следы их присутствия прослеживаются в археологических остатках, датируемых несколькими тысячелетиями до нашей эры. Совершенно очевидно, что жившие в пустыне племена использовали их ради психотропных свойств. Половина боба – обычная доза для взрослого, но употребить ее нужно правильно, или вам не поздоровится. Если съесть больше, это вызовет «тошноту, рвоту, головную боль, потение, слюноотделение, понос, судороги и паралич мышц дыхательной системы; смерть наступает вследствие асфиксии»{38}. Без сомнения, произошло немало несчастных случаев, прежде чем люди выяснили эти детали.
Но зачем так рисковать? Почему люди просто не говорят «нет» всему этому – пугающе опасным галлюциногенным бобам, одурманивающим наркотикам или вызывающему дезориентацию токсичному алкоголю? С учетом издержек и потенциального вреда психотропных веществ мы довольствуемся поразительно слабыми объяснениями – слушаем все эти бабушкины сказки о том, что спиртное будто бы помогает пищеварению, разгоняет кровь. Сторонник запрета алкоголя в начале XIX столетия с полным на то основанием высмеивал совершенно ничем не подкрепляемые умопостроения, к которым прибегают люди в оправдание тому, что прикладываются к бутылке:
Крепкое спиртное в том или ином виде – это средство от всех болезней, исцеление от всех скорбей. Оно призвано украсить свадебное торжество, побороть подавленность людей на похоронах. Оно должно оживить дружеский сход и осветить трудовые будни. Успех заслуживает возлияния, а разочарование требует его. Занятые пьют оттого, что заняты, праздные – оттого, что им больше нечем заняться. Сельский труженик должен пить, поскольку труд его тяжел; ремесленник – по той причине, что его работа малоподвижна и скучна. Когда жарко, человек пьет, чтобы охладиться, когда холодно – чтобы согреться{39}.
Мы способны на большее, чем подобные рассуждения. Давайте прежде всего рассмотрим общепринятые научные объяснения тяги человека к выпивке. На первый взгляд они кажутся более убедительными, чем оправдания, высмеиваемые сторонниками сухого закона, но в конечном счете оказываются столь же неудовлетворительными.
Мозговой захват: Плодовые мушки, помешанные на сексе
Люди обожают оргазм. С научной точки зрения это неудивительно. Оргазм доставляет нам удовольствие, поскольку с его помощью эволюция сообщает нам: «Отличная работа! Продолжай в том же духе». Эволюция одобряет занятие сексом, потому что в условиях, в которых мы развивались, оргазм служит признаком нашего движения к главной цели – передаче своих генов следующему поколению.
Это, безусловно, не идеальная система. С самого начала ее обманывают самые разные виды живых существ, от мастурбирующих нечеловекообразных обезьян до собак, делающих садку на наши ноги. Хуже всех, однако, ведут себя люди. Так, Homo sapiens изготавливает порнографию примерно столько же времени, сколько вообще что-либо изготавливает. Создается впечатление, что любая новая технология – резьба по камню, живопись, литография, кинематограф, интернет – сначала используется главным образом для порнографии. Полные сладострастия фигуры, обнаруживаемые на раскопках доисторических поселений, подобные приведенному выше изображению Венеры, ученые обычно считают образами богинь плодородия или богини-матери. Может, они и правы. С тем же основанием их можно отнести к древним предшественницам фотомоделей журнала Playboy, служившим тому же предназначению для своих создателей. Как бы то ни было, человек – непревзойденный обманщик эволюции во многих областях, в том числе этой, связанной как с древней эротикой, так и с современными секс-куклами.
Эволюция, впрочем, относится к этому мошенничеству с немалым равнодушием. Она не стремится к лучшему, довольствуясь просто хорошим. Пока надежных способов контроля рождаемости не существовало, фундаментальная связь оргазма с хорошо проделанной работой по передаче генов потомству традиционно была достаточно действенной. Однако развитие современных технологий серьезно ее подорвало. Презервативы и противозачаточные таблетки фактически оторвали половой акт от результата, который он был призван обеспечить. Печатные издания, глянцевые журналы, видеокассеты, DVD и наконец интернет снабжают сексуальными изображениями в немыслимом прежде количестве и разнообразии любого человека, находящегося в уединении в собственном доме. Совместными усилиями эти способы обхода нашей системы вознаграждения, возможно, способны отчасти нарушить планы эволюции.
Пожалуй, типичное истолкование нашей страсти к одурманиванию самих себя состоит в том, что она предполагает точно такой же захват стимулов, когда-то являвшихся адаптивными. Теории захвата рассматривают алкоголь и другие психотропные вещества так же, как и порнографию: они активизируют системы вознаграждения в нашем мозге, изначально созданные эволюцией как средство поощрения адаптивного поведения, например секса. В этом не было ничего плохого на протяжении большей части нашей эволюционной истории, когда одурманивающие вещества было трудно раздобыть в сколь-нибудь значимом количестве, а сами они были относительно слабыми. Эволюция могла себе позволить игнорировать тот факт, что приматы и другие млекопитающие временами слегка кайфуют от перебродившего фрукта, найденного где-то под пологом джунглей, точно так же, как закрывала глаза на капельку мастурбации и секса не с целью размножения. Однако она не могла предусмотреть, что один из этих приматов благодаря большому головному мозгу, орудиям и способности накапливать культурные инновации вдруг – с эволюционной точки зрения мгновенно – научится делать пиво, вино, а затем и слишком крепкие напитки из дистиллированного спирта. Теории захвата утверждают, что эти яды сумели проскользнуть через наши эволюционные защитные механизмы, поскольку эволюция не поспевает за скоростью человеческих инноваций.
Типичный представитель этого взгляда – основатель эволюционной медицины Рэндольф Несси. Он пишет следующее:
Чистые психоактивные препараты и непосредственные способы введения их в организм – эволюционно новые явления нашей среды обитания. Эти вещества патогенны по своей сути, поскольку обходят адаптивные системы обработки информации и действуют напрямую на древние механизмы в головном мозге, управляющие эмоциями и поведением. Препараты, вызывающие положительные эмоции, подают ложный сигнал об эволюционной полезности. Этот сигнал захватывает стимулирующие механизмы «симпатии» и «желания», что может приводить к постоянному приему наркотических средств, уже не приносящему удовольствия… Наркотики, вызывающие привыкание, создают в мозге сигнал, ложно указывающий на громадное преимущество с точки зрения эволюционной годности{40}.
Эволюционный психолог Стивен Пинкер также считает современное потребление опьяняющих веществ результатом соединения двух особенностей человеческого ума: любви к химическим вознаграждениям и способности решать проблемы. Вещество, которому удалось, пусть и случайно, вскрыть замок удовольствия у нас в мозге, оказывается объектом нашей целеустремленности и инновационности, даже если поиск этого вещества имеет в чисто адаптивном смысле нейтральные или отрицательные последствия{41}. Как мы отмечали, наше сексуальное влечение – также отличный пример действия подобных механизмов. Эволюция дает нам мощную систему стимулов в виде сексуального удовольствия и оргазма, после чего умывает руки и, удовлетворенная, удаляется в наивном убеждении, будто гарантировала, что отныне мы будем стремиться исключительно к гетеросексуальному вагинальному соитию, передавая таким образом свои гены следующему поколению. Она явно не имеет понятия, на что способны люди. В качестве примера дезадаптации, вызванной захватом систем вознаграждения, Пинкер приводит тот факт, что «люди смотрят порнографию, тогда как могли бы искать сексуального партнера». Разумеется, это лишь одна из нитей в многоцветном гобелене нерепродуктивных сексуальных уловок, к которым мы склонны, подсказывающая, однако, почему эволюции следовало бы со всей серьезностью относиться к отклонениям от ее замыслов.
Это соображение подтверждается исследованием плодовых мушек, подвергнутых сексуальной депривации. Плодовые мушки (Drosophila) – крохотные и очевидно совершенно непохожие на нас существа – поразительно удачная замена людей во многих отношениях, в том числе в наблюдениях за тем, как их организм перерабатывает алкоголь{42}. Плодовые мушки любят спиртное, они напиваются, и это стимулирует их системы вознаграждения так же, как это происходит у нас. Они могут стать алкоголиками: мушки начинают предпочитать пищу с большим содержанием алкоголя нормальным продуктам и со временем это желание усиливается. Если лишить их спиртного, а затем вернуть доступ к нему, они уходят в запой{43}. Все это, очевидно, дезадаптивные формы поведения, по крайней мере при уровнях потребления алкоголя в лаборатории, где проспиртованная пища часто доводится до крепости сильно ударяющего в голову австралийского шираза (около 15–16 %). Напившимся шираза плодовым мушкам трудно лететь прямо, а значит, и обнаруживать пищу и партнеров для спаривания. Кроме того, исследование лишенных секса плодовых мушек обнаружило, что, в сущности, оставшись без половой жизни, они обращаются к бутылке{44}. Потребление алкоголя искусственно вызывает тот же сигнал вознаграждения, что и успешное спаривание, из чего следует, что у пьяных плодовых мушек падает стремление к ухаживанию, ведь они получают удовольствие иным путем. Возможно, самих мушек это не беспокоит, но для их генов это плохо{45}.
Эволюционные пережитки: Пьяные обезьяны, жидкое кимчи и грязная вода
Теории захвата отчасти пересекаются с теориями пережитков, описанными во введении, и согласно им наше стремление к токсическим веществам считается эволюционной проблемой Нового времени. Однако теории пережитков видят в некоторых особенностях психологии человека не сугубо случайные захваты наших систем вознаграждения, а рассматривают их как изначально полезные с точки зрения адаптации, но со временем теряющие это свойство. Классическим примером является фастфуд. Эволюция запрограммировала нас получать маленькие порции вознаграждения за потребление высокопитательных продуктов, особенно содержащих жир или сахар. Слепая и относительно неповоротливая, она проморгала появление супермаркетов, переполненных дешевыми переработанными продуктами, сладостями, картофельными чипсами и мясными полуфабрикатами.
Что касается объяснения нашей тяги к алкоголю, пожалуй, самой заметной теорией эволюционного пережитка является гипотеза «пьяной обезьяны», выдвинутая биологом Робертом Дадли{46}. В непролазных тропических лесах, где началась эволюция человека, алкоголь вырабатывается в спелых фруктах дрожжевыми клетками в их извечной битве с бактериями, которые хуже переносят алкоголь и конкурируют с дрожжевыми грибами за питательные вещества, содержащиеся в фруктах. Таким образом, алкоголь обязан самим своим появлением безжалостной войне между грибами и бактериями. Дадли утверждает, что случайный признак молекулы, которую мы называем молекулой спирта (если точно, этанола), – причина появления у приматов страсти к алкоголю. Этанол чрезвычайно летуч, это маленькая легкая молекула, способная переноситься на большие расстояния по воздуху. Соответственно, он идеально подходит для того, чтобы служить приглашением к обеду для обонятельных рецепторов великого множества биологических видов. Безусловно, к ним относятся плодовые мушки, тяга которых к спиртному, вероятно, связана с тем, что его запах приводит мушек к фруктам.
Дадли заявляет, что то же самое произошло и с древними людьми, а также с нашими предками и родичами – приматами. Ориентируясь по запаху спирта, они находили и опознавали редкостное угощение, спелый плод, и стали ассоциировать малые дозы алкоголя с высококачественным питанием. Возможно, самые чуткие к вкусу или фармакологическим эффектам алкоголя особи находили его чаще, что обеспечивало им больше калорий, чем получали их сородичи-трезвенники. Это адаптивное преимущество способствовало развитию у нас склонности к алкоголю, а также способности его перерабатывать. Таким образом, Дадли утверждает, что алкоголь дарит нам приятное чувство, поскольку в условиях, где протекала наша эволюция, это давало большой выигрыш в плане калорий и питательных веществ. Современные горожане только вследствие эволюционного пережитка получают удовольствие от спиртного, приносящего нам теперь лишь болезни печени, ожирение и преждевременную смерть. В этой связи Дадли пишет: «То, что когда-то было безопасным и эффективным в джунглях, где фрукты содержали лишь малое количество алкоголя, может быть опасным, когда мы отправляемся за пропитанием в супермаркет, где покупаем пиво, вино и напитки из дистиллированного спирта»{47}.
Другие теории эволюционного пережитка утверждают, что ферментация зерна и плодов сыграла полезную роль, поскольку перевела содержащиеся в них калории в лучше хранящуюся и транспортабельную форму и позволила сохранить ресурсы, которые в противном случае были бы утрачены в условиях, когда еще не было холодильников{48}. Согласно этой точке зрения, алкоголь традиционно являлся доставляющей больше веселья версией кимчи или маринадов. Это, безусловно, важное преимущество брожения. Даже сегодня предприниматели из северной Танзании изготавливают методом брожения банановые и ананасовые вина, чтобы сохранить фрукты, которые иначе сгнили бы вскоре после сбора урожая, а также, конечно, чтобы получить вкусный спиртной напиток{49}. Еще одно преимущество брожения, по крайней мере если речь идет о превращении зерна в пиво, британский нутрициолог Б. С. Платт назвал «биологическим облагораживанием»{50}, подметив, что сбраживание кукурузы в пиво почти удваивает содержание в ней основных микроэлементов и витаминов. Эта трансформация питательности, обеспечиваемая воздействием дрожжевых грибков на ферментированное зерно, могла быть особенно важной в досовременных аграрных обществах. Археолог Адельхайд Отто утверждает, что по крайней мере в Месопотамии питательная ценность пива сыграла важнейшую роль в улучшении некогда «угнетающе скверного рациона» людей, который без пива почти полностью состоял из крахмалистых продуктов с дополнениями малого количества ценных свежих овощей, фруктов или мяса{51}. Считается, что еще в Англии довикторианской эпохи пиво обеспечивало существенную часть калорий в типичном рационе{52}.
Это указывает на еще одно преимущество алкоголя для людей досовременной эпохи – его высокую и доступную калорийность. Грамм чистого алкоголя содержит семь калорий, для сравнения: в грамме жира девять калорий, а в грамме белка – четыре. Отметим тревожный факт: скромная доза в 200 мл красного вина содержит столько же калорий (около 130), сколько брауни размером 5×5 см или небольшая порция мороженого. По оценкам ученых, в некоторых древних и даже современных культурах на пиво могло (и может) приходиться до трети и даже больше потребляемых калорий{53}. Любому человеку, соблюдающему диету, известен удручающий факт: спиртные напитки настолько калорийны, что в лозунге знаменитого крепкого портера «Гиннесс» «Выпил кружку – считай, поел»[5] есть доля правды. Как и в случае многих других составляющих нашей биологии, то, что является проблемой для современных выпивох, могло приносить огромную пользу нашим вечно голодным, недополучающим питательные вещества предкам.
Другая группа теорий эволюционного пережитка обращает внимание не на летучесть спирта и способность сохранять калории или обогащать рацион витаминами, а на его антимикробные свойства. Как мы отмечали, алкоголь предназначен для уничтожения бактерий – дрожжевые грибки производят его как оружие борьбы с бактериями, чтобы занять главное место в разложении плодов и зерна. Поэтому чистый спирт – превосходное дезинфицирующее средство. Даже в своих менее концентрированных вариантах, которые обычно потребляются людьми, он отчасти сохраняет антимикробные и антипаразитарные свойства. Так что совсем нелишне выпивать, когда ешь суши: запивая сырую рыбу саке, можно надеяться убить вредные микроорганизмы, которые ей сопутствуют.
Даже плодовые мушки пользуются этим преимуществом спиртного. Как было сказано, они могут быть заядлыми выпивохами, а благодаря рациону на основе фруктов очень неплохо переносят алкоголь, как и дрожжевые грибки. Плодовые мушки проворачивают очень умный эволюционный фокус, когда чувствуют присутствие ос-паразитов. Эти осы – ужасные хищники, безо всякой жалости откладывающие яйца внутрь яиц плодовых мушек. В обычных условиях из них выводятся маленькие личинки осы, которые затем поедают личинок плодовой мушки и, полностью сожрав их изнутри, выходят наружу искать новых жертв. Там, где существует эта угроза, самки плодовой мушки ищут фрукт с высоким содержанием спирта, чтобы отложить в него яйца. Спирт не полезен их собственным личинкам, он замедляет их развитие, но маленькие плодовые мушки намного лучше переносят его, чем чувствительные личинки осы, обычно гибнущие от спирта. Потеря одной части потомства из-за спирта – небольшая плата за выживание другой. Таким образом, относительная переносимость алкоголя плодовыми мушками, изначально возникшая из-за того, что основным источником питания для них являются фрукты, превращается в действенное оружие против ненавистного противника{54}.
Наконец, процесс сбраживания спиртных напитков обеззараживает воду, из которой они изготавливаются. На протяжении большей части человеческой истории, особенно после появления сельского хозяйства и городской скученности населения, источники питьевой воды в поселениях часто были чрезвычайно небезопасными. Возможно, алкогольное брожение играло определенную роль в превращении загрязненной воды в пригодную для потребления жидкость. В некоторых сообществах Южной Америки, живущих в маловодных регионах, чича, кукурузное пиво, остается важным источником жидкости{55}. Медицинские свойства также упоминаются в качестве объяснения нашей любви к опьяняющим веществам, изготовленным из растений, многие из которых, помимо того что заставляют нас видеть разноцветные фигуры, богов или говорящих животных, являются довольно сильными антипаразитарными средствами{56}.
Сильнее пирожных и порнографии: За рамками теорий пережитка и захвата
В своих попытках серьезно проанализировать причины нашей страсти к опьянению лишь немногие из нас, людей, выходят за рамки мышления, ограниченного «пирожным и порно». В конце концов, эти теории правдоподобны. В частности, теории эволюционного пережитка интуитивно убедительны, поскольку в них явно содержится зерно истины: алкоголь действительно исполняет все эти полезные функции. Его запах может сигнализировать о вознаграждении в виде высокопитательного плода. Он имеет пищевую ценность, дезинфицирует и, безусловно, приятен на вкус.
В конечном счете, однако, все они оставляют чувство неудовлетворенности – подобно тому, что мы испытываем после пол-литра тепловатого безалкогольного пива жарким летним вечером. Теории захвата разбиваются, как о прочную кирпичную стену, об очевидную и непомерную цену потребления алкоголя и других опьяняющих веществ. Теории эволюционного пережитка, например теория «пьяной обезьяны», были прохладно встречены приматологами и специалистами по экологии человека, отмечающими, что дикие приматы, похоже, избегают перезрелых фруктов, в которых вырабатывается этанол, а исследования с участием людей свидетельствуют, что мы отдаем выраженное предпочтение просто спелым (не содержащим этанола) фруктам перед перезревшими{57}. (Ко мне это точно относится.) Другие теории захвата страдают от досадного факта: заявляемые функции алкоголя или других наркотиков в среде обитания наших древних предков могли бы с тем же успехом выполняться каким-то другим средством, не парализующим значительную часть нашего головного мозга и не заставляющим мучиться поутру от раскалывающейся головы.
Например, для биологического «облагораживания» зерна, скажем пшеницы, проса или овса, достаточно было бы сбродить его в кашу, что до сих пор является обычной практикой в небольших аграрных хозяйствах по всему миру. Ферментированные каши также решают проблему хранения. Например, в Ирландии традиционно делают из овса кашу, она бродит несколько недель, постепенно превращаясь в похожую на хлеб массу, которую затем можно нарезать ломтями и обжаривать, когда потребуется. Это очень вкусно, особенно в сочетании с беконом. Превращение зерна в кашу – более эффективный с точки зрения питательности способ использования, чем его превращение в пиво. Разумеется, от овсяной каши у вас не зашумит приятно в голове, но при этом возникает вопрос: почему мы вообще подвержены такого рода мозговым захватам? Если бы главной причиной было сохранение пищи, почему эволюция не отобрала особей, обожающих кашу, а не пиво? Они были бы точно здоровее и продуктивнее своих пьющих пиво сородичей, а культура, опирающаяся исключительно на кашу, не знала бы безрассудных поступков, несчастных случаев, нестройного пения и распускания рук. Однако судя по тому, что мы знаем, успокаивающие пищеварение каши на завтрак традиционно служили в Ирландии средством улучшения состояния человека на следующее утро после попойки, а не заменой веществ, вызвавших плохое самочувствие.
Рассмотрим гипотезу грязной воды. Если вам плохо от воды, где кишат бактерии, просто вскипятите ее. Разумеется, микробная теория возникновения заболеваний появилась недавно, и до сих пор в мире есть люди, не слышавшие о ней. Однако, как свидетельствуют найденные человеком решения большинства задач адаптации, нам вообще ничего не нужно знать об истинной причине проблемы, чтобы справиться с ней методом проб и ошибок. Некоторые проделывают это постоянно. Общества справляются с этим еще лучше, поскольку могут «запоминать» самые удачные, случайно обретенные решения проблем и передавать их следующим поколениям. Это приносит пользу носителям данной культуры и/или способствует распространению самой этой группы{58}.
Рассмотрим следующий сценарий: многочисленные группы конкурируют за ресурсы на территории, богатой реками и озерами, но обремененной большим количеством обитающих в воде патогенов. Нам незачем беспокоиться о группах, не изготавливающих спиртные напитки, поскольку они давно вымерли – что закономерно (для стороннего наблюдателя), это случилось примерно тогда, когда вода стала портиться. Выжившие группы открыли для себя алкоголь и привыкли пить только пиво, эффективно очищающее воду посредством брожения. Однако одна из групп обнаруживает, что если пить воду, в которой варилась рыба к ужину, то наутро чувствуешь себя немного бодрее и меньше маешься от поноса, спазмов в желудке и других симптомов, прекрасно знакомых любому, кто пил воду, которую пить не следовало. Некоторые начинают пить только волшебную «рыбную воду», сторонясь пива и сырой воды. Они становятся активнее, здоровее и успешнее остальных, и постепенно вся группа проникается верой, что только вода, благословленная Рыбным божеством, пригодна для человека, а все остальные напитки – табу. Племя Рыбного бога начинает побеждать своих пьющих пиво соседей. Приверженцы пива также не страдают от болезней, связанных с грязной водой, но из-за похмелья и дурноты после полуночных попоек чуть медленнее выдвигаются с утра к местам рыбной ловли. Люди рыбной воды постепенно начинают истреблять или ассимилировать людей пива, или же поклонники пива соображают, что к чему, и решают присоединиться к культу Рыбного бога и отвергнуть все остальные напитки. За несколько поколений после открытия рыбной воды потребление спиртного полностью прекращается.
Пожалуй, самое убедительное культурно-историческое свидетельство против идеи, что необходимость обеззараживания воды стала причиной изобретения алкоголя, предлагает Китай. Люди в рамках китайской культуры беспрестанно пьют чай (по крайней мере, несколько тысяч лет) и давным-давно выработали мощные традиционные запреты на употребление сырой воды. Конечно, идейно это оформлено совершенно иначе: согласно представлениям китайской медицины, употребление холодной воды повреждает желудочную ки, энергию. Если вам нужно выпить воды, это должна быть «открытая вода» (кайсюи), вскипяченная и употребляемая теплой или хотя бы комнатной температуры. Эта теория сосредоточивается на температуре и ее влиянии на ки, а не на опасности водных патогенов, но смысл у нее тот же: не пей воду, пока ее не вскипятили и все дурное в ней не погибло. Судя по всему, китайцы и представители культур, находящихся под влиянием Китая, – в совокупности это очень существенная часть людей, когда-либо живших на планете, – нашли очень простое и эффективное решение проблемы патогенов, приучившись пить только чай или кипяченую воду.
Тем не менее они употребляют спиртные напитки – и в огромном количестве. С древней династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) и до наших дней алкоголь занимает в этой стране такое же значимое, если не большее, место в ритуальных и социальных собраниях, как и в других уголках мира. Это не имеет смысла, если бы главной задачей спиртного было уничтожение патогенов в воде или в желудке. Как только китайцы открыли чай и выработали культурный запрет на питье сырой воды, употребление алкоголя должно было сократиться и затем исчезнуть, поскольку его основную функцию теперь выполнял бы намного менее опасный, дорогостоящий и вредный для организма напиток. Увы, сохранение байцзю («белого спирта» или «белого дьявола») – убийственно крепкого спирта, полученного из сорго, – напоминает нам, что этого не произошло. Важно также отметить, что гипотеза грязной воды в действительности не согласуется с другими культурными нормами, которые мы видим по всему миру. Группы людей, знакомые с пивом или вином, обычно продолжают пить сырую воду или смешивают ее со своими спиртными напитками{59}. Все это бессмысленно, если главная адаптивная функция алкоголя – уберечь нас от расстройства желудка.
Ввиду очевидных издержек потребления спиртного динамика культурной эволюции заставляет предположить, что должны были быть найдены и применены альтернативные решения проблем грязной воды, недостатка питательных веществ или сохранения пищи, результатом чего стало бы полное исчезновение алкоголя. Однако, мягко говоря, этого не случилось.
Настоящая загадка эволюции: Враг, лишающий разума
Все современные теории, на чем бы они ни основывались, на мозговом захвате или эволюционном пережитке, сходятся в том, что наша страсть к интоксикации – это ошибка и в современных человеческих обществах опьяняющие вещества не имеют или почти не имеют функционального значения. Вам нужно найти места, где сконцентрированы калории в рамках вашей среды обитания? Идите в супермаркет. Нужно сохранить пищу? Положите ее в холодильник. У вас появились глисты? Большинство докторов пропишет вам антигельминтный препарат, а не пачку сигарет. Грязная вода? Просто вскипятите ее. Однако факт остается фактом: людям по-прежнему нравится выпивать и ловить кайф, вопреки, казалось бы, сильному давлению естественного отбора в противоположном направлении. Культурные группы с тем же упорством цепляются за алкоголь и другие опьяняющие средства.
Эволюционные подходы хороши тем, что они помогают не только объяснить некоторые загадочные особенности человеческого поведения, но для начала вообще осознать существование этих загадок. Взять, к примеру, религию. По образованию я религиовед, и моя наука традиционно считала само собой разумеющимся – базовой, отправной точкой – тот факт, что люди во всем мире и во все времена верили в невидимых сверхъестественных существ, жертвовали им колоссальные богатства и шли на огромные издержки, чтобы им услужить. Если подумать, нельзя не поразиться бесконечно длинному списку болезненных, дорогостоящих или до чрезвычайности неудобных действий, придуманных мировыми религиями для своих адептов. Отсекать крайнюю плоть, отказываться от вкусных и питательных моллюсков и свинины, соблюдать пост, опускаться на колени, причинять себе физические и нравственные страдания, повторять мантры, просиживать многие часы на скучных службах – в неудобном костюме, в свой единственный выходной; протыкать щеки металлическими спицами и крюками, прерывать по пять раз на дню свои дела, чтобы отбить поклон в определенном направлении, – все это с биологической точки зрения бессмысленно. Если взглянуть на эти действия через «дарвиновские очки», их нелепость бросается в глаза.
Группы людей столь же расточительны в почитании святынь, что и индивиды. В Древнем Китае бóльшую долю валового продукта просто закапывали в землю вместе с усопшими. Посетители гробницы первого императора из династии Цинь поражаются детализации каждого терракотового воина, полностью сохранившимся колесницам, ошеломляющему зрелищу самой настоящей армии, выстроенной для защиты покойного императора. Редко возникает, если вообще возникает, вопрос: зачем кому бы то ни было в принципе понадобилось выбрасывать такую прорву ресурсов на подобное начинание? Осознайте, что все это было создано ценой огромных затрат и затем просто погребено вместе с пугающим количеством принесенных в жертву людей и коней. И Китай не исключение. Вспомните египетские или ацтекские пирамиды, древнегреческие храмы, христианские соборы. Готов поспорить, что самые большие, дорогостоящие и роскошные сооружения в любой досовременной культуре имеют религиозное назначение.
С точки зрения эволюции это попросту глупо. Если считать, как считаем мы, ученые, что сверхъестественных существ, которым все это предназначено, не существует, то религиозное поведение представляется невероятно расточительным и контрадаптивным. Поскольку никакого сверхъестественного наказания не предвидится, человек, который избегает боли и опасности, связанных с прокалыванием щек металлическими крюками, тратит время на решение прагматических задач, а не на то, чтобы молиться несуществующему божеству, и потребляет белки и калории из любого источника, будет более успешен, здоров и, следовательно, оставит больше потомков, чем набожный. Поскольку несуществующие духи предков не способны наказать живущих, культуры, направляющие труд своих членов на ремонт городских стен, строительство оросительных каналов или подготовку армий, вместо того чтобы возводить бесполезные монументы или закапывать в землю имитации целой армии, – эти культуры должны побеждать религиозные общества в конкурентной борьбе. Однако в исторической летописи мы видим вовсе не это. Культуры, сумевшие выжить и поглотить другие культуры, в основном тратят ресурсы и жертвуют людьми в нелепых масштабах. Мы, ученые, вынуждены прийти к выводу, что здесь действуют какие-то другие адаптивные силы, скажем потребность в групповой идентичности или социальном единстве{60}.
Употребление одурманивающих веществ должно ставить нас в тупик в той же мере, что и существование религии, и оно в той же мере заслуживает адекватного научного изучения. Тем не менее, как и в случае с религиозными верованиями и ритуалами, именно повсеместное опьянение мешает человеку осознать, что само это явление – загадка. Только если взглянуть на употребление одурманивающих веществ через призму эволюционного мышления, становится очевидным поистине странный характер стремления человека пить. В свете социальных издержек, связанных с алкоголем и другими интоксикантами, – а это домашнее насилие, пьяные драки, растраченные впустую ресурсы, похмельные и не способные ни к чему работники или военные – почему производство и потребление спиртного и подобных средств остается в центре общественной жизни человека? Джордж Вашингтон одержал знаменитую победу над существенно превосходящими силами гессенских наемников, поскольку те ни на что не годились после пьяного кутежа. Тем не менее он упорно повторял, что польза употребления крепких спиртных напитков для военных частей общепризнана и бесспорна, и призывал Конгресс организовать государственные винокуренные заводы для бесперебойного снабжения рождающейся армии США ромом{61}. Несмотря на эту необъяснимую приверженность жидкой отраве, и Соединенные Штаты, и их армия вполне себе процветают.
Столь же удивительна и центральная роль, которую играют производство и потребление одурманивающих веществ в культурной жизни человечества с древности и до наших дней. По всему миру везде, где есть люди, наблюдается растрата несуразно огромного количества времени, богатства и усилий с единственной целью – набраться. По оценкам ученых, в Древнем Шумере производство пива, основы всей культовой и повседневной жизни, поглощало почти половину всего урожая зерна{62}. Существенная часть общественного труда в империи инков затрачивалась на производство и распределение чичи – спиртного напитка из кукурузы{63}. Даже мертвых в древних культурах одолевало желание словить кайф. Трудно найти народность, в которой усопших не сопровождали бы в загробный мир огромные количества спиртного, марихуаны или других психотропных веществ. Китайские гробницы эпохи династии Шан были набиты безупречными, всех форм и размеров, сосудами с вином, как керамическими, так и бронзовыми{64}. Это равносильно тому, как если бы мы сегодня погребли бы несколько новехоньких мерседесов-внедорожников, предварительно залив в их баки винтажное бургундское. Элитарии Древнего Египта, первые в мире винные снобы, находили последнее пристанище в гробницах, уставленных сосудами с тщательно записанными сведениями об их содержимом: урожай, качество, имя производителя{65}. Опьяняющие вещества были настолько важны в жизни человека, что экономическая и политическая власть нередко основывалась на способности их изготавливать или поставлять. Монополия инкских императоров на производство чичи и символизировала, и укрепляла их политическое господство. Уже в первые годы существования колониальной Австралии власть неразрывно была связана с контролем производства и распределения рома. Поэтому первым зданием в Новом Южном Уэльсе стало «надежное хранилище для спиртного», защищавшее от посягательств ценную импортируемую жидкость, являвшуюся также основной валютой этой территории{66}