В сердцевине Российской империи, на границе Европы и Азии раскинулся на берегах реки Ай город Златоуст, знаменитый своими оружейниками и особенным способом золочения холодного оружия. Именно здесь родился русский булат[1]. В 1882 году здесь же в семье оренбургского казака Михаила Петровича Шапошникова родился сын — будущий маршал советской империи. Мальчика назвали Борисом. Как водится на Руси, имя предопределило судьбу человека. Славянское значение этого имени созвучно слову «борись»[2]. Борец, воин — стало судьбоносным предназначением для новорожденного. А соединение имени родного города и его собственного удивительным образом предсказало Борису Михайловичу Шапошникову его стезю как златоуста военного дела. Пройдя путь боевого офицера и став выдающимся полководцем, он возглавил Генеральный штаб Красной армии, а в последние годы жизни высшее военное учебное заведение России — Военную академию. Б.М. Шапошников создал основополагающее учение о воинском искусстве для полководцев — «Мозг армии».
Однако детство юного Бориса ничего этого не предвещало. В списке казаков Оренбургского казачьего войска записано три Шапошникова. Они жили в станицах Великопетровская, Верхнеуральская и Николаевская. Вероятно, одним из них и был отец будущего полководца[3]. Сведения о нём сохранились в воспоминаниях Бориса Михайловича: «Отец мой, Михаил Петрович, родился в 1837 году, окончил Новочеркасское городское училище. Начал службу писцом… переехал в Уфимскую губернию. Здесь поступил на службу к купцу Федору Алексеевичу Злоказову». Купцы Злоказовы были на Урале людьми заметными и «попали» на страницы книги Мельникова-Печерского «На горах». На Петропавловском винокуренном заводе начал службу Михаил Петрович в должности управляющего.
Здесь он в третий раз женился. На этот раз на Пелагее Кузьминичне Ледомской, учительнице начальной школы. Михаил был на двадцать лет старше, но жили они «без каких-либо разногласий»[4].
Подробности детства и молодости Бориса Шапошникова мы знаем благодаря воспоминаниям, выпущенным отдельной книгой в семидесятые годы. К сожалению, советский период его жизни, за исключением чисто военных воспоминаний, в эту книгу не вошёл. После ложного обвинения в измене он сжёг все записи, чтобы не оставить никаких улик для своих противников. По этой же причине Борис Михайлович нигде не упоминал о дворянском происхождении матери. Хотя внешний вид всё равно выдавал его «непролетарское» происхождение.
Польские мелкопоместные дворяне Ледомские происходили из города Познани Великопольского округа Российской империи. Дед со стороны матери служил в Уфе секретарем дворянской опеки[5]. Пелагея Кузьминична после смерти отца поступила на работу учительницей в начальную школу. Вместе со старшим братом, получившим доходное место, она переехала в Златоуст, где и познакомилась с Михаилом Шапошниковым.
Борис Михайлович записал, что в детстве увлекался военными играми. «В памяти старших людей были воспоминания о Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. И в углу моей комнаты висели лубочные картины и портреты героев этой войны»[6].
В их доме бывал военный начальник Златоуста и в разговорах интересовался, какие игры увлекают мальчиков и читают ли они книги? «Книги я читал запоем. С трудом можно было отправить меня во двор или на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, — не мог расстаться с интересной книгой»[7].
Своё первое профессиональное образование Борис получил в Красноуфимском промышленном училище. О своей учёбе он писал: «Основной упор в нашей программе делался на алгебру, геометрию, тригонометрию. Физика и химия изучались по расширенной программе с большим количеством опытов в хорошо устроенной и оборудованной лаборатории». Эти знания наверняка пригодились ему много позже — в Академии Генерального штаба. И особенно при разработке государственного мобилизационного плана, а также при обустройстве новой линии обороны накануне Великой Отечественной войны.
Директором провинциального училища был известный детский писатель Соковнин, автор книги «Быть и казаться»[8]. Не удивительно, что гуманитарная программа училища была на высоком уровне. В четвертом классе преподавали древнеславянский язык. Курс русской истории изучали по Иловайскому[9].
Закон Божий преподавали во всех шести классах, включая изучение Евангелия, краткого курса служб, катехизиса и истории Церкви.
В первых трех классах изучали и военное дело. «На строевых занятиях пользовались деревянными ружьями, а в старших классах ограничивались только гимнастикой. Руководил занятиями по военному делу фельдфебель местной команды уездного воинского начальника»[10].
Красноуфимское промышленное училище Борис Шапошников окончил с высоким средним баллом 4,3.
По окончании Пермского реального училища в 1899 году он почти год работал учётчиком казённого винного склада в Белебее, куда ранее переехала семья его родителей. Стоит отметить, что работа учётчиком приучила Бориса Михайловича к исчерпывающей точности, которая сказалась и в последующей военной службе, и в сочинениях.
Уже в молодые годы Борису Михайловичу пришлось познать размах русской географии. На первый взгляд Златоуст, Красноуфимск, Пермь и Белебей сосредоточены в едином Приуральском районе, но разбросаны они на многие сотни километров друг от друга.
Белебей был маленьким уездным башкирским городом, где русские в основном занимались торговлей и учительствовали.
«Жили мои родители очень экономно, — вспоминал Борис Михайлович. — Мне приходилось не раз задумываться над вопросами: как бы облегчить родным жизнь? Не раз приходила в голову мысль: «А не уйти ли на военную службу?» Среднее образование позволяло поступить непосредственно в военное училище. О том, чтобы за счёт родителей пять лет учиться в высшем техническом заведении, даже мечтать не приходилось. Поэтому я… про себя, твёрдо решил пойти по военной линии».
После переговоров с родителями Борис отправил необходимые документы с подпиской, что к тайным обществам не принадлежит, в Московское военное пехотное училище.
Московское Алексеевское военное училище[11], было основано в 1864 году военным министром Д.А. Милютиным[12]. Училищу были отданы помещения Екатерининского дворца, называемые Красными казармами[13]. После рождения наследника престола цесаревича Алексея Николаевича, который Указом его отца императора Николая II был назначен шефом училища, оно стало именоваться Алексеевским.
Начальниками училища в те годы были генерал-майор Яковлев[14], а затем полковник С.С. Хабалов[15].
Юноша Борис Шапошников прошёл строгий медицинский осмотр, конкурс аттестатов и в 1901 году был зачислен юнкером в Московское Алексеевское пехотное училище.
Распорядок дня учащихся был таков: подъем в 6.30 утра под барабан. Затем туалет и заправка постелей, утренний осмотр. На завтрак кружка чаю, кусок белого хлеба и два куска сахару.
Занятия продолжались с 8.30 до 14 часов. В большую перемену кормили горячим завтраком; котлета с черным хлебом и чай с сахаром. С 14 часов строевые занятия в манеже. Обед состоял из тарелки щей с мясом и второго блюда. По праздникам сладкое. После обеда отдых и самостоятельные занятия. Вечером опять чай, перекличка и молитва. В 22.45 отбой.
Никаких уборщиков и чистильщиков сапог не было.
Все воспитанники были на полном содержании военного ведомства и жалованья не получали. На каждого юнкера полагалось три комплекта обмундирования.
Обучение было нацелено на военное и личностное развитие юнкеров и подготовку из них командиров взвода.
В училище преподавалась общая тактика с кратким понятием о стратегии, уставы, законоведение, военная администрация, военная история, механика, физика и химия, русская словесность, французский и немецкий языки, Закон Божий.
Были у юнкеров и обычные юношеские увлечения. Например, театром. В эти годы в Москве блистали Шаляпин, Собинов и Художественный театр Станиславского.
На старшем курсе упор был больше на общевойсковую тактику и военную историю.
Особо Борис Михайлович отмечал своего ротного командира. «Штабс-капитан лейб-гвардии Кексгольмского полка Бауер был хорошим строевиком и отличным воспитателем. На юнкеров он смотрел как на будущих офицеров, поэтому старался привить нам качества начальника.
Прежде всего, он требовал от нас правды. Будущий офицер не имел права лгать или изворачиваться».
Бауэр учил, что юнкер, совершивший какой-либо проступок, обязан был сам доложить своему непосредственному начальнику, а тот уже докладывал по команде. Обычно в таких случаях Бауер даже не накладывал дисциплинарного взыскания (!). Но если о происшествии он узнавал не от провинившегося, тогда пощады не было.
«Второе, что прививал нам Бауер, — это ответственность… Лично я, следуя на службе его принципам, в отношениях с подчинёнными всегда достигал успеха».
Это наставление юнкер Шапошников действительно запомнил на всю жизнь. Оно стало законом его воинского служения. Эти же установки он старался привить и своим ученикам.
20 октября 1902 года приказом по училищу Борис Шапошников был произведен в унтер-офицеры[16], а на следующий день в младшие портупей-юнкера.
В 1903 году в Москву на страстную неделю приехал император Николай II с семьей. К охране, как обычно в таких случаях, привлекли курсантов и кадетов. В том числе Алексеевского училища. Вот что вспоминал об этих днях Борис Михайлович: «Сам я попал в почётный унтер-офицерский караул на пост в Георгиевском зале»… На торжественном приёме «весь зал был наполнен женщинами всех возрастов, с кокошниками на головах, в русских костюмах, с большим декольте… Потом выяснилось, мы попали на обряд «христосования» царицы со своими придворными дамами».
В конце пасхальной недели состоялся большой парад войск Московского гарнизона. После парада начались выпускные экзамены. Борис Шапошников окончил училище со средним баллом 11,78 (при двенадцатибалльной системе). Имена юнкеров, окончивших училище первыми, заносились на мраморную доску. «Будучи уже командующим войсками Московского военного округа, при посещении здания нашего училища… в 1927 году я ещё видел мраморную доску со своей фамилией на ней, привинченную к стене при входе в актовый зал».
После окончания училища на Красносельском лагерном сборе юнкера производились в офицеры, где царь поздравлял их с новым чином.
«С производством в офицеры мы делались «полноправными гражданами»: юнкерами нас не пускали ни в один ресторан, а теперь все двери их были открыты перед нами. … Мы решили сначала скромно в отдельном кабинете большой Московской гостиницы пообедать, а затем закончить вечер в известном кафешантане «Яр». По традициям, после производства в офицеры разрешалось три дня развлекаться».
При распределении Б.М. Шапошников был направлен подпоручиком в Первый стрелковый Туркестанский батальон.
Батальон тогда квартировался в Ташкенте, древнем центре Среднеазиатской цивилизации. Он входил в состав Российской империи с 1865 года и был главным городом Туркестанского генерал-губернаторства. Оно включало в себя Сырдарьинскую область с центром в Ташкенте и Семиречинскую область с центром в городе Верный (ныне Алматы). Затем к нему были присоединены Самаркандская и Ферганская области и Амударьинский округ.
История Первого Туркестанского батальона была боевой. Во время продвижения русских войск в Среднюю Азию в Оренбурге был сформирован стрелковый батальон, переименованный в 1867 году в 1‐й Туркестанский. Батальон принимал участие в войнах с Бухарой и Кокандским ханством. Под командованием генерала Скобелева батальон преследовал остатки кокандских войск до китайской границы. Затем Хивинский поход и взятие Кульджи.
В Туркестанском батальоне некоторое время служил подпоручиком будущий военный министр А.Н. Куропаткин[17]. Батальонное братство было настолько развито, что впоследствии каждый офицер батальона, приезжавший в Петербург, «обязательно обедал у военного министра, и бывший туркестанский стрелок живо интересовался своими сотоварищами и жизнью батальона вообще. …В память о службе и батальоне Куропаткин подарил в офицерскую столовую большую серебряную братину с числом стаканчиков, соответствовавшим числу офицеров»[18].
Узбекское и киргизское население округа, не знавшее ещё русского языка, воинской повинности не несло. Из туркмен на принципах добровольности был сформирован Туркменский конно-иррегулярный полк.
Укомплектован Туркестанский батальон был на 50 % русскими и украинцами, на 50 % поляками, евреями грузинами и армянами. Новоиспечённый офицер Борис Шапошников получил назначение на должность командира полуроты. Через месяц он уже был назначен обучать молодых солдат. Тогда и произошёл случай, ставший хрестоматийным для всех биографических книг о Шапошникове.
«Прихожу раз на занятия и вижу, что солдаты делают приёмы не по уставу. Спрашиваю унтер-офицера, почему так делается. Отвечает: «Так приказал фельдфебель». — «Позвать фельдфебеля Серого». Тот явился, и между нами произошел такой разговор: «Фельдфебель Серый, возьми Строевой устав и прочти, как делается приём на караул!» Серый прочитал. «Понял ты или нет?» — спрашиваю. «Понял, — отвечает Серый, — только у нас иначе делается». — «Так вот, фельдфебель Серый, запомни раз и навсегда, что нужно делать так, как написано в уставе, а кунштюки с винтовкой я и сам умею делать! Дай сюда винтовку, — сказал я и заставил Серого командовать мне, а сам проделал приём, как он описан в уставе. — Ну, а теперь смотри, как можно делать этот приём иначе». Я от ноги подбросил перед собой винтовку так, что она три раза перевернулась в вертикальном положении, затем быстро поймал её у середины своей груди, закончив прием. «Видел, как можно делать? — строго спросил я фельдфебеля. — Но это не по уставу, и впредь не сметь отменять уставных требований». Посрамленный фельдфебель удалился.
В армию приходило много неграмотных молодых солдат даже русских. За пять месяцев нужно было их выучить читать, писать и считать. В солдатскую библиотеку выписывались специальные журналы с рассказами о боевых подвигах русской армии и статьями, которые укрепляли солдата в его верности царю и Отечеству.
В офицерской библиотеке имелись сочинения классиков и военных авторов. Она собиралась за счёт ежемесячного вклада каждого офицера в библиотечный фонд. Выписывались новые газеты, журналы и покупались книги.
«Я частенько сидел дома и читал. Но от общества отставать также было нельзя, поэтому посещал вечера и в своем собрании, и в гарнизонном, танцуя и слегка ухаживая за молодыми девицами и дамами. По неписаному обычаю, за дамами своего батальона мы, молодежь, никогда не ухаживали, и это спасало батальон от разных неприятных случаев…
Азартных игр не было, лишь отдельные офицеры играли в них в общественном или под сурдинку в военном собрании».
По свидетельству полуротного Шапошникова, солдатская пища на обед подавалась хорошая: суп с мясом (мясные порции на каждого) и каша (с мясом в крошку). Были утренний и вечерний чай. Хлеба ржаного выдавалось на день 3 фунта. Молодых солдат кормили «с лотка» — сколько съедят».
На занятия, конечно, сильно влияла жара. Уже в семь часов утра термометр показывал 35 градусов. Подъём в пять утра, первый выстрел на стрельбище в шесть. Возвращались со стрельбы к десяти. Затем обед и отдых. Только в девятнадцать часов занятия возобновлялись. В 20.00 перекличка и затем отбой.
Основным упражнением была стрельба.
Все эти подробности быта императорской армии для нас важны, поскольку после революции военные специалисты, бывшие офицеры и генералы, воссоздавали в Красной армии традиции старой Русской.
В 1905 году Шапошников был назначен исполняющим должность начальника учебной команды, которая готовила унтер-офицеров.
«Метод воспитания моего бывшего полуротного командира штабс-капитана Бауера я перенёс в учебную команду, сдерживая ротных в наложении взысканий за проступки унтер-офицеров. Я убеждал будущих унтер-офицеров, что отправление их под арест несовместимо со званием начальника, и склонен был ходатайствовать об отчислении трудновоспитуемых в роту, чем о наказании арестом на гауптвахте».
На одном из собраний Борис Михайлович был избран заведующим офицерской библиотекой. По его предложению офицеры батальона решили увеличить ежемесячный взнос на библиотеку с одного рубля 50 копеек до двух рублей 50 копеек. «У офицера был каждый рубль на счету, но… мне удалось провести это повышение». Это, конечно, показатель высокого нравственного уровня русского офицерства и желания самообразования.
В офицерскую библиотеку купили роман Куприна «Поединок», который вызвал самую живейшую дискуссию. «Многие в романе увидели если не себя, то своих знакомых. …Во всяком случае, кое на кого роман «Поединок» произвел отрезвляющее действие, и не только на офицеров, но и на их жён».
Наряду с монархическими газетами «Русский инвалид» и «Новое время», на столах читальни появились «Русское слово» и «Новости», а также местные газеты «Русский Туркестан» и «Самарканд».
Манифест Николая Второго 17 октября 1905 года вызвал в Ташкенте волну митингов и даже стрельбу у городской думы. В офицерской среде происходили жаркие споры, однако долг службы брал верх и службу несли исправно. Солдаты оставались в повиновении, только стали больше задавать вопросов о политических событиях. Из отрицательных последствий можно назвать участившуюся кражу оружия из арсеналов, за которое платили большие деньги. При этом было улучшено обеспечение солдат постельными принадлежностями, стали выдавать чай и сахар.
Стремясь повысить своё воинское мастерство, Б.М. Шапошников начал готовиться к поступлению в Академию Генерального штаба. «Придя с утренних занятий и пообедав, я ложился спать и спал часов до 7 вечера, а потом до 5 часов утра готовился к экзаменам. Поспав с 5 до 8 утра, шёл на утренние занятия. … Пришлось превратиться в затворника».
В августе 1907 года молодой офицер Шапошников прибыл в Петербург на экзамены. Выдержав испытания со средним баллом 9,82, он поступил в Академию Генерального штаба. Начинался новый этап жизни.
Николаевская Академия Генерального штаба[19] была основана в 1832 году по проекту генерал-адъютанта барона Жомини[20] «для образования офицеров к службе Генерального штаба» и «для вящего распространения знаний в армии». В системе военного образования России она заняла центральное место. Обучение в Академии Генерального штаба приравнивалось к особому отличию и считалось почётным.
Многие выпускники академии стали прославленными военачальниками и крупными учёными. Среди них: Д.А. Милютин, Ф.Ф. Радецкий, Н.М. Пржевальский, М.Д. Скобелев, А.Е. Снесарев, А.Н. Куропаткин, Р.И. Кондратенко, великий князь Николай Николаевич (младший), М.И. Драгомиров, А.А. Свечин[21].
В годы обучения Шапошникова в Академии её начальником был генерал Д.Г. Щербачёв[22]. В своих воспоминаниях Дмитрий Михайлович оставил о нём следующий отзыв: «Авторитета в академии Щербачёв не имел. Попал на пост начальника академии и в свиту Николая II за активное участие в подавлении революции 1905 года. На экзаменах он почти всегда молчал, не задавал вопросов, а на защите дипломных тем присоединялся то к одному, то к другому оппоненту, а то и к обоим вместе. Со слушателями Щербачёв не общался, был больше администратором, чем настоящим учёным начальником академии». Получалось, что слушатель-офицер, предоставленный самому себе, рассчитывал лишь на собственные силы. В чём были свои плюсы и минусы.
Академия Генерального штаба помещалась на Суворовском проспекте. Перед зданием был разбит сквер с памятником павшим в боях офицерам. Рядом была Суворовская церковь, перенесенная из села Кончанского и Суворовский музей с мозаикой его воинских походов.
Учебный день начинался рано. Три раза в неделю занятия по верховой езде. Лекции и групповые занятия с 9 до 16 часов, с перерывом на обед.
На первом курсе читали лекции по тактике пехоты, конницы, артиллерии, полевой фортификации, устройству вооружённых сил, геодезии, русской истории, а также по истории русского и мирового военного искусства.
Лекции по тактике пехоты читал профессор Николай Александрович Данилов[23], «глубоко знавший свой предмет, умевший возбудить у слушателей самый живой интерес к нему». В русской армии он имел прозвище Данилов-рыжий, чтобы отличать его от сослуживцев — Данилова-чёрного и Данилова-белого. Н.А. Данилов был автором многочисленных трудов по военной истории и теории. Его перу принадлежали: «Исторический очерк развития военного управления в России», «Роль пехоты в современном бою», «Влияние великой мировой войны на экономическое положение России», а также «Смешанная операция в Рижском заливе в июне — августе 1916», изданная уже в советское время.
Приведём мнения слушателя Шапошникова и о других преподавателях Академии. «Хорошо читали полевую фортификацию военный инженер полковник Ипатович-Горанский[24], профессор Военно-инженерной академии, тактику артиллерии — умный профессор полковник Дельвиг».
Курс устройства вооруженных сил и армии важнейших государств вёл профессор полковник А.А. Гулевич[25]. «До него не менее блестяще курс читал бывший военный министр А.Ф. Редигер[26], написавший по этому вопросу прекрасную книгу. Гулевич придерживался курса Редигера[27], обновив его новыми данными. Он привлекал офицеров простотой и ясностью изложения этого до некоторой степени сухого предмета».
В 1916 году Шапошникову довелось встретиться с одним из своих академических преподавателей Н.Н. Головиным: «Для начинающего свою педагогическую деятельность подполковника Головина[28] лекции были неплохи и слушались с большим вниманием. Видно было, что на кафедре стоит живой человек, подготовившийся к лекциям».
Необычным преподавателем оказался профессор Форстен, который читал историю XIX века. В стенах элитного военного заведения он не только излагал исторические факты, но и знакомил с «модными» тогда философскими взглядами. «Форстен, нужно отдать ему должное, рассказывал нам и о трудах Карла Маркса и Фридриха Энгельса, о I Интернационале и Парижской коммуне. Увлекавшийся близорукий профессор с жаром взывал к аудитории, половина которой слушала и вела записи, а другая половина, демонстративно развернув во весь лист газету, вроде «Нового времени», читала, не слушая лектора».
Русскую историю читал профессор С.Ф. Платонов[29]. «Его лекции были в высшей степени содержательны, умны и до мелочей подготовлены. Если Форстен читал с пафосом, излагал те или иные философские взгляды, то профессор Платонов привлекал к себе своей простотой. Его речь плавно и непринужденно лилась с кафедры, захватывая всю аудиторию. Заядлые читатели газет, преимущественно из числа гвардейских офицеров, откладывали их в сторону и слушали лекции этого профессора — сказителя русской истории, в особенности, когда он садился на своего конька — Смутное время».
Не удивительно, что профессор С.Ф. Платонов был приглашён к юным великим князьям Михаилу Александровичу, Дмитрию Павловичу, Андрею Владимировичу и великой княгине Ольге Александровне для преподавания русской истории.
К большевистскому перевороту Сергей Фёдорович отнёсся отрицательно, однако вскоре согласился помогать в спасении петроградских архивов и библиотек. Позже он был избран действительным членом Российской академии наук и даже занимал ответственные посты в советской науке: директора Археологического института, главного редактора журнала «Вестник знания» и «Русского исторического журнала», директора Пушкинского Дома и Библиотеки АН СССР.
Платонов считал, что великорусское племя вынуждено было принять чисто военную организацию и постоянно воевать на три фронта. «Чисто военная организация Московского государства имела своим следствием закрепощение сословий, что на много столетий вперёд предопределило внутреннее развитие страны, в том числе и знаменитую Смуту начала XVII века». Платонов делал следующий вывод о либеральных преобразованиях: «получив личные и экономические свободы, «раскрепощённые» сословия не дождались свобод политических, что нашло выражение в «умственном брожении радикального политического характера», вылившемся, в конце концов, в террор «народовольцев» и революционные потрясения начала XX века».
Метод преподавания в основном был лекционный. Академия готовила скорее теоретика, чем практика для службы в войсковых штабах. При этом были и групповые практические занятия. Слушатель Шапошников отмечал руководителя группы изучения боевой деятельности пехотного полка М.Д. Бонч-Бруевича, будущего начальника Полевого штаба Красной армии[30].
Уроки верховой езды считались первостепенными. От слушателя требовалось, чтобы он крепко сидел в седле. Вёл занятия поручик Менжинский[31].
Были известные личности и среди однокурсников Шапошникова. Борис Михайлович привёл в своих воспоминаниях случай, произошедший с бароном Врангелем[32]. «Со мной на курсе учился поручик лейб-гвардии конного полка барон Врангель, впоследствии один из руководителей русской контрреволюции на юге России в период Гражданской войны 1918–1920 годов, так называемый «чёрный барон». Окончив Горный институт, Врангель пошел служить в архиаристократический конный полк, участвовал в Русско-японской войне. Вернувшись в Петербург уже в чине поручика гвардии, он поступил в академию. …Врангель в академии вёл знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев… Подошла очередь экзамена по геодезии и для Врангеля. Вышёл, взял билет, на доске написал: «Барон Врангель» и «№ 8», обозначив номер билета, который он вытащил. Вслед за ним вышел сотник казачьего Донского полка Герасимов. Вынул билет № 12 и написал: «Герасимов. № 12». Оба стали готовиться к ответу. Герасимов вытащил очень лёгкий билет, а у Врангеля был трудный. Смотрим, Врангель всё заглядывает в программу, затем берёт губку, смывает свой № 8 и пишет № 12. Таким образом, у двух слушателей оказался один и тот же № 12. Подходит очередь отвечать Врангелю. Шарнгорст посмотрел в свои записи, потом на доски с номерами билетов и спрашивает Герасимова: «Как это у вас оказался тоже билет № 12?» Тот отвечает, что он его взял и его номер должен быть записан у Шарнгорста. И вот, к нашему удивлению, строгий, неподкупный старик генерал Шарнгорст говорит: «Вы, барон Врангель, отвечайте № 12, а вы, сотник Герасимов, № 8». Но Герасимов и за № 8 получил 12 баллов. Конечно, 12 баллов получил и Врангель.
Когда закончился экзамен, в кулуарах собрался курс, и началось обсуждение поступка Врангеля. …Идти к начальству с жалобой не позволяла офицерская этика. …Поругались, поругались, и число бойкотирующих Врангеля, то есть не здоровающихся с ним, увеличилось».
Позже на выпускных экзаменах по теме «действия русских на Кавказском театре в Крымскую войну» произошёл подобный случай. «Докладывали Врангель и Сулейман[33] — яркий гвардеец и степенный армеец. Врангель докладывал первую половину, а Сулейман — вторую. …Врангель доложил посредственно, но комиссия ему поставила 12 баллов. Сулейман докладывал отлично, по нашему мнению, но оппоненты придирались к мелочам. Как только комиссия вышла за двери, чтобы обсудить отметку, раздались аплодисменты и крики: «Браво, Сулейман!» В аудиторию сейчас же вернулся Ниве и заявил: «Господа, вы не в Александрийском театре!» Однако наше выступление всё же заставило комиссию поставить Сулейману 11 баллов».
Ещё одним однокурсником Шапошникова был потомок героя войны 1812 года лейб-гвардии поручик Кульнев, «интимный друг сестры Николая II, Ольги Александровны. Однажды, готовясь к докладу, Кульнев карандашом что-то надписывал на схемах, а затем при содействии поручика Харламова[34] (будущего командующего 7‐й Красной армией), перевертывал лампочки, чтобы не так были освещены схемы с надписями. Однако эта мастерская работа не помогла Кульневу, и он получил за первую тему 8 баллов».
С курсантами Академии постоянно проводились полевые учения. Одно из них состоялось в окрестностях Царского Села, где отрабатывались тактические задачи дивизии в различных видах боя. Руководил учением преподаватель стратегии полковник А.А. Незнамов[35].
Незнамов воевал в Русско-японскую в должности старшего адъютанта Генерального штаба в 35‐й пехотной дивизии. После войны выпустил книгу о Русско-японской войне. Шапошников записал ход учения: «Незнамов хорошо знал бой дивизии и действительно разумно воспринял опыт Русско-японской войны. Он отлично разъяснял нам и значение местности в задачах, и как её оценивать, и способ действий войск, внося новое из опыта последней войны. Незнамов учил нас и приёмам службы Генерального штаба. Так, некоторые из слушателей с чистым планшетом выезжали в поле и начинали дело со съёмки, а потом уже решали задачу. …Незнамов же учил «Если есть карта и всё сделано до нас топографами, то незачем воображать себя в пустыне и начинать работу с открытия Америки… За месяц полевых поездок наша группа много почерпнула от него, за что была ему очень благодарна».
Курсанты Академии, получившие на экзамене больше 10 баллов, продолжали учёбу на дополнительном курсе. На этом курсе готовились офицеры специально для службы в Генеральном штабе.
На дополнительном курсе проходили стратегию, общую тактику, историю новейших войн, включая Русско-японскую, а также общую военную статистику с обзором пограничных с нами государств, русскую военную статистику с описанием вероятных театров военных действий, инженерную оборону государства, военные сообщения, довольствие войск и службу тыла, и даже военно-морское дело.
На дополнительном курсе стратегию читал всё тот же профессор А.А. Незнамов. Книга его предшественника генерала Михневича «Стратегия» была основным пособием. «С кафедры Незнамов преподносил нам не то вроде учения об оперативном искусстве, не то большую тактику… включая стратегию театра военных действий по Лееру. В таком духе были написаны и появившиеся впоследствии печатные труды Незнамова под названием «Современная война».
Несмотря на невысокую оценку лекторских способностей Незнамова, Шапошников «был благодарен ему и за знания по тактике, полученные на младшем курсе академии, и за лекции по стратегии, которые для меня были ясны и понятны».
Во время Первой мировой многие молодые офицеры Генерального штаба уже были знакомы с германской военной доктриной, о которой они слышали в академии из уст Незнамова.
Кстати, с 1918 года А.А. Незнамов вновь преподавал в Академии Генерального штаба. В тот год произошла его встреча со своим воспитанником Шапошниковым, возглавлявшим тогда Оперативное управление Полевого штаба Реввоенсовета Советской России.
Общую военную статистику Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции читал профессор генерал Г.Г. Христиани[36].
Инженерную оборону государства читал профессор военно-инженерной академии генерал-майор Н.А. Буйницкий[37]. Лекции знаменитого генерала инженера Кюи, преподававшего ранее в академии, Шапошников уже не застал. Зато, как он признавался, видел его в партере Мариинского театра.
Лекции о довольствии войск в военное время и об устройстве тыла действующих армий читал помощник начальника канцелярии военного министерства генерал Н.Н. Янушкевич, впоследствии начальник академии и начальник штаба Верховного главнокомандующего.
Как видим, преподавательский состав Академии Генерального штаба по качеству даваемых знаний был очень внушителен.
Домашним заданием курсантов было вычерчивание карт вероятных театров военных действий. Такое черчение карт на дому приносило большую пользу для будущей штабной работы.
Ещё одним видом домашних заданий было составление докладов: начальника штаба дивизии, корпуса, начальника рода войск, а также планы снабжения дивизии и корпуса.
На групповых занятиях по тактике прорабатывались действия дивизии в различной боевой обстановке. Самостоятельно требовалось решить тактическую задачу действий армейского корпуса.
Дополнительный курс Академии значительно расширял теоретический кругозор офицеров и приучал мыслить самостоятельно. В последние месяцы обучения курсант должен был разработать две темы: по истории военного искусства и по теории военного искусства. При этом требовалось сдать письменные работы строго в срок. Это дисциплинировало и заставляло правильно рассчитывать своё время.
Получив тему, курсант начинал подбирать литературу в академической библиотеке, в которой собирались книги по военной тематике со дня основания самой академии. Библиотекарем был сын профессора-историка генерала Масловского. Борис Михайлович писал о нём: «Молодой Масловский[38] был культурным и грамотным военным библиографом. Каждый слушатель приходил к нему на консультацию по подбору источников, как к попу на исповедь. Масловский знал все книги и по истории, и по теории военного искусства, различные школы и направления в теории. …Но оказалось, что Масловский эсер. …Военную литературу из-за границы академия получала без досмотра в таможне. Этим воспользовался Масловский для выписки из-за границы бесцензурной литературы. …С началом Февральской революции слышал о его участии в Совете депутатов. Я не знал, что романы и пьесы некоего Мстиславского («На крови» в театре Вахтангова) написаны не кем иным, как Масловским».
Следует добавить, что во время Февральской революции Масловский участвовал в работе штаба восстания, но после ареста Николая Второго и его семьи отказался от должности комиссара по содержанию под стражей членов императорской фамилии. Со временем он переключился с политической работы на литературную. Написал книгу «Грач — птица весенняя», руководил творческой кафедрой в Литературном институте Союза писателей СССР. Поддержал Николая Островского, сподвигнув его к написанию книги «Как закалялась сталь».
Первый экзаменационный доклад Шапошникова был посвящён действиям Восьмого армейского корпуса под Сандепу во время Русско-японской войны[39]. Причём во время подготовки он обнаружил ошибку на карте, которая повлияла на ход сражения.
В экзаменационную комиссию входили начальник академии Щербачев, профессор Данилов и полковник из Генерального штаба. «Профессор Данилов предложил мне модный по тем временам вопрос: где был резерв маневренный и резерв старшего начальника (для парирования случайностей)? Я ответил, что маневренным резервом (для развития успеха) был 1‐й Сибирский корпус, чем удовлетворил Данилова. Никто, конечно, не подозревал, что мне приходилось докладывать о своих однополчанах — генералах Куропаткине и Гриппенберге. …Комиссия оценила мой доклад в 11 баллов. Нечего и говорить, что по Русско-японской войне, да ещё у «рыжего» Данилова получить 11 баллов было достижением».
Второй выпускной доклад Шапошникова назывался «Шевардинский редут у Толстого в романе «Война и мир».
Этот доклад Борис Михайлович тоже описал подробно. «Беляев внимательно смотрел на схемы, которые были неплохо выполнены. По-видимому, его взяло сомнение, сам ли я их чертил и нет ли ошибки, к которой можно было бы придраться. …Добрынин не предложил дополнительных вопросов и признал доклад отличным. Беляев, признав доклад очень хорошим, предложил дополнительно ответить: 1) считал ли я Шевардинский редут передовым опорным пунктом или левым флангом русской позиции; 2) почему я не дал принципиальной схемы, как нужно подходить к полю сражения. На первый вопрос я ответил, что у Толстого Шевардино толкуется как левый фланг позиции, в источниках же Шевардино представлено как передовой опорный пункт».
По второму вопросу Шапошников ответил, что нельзя давать принципиальную схему, так как всё зависит от расположения противника, положения своих войск, местности. В итоге и за второй доклад он получил 11 баллов.
Разработку Шапошниковым «наступления двухдивизионного армейского корпуса через Карпаты от Стрыя на Мукачево» оценили в 10,5 балла. Таким образом, за все три работы дополнительного курса он получил 32,5 балла и десятое место среди всех слушателей, что по значению приравнивалось к первому разряду, то есть с отличием.
На экзамене по верховой езде произошло недоразумение. Во время учёбы каждый слушатель объезжал молодую лошадь. Однако лошадь, которую объездил Шапошников, передали другому. Пришлось сдавать на незнакомой. «При команде на галоп «кругом» мой конь заупрямился и не захотел поворачиваться. Я рассвирепел, взяв его в шенкеля, поднял на дыбы и повернул кругом. Злой слез с коня после взятия барьеров. Подошел к поручику Менжинскому и говорю: «Я был прав, что испорчу смену на незнакомой лошади». На это он возразил: «Конь делал всё, что вы хотели». От сердца отлегло».
Приказом по военному ведомству от 26 мая 1910 года Борис Михайлович Шапошников был признан окончившим дополнительный курс и за отличные успехи в науках произведен в штабс-капитаны[40] со старшинством[41].
Выпускников Академии Генерального штаба приветствовал император Николай Второй. Вот как описал новоиспечённый штабс-капитан посещение императорского дворца: «Но вот скомандовали: «Смирно, господа офицеры» — и в зал вошел, расправляя усы, Николай II. Подойдя к правому флангу, он выслушал рапорт начальника академии, вручившего ему книгу трудов слушателей нашего курса. Николай II стал обходить слушателей, здороваясь за руку и задавая всем один вопрос: «Какой части и где она стоит?». …Увидев Кульнева, очевидно лично ему знакомого, Николай II довольно долго с ним разговаривал, а затем, обратившись… поздравил с переводом в Генеральный штаб.
Этим и закончилось наше представление. Николай II ушёл, нам предложили позавтракать в соседних комнатах. Выпив по рюмке водки и немного закусив, мы поспешили вернуться в Петергоф, а затем и в Петербург».
3 июня того же года приказом по Генеральному штабу Б.М. Шапошников был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в штаб Туркестанского военного округа. Выпускникам выдали пособие в 1300 рублей на первоначальное обзаведение лошадью со всей принадлежностью.
Свою учёбу в Академии Генштаба Борис Михайлович оценил так: «Нет сомнения, что она расширила теоретический кругозор, напитала знаниями, которые нужно было, как следует ещё переварить, а самое главное, найти применение им в жизни.
Профессор Данилов не раз говорил нам с кафедры, что настоящая учеба начнётся после окончания академии, и тот, кто остановится на тех знаниях, которые он вынес из академии, безвозвратно отстанет. Академия привила мне любовь к военной истории, научила извлекать из неё выводы на будущее. К истории я вообще всегда тяготел — она была ярким светильником на моём пути. Необходимо было и дальше продолжать этот кладезь мудрости».
Однако навыков в практической подготовке к службе в Генеральном штабе он считал недостаточными. «Слушатели были выпущены больше теоретиками, чем практиками. От нас самих уже зависело сделаться практиками. Но академия приучила нас к напряженной работе и к выполнению работы в указанный срок».
Отметим, что воспитанники академии, как и вся Русская армия, после революции разделились. В Красной армии служили: И.И. Вацетис, Н.Е. Какурин, А.А. Незнамов, В.Ф. Новицкий, А.А. Свечин, М.В. Свечников, А.Е. Снесарев, Б.М. Шапошников, Е.А. Шиловский… В Белом движении руководящие роли играли выпускники академии М.В. Алексеев, П.Н. Врангель, А.И. Деникин, Л.Г. Корнилов, Н.Н. Юденич.
В 1909 году Николаевскую академию Генерального штаба переименовали в Императорскую Николаевскую военную академию. Шапошников считал, что прежнее название больше отвечало назначению академии, которая в большей степени готовила кадры офицеров именно для Генерального штаба. По-видимому, сработала чья-то теория, принижающая значение самого Генерального штаба. В советское время, кстати, подобное переименование повторилось. В настоящее время её полное наименование — Военная ордена Ленина, Краснознамённая, орденов Суворова и Кутузова академия Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации.
После окончания академии молодой перспективный офицер Б.М. Шапошников вернулся в свой родной Первый Туркестанский стрелковый батальон, который был развёрнут в полк. Здесь он проходил двухгодичное цензовое командование ротой.
Об этом периоде службы мы тоже знаем по его воспоминаниям: «Обучали стрелков взводные унтер офицеры, в большинстве своём толковые и старательные солдаты, понимавшие важность возложенной на них задачи. С рядовыми стрелками я жил в мире». Сказался опыт, полученный ещё в училище, — не накладывать дисциплинарные взыскания, если они не скрывали свои проступки. «Видя, что я в таких случаях не накладываю взысканий, они доверяли мне».
Сохранился прежний распорядок дня: занятия с солдатами утром и вечером с перерывом в дневную жару. Потом занятия офицеров. В 9.30 на квартиру являлся с рапортом фельдфебель, с которым обсуждались различные ротные дела. Помимо строевых занятий приходилось проверять и хозяйство: чтобы вовремя чинилась солдатская обувь, изготавливались для роты столы, скамейки, тумбочки и табуретки.
При всей напряжённости службы ротного командира Борис Михайлович продолжил самостоятельную учебу, о чём советовали в академии: читал новые книги или военно-исторические разработки, особенно по Русско-японской войне. И не напрасно.
Генерал-губернатор и одновременно командующий войсками генерал А.В. Самсонов[42] требовал регулярных докладов от офицеров Генерального штаба в гарнизонных собраниях. Шапошников выбрал свою первую академическую тему: «Операция Второй русской армии под Сандепу».
На доклад штабс-капитана Шапошникова прибыл сам командующий войсками А.В. Самсонов. Обрисовав в полуторачасовом докладе операцию целиком, в заключение Шапошников сделал оперативные и тактические выводы. «Когда я закончил, Самсонов подошел ко мне и поблагодарил за хороший доклад».
Корпусным командиром тогда был старый генерал от кавалерии П.А. Козловский[43]. Однажды, во время посещения полка он спросил у солдата: «Скажи, братец, кто у вас командир полка?» Солдат, никогда не видавший в роте командира полка, не мог его показать. «Конечно, Козловский отлично знал, что Фёдоров (тогдашний командир Туркестанского полка) не бывает на занятиях, и здесь, что называется, «отвел душу», вежливо показав Фёдорову все его нутро».
Вскоре Козловский по возрасту ушел в отставку. А в 1922 году бывший корпусной командир пришел к Шапошникову, служившему в то время в Штабе Красной армии за советом. «Он преподавал тактику в Московской кавалерийской школе и начал глохнуть: не слышит, что спрашивают курсанты, — вот и хочет уйти на пенсию… Это была последняя встреча с замечательным человеком, который не оказался на стороне белых, а начал учить кавалерийскому делу красных курсантов».
В ноябре 1912 года жизнь молодого офицера круто изменилась. Приказом по военному ведомству Шапошников был переведён в Генеральный штаб с назначением старшим адъютантом штаба 1‐й кавалерийской дивизии, дислоцировавшейся в городе Ченстохов. В следующем месяце высочайшим приказом он был произведён в капитаны.
Город Ченстохов[44] расположен на юге Польши, которая тогда входила в состав Российской империи. На горе стоит древний Ясногорский монастырь, где находится главная святыня Польши и всей Восточной Европы — Ченстоховская икона Богородицы. Судьба этой иконы связана со службой Бориса Шапошникова в этом городе. Вот что рассказывала впоследствии его невестка Слава Славатинская[45]. «Однажды к ним в штаб обратился городской глава Ченстохова: «Панове офицеры, помогите! У нас несчастье: похищена Ченстоховская икона». Как потом выяснилось, её хотели увезти в Америку и наняли похитителей. Шапошников разделил наших воинов на три отряда, и они бросились в погоню. Борису Михайловичу с его солдатами удалось нагнать похитителей, и он возвратил главную польскую святыню на место».
Когда генерал Войцех Ярузельский учился в Академии Генерального штаба СССР, то с поклоном благодарил Игоря Борисовича Шапошникова[46], который тогда руководил кафедрой стратегии: «Наш народ не забудет того, что сделал ваш отец для Польши».
По прибытии к месту назначения в Ченстохов офицер Шапошников представился начальнику дивизии В.А. Орановскому[47], который расспросил его об учёбе в академии и службе в Туркестане. «Оказалось, что в молодые годы он тоже служил в Закаспии. Во время нашей беседы в кабинет вошла жена Орановского, дочь бывшего главнокомандующего русскими армиями в Маньчжурии Линевича и пригласила нас завтракать. Вместо официального визита я сразу попал в семейную обстановку Орановского».
Впоследствии Шапошников высоко ценил командирские и человеческие качества своего командира: «Как начальник дивизии, Орановский всегда брал на себя ответственность за принимаемые решения, учил дивизию и, нужно сказать, действительно сделал из неё хорошее боевое соединение. …Как офицер Генерального штаба, Орановский был деятельным, опытным, тактичным. Он прививал эти качества и мне».
В первые же дни по приезду Шапошников познакомился и с другими своими новыми сослуживцами. Среди них были личности довольно интересные. Командиром 14‐го уланского Ямбургского полка был полковник Хмыров[48], который после революции командовал кавалерийской дивизией Красной армии.
Во главе отчетного отделения служили подполковник Лукирский и капитан Дроздовский[49]. Тоже две заметные личности. Но один служил в Красной армии, другой — Белой.
Вообще штаб Варшавского военного округа считался передовым в русской армии. «Офицеры Генерального штаба в Варшавском военном округе жили сплочённой семьёй. Этому способствовало наличие единственного в армии особого собрания офицеров Генерального штаба, где происходили доклады, военные игры, товарищеские ужины и обеды. Здесь генерал по-дружески говорил с капитаном и обменивался взглядами по военным вопросам. При штабе округа издавался небольшой военный журнал. Кроме того, в Варшаве выходила газета «Офицерская жизнь».
В первые же месяцы службы на новом месте Шапошников участвовал в разработке нового мобилизационного плана. На дивизию, расположенную на границе, ложилась задача прикрытия, во-первых, самой границы, а во-вторых, стратегического развертывания армий.
В 1919 году Б.М. Шапошников написал исторический очерк о планировании и выполнении первой оперативной задачи 14‐й кавалерийской дивизии, помещенный в «Сборнике статей по военному искусству».
В обязанности офицера Генерального штаба в Варшавском военном округе входило составление плана на оборонительную или наступательную операцию для предоставления начальнику штаба корпуса. Шапошников представил доклад по атаке Горайских высот.
Также старший адъютант пограничных дивизий был обязан выписывать две газеты на немецком языке, и после просмотра всё, что касалось военных вопросов, переводить и с вырезкой отправлять старшему адъютанту разведывательного отделения штаба округа.
Кроме того, ему вменялся в обязанность просмотр газет «Русское слово», «Варшавская мысль» (на русском языке) и хотя бы одной польской газеты. А также быть в курсе периодической военной литературы.
Кроме изучения периодики разведывательные данные получали и через агентурную сеть. Этой сложной и тонкой работой занимался и Шапошников. «Однажды… в местечке Заверце… я натолкнулся на вывеску «Увеселительный сад». …На сцене распевали шансонетки на польском и немецком языках. Узнав фамилию содержателя сада… решил рискнуть и написал ему письмо. …Через некоторое время мне позвонили и сообщили, что меня дожидается некое лицо из Заверце. …Побеседовав с ним, сказал, что я знаю о его частых поездках в Краков, и предложил ему взять на себя некоторые поручения. Видя перед собой офицера, он сообразил, к чему клонится разговор, и, подумав, спросил, каковы мои условия. Предложил ему сорок рублей ежемесячно, а за документы — особо. Он согласился и начал работать. Я дал ему задание завести знакомство с писарями штаба 1‐го австрийского корпуса. Через полтора месяца начал получать первые данные».
О том, куда уходили собранные данные, Шапошников узнал значительно позже. «Когда после Октябрьской революции в печати появилась моя статья, в которой я писал, что не знаю, куда пропали наши разведывательные донесения, посылаемые в 14‐й корпус, то глубокий старик Жилинский[50] прислал мне письмо с разъяснением, что все донесения передавались в штаб 4‐й армии. В это время он преподавал тактику на Нижегородских командных курсах Красной армии». Жилинский полтора года командовал 14‐й кавалерийской дивизией, затем войсками Северо-Западного фронта, куда со временем был переведён и Шапошников.
Вскоре вместо Орановского, который покровительствовал Шапошникову, начальником 14‐й кавалерийской дивизии был назначен генерал-лейтенант Александр Васильевич Новиков[51]. «Я знал его ещё по Московскому военному училищу, — вспоминал Борис Михайлович, — где он, будучи начальником штаба 1‐й кавалерийской дивизии, читал нам лекции по тактике и своим громогласным голосом и видом кавалериста-кирасира старых времён производил впечатление на юнкеров». Но при этом добавлял, что учебные дела и боевая готовность дивизии его мало беспокоили. Он жил своими семейными интересами.
Летом 1914 года мирное течение службы закончилось. В Сараево был убит наследник Австро-Венгерского престола принц Франц-Фердинанд. Габсбургская монархия планировала ему поручить раздвинуть границы империи на земли восточных и южных славян. Казалось с его убийством эти планы рушились. Но маховик войны уже был запущен.
Силы зла, стремящиеся к мировому господству, наращивали своё влияние через организацию войн и революций, в результате которых они получали власть и деньги. В XX веке они достигли такого могущества, что смогли организовать войну в глобальном мировом масштабе. Эта война, по замыслу её организаторов, столкнула сильнейшие государства того времени между собой. В результате были разрушены четыре крупные империи (Российская, Германская, Турецкая и Австро-Венгерская), а наднациональные финансово-промышленные объединения возвысились над традиционалистическими государствами. Россия была втянута в эту мировую бойню помимо своей воли. Ей пришлось вступаться за свою союзницу единоверную Сербию. Германия, в свою очередь, поддержала Австро-Венгрию, и угроза войны стала нарастать как снежный ком. Император Николай II попытался предотвратить грядущую катастрофу. Приостановив мобилизацию, он отправил телеграмму своему близкому родственнику германскому императору: «…Чтобы избежать такого бедствия, как общеевропейская война, я прошу тебя во имя нашей старой дружбы сделать всё, что в твоих силах, чтобы остановить твоих союзников, прежде чем они зайдут слишком далеко. Ники». Ответ Вильгельма был таков: «…ввиду нашей сердечной и нежной дружбы, которая связывает нас обоих с давних пор крепкими узами, я использую всё своё влияние, чтобы убедить австрийцев сделать всё, чтобы прийти к соглашению, которое бы тебя удовлетворило. Искренне надеюсь, что ты поможешь мне в деле сглаживания тех противоречий, что всё ещё могут возникнуть. Твой крайне искренний и преданный друг и кузен». В следующем послании русский государь просил германского: «поручить решение австро-сербской проблемы Гаагской конференции». Эта конференция (впоследствии Гаагский международный суд) была создана по инициативе русской дипломатии и лично Николая II. Но запущенный маховик военной машины был уже неудержим. Началась мировая война[52].
В начале этой войны по всей России поднялась настоящая волна патриотических чувств. 20 июля (1 августа) 1914 года вышел Высочайший манифест, в котором русский царь объявлял: «Божиею милостию, Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий князь Финляндский… Объявляем всем верным Нашим подданным: Следуя историческим своим заветам… с полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования… Ныне предстоит… оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих Держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные… С глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение.
Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое»[53].
Во время объявления Манифеста с балкона Зимнего дворца народ опустился на колени перед своим Государем и запел Русский гимн «Боже Царя храни». Эту войну сразу же окрестили Второй Отечественной. Санкт-Петербург переименовали в Петроград[54].
Прежде чем перейти к описанию военных действий подробнее расскажем о 14‐й кавалерийской дивизии, в которой служил капитан Б.М. Шапошников. Она входила в состав 14‐го армейского корпуса, который, в свою очередь, был в составе 4‐й армии Юго-Западного фронта, а затем 9‐й армии того же фронта. Штаб дивизии накануне войны располагался в Ченстохове. Корпус участвовал в Галицийском и Иван-городском сражениях1914 года, а также в Таневском, Красноставском и Люблин-Холмском 1915 года.
Юго-Западный фронт — общевойсковое оперативно-стратегическое объединение русских войск в Первой мировой войне. Численность военнослужащих фронта составляла свыше двух миллионов человек. Фронт был образован в первый день войны и участвовал в операциях против австро-венгерских, германских и болгарских войск на юго-западном направлении. Командовал фронтом до 22 августа 1914 года генерал от инфантерии барон Антон Егорович Зальца. Затем до 20 августа 1915 года генерал от инфантерии Алексей Ермолаевич Эверт[55].
На третий год войны Эверт был втянут Алексеевым в заговор против Царя и подписал в числе других командующих фронтами всеподданнейшее прошение об отречении. О чём очень скоро раскаялся: «Какое легкомыслие! Как я мог думать и рассчитывать, что, потеряв монархию и оставив Россию в руках Родзянко и его присных, я смогу продолжать войну с немцами, а не лишусь в самый короткий срок и всей своей армии, которая под влиянием событий в тылу обратится в дезорганизованную массу, толпу, совершенно неспособный сброд! Надо было оголить хотя бы фронт, но идти во главе верных частей на Петроград, чтобы защитить Государя и восстановить нарушенный порядок. Я, как и другие главнокомандующие, предал Царя и за это злодеяние все мы должны заплатить своею жизнью…»[56]
После Февральской революции Эверт был отстранён сразу же. После Октябрьской арестован ЧК. По одной из версий был убит конвоирами. По другой остался жить в России до 1926 года. Похоронен в Смоленске[57].
Рассказывая о событиях первых дней войны, Б.М. Шапошников записал: «Наступило 13 июля. …У меня на столе лежала только что доставленная из штаба 14‐го корпуса телеграмма. Телеграмма действительно оказалась короткой по числу слов, но содержание её было чрезвычайно важно: она гласила, что по высочайшему повелению 13 июля объявляется первым днем подготовительного к войне периода. Войскам приказывалось немедленно следовать на свои зимние квартиры».
В это время командир дивизии Новиков был на скачках. «Когда закончился первый заезд, я подошел к начальнику дивизии и попросил его спуститься со мной с вышки, чтобы доложить ему очень важную телеграмму. …Возбужденный полученным известием, начальник дивизии громогласно… объявил о подготовительном к войне периоде, хотя здесь присутствовали и семьи офицеров, и приглашённые гражданские лица. Новиков в обычном в таких случаях тоне произнес речь о защите веры, царя и отечества. Мне была наука на будущее, как нужно сохранять секреты даже от своего начальства. Загремело «ура», музыка заиграла гимн, и поле быстро опустело. Командиры полков тут же собрались, и в присутствии Новикова я условился с ними о часе выступления, маршруте движения, поддержании связи во время похода, напомнил им о необходимости скорейшего ознакомления с боевой задачей дивизии».
Вечером 15 июля штаб 14‐й кавалерийской дивизии прибыл в Ченстохов. В это время в городе даже в наиболее осведомленных банкирских кругах не допускали и мысли о близости войны.
При планировании мобилизации в Польше считалось, что из призываемых возрастов польского населения до двадцати процентов не явится. Однако на Ченстоховский сборный пункт пришли не только подлежащие призыву, но и добровольцы. Поляки были готовы сражаться с немцами в рядах Российской армии. Этот факт красноречиво доказывает, что Польша чувствовала себя не чужой в Российской империи. Большая часть польского народа до оккупации немцами не стремилась отделяться от России. В отличие от польской шляхты.
В первые дни военных действий два разведывательных эскадрона 14‐й дивизии перешли границу и с боем заняли станцию Гербы-прусские. «Когда разъезд неожиданно показался на поляне, в немецком батальоне поднялась паника. С криком «Казаки!» одни бросились бежать в лес без ружей, другие к ружьям. Испугался и наш разъезд. Он повернул обратно и шесть вёрст скакал галопом, пока не перескочил границу, которая отныне не имела значения, но по привычке успокоила людей, оказавшихся «дома».
По донесению разведывательных эскадронов, все приграничные деревни были брошены жителями.
Интересно, что наш разведывательный эскадрон несколько раз то занимал станцию Гербы-прусские, то отходил в Гербы-русские.
При одном из отступлений всё военное имущество было предано огню. В том числе и библиотека, которую молодой офицер Шапошников собирал многие годы.
В своих воспоминаниях он оставил запись о взятом в плен австрийском лейтенанте. Когда дивизия стояла к северу от Сыцынавы[58], над ней пролетал аэроплан. По нему открыли огонь из трёх тысяч винтовок. Через 45 минут на командный пункт штаба дивизии доставили пленного летчика. На допросе он показал, что австрийская пехота наступает непосредственно вдоль правого берега Вислы. «Веселый малый, выпив водки с офицерами связи, скоро забыл, что попал в плен, и искренне просил вернуть ему его тупую саблю».
При этом Шапошников посчитал нужным отметить, что у противника было установлено твёрдое управление своими частями, в то время как 14‐й кавалерийской дивизией не только не руководили, но даже не ориентировали в том, что делается у врага.
О своих первых боях Борис Михайлович подробно записал в книге «Пройденный путь»: «…Первый бой для каждого военнослужащего в частности и для соединения в целом является большим событием в жизни и предопределяет собой дальнейшее поведение на известный период в ходе войны…
Около 12 часов дня наблюдатели батареи обнаружили, что к северной опушке леса подходит большая колонна конницы противника. Старший офицер на батарее по привычке мирного времени спросил, можно ли открыть огонь. Он получил разрешение, и батарея беглым огнем обстреляла на предельном прицеле голову колонны. Неожиданно попав под артиллерийский огонь, конница австрийцев скрылась в лесу. Впоследствии через пленных офицеров этой дивизии выяснилось, что сразу же был ранен начальник дивизии генерал Корпи…
Первый бой 14‐й дивизии, хотя и не дал желаемых результатов, послужил для неё хорошей школой. Целый день полки провели под огнём трёх батарей, понеся ничтожные потери. Иными словами, дивизия обстрелялась».
14‐я кавалерийская дивизия выполняла боевую задачу, поставленную ей ещё в мирное время начальником штаба Варшавского военного округа: вела разведку противника, наступающего по левому берегу реки Висла, и прикрывала подступы к Иван-городу[59], который спешно укреплялся.
Записи Б.М. Шапошникова о боях позволяют воспроизвести подробности и атмосферу тех дней. «Я оставил штаб 14‐й кавалерийской дивизии в лесу, что севернее деревни Вильчи-Луг (к юго-западу от Сыцынавы).
Едва около четырех часов дня штаб дивизии на автомобиле прибыл на свою квартиру в Сыцын, а полки подтягивались к своим стоянкам, как пришли тревожные вести: немецкая пехота при поддержке артиллерии повела атаки на Осухув[60], Казанув[61] и к северу от них. Сторожевое охранение при поддержке двух артиллерийских орудий пока сдерживало наступление противника».
Штаб дивизии выехал к месту боя на командный пункт у Вильчи-Луга. 19 августа сторожевое охранение начало отход на восток. «Казанув горел. Бригады дивизии стояли в конном строю, готовые к атаке. Солнце уже закатывалось и своими отблесками на восток мешало бригадам просматривать местность».
По предложению штаба Новиков отвёл дивизию на болотистый рубеж реки Зволенька в районе города Зелёнка[62].
«Наш штаб остановился в Грабуве[63] в доме брата известного польского писателя Сенкевича. Нас приветливо встретил старик хозяин, он угостил вкусным ужином. Было решено: 8‐я кавалерийская дивизия и 72‐й пехотный полк 20 августа должны удерживать свои позиции у Зволеня, а 14‐я кавалерийская дивизия должна развернуться в пешем строю за рекой Зволенька, наблюдая далее до Вислы местность лишь разъездами».
У реки Илжанка казачий разъезд захватил легковой автомобиль начальника 3‐й дивизии ландвера, шедший из Радома на Казанув. «Пленный шофёр и его помощник подтвердили, что дивизия пошла на переправу через Вислу. Они заявили, что в плен попали только потому, что начальник их дивизии забыл в Радоме сигары и послал автомобиль за ними». По дороге казаки и захватили штабной немецкий автомобиль.
В описаниях Шапошникова обращает на себя внимание привычные славянские географические названия в местах боёв и часто встречающиеся немецкие фамилии по обе стороны фронта.
В конце августа 14‐я дивизия начала наступление на юг, где приняла участие в Галицийской битве[64].
В своих воспоминаниях Б.М. Шапошников пишет: «С 7 часов утра 23 августа воинские части на левом берегу Вислы, объединенные под командованием Новикова, двинулись к реке Каменна. Развернувшись на линии Глина, Павловице, пехота под общим командованием начальника 75‐й резервной дивизии завязала бой и повела наступление на фронт Зембожин — устье реки Каменна. Противник встретил атакующих артиллерийским огнем с дальних дистанций. Начался медленный пехотный бой.
Отбрасывая слабые части конницы противника, 14‐я дивизия начала развертывание для наступления на восток».
К вечеру 23 августа левый берег Вислы был очищен от противника на всем протяжении от Ивангорода до Завихоста. 24 августа Ставка передала Юго-Западному фронту директиву о наступлении.
Шапошников отмечает: «Нужно отдать справедливость Алексееву, что такая концентрация маневра по разгрому 1‐й армии была совершенно правильна, так как последняя была бы изолирована от остальных австрийских армий и окружена в районе Сандомира».
25 августа 14‐я кавалерийская дивизия, совершив сорокакилометровый марш, перерезала шоссе Сандомир — Опатув.
В описании Шапошникова читаем: «Холмистый характер местности, сильный огонь противника с западной окраины Сандомира[65] остановили наступление 14‐й кавалерийской дивизии, которая, оставив… охранения, отошла на ночлег в ближайший район к западу. Штаб дивизии разместился в господском дворе Рожки».
27 августа дивизия подтянулась к линии сторожевого охранения. «В пятом часу утра тульцы близко подошли к укрепленной позиции австрийцев, не подозревавших о готовящемся ударе. Настала решительная минута, и командир полка отдал приказание двинуться на штурм. Не открывая огня, в полной тишине тульцы бросились вперёд. Разбивая прикладами, малыми топорами, лопатами и расталкивая руками проволочные заграждения противника, атакующие в мгновение были в первой линии окопов, уничтожая не успевших прийти в себя австрийцев. Сметая всё на своем пути, в короткий промежуток времени тульцы решительным ударом овладели двумя линиями окопов и вели бой у костёла, врываясь в самый город. Порыв атаки был настолько силен, что противник почти не оказывал сопротивления, падая под штыковыми атаками штурмующих тульцев». Но, не имея резерва, раненый командир полка приказал закрепиться на захваченных позициях.
Придя в себя, австрийцы остановили продвижение тульцев и организовали контратаку. «Тщетно офицеры полка умоляли солдат продолжать держаться до открытия огня нашей артиллерии. Ослаб порыв атаки, погасла вера в помощь других и… тульцы начали отступать. Неся громадные потери, лишившись почти всех офицеров, оставляя раненых и убитых на поле боя, остатки 72‐го пехотного полка в числе лишь 600 из 2200 человек, пошедших в атаку, отошли в исходное положение».
Тяжело переживая случившееся, Шапошников признавался: «Я пишу воспоминания, а не историческое исследование, но со всей правотой должен отметить, что или нужно было взять руководство ночным боем в свои руки, или возложить его на Зандера[66], а самое главное — необходимо было с вечера поставить артиллерию на позицию, чтобы она могла своевременно, даже ночью, оказать содействие».
Когда на следующий день остатки 72‐го пехотного полка выдвинулись в город за ранеными, там уже рыскали австрийские мародеры, которые спешно убегали при виде наших солдат.
Через несколько дней бойцы дивизии на плечах отступающего противника всё же ворвались в Сандомир. Противник, опасаясь окружения, бросив орудия и склады продовольствия, спешно переправился на правый берег Вислы. В город возвратились остатки 72‐го пехотного полка. «Вперемешку с трупами русских лежали и убитые австрийцы. Больницы, костелы города были переполнены австрийскими и русскими ранеными. В поспешном бегстве австрийцы не только не оставили врачей и медицинского персонала, но даже реквизировали в аптеках города весь перевязочный материал. Для перевязки раненых были срочно отправлены все врачи 8‐й и 14‐й кавалерийских дивизий».
Сандомир был оккупирован австрийцами в течение двух с половиной недель. В день, когда русские вернули город, австрийцы захватили семнадцать стариков и увезли их с собой.
Английский военный агент в России Нокс записал в своём дневнике: «Я видел один эскадрон уральских казаков в Сандомире — это огромные, рыжебородые, дико глядящие люди, почти все с непромокаемой накидкой поверх их военного обмундирования. Я не удивляюсь, что австрийцы были в ужасе от них».
Александр III однажды припугнул молодого Вильгельма II, что наводнит Германию казаками. С тех пор страх перед ними уже никогда не покидал немцев и австрийцев.
Подводя итог боям за Сандомир, Шапошников записал: «Итак, проведена первая большая фронтовая операция, в которой мне пришлось принять участие, хотя и в малой должности, но в довольно сложной обстановке.
Описал я её подробно потому, что историки Первой мировой войны отнеслись чрезвычайно небрежно к изучению архивов. Может быть, мой труд немного их пополнит».
Заканчивая описание Галицийской битвы Шапошников добавил, что хотя обстановка для 14‐й кавалерийской дивизии была тяжела «…но зато за свою работу офицерский, унтер-офицерский и рядовой состав получил немало наград. Что же касается меня, то я получил ордена Владимира 1‐й степени, Анны 4‐й и 3‐й степеней и Станислава с мечами и бантами».
И ещё: «Относительно знания войны — я как-то почувствовал себя крепче на ногах, появилась уверенность в действиях, о чём раньше знал только теоретически, выработались навыки оперативной штабной работы. Говоря по-кавалерийски, я почувствовал себя крепко сидящим в седле!»
Галицийская битва стоит в ряду крупнейших сражений Первой мировой войны, в результате которой русские войска заняли почти всю восточную Галицию[67], почти всю Буковину[68] и осадили Перемышль[69].
Победу русской армии в Галицийской битве объективные историки считают значительней, чем немецкой в Восточной Пруссии.
Автор книги «Августовские пушки» Барбара Такман пишет, что в Галицийской битве русские «нанесли поражение австро-венгерской армии, особенно её офицерскому корпусу, от которого она никогда уже не оправилась»[70].
Особенно важно отметить, что Галицийская битва отвлекла значительную часть германских сил, что позволило англо-французским войскам нанести контрудар в районе Парижа и в Марнском сражении отбросить германские армии к реке Эн.
В Галицийском сражении участвовали четыре австро-венгерские армии (эрцгерцог Фридрих), германская группа генерала Р. Войрша. С российской стороны 3, 4, 5, 8, 9‐я армии Юго-Западного фронта. Главнокомандующий генерал Н.И. Иванов[71]. Начальник штаба генерал М.В. Алексеев. Командующий 4‐й армией генерал А.Е. Зальца (с 26 августа генерал А.Е. Эверт). Начальник штаба армии генерал А.Е. Гутор[72].
После возвращения Галиции в Российскую империю, Николай II в апреле 1915 года побывал в Перемышле и Львове, где его восторженно встречали новые подданные. Хотя эта поездка была небезопасной. Возражавший против неё жандармский генерал А.И. Спиридович, отвечавший за охрану царя, недоумевал: «Как, Государь поедет во Львов? В город, только что занятый у неприятеля, где мы ничего не знаем. Как же можно так рисковать? Да еще во время войны. Ведь это безумие». Однако император настоял на этой поездке, которая должна была поднять дух армии и приободрить православных галичан[73]. Обращаясь к собравшимся во Львове жителям, Николай II произнес речь, закончившуюся словами: «Да будет единая, могучая нераздельная Русь!»
Газеты писали: «Посещение великим хозяином всея Руси отвоеванной Галиции, коренной русской вотчины, знаменует монарший привет освобожденному от швабского ига краю; бесповоротную потерю Австрией Галиции».
5 сентября в штаб 14‐й кавалерийской дивизии вернулись от командующего 9‐й армией[74] генерала П.А. Лечицкого[75] комдив Новиков и его помощник В.Н. Дрейер[76] с вестью о серьёзных перестановках. Шапошников пишет: «Я вышел встретить их, оба они были в весёлом настроении. Дрейер сообщил мне, что Новиков назначен командиром 1‐го кавалерийского корпуса, а он — начальником штаба этого же корпуса».
В состав 1‐го корпуса включались 5, 8, 14‐я кавалерийские дивизии, 4‐я и 5‐я казачьи Донские дивизии и Отдельная казачья Туркестанская бригада.
Интересны воспоминания о Лечицком маршала А.М. Василевского: «9‐й армией командовал генерал П.А. Лечицкий, единственный в то время командующий армией, вышедший не из офицеров Генерального штаба, то есть не получивший высшего военного образования. Но зато это был боевой генерал: в Русско-японской войне он командовал полком и был известен в войсках как энергичный военачальник…
Лечицкий выдвинулся во время Русско-японской войны именно этими качествами. Он с большим вниманием следил и за настроением бойцов, и за тем, чтобы они были сыты, одеты и обуты. «Солдат без подошв — не солдат», — любил говорить Лечицкий и никогда не требовал от своих частей усилий, которые были выше их возможностей».
7 сентября в штаб 14‐й кавалерийской дивизии прибыл новый начальник генерал И.Г. Эрдели[77].
10 сентября 14‐я дивизия двумя колоннами двинулась из района Стопницы на Вислицу. Новый начальник дивизии поручил Шапошникову вместе с командиром понтонного батальона разведать пункт переправы. «Нас прикрывал эскадрон улан. Оказалось, что его командир — ротмистр Демьянович — очень ленив. Именно по его вине мы вышли на задание с опозданием почти на четыре часа. Я не мог смириться с крайней медлительностью и безответственностью ротмистра Демьяновича и взял командование эскадроном на себя».
Во время одного из боёв снаряды стали достигать наблюдательный пункт дивизии, и Шапошников предложил Эрдели отойти к деревне. «Пока я это говорил, снаряд близко пролетел около него. Он покачнулся и схватился рукой за левую щеку, получив воздушную контузию. Мы начали отходить».
Так прошёл бой дивизии под Енджеювом. Немецкая пехота продвинулась вперёд на 15 километров, потеряв не менее 800 человек убитыми и ранеными. Наши потери составили 64 человека. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов объявил благодарность личному составу 14‐й кавалерийской дивизии.
«Анализируя бой под Енджеювом 14 сентября, — писал Б.М. Шапошников, — нельзя не прийти к выводу, что он открыл глаза многим нашим начальникам на непреложную истину: нам пришлось воевать с очень серьёзным противником. И в штабе нашего корпуса, и в штабе дивизии поняли, что драться с немцами намного труднее, чем с австрийцами, но не так уж страшно, как утверждали те, кто побывал в боях в Восточной Пруссии. Наша дивизия окрепла, ещё больше поверила в свои силы».
Следующим серьёзным сражением, в котором принимала участие 14‐я кавалерийская дивизия, была Варшавско-Ивангородская операция[78]. В ней участвовало около половины всех русских армий и главные силы австрийских и германских войск, сосредоточенных на Восточном фронте, протяженностью свыше 300 километров.
В результате этой операции русские войска провели успешный контрудар в Польше, создав выгодные предпосылки для вторжения в Германию, которое, впрочем, не было осуществлено из-за отсутствия резервов и отставания тылов.
Поражение германских войск в этой операции привело также и к их ослаблению на Западном фронте и оказало большое влияние на общий ход военных действий.
Анализируя ход сражения Шапошников писал: «Для объективной оценки действий 14‐й кавалерийской дивизии в этой операции… Юго-Западный фронт продолжает преследовать австрийцев в направлении на Краков. При этом важно напомнить, что еще 24 августа начальник штаба фронта генерал Алексеев предвидел возможность наступления немцев на левом берегу со стороны Кракова, а также из Силезии. Вот почему и был образован 1‐й кавалерийский корпус. Его задача состояла в том, чтобы вести разведку на левом берегу Вислы».
Ставка Верховного главнокомандующего, разрабатывала план контрманевра, чтобы сорвать план наступления немецких войск. Она считала, что на левом берегу Вислы противника сможет задержать кавалерийский корпус Новикова при условии, если наши войска будут перегруппированы на среднюю Вислу.
На что Шапошников отмечает: «Нашим кавалерийским дивизиям было трудно замедлить марш 9‐й немецкой армии. Об этом, в частности, свидетельствует бой 14‐й кавалерийской дивизии, который она вела 14 сентября под Енджеювом».
1‐й кавалерийский корпус получил новую задачу: выйти на правый фланг нашей 2‐й армии и ударить во фланг и тыл противнику, наступающего на Варшаву.
Через пять дней 14‐я дивизия прибыла в район Праги (предместье Варшавы). «Нас, офицеров, разместили по квартирам, где раньше жили семьи офицеров. Нам удалось принять ванну. После двухмесячного скитания это доставило нам большое удовольствие».
С некоторым, может быть, удивлением Борис Михайлович отметил, что улицы и магазины Варшавы были полны народу. «На западе гремела артиллерийская канонада. К ней настороженно прислушивались люди, особенно женщины. Переезд штаба нашей армии из города на правый берег Вислы (штаб размещался в вагонах) усиливал тревожные чувства варшавян. Население знало, что нашествие немецких войск принесёт ему горе и бедствия. Поляки чувствовали себя хозяевами в своем городе, они не хотели, чтобы сапоги немцев топтали улицы Варшавы».
В бою под Сохачевым[79] адъютант штаба дивизии Шапошников был контужен. Подробное описание этого боя сохранилось в книге воспоминаний: «Появления с запада и северо-запада наших пеших частей противник не ожидал. Это ошеломило его. К 11 часам утра 4 октября обе бригады ворвались в город. Здесь оказался лазарет с 200 ранеными офицерами и солдатами противника. Выбив немцев из Сохачева, 14‐я дивизия продолжала наступление на восток и юго-восток».
Но вскоре пять батарей противника открыли огонь по Сохачеву. «Город охватили пожары. Бригады несли потери… Взвесив известные нам обстоятельства, нельзя было не прийти к выводу: в Сохачеве задерживаться бесполезно, целесообразнее отходить на западный берег Бзуры».
Шапошников был прикомандирован к отходящей из города 2‐й бригаде. «Когда в городе осталось только два эскадрона с пулеметами, я направился к переправе. Мост заполнили отходящие эскадроны бригады, справа и слева от него рвалась шрапнель противника. Миновав мост, я разыскивал штаб дивизии. Взял правее нашей колонны и попал в зону артиллерийского огня противника. Едва проехал несколько десятков метров, как почувствовал сильный удар воздушной волны в голову. Я повалился на шею коня, он вдруг упал на передние ноги, а затем вскочил и понёс меня вперёд. Головная боль не проходила, но крови нигде на себе и на коне я не заметил. Оказалось, что снаряд, разорвавшийся над головой, контузил и меня и коня».
Отметим, что город Сохачев находится недалеко от Познани, откуда были родом предки Бориса Михайловича по материнской линии Ледомские. Но об этом он публично никогда не упоминал. Вероятно, чтобы лишний раз не подчёркивать дворянское происхождение.
Зато о военных операциях Борис Михайлович высказывался прямо: «Следует напомнить, что из бзурского мешка 14‐я кавалерийская дивизия вырвалась по собственному почину, перенеся свои действия на западный берег Бзуры. …Вместо того чтобы сменить 14‐ю кавдивизию пехотой в Сохачеве, её оставили в одиночестве, возложив на неё задачу — сторожить выигранный фланг противника».
По образному выражению Шапошникова конный корпус «действовал растопыренными пальцами: не видно было сосредоточения хотя бы двух кавдивизий для удара. 14‐й кавдивизии всегда выпадала тяжёлая задача, но она, решая её, с каждым днём теряла веру в командирские способности Новикова и всё более сомневалась в его доброжелательном отношении к дивизии».
В ноябре 1914 года 1‐я кавалерийская дивизия приняла участие в Лодзинской операции[80].
Это была сложная операция маневренного периода Первой мировой войны. С обеих сторон в ней участвовало свыше шестисот тысяч солдат и офицеров и большое количество боевой техники. Германское командование не достигло своей цели — уничтожения русских армий. Однако и нашим войскам не удалось осуществить задуманный план вторжения в Германию.
Вот как описывал бои на юго-западе Польши Шапошников: «6 ноября наш 1‐й кавкорпус устремился к Здуньска-Воле[81]. Здесь завязал бой с пехотой и спешенной конницей противника, занимавшего опушки лесов к северу от деревни Здуньска-Воля. …Из штаба корпуса поступило приказание: 7 ноября 8‐й и 14‐й кавдивизиям усиленным маршем перейти в район станции Рокицаны. Штаб корпуса не ориентировал дивизии в сложившейся обстановке. Становилось ясным только одно: придётся проходить по тылам двух неприятельских армий».
10 ноября 14‐я дивизия получила приказание: совместно с 10‐й пехотной дивизией, которая штурмом взяла Тушин[82], продолжать наступление на Куровице. Однако, не добившись существенных результатов, отошла на ночлег в деревню Далькув. «Артиллерийский гул орудий не прекращался целые сутки. Ночью особенно яркими казались отблески орудийных выстрелов. Горели деревни. Бой под Лодзью усиливался. А вскоре разгорелся бой и… в направлении железнодорожной станции Колюшки». На следующий день дивизия смогла очистить от немцев деревню Лазновску-Волю.
12 ноября дивизия пересекла железную дорогу Колюшки — Петркув, где встретила небольшие группы пехотинцев-сибиряков. «Пехотинцы бродили в разных направлениях. Когда я остановил одну из таких групп и поинтересовался, какую задачу они выполняют, то получил ответ: «Мы стрелки 6‐й Сибирской дивизии. Ищем свой полк».
— Где же находится ваш полк? — спросил я.
— Да вот мы и не знаем… Кажется, наша группа единственной осталась из полка, — бойко ответил один солдат.
Рассказ солдат-сибиряков подтверждался. На поле боя лежали убитые русские и немцы. Здесь мы обнаружили винтовки, пулеметы, орудия, брошенные русскими и немецкими солдатами. Плакать, конечно, не приходилось, да и некогда было. Требовалось извлечь урок из этого боя».
В Лодзинской операции Шапошников особо отметил два положительных результата для русской армии: «во-первых, был отстранен от должности командующего армией Ренненкампф — представитель «авантюризма»; во-вторых, был смещен с поста командующего армией и Шейдеман, оказавшийся бездарным начальником».
Отстранять бездарных командиров приходилось в ходе боёв. К сожалению, очень часто их бездарность выявляет только война. И это происходит во всех армиях и во все времена.
Между тем передовые эскадроны 14‐й дивизии достигли Глухува. «Вскоре в лесу раздалось «ура». Это бригада 63‐й пехотной дивизии внезапно атаковала немцев. Завязалась рукопашная схватка. Батареи 14‐й кавдивизии из района южнее Глухува открыли по немцам огонь, а бригады в конном строю устремились в восточную часть леса.
Фланговый удар был, очевидно, настолько неожиданным для противника, что его артиллерия в темноте посылала отдельные снаряды по местам на востоке, где уже не было нашей конницы. Успех, достигнутый внезапным ударом, позволил нашим войскам в ту же ночь ускорить отход на позиции к востоку от Лодзи».
Шапошников отмечал, что наши пехотинцы не боялись немецкой конницы. Встречая ружейный огонь даже небольших подразделений русской пехоты, немецкие конные разъезды быстро спешивались. Пока начальник немецкого разъезда писал донесение о встрече с русскими пехотинцами, они усиливали огонь.
В декабре 14‐я кавалерийская дивизия была отведена в тыл на десять дней. «Личный состав эскадронов успел вымыться, постирать белье, произвести дезинфекцию одежды. Мне разрешили использовать десятидневный перерыв в Петербурге и Варшаве. В Петербурге я прожил только три дня. Здесь повидался со знакомыми, вдохнул столичного воздуха, узнал, как столица переживала дни войны. Я почувствовал, что официальный Петербург остро не испытывал всего того, что происходило на войне. …Курьерский поезд доставил меня в Варшаву, а затем в дивизию».
Однако с возвращением на фронт прежняя боевая жизнь не продолжилась. «Сев на коня и тронувшись с дивизией в путь, я не подозревал, что колесо моей судьбы уже поворачивается в другом направлении. Служба в войсковом штабе, в котором я пробыл два года, закончилась. Меня ждала работа в высших (армейском и фронтовом) штабах.
С болью в сердце расставался я со штабом 14‐й кавалерийской дивизии.
Среди её многих офицеров, доброжелательно настроенных к честным военным кадрам, и среди солдат и в мирное время, и в период войны я встречал самое дружеское и товарищеское отношение. Хочется особо отметить, что с 14‐й кавалерийской дивизией меня связывали самые добрые воспоминания о службе в строю».
О боях его родной кавалерийской дивизии и всей Русской армии в первый год войны Б.М. Шапошников кратко отметил: «Если бы не поспешное наступление в Восточной Пруссии ради спасения Парижа, то 1914 год можно было бы назвать более-менее успешным».
К сожалению, с окончанием службы в 14‐й кавалерийской дивизии, закончились и записи воспоминаний Б.М. Шапошникова. А это исключительно важный и правдивый источник не только для его жизнеописания, но и всей эпохи.
В январе 1915 года Борис Михайлович Шапошников был назначен помощником старшего адъютанта разведывательного отдела штаба 12‐й армии[83]. Командующим 12‐й армией был в то время один из наиболее передовых генералов русской армии Павел Адамович фон Плеве[84]. «Мастер кризисных ситуаций», которого постоянно отправляли в самые горячие точки Русского фронта. Между прочим, он родился в семье немецких евангельских дворян, но незадолго до смерти принял православие. По его инициативе в русской армии осенью 1915 года были созданы первые ударные отряды «бомбометателей» или «гренадеров», известные как «Батальоны смерти» или «Ударники».
Общее положение воюющих сторон в начале 1915 года подробно воспроизводится в книге А.М. Зайончковского[85] «Первая мировая война»[86].
Андрей Медардович пишет, что на рубеже 1914 и 1915 годов обе коалиции пришли к убеждению, что расчёт на кратковременную войну оказался ошибочным и что борьба протянется несколько лет и потребует огромных материальных средств.
Для Германии положение осложнялось борьбой на два фронта, и потому она избрала Восточный фронт первостепенным для армий Центрального союза. «Главные операции в этом году развивались между русскими и австро-германскими армиями. Возникнув на территории Восточной Пруссии и вслед затем в Карпатах, названные операции постепенно ширились, распространившись на Галицию, русскую Польшу и Риго-Шавельский район, и к концу кампании 1915 г. охватили весь огромный театр тогдашней западной России до линии Рига — Двинск — Барановичи — Ровно — румынская граница».
Зайончковский отмечал, что русские армии после первых месяцев борьбы были весьма ослаблены. «Некомплект армий достигал полумиллиона людей. Особенно был велик некомплект офицеров. Во многих частях пехоты оставалось не более 30 % штатного состава: число кадровых офицеров измерялось единицами. Унтер-офицеры в некоторых частях почти полностью были выведены из строя. …Настроение солдатской массы в пехоте было понижено рядом первых неудач и непопулярностью войны. Стало быстро расти дезертирство и заметно увеличилось число случаев «самострелов», то есть умышленного саморанения».
Также Андрей Медардович отмечал острый недостаток оружия и боеприпасов. «Бывали случаи, что прибывавшие на фронт пополнения оставались при обозах вследствие невозможности поставить их в ряды за отсутствием винтовок. Чтобы обеспечить винтовками безоружных, прибывших из запасных частей, в пехотных полках на фронте устанавливалось денежное вознаграждение за каждую вынесенную из боя излишнюю винтовку, также и на перевязочных пунктах предоставлялись льготы тем раненым, которые представляли свои винтовки…
Не лучше обстояло дело с артиллерийскими снарядами».
Северо-Западный фронт, в который входила 12‐я армия, возглавлял генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. С марта 1915 года генерал-адъютант Николай Владимирович Рузский[87].
Первой боевой операцией, в которой участвовал капитан Шапошников в качестве помощника старшего адъютанта разведывательного отдела штаба 12‐й армии, была Праснышская операция[88].
2 марта 1, 10 и 12‐я русские армии начали общее наступление с целью оттеснить германцев с линии pек Бобр и Нарев в пределы Восточной Пруссии. Весь март прошёл в упорных боях.
26 марта Рузский по болезни был уволен, а на его место назначен генерал Алексеев[89].
12‐я армия активной обороной города Прасныша[90] совместно с войсками 1‐й армии обескровила германскую армейскую группу генерала М. Гальвица, а затем в ходе контрнаступления вынудила немцев отойти к границам Восточной Пруссии. После того как противник предпринял новое наступление (вторая Праснышская операция), 12‐я и 1‐я армии вновь вели оборонительные бои в районе Прасныша, прикрывая отход главных сил русских войск из Привисленского края.
В июле 1915 года 12‐я армия вновь участвовала в крупной военной операции.
Чтобы избежать окружения и пополнить резервы русское командование было вынуждено принять решение об отступлении из центральной Польши. В районе реки Нарев[91] отход прикрывали 12‐я и 1‐я армии. Они предотвратили окружение основных сил Русской армии и позволили организованно перейти на новые позиции. Эти ожесточённые бои стали примером мужества русских солдат и позже были названы Наревской операцией[92].
Русская армия покинула Галицию, Литву и Польшу, но Германия понесла огромные потери и стратегический план разгрома России и вывода её из войны не удался.
В эти тяжёлые для Русской армии дни император Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего.
Тогда же свой подвиг совершили защитники крепости Осовец, известный как «атака мертвецов». Против них был применён отравляющий газ. Уже будучи отравленными, русские воины пошли в свою последнюю смертельную атаку.
По всей видимости, способности молодого офицера Шапошникова были замечены командованием. Вскоре последовал ряд назначений с повышением.
В августе 1915 года Борис Михайлович Шапошников был переведён в штаб главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта на должность штаб офицера при управлении генерал-квартирмейстера. Эту должность тогда занимал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, будущий начальник Полевого штаба Красной армии.
В ноябре 1915 года последовало новое назначение — начальником штаба Отдельной сводной казачьей бригады.
Всего за годы Первой мировой войны за боевые заслуги Б.М. Шапошников был награждён шестью орденами: орден Святой Анны 4‐й степени (26.10.1914), орден Святого Владимира 4‐й степени с мечами и бантом (02.11.1914), орден Святого Станислава 2‐й степени с мечами (27.02.1915)[93], орден Святого Станислава 3‐й степени с мечами и бантом (22.07.1916)[94], орден Святой Анны 3‐й степени с мечами и бантом (21.11.1916), орден Святой Анны 2‐й степени с мечами (01.11.1916), а также отмечен Высочайшим благоволением[95].
Б.М. Шапошникову было присвоено звание подполковника, и в мае 1916 года поступило новое назначение — начальником штаба 2‐й казачьей Туркестанской дивизии.
Вторая казачья Туркестанская дивизия воевала в составе 4‐й, 3‐й и Особой армий на Западном и Юго-Западном фронтах. Командовали дивизией генерал-лейтенант Г.И. Чоглоков, затем генерал-майор Ф.Ф. Абрамов[96].
Среди важнейших войсковых операций Первой мировой войны следует назвать Брусиловский прорыв, осуществлённый войсками Юго-Западного фронта под командованием генерала А.А. Брусилова в мае — сентябре 1916 года. В ходе наступления было нанесено тяжёлое поражение армиям Австро-Венгрии и Германии, освобождены Буковина и Южная Галиция.
И если бы войска других фронтов поддержали наступление Брусилова, то вполне вероятно, что война могла завершиться уже в 1916 году победой Русской армии.
Вместо этого в феврале 1917 года в России был совершён государственный переворот с участием высших военных чинов, включая начальника Генштаба Алексеева. Император Николай II был арестован и сослан в Тобольск.
Временное правительство продолжило участие в боевых действиях, но в условиях ускоренного разложения армии успехов добиться не смогло, несмотря на то, что Германия уже была истощена, воюя на два фронта.
В сентябре 1917 года Б.М. Шапошников был произведён в чин полковника и назначен на должность командира 16‐го гренадерского Мингрельского полка[97]. Полк входил в состав Кавказской гренадерской дивизии[98], которая располагалась в Тифлисе. В ноябре того же года на съезде делегатов военно-революционных комитетов Шапошников был избран начальником Кавказской гренадерской дивизии.
В книге Р.К. Баландина «Военный советник вождя» подробно рассказано как это происходило. «Свергли комдива и стали выбирать нового. Тут-то и прозвучало имя Шапошникова. Оказалось, что солдаты ему доверяют, признают в нём отца-командира.
За месяц успел начать проверку снабжения, — продолжает автор книги, — демобилизовать солдат старших возрастов, немного подтянуть дисциплину, терпеливо объясняя её важность на примерах из собственного опыта боевых действий».
Однако разложение армии становилось повсеместным. «То в одном, то в другом полку на собраниях звучало всё громче: «Айда по домам!» Приходилось вмешиваться, выступать и убеждать, что новая власть не может обеспечить всё сразу, требуется время, а если армия разоружится, то Россию захватят немцы».
За время войны у Бориса Михайловича произошли тысячи встреч, но одна из них изменила всю его оставшуюся жизнь. В госпитале, где он был на лечении после ранения, служила молоденькая сестра милосердия Маша. Он был старше её на пятнадцать лет, но между ними вспыхнула любовь «чище звёзд и ярче солнца»[99].
Мария Александровна Вьюкова[100] родилась в городке Крапивине, недалеко от Тулы в семье митрофорного протоиерея Александра Вьюкова. Отец Александр занимал в епархии должность инспектора духовных учебных заведений и преподавал в гимназиях Закон Божий. «Свою любимую дочь устроил в привилегированную гимназию Тулы. Незадолго до окончания ею гимназии город посетила вдовствующая великая княгиня Н. Приехала она туда для того, чтобы встретиться и посоветоваться со своим другом детства владыкой Алексием, князем Симанским. В то время тот был правящим архиереем Тулы, а в дальнейшем стал Патриархом Московским и всея Руси. Княгиня основала в Киеве женский монастырь и отбирала девочек для открытой при монастыре школы сестёр милосердия. Среди немногих была отобрана и Мария. Для княгини имели большое значение происхождение и внешний вид, а Маша, кроме того, что была дочерью священника, была красавицей и обладала дивным голосом, как и все дети отца Александра».
Когда началась Первая мировая война, Машенька оказалась на передовой, где и встретила Бориса Михайловича Шапошникова.
В январе 1918 года Борис Михайлович тяжело заболел — открылась язва желудка, которую он «заработал» в тяжёлых боевых условиях. Его положили в госпиталь. Армия продолжала «разваливаться» и офицер Шапошников, вероятно, не видел возможности её сохранить. Он подал ходатайство об отставке по причине слабого здоровья и отправился в северо-восточном направлении в сторону родного дома. Однако в Казани ему пришлось остановиться, необходимо было позаботиться о семье в связи с грядущим пополнением (сын Игорь, впоследствии генерал-лейтенант Советской армии, родился у Шапошниковых в декабре 1918‐го). Пришлось устроиться секретарём в народный суд. Но положение в стране было таково, что отсидеться в «тёплом месте» невозможно. Он понимал, что безопасных мест не будет. Как боевой офицер Шапошников видел своё будущее в армии. Но вот вопрос: в какой? Русская армия уже фактически была разделена на несколько частей. Красную, Белую и войска национальных окраин. Его сослуживцы тоже разделились. В Добровольческой и других антибольшевистских армиях оказались многие, с кем доводилось вместе служить: Дроздовский, Щербачёв, Алексеев…
Штаб Красной армии возглавил генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич, с которым судьба сводила дважды. Во время учёбы в Академии Генерального штаба Михаил Дмитриевич читал лекции и был руководителем группы. В штабе Северо-Западного фронта при управлении генерал-квартирмейстера, Шапошников служил штаб-офицером под его началом.
Помощником на правах начальника штаба был генерал Лукирский, с которым он служил ещё в штабе Варшавского округа, где Сергей Георгиевич возглавлял разведывательное отделение.
В Красной армии уже начал службу его сокурсник генерал Николай Александрович Сулейман в должности начальника Оперативного управления штаба.
Что же предопределило выбор Бориса Михайловича Шапошникова? Враги России. В земли нашей родины уже начали «вгрызаться» и противники по Первой мировой и бывшие союзники. Значительная часть русского офицерства приняла сторону тех, кто противостоял захватчикам.
Вот как определил свой выбор генерал Д.П. Парский в беседе с М.Д. Бонч-Бруевичем: «Я мучительно и долго размышлял о том, вправе или не вправе мы сидеть, сложа руки, когда немцы угрожают Питеру. Вы знаете, я далёк от социализма, который проповедуют ваши большевики. Но я готов честно работать не только с ними, но с кем угодно… лишь бы спасти Россию от немецкого закабаления…»
Примерно о том же говорил и сам генерал Бонч-Бруевич: «Я был с большевиками лишь постольку-поскольку, да и штаб Верховного главнокомандующего я согласился возглавлять лишь потому, что его назначением было руководить противостоящей австро-германцам русской армией»[101].
Защита родной земли от захватчиков была самой главной причиной прилива в Красную армию «бывших». Русский офицер и русский генерал не может спокойно наблюдать за тем, как его Родину топчет вражеский сапог.
Опять же главной причиной негативного отношения к Добровольческой армии, провозгласившей идею «Единой и неделимой России», была в том, что она получала оружие и финансы от иноземцев. И очень часто действовала совместно с захватчиками. В России этого не любят.
Среди военспецов идейных большевиков было немного, а вот сочувствующих чаяниям народа немало. Желающих послужить защите Родины от нашествий иноплеменных — большинство.
В это время в Самаре был учрежден Приволжский военный округ. Начальником штаба был назначен генерал-майор Николай Вячеславович Пневский[102].
23 апреля Борис Михайлович направил ему письмо: «Господин генерал!
Прочитав в газетах об учреждении военного округа и о Вашем назначении начальником штаба Приволжского военного округа, я решил обратиться к Вам с этим письмом.
Как бывший полковник Генерального штаба, я живо интересуюсь вопросом о создании новой армии и, как специалист, желал бы принести посильную помощь в этом серьёзном деле.
Сожалея, что предыдущая моя служба не дала мне возможности лично быть Вам известным, я позволю себе привести некоторые данные о ней.
Произведенный в 1903 году в офицеры из Московского военного училища, я в 1910 году окончил академию, а затем, откомандовав два года ротой, начал в 1912 году службу Генерального штаба в должности старшего адъютанта штаба 14‐й кавалерийской дивизии. Пробыв шесть месяцев войны в этой должности, я последовательно занимал должности помощника старшего адъютанта штаба 12‐й армии, и. д. штаб-офицера для поручений при управлении генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта и с ноября 1915 года получил сначала штаб отдельной казачьей бригады, а затем и штаб 2‐й Туркестанской казачьей дивизии. Пробыв в этой должности около двух лет, я в конце сентября 1917 года был назначен командиром 16‐го гренадерского Мингрельского полка, а в начале декабря того же года был выбран на должность начальника Кавказской гренадерской дивизии, на какой находился до 16 января 1918 года, а затем по болезненному состоянию был эвакуирован и с 16 марта с.г. по демобилизации уволен в бессрочный отпуск.
Будучи уроженцем Урала, я бы хотел начать свою службу в этом районе, а потому позволю себе просить Вас о ходатайстве в назначении меня на службу в Приволжский военный округ. Как бывший офицер Генерального штаба, я бы желал получить должность Генерального штаба во вверенном Вам штабе или же в штабе войсковых соединений округа по Вашему усмотрению. Как начавший уже и строевой ценз по командованию полком, я мог бы занять и строевую должность, но должность Генерального штаба была бы для меня предпочтительней.
Если с Вашей стороны последует согласие, то прошение с приложением копии послужного списка и копии боевой аттестации и постановления совета дивизии о моей эвакуации мною будет немедленно представлено по указанному Вами адресу.
Глубоко сожалея, что неизвестен Вам лично, и хорошо понимая, что в таком серьёзном деле, как формирование новой армии, требуются помощники, известные своей службой, я, однако, рискую просить Вас о предоставлении мне должности, имея в виду, что сведения о моей предыдущей службе могут дать Вам необходимые обо мне данные.
Прошу не отказать в распоряжении уведомить меня о результатах по адресу: г. Казань, Черноозерская улица, номера Бакарцева.
Уважающий Вас Борис Шапошников».
В ответе генерал Пневский написал: «Прошу сообщить Шапошникову о согласии».
Но путь его пролёг не в Приволжский округ, а сразу в Оперативное управление Высшего военного совета Республики (ВВСР). Он был назначен на должность помощника начальника отдела. И это не было продвижением «по знакомству». За годы Первой мировой войны Борис Михайлович Шапошников прошёл путь от простого офицера штаба дивизии в штаб корпуса и армии. Несколько месяцев он командовал полком. В последние месяцы перед увольнением Борис Михайлович был избран собранием солдатских комитетов начальником Кавказской гренадерской дивизии. Что в условиях разложения армии и массового дезертирства было важнейшим показателем доверия солдатской массы к своему командиру.
По названию новая армия была из рабочих и крестьян, а по составу по-прежнему оставалась рабоче-крестьянско-дворянской! Шапошников был не единственным представителем дворянского рода в Красной армии. Дворянский строй в Красной армии получился очень внушительным. Вышеупомянутые нами М.Д. Бонч-Бруевич, М.Д. Парский, С.Г. Лукирский, а также Д.Н. Надёжный, Ф.А. Подгурский, К.И. Величко, Д.М. Карбышев, К.К. Рокоссовский, С.Д. Харламов, С.И. Одинцов.
Его превосходительство начальник Полевого штаба Красной армии Павел Павлович Лебедев также потомственный дворянин, генерал-майор Императорской армии. На посту начальника Полевого штаба он сменил Бонч-Бруевича, и с 1919 по 1921 год возглавлял его.
Некоторое время начальником Всероссийского главного штаба был генерал Александр Александрович Самойло.
Главнокомандующими Вооруженными силами Республики Советов были полковник И.И. Вацетис, а с июля 1919 года полковник С.С. Каменев.
Командующими Красным флотом стали контр-адмиралы флота Императорского: Василий Михайлович Альтфатер, Евгений Андреевич Беренс, Александр Васильевич Нёмитц — все потомственные дворяне.
Ко времени вступления Бориса Михайловича Шапошникова в Красную армию иностранная интервенция уже вовсю набирала обороты.
В январе 1918 года прежде союзная нам Румыния решила воспользоваться революционной неразберихой и вступила в пределы Российской империи, теперь возглавляемой большевиками. Румыны захватили Бессарабию при помощи русского оружия, переданного им генералом Щербачёвым.
На Днестре под Рыбницей румынам был нанесён довольно чувствительный удар. 8 марта был подписан «протокол ликвидации русско-румынского конфликта», по которому румыны должны были отвести свои войска. Однако военное вмешательство австро-германцев позволило Румынии не исполнять эту договорённость. Решением румынского парламента Бессарабия была объявлена провинцией Румынского королевства.
В условиях враждебного окружения и нарастания военной угрозы большевикам пришлось пересмотреть свой взгляд на военную политику государства. 15 января 1918 года Совет народных комиссаров РСФСР издал Декрет «О Рабоче-крестьянской Красной армии».
К тому времени остатки русской армии только отдалённо напоминали грозную силу, ещё недавно осуществившую знаменитый Брусиловский прорыв. В то же время по данным германского командования на Восточном фронте находились более миллиона солдат. Основные силы сосредоточивались на трех направлениях: петроградском, центральном (в Белоруссии) и южном (на Украине).
После срыва мирных переговоров с Германией по вине Троцкого немецкие войска перешли в наступление. Главнокомандующий Людендорф писал: «Наступавшие германские войска, в удивительно короткий срок заняли Нарву, Псков, Полоцк, Оршу и Могилёв… Наступление на Украине также пошло быстрым темпом. Центр тяжести германского наступления был направлен на Киев, и 1 марта последний был уже занят нами (то есть ещё до Брестского договора. — В.А.)… Большевистские войска оказывали лишь незначительное сопротивление»[103].
До российской столицы немецким войскам оставалось два-три дневных перехода. Вскоре немцы захватили Минск и Режицу, затем Борисов, Ревель и Юрьев. Посланные им навстречу отряды красногвардейцев и революционных матросов под командованием прапорщика П.Е. Дыбенко, бывшего председателя Центробалта, после нескольких боёв с регулярными частями немецкой армии беспорядочно отступали или просто разбегались. Защищать колыбель революции уже было некому. Нужно было что-то срочно предпринимать. Большевистское руководство было вынуждено обратиться за помощью к «военным специалистам», как тогда стали называть царских генералов и офицеров. Этим классово чуждым элементам было суждено стать спасителями советской власти, а заодно и страны. По-другому никак не получалось. Отряды сознательных рабочих, получивших оружие по декрету о создании Рабоче-крестьянской Красной армии, надежд не оправдали. Пришлось связывать судьбу революции со старорежимными военспецами. А это означало, что новую армию неизбежно придётся строить на традициях старой Русской армии. Под революционными лозунгами, разумеется.
Генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич вспоминал, что в день, когда была завершена демобилизация старой ставки Верховного главнокомандования, его срочно вызвали в столицу. 22 февраля уволенные генералы и офицеры ставки с огромным риском для жизни сумели на специальном поезде пробиться в осаждённый Петроград. Вечером группа «товарищей генералов» прибыла в Смольный. Вместе с Бонч-Бруевичем приехали генералы С.Г. Лукирский, Н.И. Раттэль, Н.А. Сулейман, А.С. Гришинский и группа офицеров Генерального штаба.
На встрече с председателем Совета народных комиссаров В.И. Ульяновым (Лениным) М.Д. Бонч-Бруевич предложил создать для отпора германскому наступлению так называемую Западную завесу, которая состояла из нескольких территориальных образований.
На ночном чрезвычайном совещании Центрального исполнительного комитета Российской Советской Республики 23 февраля генерал М.Д. Бонч-Бруевич доложил о возможных действиях против наступающих австро-германских войск. Генеральский план был принят.
Командующими нарвской, финской, порховской и псковской частями завесы были назначены соответственно генерал-лейтенант Д.П. Парский[104], генерал-майор Д.Н. Надёжный, генерал-лейтенант Ф.А. Подгурский, полковник Й.Г. Пехливанов (болгарин, принявший русское подданство). Возведение оборонительных сооружений было поручено инженер-генералу К.И. Величко.
Каким образом им удалось «сколотить» боеспособные части из остатков «разложившейся» армии и остановить немецкие войска? Этот вопрос ещё ждёт своих исследователей.
Таким образом, 23 февраля 1918 года произошли события, действительно повернувшие ход российской истории. Хотя военных побед в этот день одержано не было, но стратегическая задача была решена — Петроград немцам не сдали![105]
3 марта, в годовщину отречения императора Николая II от престола, в Бресте был подписан «позорный, грабительский» договор с Германией. Но если бы немцы взяли Питер, то это был бы уже не договор, а полная капитуляция.
Напомним, что Киевская Центральная рада (объявившая независимость Украины) в том же Бресте ранее подписала ещё более грабительский договор с Германией, позволивший немцам оккупировать «незалэжную» без боя.
О формировании первых регулярных частей Красной армии и новой армейской структуры подробно рассказано в книге полковника Николая Евгеньевича Какурина «Стратегический очерк Гражданской войны». «Творчество вооружённых сил революции должно было охватить собою не только создание живой вооружённой силы, но и аппарата её управления». А поскольку в период устранения старой армии были созданы новые структуры, порою дублировавшие друг друга, «Необходимое единство в дело вносится образованием 1 марта 1918 г. Высшего военного совета, назначением которого является организация борьбы на внешнем фронте против наступающих германцев и общее руководство организацией Красной армии»[106].
В его составе были созданы три управления: оперативное, организационное и военных сообщений. Почти все должности в Совете занимали бывшие генералы и кадровые офицеры Русской армии. Председательствовал наркомвоен Троцкий.
Новые военные части формировались во внутренних губерниях центральной России и направлялись на опасные участки по мере необходимости. А такая необходимость нарастала с каждым днём.
Помимо Германии, Австро-Венгрии и Османской империи, Россию попытались захватить ещё с десяток стран. В том числе и бывшие союзники. Румыния, при поддержке Антанты уже в январе заняла Бессарабию. В русскую землю «вгрызлись» с разных сторон сразу несколько иностранных армий.
4 апреля во Владивостоке были убиты два японских служащих коммерческой компании. На следующий день, не дожидаясь расследования дела, японцы высадили в город десант под предлогом защиты японских подданных. Вслед за японцами высадились американцы, опасавшиеся усиления Японии.
Несколько ранее британский контр-адмирал Кемп предложил Мурманскому совету привлечь британские войска для защиты города и железной дороги от возможных нападений немцев и белофиннов. Троцкий, занимавший тогда пост наркома иностранных дел, дал указание принять помощь союзников. Постепенно небольшой поначалу британский контингент разросся до внушительного военного соединения, в которое влились британские доминионы, а также французы и американцы. Летом англо-американо-французские войска овладели Архангельском, ключевым портовым городом Русского Севера.
Ещё одной зоной интересов Великобритании были определены «казачьи и кавказские области», включая бакинские нефтяные месторождения, Франция нацелилась на Украину и Крым.
Чехословацкий корпус, сформированный из военнопленных австро-венгерской армии ещё царским правительством, был подчинён французскому командованию, и направлялся на западный европейский фронт через Дальний Восток. В результате подстрекательных действий Антанты и провокационного указания Троцкого, чехословаки подняли антибольшевистское восстание. 25 мая начались вооружённые стычки с красногвардейцами. Вскоре чехословаками были захвачены крупные города на всём протяжении Транссибирской железной дороги от Челябинска до Владивостока. На их стороне выступили и десантные отряды «союзников», высаженные с военных судов, давно стоявших на рейде. Всего силы интервентов в Сибири и на Дальнем Востоке насчитывали более 60 тысяч японских, 9 тысяч американских, 1500 английских, 1500 итальянских, 1100 французских и 60 тысяч чехословацких солдат и офицеров. Кроме того, сюда забрались китайские, румынские, эстонские, финские и польские воинские части.
Всего в интервенции против России участвовали войска 15 стран, насчитывавшие более трёхсот тысяч штыков. Бывшие противники (Германия, Австро-Венгрия, Османская империя), бывшие союзники (Британия, Франция, США, Румыния), британские доминионы (Канада, Австралия, Индия) и примкнувшие в надежде поживиться (Италия, Греция, Япония). Кроме них свои претензии на русские земли предъявили бывшие российские окраины, получившие самостоятельность в результате революции (Польша, Эстония, Латвия и Финляндия).
Таким образом, ещё задолго до начала Гражданской войны Россия подверглась массированной иностранной интервенции.
Кроме того, на окраинах от Белого моря до Памира провозгласили независимость множество «угнетённых» наций со своими «народными армиями».
Пользуясь моментом, пожелали отделиться атаманы казачьих войск Дона, Кубани, Урала и Сибири.
На юге начала собираться Добровольческая армия из генералов и офицеров, не признавших власть большевиков, хотя поначалу она не представляла серьёзной военной силы. У генерала Краснова читаем: «К вечеру пришедшие из Новочеркасска люди принесли страшные известия. Атаман Каледин застрелился… Он просил помощи для Дона у Добровольческой армии. Корнилов ответил, что он держаться дальше в Ростове не может и что, если Дон хочет спасаться, он должен дать ему казаков. Приказали генералу Богаевскому дать всё, что он может, на помощь Корнилову. У Богаевского нашлось всего восемь казаков. Алексеев и Корнилов решили идти на восток, там искать счастья и спасать офицеров для будущей Русской армии»[107].
Со временем при помощи «заинтересованных» государств Добровольческая, Донская, Кубанская и другие белые армии собрали в общей сложности триста тысяч штыков.
Параллельно с организованными военными структурами сколачивались десятки отрядов повстанческих формирований и просто разбойничьих банд, выступивших на путь борьбы за «свободу» народа. Повылезало вообще всё, что старалось не выпячиваться при крепкой власти. Они были везде. По всей необъятной России.
Чтобы противостоять столь многочисленным антибольшевистским и антироссийским силам, нужна была не менее многочисленная армия.
К лету 1918 года над советской Россией начали сгущаться тучи.
Вслед за чехословаками вновь восстали оренбургские казаки атамана Дутова. 3 июля они вторично заняли Оренбург.
За ними подняли голову контрреволюционные силы за Уралом. Они быстро утвердились почти на всей огромной территории Западной Сибири. После чего при поддержке чехословацких отрядов приблизились к Екатеринбургу и распространили свое влияние вдоль Сибирской железной дороги.
Добровольческая армия (тогда ещё немногочисленная) попыталась овладеть Екатеринодаром. При третьем штурме погиб Л.Г. Корнилов. Вступивший вместо него в командование генерал А.И. Деникин начал отступление с остатками Добровольческой армии обратно за Дон.
Белое движение тогда испытывало серьёзные трудности не только в пополнении армии. Самый твёрдый приверженец Белой идеи генерал Краснов писал: «…надо было ждать… когда союзники придут на помощь, или самому искать этих союзников — в Персии, в Индии, где угодно».
Союзники не замедлили проявить себя.
27 июня в Мурманске высадился английский десант в количестве двух тысяч человек.
Для соединения северных и сибирских войск и таким образом создания единого антибольшевистского фронта лидер боевой организации социал-революционеров Борис Савинков в ночь с 2 на 3 июля поднял мятеж, подготовленный правыми эсерами и подпольными офицерскими организациями в Ярославле, Муроме и Рыбинске.
6 июля началось вооруженное восстание левых эсеров в Москве. Предпринимая его, они рассчитывали на помощь главкома РККА Муравьева, который пытался было двинуть войска на Москву. Но Муравьёв был убит и эсеровские мятежи довольно быстро подавлены.
С 22 мая Шапошников служил в штабе Высшего военного совета[108] помощником начальника Оперативного управления. Во время мятежа он находился в Муроме. «Разоружив немногочисленную охрану штаба, собрали всех сотрудников. Они говорили красивые слова о священном долге офицерства, о спасении гибнущей России, но ни сочувствия, ни поддержки не встретили. Сулейман, Шапошников и их коллеги категорически отказались присоединиться к ним, сообщив лишь, что генерал Бонч-Бруевич выехал в Москву и высылает сюда войсковую часть. Главари муромских мятежников, испугавшись возмездия, поспешили покинуть город, а местные их приверженцы попрятались в купеческих домах»[109].
Все эти выступления заставили Советскую власть поторопиться с формированием регулярной армии. К лету уже несколько тысяч офицеров добровольно вступили в Красную армию. А ведь ещё недавно обладателям генеральских лампасов и офицерских погон грозила смерть.
Эта новая военная политика (НВП) вызвала недовольство и ожесточённые споры. В результате народный комиссар по военным делам Н.И. Подвойский подал в отставку. На его место был назначен Л.Д. Троцкий. Он впоследствии признавался, что тогда не был подготовлен к военной работе, более того, он даже никогда не служил в армии. Зато, по рассекреченным недавно документам, он ранее был завербован агентом английской разведки МИ-6[110] Вильямом Вайсманом. Всё это наглядно свидетельствует о том, что не Троцкий стал инициатором привлечения военных специалистов, а наоборот, привлечение военспецов привело к его назначению на высшую военную должность. Что, конечно же, его обрадовало, поскольку давало в руки очень серьёзный рычаг власти. По привычке некоторые называют создателем Красной армии Троцкого. Но он не военный человек и создать армию не мог. Контролировать мог, назначать своих выдвиженцев тоже. Но создать никак не мог. При этом Троцкий обладал несомненными организаторскими способностями и был вторым человеком в большевистской партии, что для строительства новой армии, несомненно, было серьёзным подспорьем.
Высший военный совет в советской России был образован 4 марта 1918 года для руководства всеми операциями на театре военных действий. В его задачи входило: организация новых вооруженных сил; разработка основных заданий по обороне государства; объединение и решение общих вопросов военного и морского ведомств; наблюдение за выполнением задач этими органами.
При военном руководителе Высшего военного совета был создан штаб, который являлся непосредственным исполнителем решений совета. Военным руководителем Высшего военного совета и его штаба с 20 июня по 27 августа 1918 года был М.Д. Бонч-Бруевич. С августа того же года должность начальника штаба Высшего военного совета занимал генерал Н.И. Раттэль[111].
Исполнительными органами штаба были: Оперативное управление (начальник — Н.А. Сулейман и два помощника — Б.М. Шапошников по разведчасти и Н.Е. Шепетов по оперчасти).
2 сентября 1918 года декретом ВЦИК «о превращении Советской Республики в «военный лагерь» функции Высшего военного совета были переданы Реввоенсовету Республики[112]. Через пять дней после создания Реввоенсовета начальником разведотдела Штаба РВСР был назначен Б.М. Шапошников.
Как известно, предшественником данного органа военно-политической разведки во времена Российской империи была Особая канцелярия (созданная при военном министерстве Барклаем де Толли в 1810 году). А до неё сбором военной и политической информации занимался Тайный приказ, основанный при царе Алексее Михайловиче.
Ещё через месяц приказом Реввоенсовета в составе Полевого штаба Красной армии было создано Регистрационное управление, которое координировало все органы разведки и контрразведки.
5 ноября 1918 года был подписан секретный приказ Реввоенсовета № 197/27 о штате Полевого штаба, который стал днём рождения советской (российской) военной разведки. Первым начальником военной разведки был назначен С.И. Аралов[113]. Между прочим, выходец их купеческой семьи и женатый на дочери московского священника Софье Ильиничне Флериной. И при этом революционер и участник военной организации РСДРП. Аралов активно выступал в защиту военспецов от огульных чисток, чем заслужил упрёки от Троцкого в излишней мягкотелости. Не будучи профессиональным разведчиком, он фактически переложил организацию военной разведки на своих заместителей[114]. Одним из них был Б.М. Шапошников.
В 1941 году в возрасте 60 лет пенсионер С.И. Аралов добровольцем поступил в дивизию народного ополчения Москвы. Семён Иванович прошёл с боями от столицы советской до немецкой.
В книге с красноречивым названием «Ленин и красное знамя» Аралов рассказал о подробностях организации разведывательной и контрразведывательной работы, когда советская Россия буквально «кишела» иностранными разведчиками, шпионами и диверсантами. «Организационное и разведывательное отделение оперода возглавлял молодой генштабист Б.И. Кузнецов[115], окончивший Николаевскую военную академию… Когда отделение разрослось и его функции расширились, Кузнецов занялся исключительно вопросами военной разведки».
Аралов особо выделял интерес В.И. Ленина в организации советской разведки. «Он требовал обязательной присылки ему газет, приказов и другого печатного материала из вражеского тыла, советовал подробно расспрашивать пленных, предоставлять им возможность встречаться с красноармейцами и крестьянами, чтобы те узнавали от них о зверствах белых генералов и помещиков. Владимир Ильич поручал добывать материалы о снабжении армий противника военной техникой, боеприпасами, обмундированием и продовольствием, о моральном состоянии солдат, политическом настроении населения района военных действий».
Всем этим и занимался аппарат отделения Б.И. Кузнецова. Аралов писал о нём: «Сам Кузнецов всю свою жизнь посвятил военному делу. Встретил я его последний раз после Великой Отечественной войны в звании генерал-майора».
Шапошников в отделении разведки штаба работал до ноября. К нему поступало множество сведений разной степени достоверности со всех фронтов, а также перехваченные сообщения неприятеля. Требовалось понять замыслы противника и с предельной точностью определить расположение его главных сил и резервов, огневую мощь, передислокацию частей. Анализ всех этих сведений передавался в штаб РВСР в виде оперативных сводок. В них на специальных бланках приводились сведения о противнике на каждом фронте с указанием конкретных дат. При этом давалась оценка степени достоверности информации: основана ли она на точно установленных фактах или на слухах. В ряде случаев, когда предполагалось вмешательство иностранных войск (например, белофиннов или белополяков), были приведены данные о них, а также об экономической и политической ситуации в этих странах с приложением соответствующих карт». Вероятно, такая структура оперативных разведывательных сводок была составлена по предложению Шапошникова, который использовал опыт разведывательной работы в 14‐й дивизии во время Первой мировой. Эти разведданные служили важнейшим исходным материалом для планирования военных операций для всех фронтов.
В ноябре того же года Шапошников был переведён старшим помощником заведующего особым делопроизводством военного отдела Высшей военной инспекции. Вероятнее всего не сложились отношения с наркомом Троцким. Приверженец строгой субординации Шапошников старался не вступать в прения с руководством, но если его рекомендации не принимались, он просил перевести его на другую работу.
Надо понимать, что служба старорежимных военспецов в условиях всеобщей подозрительности и слежки бдительных комиссаров и «сознательных граждан» не была «мёдом». Случались незаслуженные аресты и приговоры. Не спасали даже годы честной работы на высоких должностях. И дело не только в классовом сознании. Для выдвиженцев революции они были чуждыми по духу. Им было сложно смириться, что революционной армией командуют «бывшие», далёкие от идеи мировой революции люди. Они действительно были «своими среди чужих, чужими среди своих». Возник даже термин «спецеедство».
А.А. Свечин отмечал: «С самого начала я ощущал атмосферу недоверия ко мне, как к бывшему генералу, отчего возникало известное расхолаживание в сознании бесплодности моих усилий».
Но такое отношение складывалось не только из-за классового сознания. Многие военспецы в первые месяцы Гражданской войны переходили к противнику в одиночку и группами. Были случаи перехода целых штабов вместе с командующим. В Белую армию перешла Академия Генерального штаба в полном составе. Так что пришлось её создавать заново.
Сразу же обозначилось разделение и внутри самих военспецов. Часть из них была революционизирована ещё до семнадцатого года и была членами партии РСДРП(б) или эсеров. Напомним, что Советское правительство тогда возглавляла коалиция большевиков и левых эсеров. Ещё одна часть военспецов безоговорочно приняла революцию и сразу же вступила в партию большевиков. Подпоручик Тухачевский[116], например, это сделал в 1918 году. Эта идейная часть военспецов тоже с подозрением относилась к «непартийным». Этот раздел внутри Красной армии сохранялся несколько десятилетий. И не был изжит до конца существования Советского Союза.
Не избежал преследований и Борис Михайлович, но об этом в своё время.
В тяжелейшем для всех 1918 году у Бориса Михайловича рождается сын Игорь — «дитя любви» (по выражению его невестки С.А. Славатинской). К тому времени его первая жена эмигрировала во Францию, и они развелись. Любовь Бориса Михайловича и Марии Александровны, зародившаяся в суровые дни Первой мировой войны была оформлена законно. Сын со временем пошёл по стопам отца и стал кадровым военным.
4 марта 1919 года Борис Михайлович Шапошников был вновь переведён на новое место. На этот раз в Народный комиссариат по военно-морским делам Украины, на должность первого помощника начальника штаба. Возглавлял штаб Н.И. Подвойский, который ещё недавно возглавлял военный комиссариат всей России. Он хоть и не служил в царской армии, но получил военное образование.
В то время на Украине сложилась чрезвычайно сложная военная и политическая обстановка. Первые действия Красной армии по мере освобождения её от германских войск были успешными. Началось всеобщее наступление Красной армии, почти не встречавшее сопротивления стотысячной армии Директории УНР. Власть Директории Украинской народной республики оказалось слабой. Часть населения выступала за самостийную Украину, а другая за «единую и неделимую Россию».
3 января 1919 года Харьков был вновь занят советскими войсками. Был образован Украинский фронт под командованием В.А. Антонова-Овсеенко. В ответ Директория объявила войну советской России. Петлюра готовился сражаться за свободную Украину до последнего украинца. Однако армия УНР, не отличавшаяся дисциплиной, потерпела ряд чувствительных поражений от красноармейцев: 22 января под Нежином и 24‐го в битве за Бровары. Директория «бросила своё разбитое войско на произвол судьбы». В ночь с 1 на 2 февраля штаб Петлюры и министры выехали из Киева в Винницу.
5 февраля 1919 года советские войска вторично вступили в Киев. При этом «население горячо приветствовало своих освободителей, в воздухе не смолкали ликующие крики «ура».
Петлюровцы оставили красным солидные трофеи: 18 тысяч винтовок, свыше 100 исправных орудий, более 3 тысяч пулеметов, 500 автомобилей.
Однако красное руководство на свою беду опять проявило нерешительность в окончательном разгроме украинского националистического движения. В результате в феврале 1919 года на станции Бирзула состоялись переговоры, на которых Директория предложила Франции признать суверенитет Украины, передать Черноморский флот под управление УНР, допустить автономию армии УНР в составе международных сил. Власть опять оказалась в руках Петлюры, который первым делом направил странам Антанты ноту о вступлении Украинской республики в общую борьбу против большевизма до победы. 17 февраля Петлюра направил декларацию французскому командованию в Одессу, в которой просил помощи у Антанты «для освобождения нашей украинской нации и восстановления украинского государства».
Через сто лет подобные призывы повторяют власти «независимой» Украины по отношению к НАТО и США.
Через одиннадцать дней французский командующий д'Ансельм заявлял о готовности предоставить помощь УНР при условии отставки из Директории Петлюры и принятия следующих требований: контроль Франции над финансами и железными дорогами Украины, подчинение украинских войск общему командованию Антанты. К этому времени франко-греческий десант уже занял Херсон и Николаев.
Впрочем, партизанские отряды атамана Григорьева вскоре отбили Херсон, нанеся крупный урон оборонявшим его греческим войскам. 14 марта французы поспешили убраться из Николаева.
Через две недели греко-французские войска добровольно оставили Одессу, опасаясь революционных выступлений распропагандированных большевиками солдат и матросов. 6 апреля красные вернулись и в Одессу. Ещё через десять дней вошли в Севастополь.
15 августа 1919 года Б.М. Шапошников был воз
© Анищенков В.Р., 2022
© ООО «Издательство «Вече», 2022
Уральское детство и юность
В сердцевине Российской империи, на границе Европы и Азии раскинулся на берегах реки Ай город Златоуст, знаменитый своими оружейниками и особенным способом золочения холодного оружия. Именно здесь родился русский булат[1]. В 1882 году здесь же в семье оренбургского казака Михаила Петровича Шапошникова родился сын – будущий маршал советской империи. Мальчика назвали Борисом. Как водится на Руси, имя предопределило судьбу человека. Славянское значение этого имени созвучно слову «борись»[2]. Борец, воин – стало судьбоносным предназначением для новорожденного. А соединение имени родного города и его собственного удивительным образом предсказало Борису Михайловичу Шапошникову его стезю как златоуста военного дела. Пройдя путь боевого офицера и став выдающимся полководцем, он возглавил Генеральный штаб Красной армии, а в последние годы жизни высшее военное учебное заведение России – Военную академию. Б.М. Шапошников создал основополагающее учение о воинском искусстве для полководцев – «Мозг армии».
Однако детство юного Бориса ничего этого не предвещало. В списке казаков Оренбургского казачьего войска записано три Шапошникова. Они жили в станицах Великопетровская, Верхнеуральская и Николаевская. Вероятно, одним из них и был отец будущего полководца[3]. Сведения о нём сохранились в воспоминаниях Бориса Михайловича: «Отец мой, Михаил Петрович, родился в 1837 году, окончил Новочеркасское городское училище. Начал службу писцом… переехал в Уфимскую губернию. Здесь поступил на службу к купцу Федору Алексеевичу Злоказову». Купцы Злоказовы были на Урале людьми заметными и «попали» на страницы книги Мельникова-Печерского «На горах». На Петропавловском винокуренном заводе начал службу Михаил Петрович в должности управляющего.
Здесь он в третий раз женился. На этот раз на Пелагее Кузьминичне Ледомской, учительнице начальной школы. Михаил был на двадцать лет старше, но жили они «без каких-либо разногласий»[4].
Подробности детства и молодости Бориса Шапошникова мы знаем благодаря воспоминаниям, выпущенным отдельной книгой в семидесятые годы. К сожалению, советский период его жизни, за исключением чисто военных воспоминаний, в эту книгу не вошёл. После ложного обвинения в измене он сжёг все записи, чтобы не оставить никаких улик для своих противников. По этой же причине Борис Михайлович нигде не упоминал о дворянском происхождении матери. Хотя внешний вид всё равно выдавал его «непролетарское» происхождение.
Польские мелкопоместные дворяне Ледомские происходили из города Познани Великопольского округа Российской империи. Дед со стороны матери служил в Уфе секретарем дворянской опеки[5]. Пелагея Кузьминична после смерти отца поступила на работу учительницей в начальную школу. Вместе со старшим братом, получившим доходное место, она переехала в Златоуст, где и познакомилась с Михаилом Шапошниковым.
Борис Михайлович записал, что в детстве увлекался военными играми. «В памяти старших людей были воспоминания о Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. И в углу моей комнаты висели лубочные картины и портреты героев этой войны»[6].
В их доме бывал военный начальник Златоуста и в разговорах интересовался, какие игры увлекают мальчиков и читают ли они книги? «Книги я читал запоем. С трудом можно было отправить меня во двор или на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, – не мог расстаться с интересной книгой»[7].
Своё первое профессиональное образование Борис получил в Красноуфимском промышленном училище. О своей учёбе он писал: «Основной упор в нашей программе делался на алгебру, геометрию, тригонометрию. Физика и химия изучались по расширенной программе с большим количеством опытов в хорошо устроенной и оборудованной лаборатории». Эти знания наверняка пригодились ему много позже – в Академии Генерального штаба. И особенно при разработке государственного мобилизационного плана, а также при обустройстве новой линии обороны накануне Великой Отечественной войны.
Директором провинциального училища был известный детский писатель Соковнин, автор книги «Быть и казаться»[8]. Не удивительно, что гуманитарная программа училища была на высоком уровне. В четвертом классе преподавали древнеславянский язык. Курс русской истории изучали по Иловайскому[9].
Закон Божий преподавали во всех шести классах, включая изучение Евангелия, краткого курса служб, катехизиса и истории Церкви.
В первых трех классах изучали и военное дело. «На строевых занятиях пользовались деревянными ружьями, а в старших классах ограничивались только гимнастикой. Руководил занятиями по военному делу фельдфебель местной команды уездного воинского начальника»[10].
Красноуфимское промышленное училище Борис Шапошников окончил с высоким средним баллом 4,3.
По окончании Пермского реального училища в 1899 году он почти год работал учётчиком казённого винного склада в Белебее, куда ранее переехала семья его родителей. Стоит отметить, что работа учётчиком приучила Бориса Михайловича к исчерпывающей точности, которая сказалась и в последующей военной службе, и в сочинениях.
Уже в молодые годы Борису Михайловичу пришлось познать размах русской географии. На первый взгляд Златоуст, Красноуфимск, Пермь и Белебей сосредоточены в едином Приуральском районе, но разбросаны они на многие сотни километров друг от друга.
Белебей был маленьким уездным башкирским городом, где русские в основном занимались торговлей и учительствовали.
«Жили мои родители очень экономно, – вспоминал Борис Михайлович. – Мне приходилось не раз задумываться над вопросами: как бы облегчить родным жизнь? Не раз приходила в голову мысль: «А не уйти ли на военную службу?» Среднее образование позволяло поступить непосредственно в военное училище. О том, чтобы за счёт родителей пять лет учиться в высшем техническом заведении, даже мечтать не приходилось. Поэтому я… про себя, твёрдо решил пойти по военной линии».
После переговоров с родителями Борис отправил необходимые документы с подпиской, что к тайным обществам не принадлежит, в Московское военное пехотное училище.
Учёба в военном училище
Московское Алексеевское военное училище[11], было основано в 1864 году военным министром Д.А. Милютиным[12]. Училищу были отданы помещения Екатерининского дворца, называемые Красными казармами[13]. После рождения наследника престола цесаревича Алексея Николаевича, который Указом его отца императора Николая II был назначен шефом училища, оно стало именоваться Алексеевским.
Начальниками училища в те годы были генерал-майор Яковлев[14], а затем полковник С.С. Хабалов[15].
Юноша Борис Шапошников прошёл строгий медицинский осмотр, конкурс аттестатов и в 1901 году был зачислен юнкером в Московское Алексеевское пехотное училище.
Распорядок дня учащихся был таков: подъем в 6.30 утра под барабан. Затем туалет и заправка постелей, утренний осмотр. На завтрак кружка чаю, кусок белого хлеба и два куска сахару.
Занятия продолжались с 8.30 до 14 часов. В большую перемену кормили горячим завтраком; котлета с черным хлебом и чай с сахаром. С 14 часов строевые занятия в манеже. Обед состоял из тарелки щей с мясом и второго блюда. По праздникам сладкое. После обеда отдых и самостоятельные занятия. Вечером опять чай, перекличка и молитва. В 22.45 отбой.
Никаких уборщиков и чистильщиков сапог не было.
Все воспитанники были на полном содержании военного ведомства и жалованья не получали. На каждого юнкера полагалось три комплекта обмундирования.
Обучение было нацелено на военное и личностное развитие юнкеров и подготовку из них командиров взвода.
В училище преподавалась общая тактика с кратким понятием о стратегии, уставы, законоведение, военная администрация, военная история, механика, физика и химия, русская словесность, французский и немецкий языки, Закон Божий.
Были у юнкеров и обычные юношеские увлечения. Например, театром. В эти годы в Москве блистали Шаляпин, Собинов и Художественный театр Станиславского.
На старшем курсе упор был больше на общевойсковую тактику и военную историю.
Особо Борис Михайлович отмечал своего ротного командира. «Штабс-капитан лейб-гвардии Кексгольмского полка Бауер был хорошим строевиком и отличным воспитателем. На юнкеров он смотрел как на будущих офицеров, поэтому старался привить нам качества начальника.
Прежде всего, он требовал от нас правды. Будущий офицер не имел права лгать или изворачиваться».
Бауэр учил, что юнкер, совершивший какой-либо проступок, обязан был сам доложить своему непосредственному начальнику, а тот уже докладывал по команде. Обычно в таких случаях Бауер даже не накладывал дисциплинарного взыскания (!). Но если о происшествии он узнавал не от провинившегося, тогда пощады не было.
«Второе, что прививал нам Бауер, – это ответственность… Лично я, следуя на службе его принципам, в отношениях с подчинёнными всегда достигал успеха».
Это наставление юнкер Шапошников действительно запомнил на всю жизнь. Оно стало законом его воинского служения. Эти же установки он старался привить и своим ученикам.
20 октября 1902 года приказом по училищу Борис Шапошников был произведен в унтер-офицеры[16], а на следующий день в младшие портупей-юнкера.
В 1903 году в Москву на страстную неделю приехал император Николай II с семьей. К охране, как обычно в таких случаях, привлекли курсантов и кадетов. В том числе Алексеевского училища. Вот что вспоминал об этих днях Борис Михайлович: «Сам я попал в почётный унтер-офицерский караул на пост в Георгиевском зале»… На торжественном приёме «весь зал был наполнен женщинами всех возрастов, с кокошниками на головах, в русских костюмах, с большим декольте… Потом выяснилось, мы попали на обряд «христосования» царицы со своими придворными дамами».
В конце пасхальной недели состоялся большой парад войск Московского гарнизона. После парада начались выпускные экзамены. Борис Шапошников окончил училище со средним баллом 11,78 (при двенадцатибалльной системе). Имена юнкеров, окончивших училище первыми, заносились на мраморную доску. «Будучи уже командующим войсками Московского военного округа, при посещении здания нашего училища… в 1927 году я ещё видел мраморную доску со своей фамилией на ней, привинченную к стене при входе в актовый зал».
После окончания училища на Красносельском лагерном сборе юнкера производились в офицеры, где царь поздравлял их с новым чином.
«С производством в офицеры мы делались «полноправными гражданами»: юнкерами нас не пускали ни в один ресторан, а теперь все двери их были открыты перед нами. … Мы решили сначала скромно в отдельном кабинете большой Московской гостиницы пообедать, а затем закончить вечер в известном кафешантане «Яр». По традициям, после производства в офицеры разрешалось три дня развлекаться».
При распределении Б.М. Шапошников был направлен подпоручиком в Первый стрелковый Туркестанский батальон.
Начало службы
Батальон тогда квартировался в Ташкенте, древнем центре Среднеазиатской цивилизации. Он входил в состав Российской империи с 1865 года и был главным городом Туркестанского генерал-губернаторства. Оно включало в себя Сырдарьинскую область с центром в Ташкенте и Семиречинскую область с центром в городе Верный (ныне Алматы). Затем к нему были присоединены Самаркандская и Ферганская области и Амударьинский округ.
История Первого Туркестанского батальона была боевой. Во время продвижения русских войск в Среднюю Азию в Оренбурге был сформирован стрелковый батальон, переименованный в 1867 году в 1‐й Туркестанский. Батальон принимал участие в войнах с Бухарой и Кокандским ханством. Под командованием генерала Скобелева батальон преследовал остатки кокандских войск до китайской границы. Затем Хивинский поход и взятие Кульджи.
В Туркестанском батальоне некоторое время служил подпоручиком будущий военный министр А.Н. Куропаткин[17]. Батальонное братство было настолько развито, что впоследствии каждый офицер батальона, приезжавший в Петербург, «обязательно обедал у военного министра, и бывший туркестанский стрелок живо интересовался своими сотоварищами и жизнью батальона вообще. …В память о службе и батальоне Куропаткин подарил в офицерскую столовую большую серебряную братину с числом стаканчиков, соответствовавшим числу офицеров»[18].
Узбекское и киргизское население округа, не знавшее ещё русского языка, воинской повинности не несло. Из туркмен на принципах добровольности был сформирован Туркменский конно-иррегулярный полк.
Укомплектован Туркестанский батальон был на 50 % русскими и украинцами, на 50 % поляками, евреями грузинами и армянами. Новоиспечённый офицер Борис Шапошников получил назначение на должность командира полуроты. Через месяц он уже был назначен обучать молодых солдат. Тогда и произошёл случай, ставший хрестоматийным для всех биографических книг о Шапошникове.
«Прихожу раз на занятия и вижу, что солдаты делают приёмы не по уставу. Спрашиваю унтер-офицера, почему так делается. Отвечает: «Так приказал фельдфебель». – «Позвать фельдфебеля Серого». Тот явился, и между нами произошел такой разговор: «Фельдфебель Серый, возьми Строевой устав и прочти, как делается приём на караул!» Серый прочитал. «Понял ты или нет?» – спрашиваю. «Понял, – отвечает Серый, – только у нас иначе делается». – «Так вот, фельдфебель Серый, запомни раз и навсегда, что нужно делать так, как написано в уставе, а кунштюки с винтовкой я и сам умею делать! Дай сюда винтовку, – сказал я и заставил Серого командовать мне, а сам проделал приём, как он описан в уставе. – Ну, а теперь смотри, как можно делать этот приём иначе». Я от ноги подбросил перед собой винтовку так, что она три раза перевернулась в вертикальном положении, затем быстро поймал её у середины своей груди, закончив прием. «Видел, как можно делать? – строго спросил я фельдфебеля. – Но это не по уставу, и впредь не сметь отменять уставных требований». Посрамленный фельдфебель удалился.
В армию приходило много неграмотных молодых солдат даже русских. За пять месяцев нужно было их выучить читать, писать и считать. В солдатскую библиотеку выписывались специальные журналы с рассказами о боевых подвигах русской армии и статьями, которые укрепляли солдата в его верности царю и Отечеству.
В офицерской библиотеке имелись сочинения классиков и военных авторов. Она собиралась за счёт ежемесячного вклада каждого офицера в библиотечный фонд. Выписывались новые газеты, журналы и покупались книги.
«Я частенько сидел дома и читал. Но от общества отставать также было нельзя, поэтому посещал вечера и в своем собрании, и в гарнизонном, танцуя и слегка ухаживая за молодыми девицами и дамами. По неписаному обычаю, за дамами своего батальона мы, молодежь, никогда не ухаживали, и это спасало батальон от разных неприятных случаев…
Азартных игр не было, лишь отдельные офицеры играли в них в общественном или под сурдинку в военном собрании».
По свидетельству полуротного Шапошникова, солдатская пища на обед подавалась хорошая: суп с мясом (мясные порции на каждого) и каша (с мясом в крошку). Были утренний и вечерний чай. Хлеба ржаного выдавалось на день 3 фунта. Молодых солдат кормили «с лотка» – сколько съедят».
На занятия, конечно, сильно влияла жара. Уже в семь часов утра термометр показывал 35 градусов. Подъём в пять утра, первый выстрел на стрельбище в шесть. Возвращались со стрельбы к десяти. Затем обед и отдых. Только в девятнадцать часов занятия возобновлялись. В 20.00 перекличка и затем отбой.
Основным упражнением была стрельба.
Все эти подробности быта императорской армии для нас важны, поскольку после революции военные специалисты, бывшие офицеры и генералы, воссоздавали в Красной армии традиции старой Русской.
В 1905 году Шапошников был назначен исполняющим должность начальника учебной команды, которая готовила унтер-офицеров.
«Метод воспитания моего бывшего полуротного командира штабс-капитана Бауера я перенёс в учебную команду, сдерживая ротных в наложении взысканий за проступки унтер-офицеров. Я убеждал будущих унтер-офицеров, что отправление их под арест несовместимо со званием начальника, и склонен был ходатайствовать об отчислении трудновоспитуемых в роту, чем о наказании арестом на гауптвахте».
На одном из собраний Борис Михайлович был избран заведующим офицерской библиотекой. По его предложению офицеры батальона решили увеличить ежемесячный взнос на библиотеку с одного рубля 50 копеек до двух рублей 50 копеек. «У офицера был каждый рубль на счету, но… мне удалось провести это повышение». Это, конечно, показатель высокого нравственного уровня русского офицерства и желания самообразования.
В офицерскую библиотеку купили роман Куприна «Поединок», который вызвал самую живейшую дискуссию. «Многие в романе увидели если не себя, то своих знакомых. …Во всяком случае, кое на кого роман «Поединок» произвел отрезвляющее действие, и не только на офицеров, но и на их жён».
Наряду с монархическими газетами «Русский инвалид» и «Новое время», на столах читальни появились «Русское слово» и «Новости», а также местные газеты «Русский Туркестан» и «Самарканд».
Манифест Николая Второго 17 октября 1905 года вызвал в Ташкенте волну митингов и даже стрельбу у городской думы. В офицерской среде происходили жаркие споры, однако долг службы брал верх и службу несли исправно. Солдаты оставались в повиновении, только стали больше задавать вопросов о политических событиях. Из отрицательных последствий можно назвать участившуюся кражу оружия из арсеналов, за которое платили большие деньги. При этом было улучшено обеспечение солдат постельными принадлежностями, стали выдавать чай и сахар.
Стремясь повысить своё воинское мастерство, Б.М. Шапошников начал готовиться к поступлению в Академию Генерального штаба. «Придя с утренних занятий и пообедав, я ложился спать и спал часов до 7 вечера, а потом до 5 часов утра готовился к экзаменам. Поспав с 5 до 8 утра, шёл на утренние занятия. … Пришлось превратиться в затворника».
В августе 1907 года молодой офицер Шапошников прибыл в Петербург на экзамены. Выдержав испытания со средним баллом 9,82, он поступил в Академию Генерального штаба. Начинался новый этап жизни.
Учёба в Академии Генерального штаба
Николаевская Академия Генерального штаба[19] была основана в 1832 году по проекту генерал-адъютанта барона Жомини[20] «для образования офицеров к службе Генерального штаба» и «для вящего распространения знаний в армии». В системе военного образования России она заняла центральное место. Обучение в Академии Генерального штаба приравнивалось к особому отличию и считалось почётным.
Многие выпускники академии стали прославленными военачальниками и крупными учёными. Среди них: Д.А. Милютин, Ф.Ф. Радецкий, Н.М. Пржевальский, М.Д. Скобелев, А.Е. Снесарев, А.Н. Куропаткин, Р.И. Кондратенко, великий князь Николай Николаевич (младший), М.И. Драгомиров, А.А. Свечин[21].
В годы обучения Шапошникова в Академии её начальником был генерал Д.Г. Щербачёв[22]. В своих воспоминаниях Дмитрий Михайлович оставил о нём следующий отзыв: «Авторитета в академии Щербачёв не имел. Попал на пост начальника академии и в свиту Николая II за активное участие в подавлении революции 1905 года. На экзаменах он почти всегда молчал, не задавал вопросов, а на защите дипломных тем присоединялся то к одному, то к другому оппоненту, а то и к обоим вместе. Со слушателями Щербачёв не общался, был больше администратором, чем настоящим учёным начальником академии». Получалось, что слушатель-офицер, предоставленный самому себе, рассчитывал лишь на собственные силы. В чём были свои плюсы и минусы.
Академия Генерального штаба помещалась на Суворовском проспекте. Перед зданием был разбит сквер с памятником павшим в боях офицерам. Рядом была Суворовская церковь, перенесенная из села Кончанского и Суворовский музей с мозаикой его воинских походов.
Учебный день начинался рано. Три раза в неделю занятия по верховой езде. Лекции и групповые занятия с 9 до 16 часов, с перерывом на обед.
На первом курсе читали лекции по тактике пехоты, конницы, артиллерии, полевой фортификации, устройству вооружённых сил, геодезии, русской истории, а также по истории русского и мирового военного искусства.
Лекции по тактике пехоты читал профессор Николай Александрович Данилов[23], «глубоко знавший свой предмет, умевший возбудить у слушателей самый живой интерес к нему». В русской армии он имел прозвище Данилов-рыжий, чтобы отличать его от сослуживцев – Данилова-чёрного и Данилова-белого. Н.А. Данилов был автором многочисленных трудов по военной истории и теории. Его перу принадлежали: «Исторический очерк развития военного управления в России», «Роль пехоты в современном бою», «Влияние великой мировой войны на экономическое положение России», а также «Смешанная операция в Рижском заливе в июне – августе 1916», изданная уже в советское время.
Приведём мнения слушателя Шапошникова и о других преподавателях Академии. «Хорошо читали полевую фортификацию военный инженер полковник Ипатович-Горанский[24], профессор Военно-инженерной академии, тактику артиллерии – умный профессор полковник Дельвиг».
Курс устройства вооруженных сил и армии важнейших государств вёл профессор полковник А.А. Гулевич[25]. «До него не менее блестяще курс читал бывший военный министр А.Ф. Редигер[26], написавший по этому вопросу прекрасную книгу. Гулевич придерживался курса Редигера[27], обновив его новыми данными. Он привлекал офицеров простотой и ясностью изложения этого до некоторой степени сухого предмета».
В 1916 году Шапошникову довелось встретиться с одним из своих академических преподавателей Н.Н. Головиным: «Для начинающего свою педагогическую деятельность подполковника Головина[28] лекции были неплохи и слушались с большим вниманием. Видно было, что на кафедре стоит живой человек, подготовившийся к лекциям».
Необычным преподавателем оказался профессор Форстен, который читал историю XIX века. В стенах элитного военного заведения он не только излагал исторические факты, но и знакомил с «модными» тогда философскими взглядами. «Форстен, нужно отдать ему должное, рассказывал нам и о трудах Карла Маркса и Фридриха Энгельса, о I Интернационале и Парижской коммуне. Увлекавшийся близорукий профессор с жаром взывал к аудитории, половина которой слушала и вела записи, а другая половина, демонстративно развернув во весь лист газету, вроде «Нового времени», читала, не слушая лектора».
Русскую историю читал профессор С.Ф. Платонов[29]. «Его лекции были в высшей степени содержательны, умны и до мелочей подготовлены. Если Форстен читал с пафосом, излагал те или иные философские взгляды, то профессор Платонов привлекал к себе своей простотой. Его речь плавно и непринужденно лилась с кафедры, захватывая всю аудиторию. Заядлые читатели газет, преимущественно из числа гвардейских офицеров, откладывали их в сторону и слушали лекции этого профессора – сказителя русской истории, в особенности, когда он садился на своего конька – Смутное время».
Не удивительно, что профессор С.Ф. Платонов был приглашён к юным великим князьям Михаилу Александровичу, Дмитрию Павловичу, Андрею Владимировичу и великой княгине Ольге Александровне для преподавания русской истории.
К большевистскому перевороту Сергей Фёдорович отнёсся отрицательно, однако вскоре согласился помогать в спасении петроградских архивов и библиотек. Позже он был избран действительным членом Российской академии наук и даже занимал ответственные посты в советской науке: директора Археологического института, главного редактора журнала «Вестник знания» и «Русского исторического журнала», директора Пушкинского Дома и Библиотеки АН СССР.
Платонов считал, что великорусское племя вынуждено было принять чисто военную организацию и постоянно воевать на три фронта. «Чисто военная организация Московского государства имела своим следствием закрепощение сословий, что на много столетий вперёд предопределило внутреннее развитие страны, в том числе и знаменитую Смуту начала XVII века». Платонов делал следующий вывод о либеральных преобразованиях: «получив личные и экономические свободы, «раскрепощённые» сословия не дождались свобод политических, что нашло выражение в «умственном брожении радикального политического характера», вылившемся, в конце концов, в террор «народовольцев» и революционные потрясения начала XX века».
Метод преподавания в основном был лекционный. Академия готовила скорее теоретика, чем практика для службы в войсковых штабах. При этом были и групповые практические занятия. Слушатель Шапошников отмечал руководителя группы изучения боевой деятельности пехотного полка М.Д. Бонч-Бруевича, будущего начальника Полевого штаба Красной армии[30].
Уроки верховой езды считались первостепенными. От слушателя требовалось, чтобы он крепко сидел в седле. Вёл занятия поручик Менжинский[31].
Были известные личности и среди однокурсников Шапошникова. Борис Михайлович привёл в своих воспоминаниях случай, произошедший с бароном Врангелем[32]. «Со мной на курсе учился поручик лейб-гвардии конного полка барон Врангель, впоследствии один из руководителей русской контрреволюции на юге России в период Гражданской войны 1918–1920 годов, так называемый «чёрный барон». Окончив Горный институт, Врангель пошел служить в архиаристократический конный полк, участвовал в Русско-японской войне. Вернувшись в Петербург уже в чине поручика гвардии, он поступил в академию. …Врангель в академии вёл знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев… Подошла очередь экзамена по геодезии и для Врангеля. Вышёл, взял билет, на доске написал: «Барон Врангель» и «№ 8», обозначив номер билета, который он вытащил. Вслед за ним вышел сотник казачьего Донского полка Герасимов. Вынул билет № 12 и написал: «Герасимов. № 12». Оба стали готовиться к ответу. Герасимов вытащил очень лёгкий билет, а у Врангеля был трудный. Смотрим, Врангель всё заглядывает в программу, затем берёт губку, смывает свой № 8 и пишет № 12. Таким образом, у двух слушателей оказался один и тот же № 12. Подходит очередь отвечать Врангелю. Шарнгорст посмотрел в свои записи, потом на доски с номерами билетов и спрашивает Герасимова: «Как это у вас оказался тоже билет № 12?» Тот отвечает, что он его взял и его номер должен быть записан у Шарнгорста. И вот, к нашему удивлению, строгий, неподкупный старик генерал Шарнгорст говорит: «Вы, барон Врангель, отвечайте № 12, а вы, сотник Герасимов, № 8». Но Герасимов и за № 8 получил 12 баллов. Конечно, 12 баллов получил и Врангель.
Когда закончился экзамен, в кулуарах собрался курс, и началось обсуждение поступка Врангеля. …Идти к начальству с жалобой не позволяла офицерская этика. …Поругались, поругались, и число бойкотирующих Врангеля, то есть не здоровающихся с ним, увеличилось».
Позже на выпускных экзаменах по теме «действия русских на Кавказском театре в Крымскую войну» произошёл подобный случай. «Докладывали Врангель и Сулейман[33] – яркий гвардеец и степенный армеец. Врангель докладывал первую половину, а Сулейман – вторую. …Врангель доложил посредственно, но комиссия ему поставила 12 баллов. Сулейман докладывал отлично, по нашему мнению, но оппоненты придирались к мелочам. Как только комиссия вышла за двери, чтобы обсудить отметку, раздались аплодисменты и крики: «Браво, Сулейман!» В аудиторию сейчас же вернулся Ниве и заявил: «Господа, вы не в Александрийском театре!» Однако наше выступление всё же заставило комиссию поставить Сулейману 11 баллов».
Ещё одним однокурсником Шапошникова был потомок героя войны 1812 года лейб-гвардии поручик Кульнев, «интимный друг сестры Николая II, Ольги Александровны. Однажды, готовясь к докладу, Кульнев карандашом что-то надписывал на схемах, а затем при содействии поручика Харламова[34] (будущего командующего 7‐й Красной армией), перевертывал лампочки, чтобы не так были освещены схемы с надписями. Однако эта мастерская работа не помогла Кульневу, и он получил за первую тему 8 баллов».
С курсантами Академии постоянно проводились полевые учения. Одно из них состоялось в окрестностях Царского Села, где отрабатывались тактические задачи дивизии в различных видах боя. Руководил учением преподаватель стратегии полковник А.А. Незнамов[35].
Незнамов воевал в Русско-японскую в должности старшего адъютанта Генерального штаба в 35‐й пехотной дивизии. После войны выпустил книгу о Русско-японской войне. Шапошников записал ход учения: «Незнамов хорошо знал бой дивизии и действительно разумно воспринял опыт Русско-японской войны. Он отлично разъяснял нам и значение местности в задачах, и как её оценивать, и способ действий войск, внося новое из опыта последней войны. Незнамов учил нас и приёмам службы Генерального штаба. Так, некоторые из слушателей с чистым планшетом выезжали в поле и начинали дело со съёмки, а потом уже решали задачу. …Незнамов же учил «Если есть карта и всё сделано до нас топографами, то незачем воображать себя в пустыне и начинать работу с открытия Америки… За месяц полевых поездок наша группа много почерпнула от него, за что была ему очень благодарна».
Дополнительный курс
Курсанты Академии, получившие на экзамене больше 10 баллов, продолжали учёбу на дополнительном курсе. На этом курсе готовились офицеры специально для службы в Генеральном штабе.
На дополнительном курсе проходили стратегию, общую тактику, историю новейших войн, включая Русско-японскую, а также общую военную статистику с обзором пограничных с нами государств, русскую военную статистику с описанием вероятных театров военных действий, инженерную оборону государства, военные сообщения, довольствие войск и службу тыла, и даже военно-морское дело.
На дополнительном курсе стратегию читал всё тот же профессор А.А. Незнамов. Книга его предшественника генерала Михневича «Стратегия» была основным пособием. «С кафедры Незнамов преподносил нам не то вроде учения об оперативном искусстве, не то большую тактику… включая стратегию театра военных действий по Лееру. В таком духе были написаны и появившиеся впоследствии печатные труды Незнамова под названием «Современная война».
Несмотря на невысокую оценку лекторских способностей Незнамова, Шапошников «был благодарен ему и за знания по тактике, полученные на младшем курсе академии, и за лекции по стратегии, которые для меня были ясны и понятны».
Во время Первой мировой многие молодые офицеры Генерального штаба уже были знакомы с германской военной доктриной, о которой они слышали в академии из уст Незнамова.
Кстати, с 1918 года А.А. Незнамов вновь преподавал в Академии Генерального штаба. В тот год произошла его встреча со своим воспитанником Шапошниковым, возглавлявшим тогда Оперативное управление Полевого штаба Реввоенсовета Советской России.
Общую военную статистику Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции читал профессор генерал Г.Г. Христиани[36].
Инженерную оборону государства читал профессор военно-инженерной академии генерал-майор Н.А. Буйницкий[37]. Лекции знаменитого генерала инженера Кюи, преподававшего ранее в академии, Шапошников уже не застал. Зато, как он признавался, видел его в партере Мариинского театра.
Лекции о довольствии войск в военное время и об устройстве тыла действующих армий читал помощник начальника канцелярии военного министерства генерал Н.Н. Янушкевич, впоследствии начальник академии и начальник штаба Верховного главнокомандующего.
Как видим, преподавательский состав Академии Генерального штаба по качеству даваемых знаний был очень внушителен.
Домашним заданием курсантов было вычерчивание карт вероятных театров военных действий. Такое черчение карт на дому приносило большую пользу для будущей штабной работы.
Ещё одним видом домашних заданий было составление докладов: начальника штаба дивизии, корпуса, начальника рода войск, а также планы снабжения дивизии и корпуса.
На групповых занятиях по тактике прорабатывались действия дивизии в различной боевой обстановке. Самостоятельно требовалось решить тактическую задачу действий армейского корпуса.
Дополнительный курс Академии значительно расширял теоретический кругозор офицеров и приучал мыслить самостоятельно. В последние месяцы обучения курсант должен был разработать две темы: по истории военного искусства и по теории военного искусства. При этом требовалось сдать письменные работы строго в срок. Это дисциплинировало и заставляло правильно рассчитывать своё время.
Получив тему, курсант начинал подбирать литературу в академической библиотеке, в которой собирались книги по военной тематике со дня основания самой академии. Библиотекарем был сын профессора-историка генерала Масловского. Борис Михайлович писал о нём: «Молодой Масловский[38] был культурным и грамотным военным библиографом. Каждый слушатель приходил к нему на консультацию по подбору источников, как к попу на исповедь. Масловский знал все книги и по истории, и по теории военного искусства, различные школы и направления в теории. …Но оказалось, что Масловский эсер. …Военную литературу из-за границы академия получала без досмотра в таможне. Этим воспользовался Масловский для выписки из-за границы бесцензурной литературы. …С началом Февральской революции слышал о его участии в Совете депутатов. Я не знал, что романы и пьесы некоего Мстиславского («На крови» в театре Вахтангова) написаны не кем иным, как Масловским».
Следует добавить, что во время Февральской революции Масловский участвовал в работе штаба восстания, но после ареста Николая Второго и его семьи отказался от должности комиссара по содержанию под стражей членов императорской фамилии. Со временем он переключился с политической работы на литературную. Написал книгу «Грач – птица весенняя», руководил творческой кафедрой в Литературном институте Союза писателей СССР. Поддержал Николая Островского, сподвигнув его к написанию книги «Как закалялась сталь».
Первый экзаменационный доклад Шапошникова был посвящён действиям Восьмого армейского корпуса под Сандепу во время Русско-японской войны[39]. Причём во время подготовки он обнаружил ошибку на карте, которая повлияла на ход сражения.
В экзаменационную комиссию входили начальник академии Щербачев, профессор Данилов и полковник из Генерального штаба. «Профессор Данилов предложил мне модный по тем временам вопрос: где был резерв маневренный и резерв старшего начальника (для парирования случайностей)? Я ответил, что маневренным резервом (для развития успеха) был 1‐й Сибирский корпус, чем удовлетворил Данилова. Никто, конечно, не подозревал, что мне приходилось докладывать о своих однополчанах – генералах Куропаткине и Гриппенберге. …Комиссия оценила мой доклад в 11 баллов. Нечего и говорить, что по Русско-японской войне, да ещё у «рыжего» Данилова получить 11 баллов было достижением».
Второй выпускной доклад Шапошникова назывался «Шевардинский редут у Толстого в романе «Война и мир».
Этот доклад Борис Михайлович тоже описал подробно. «Беляев внимательно смотрел на схемы, которые были неплохо выполнены. По-видимому, его взяло сомнение, сам ли я их чертил и нет ли ошибки, к которой можно было бы придраться. …Добрынин не предложил дополнительных вопросов и признал доклад отличным. Беляев, признав доклад очень хорошим, предложил дополнительно ответить: 1) считал ли я Шевардинский редут передовым опорным пунктом или левым флангом русской позиции; 2) почему я не дал принципиальной схемы, как нужно подходить к полю сражения. На первый вопрос я ответил, что у Толстого Шевардино толкуется как левый фланг позиции, в источниках же Шевардино представлено как передовой опорный пункт».
По второму вопросу Шапошников ответил, что нельзя давать принципиальную схему, так как всё зависит от расположения противника, положения своих войск, местности. В итоге и за второй доклад он получил 11 баллов.
Разработку Шапошниковым «наступления двухдивизионного армейского корпуса через Карпаты от Стрыя на Мукачево» оценили в 10,5 балла. Таким образом, за все три работы дополнительного курса он получил 32,5 балла и десятое место среди всех слушателей, что по значению приравнивалось к первому разряду, то есть с отличием.
На экзамене по верховой езде произошло недоразумение. Во время учёбы каждый слушатель объезжал молодую лошадь. Однако лошадь, которую объездил Шапошников, передали другому. Пришлось сдавать на незнакомой. «При команде на галоп «кругом» мой конь заупрямился и не захотел поворачиваться. Я рассвирепел, взяв его в шенкеля, поднял на дыбы и повернул кругом. Злой слез с коня после взятия барьеров. Подошел к поручику Менжинскому и говорю: «Я был прав, что испорчу смену на незнакомой лошади». На это он возразил: «Конь делал всё, что вы хотели». От сердца отлегло».
Приказом по военному ведомству от 26 мая 1910 года Борис Михайлович Шапошников был признан окончившим дополнительный курс и за отличные успехи в науках произведен в штабс-капитаны[40] со старшинством[41].
Выпускников Академии Генерального штаба приветствовал император Николай Второй. Вот как описал новоиспечённый штабс-капитан посещение императорского дворца: «Но вот скомандовали: «Смирно, господа офицеры» – и в зал вошел, расправляя усы, Николай II. Подойдя к правому флангу, он выслушал рапорт начальника академии, вручившего ему книгу трудов слушателей нашего курса. Николай II стал обходить слушателей, здороваясь за руку и задавая всем один вопрос: «Какой части и где она стоит?». …Увидев Кульнева, очевидно лично ему знакомого, Николай II довольно долго с ним разговаривал, а затем, обратившись… поздравил с переводом в Генеральный штаб.
Этим и закончилось наше представление. Николай II ушёл, нам предложили позавтракать в соседних комнатах. Выпив по рюмке водки и немного закусив, мы поспешили вернуться в Петергоф, а затем и в Петербург».
3 июня того же года приказом по Генеральному штабу Б.М. Шапошников был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в штаб Туркестанского военного округа. Выпускникам выдали пособие в 1300 рублей на первоначальное обзаведение лошадью со всей принадлежностью.
Свою учёбу в Академии Генштаба Борис Михайлович оценил так: «Нет сомнения, что она расширила теоретический кругозор, напитала знаниями, которые нужно было, как следует ещё переварить, а самое главное, найти применение им в жизни.
Профессор Данилов не раз говорил нам с кафедры, что настоящая учеба начнётся после окончания академии, и тот, кто остановится на тех знаниях, которые он вынес из академии, безвозвратно отстанет. Академия привила мне любовь к военной истории, научила извлекать из неё выводы на будущее. К истории я вообще всегда тяготел – она была ярким светильником на моём пути. Необходимо было и дальше продолжать этот кладезь мудрости».
Однако навыков в практической подготовке к службе в Генеральном штабе он считал недостаточными. «Слушатели были выпущены больше теоретиками, чем практиками. От нас самих уже зависело сделаться практиками. Но академия приучила нас к напряженной работе и к выполнению работы в указанный срок».
Отметим, что воспитанники академии, как и вся Русская армия, после революции разделились. В Красной армии служили: И.И. Вацетис, Н.Е. Какурин, А.А. Незнамов, В.Ф. Новицкий, А.А. Свечин, М.В. Свечников, А.Е. Снесарев, Б.М. Шапошников, Е.А. Шиловский… В Белом движении руководящие роли играли выпускники академии М.В. Алексеев, П.Н. Врангель, А.И. Деникин, Л.Г. Корнилов, Н.Н. Юденич.
В 1909 году Николаевскую академию Генерального штаба переименовали в Императорскую Николаевскую военную академию. Шапошников считал, что прежнее название больше отвечало назначению академии, которая в большей степени готовила кадры офицеров именно для Генерального штаба. По-видимому, сработала чья-то теория, принижающая значение самого Генерального штаба. В советское время, кстати, подобное переименование повторилось. В настоящее время её полное наименование – Военная ордена Ленина, Краснознамённая, орденов Суворова и Кутузова академия Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации.
Возвращение в Туркестанский край
После окончания академии молодой перспективный офицер Б.М. Шапошников вернулся в свой родной Первый Туркестанский стрелковый батальон, который был развёрнут в полк. Здесь он проходил двухгодичное цензовое командование ротой.
Об этом периоде службы мы тоже знаем по его воспоминаниям: «Обучали стрелков взводные унтер офицеры, в большинстве своём толковые и старательные солдаты, понимавшие важность возложенной на них задачи. С рядовыми стрелками я жил в мире». Сказался опыт, полученный ещё в училище, – не накладывать дисциплинарные взыскания, если они не скрывали свои проступки. «Видя, что я в таких случаях не накладываю взысканий, они доверяли мне».
Сохранился прежний распорядок дня: занятия с солдатами утром и вечером с перерывом в дневную жару. Потом занятия офицеров. В 9.30 на квартиру являлся с рапортом фельдфебель, с которым обсуждались различные ротные дела. Помимо строевых занятий приходилось проверять и хозяйство: чтобы вовремя чинилась солдатская обувь, изготавливались для роты столы, скамейки, тумбочки и табуретки.
При всей напряжённости службы ротного командира Борис Михайлович продолжил самостоятельную учебу, о чём советовали в академии: читал новые книги или военно-исторические разработки, особенно по Русско-японской войне. И не напрасно.
Генерал-губернатор и одновременно командующий войсками генерал А.В. Самсонов[42] требовал регулярных докладов от офицеров Генерального штаба в гарнизонных собраниях. Шапошников выбрал свою первую академическую тему: «Операция Второй русской армии под Сандепу».
На доклад штабс-капитана Шапошникова прибыл сам командующий войсками А.В. Самсонов. Обрисовав в полуторачасовом докладе операцию целиком, в заключение Шапошников сделал оперативные и тактические выводы. «Когда я закончил, Самсонов подошел ко мне и поблагодарил за хороший доклад».
Корпусным командиром тогда был старый генерал от кавалерии П.А. Козловский[43]. Однажды, во время посещения полка он спросил у солдата: «Скажи, братец, кто у вас командир полка?» Солдат, никогда не видавший в роте командира полка, не мог его показать. «Конечно, Козловский отлично знал, что Фёдоров (тогдашний командир Туркестанского полка) не бывает на занятиях, и здесь, что называется, «отвел душу», вежливо показав Фёдорову все его нутро».
Вскоре Козловский по возрасту ушел в отставку. А в 1922 году бывший корпусной командир пришел к Шапошникову, служившему в то время в Штабе Красной армии за советом. «Он преподавал тактику в Московской кавалерийской школе и начал глохнуть: не слышит, что спрашивают курсанты, – вот и хочет уйти на пенсию… Это была последняя встреча с замечательным человеком, который не оказался на стороне белых, а начал учить кавалерийскому делу красных курсантов».
Ченстохов. Первая кавалерийская дивизия
В ноябре 1912 года жизнь молодого офицера круто изменилась. Приказом по военному ведомству Шапошников был переведён в Генеральный штаб с назначением старшим адъютантом штаба 1‐й кавалерийской дивизии, дислоцировавшейся в городе Ченстохов. В следующем месяце высочайшим приказом он был произведён в капитаны.
Город Ченстохов[44] расположен на юге Польши, которая тогда входила в состав Российской империи. На горе стоит древний Ясногорский монастырь, где находится главная святыня Польши и всей Восточной Европы – Ченстоховская икона Богородицы. Судьба этой иконы связана со службой Бориса Шапошникова в этом городе. Вот что рассказывала впоследствии его невестка Слава Славатинская[45]. «Однажды к ним в штаб обратился городской глава Ченстохова: «Панове офицеры, помогите! У нас несчастье: похищена Ченстоховская икона». Как потом выяснилось, её хотели увезти в Америку и наняли похитителей. Шапошников разделил наших воинов на три отряда, и они бросились в погоню. Борису Михайловичу с его солдатами удалось нагнать похитителей, и он возвратил главную польскую святыню на место».
Когда генерал Войцех Ярузельский учился в Академии Генерального штаба СССР, то с поклоном благодарил Игоря Борисовича Шапошникова[46], который тогда руководил кафедрой стратегии: «Наш народ не забудет того, что сделал ваш отец для Польши».
По прибытии к месту назначения в Ченстохов офицер Шапошников представился начальнику дивизии В.А. Орановскому[47], который расспросил его об учёбе в академии и службе в Туркестане. «Оказалось, что в молодые годы он тоже служил в Закаспии. Во время нашей беседы в кабинет вошла жена Орановского, дочь бывшего главнокомандующего русскими армиями в Маньчжурии Линевича и пригласила нас завтракать. Вместо официального визита я сразу попал в семейную обстановку Орановского».
Впоследствии Шапошников высоко ценил командирские и человеческие качества своего командира: «Как начальник дивизии, Орановский всегда брал на себя ответственность за принимаемые решения, учил дивизию и, нужно сказать, действительно сделал из неё хорошее боевое соединение. …Как офицер Генерального штаба, Орановский был деятельным, опытным, тактичным. Он прививал эти качества и мне».
В первые же дни по приезду Шапошников познакомился и с другими своими новыми сослуживцами. Среди них были личности довольно интересные. Командиром 14‐го уланского Ямбургского полка был полковник Хмыров[48], который после революции командовал кавалерийской дивизией Красной армии.
Во главе отчетного отделения служили подполковник Лукирский и капитан Дроздовский[49]. Тоже две заметные личности. Но один служил в Красной армии, другой – Белой.
Вообще штаб Варшавского военного округа считался передовым в русской армии. «Офицеры Генерального штаба в Варшавском военном округе жили сплочённой семьёй. Этому способствовало наличие единственного в армии особого собрания офицеров Генерального штаба, где происходили доклады, военные игры, товарищеские ужины и обеды. Здесь генерал по-дружески говорил с капитаном и обменивался взглядами по военным вопросам. При штабе округа издавался небольшой военный журнал. Кроме того, в Варшаве выходила газета «Офицерская жизнь».
В первые же месяцы службы на новом месте Шапошников участвовал в разработке нового мобилизационного плана. На дивизию, расположенную на границе, ложилась задача прикрытия, во-первых, самой границы, а во-вторых, стратегического развертывания армий.
В 1919 году Б.М. Шапошников написал исторический очерк о планировании и выполнении первой оперативной задачи 14‐й кавалерийской дивизии, помещенный в «Сборнике статей по военному искусству».
В обязанности офицера Генерального штаба в Варшавском военном округе входило составление плана на оборонительную или наступательную операцию для предоставления начальнику штаба корпуса. Шапошников представил доклад по атаке Горайских высот.
Также старший адъютант пограничных дивизий был обязан выписывать две газеты на немецком языке, и после просмотра всё, что касалось военных вопросов, переводить и с вырезкой отправлять старшему адъютанту разведывательного отделения штаба округа.
Кроме того, ему вменялся в обязанность просмотр газет «Русское слово», «Варшавская мысль» (на русском языке) и хотя бы одной польской газеты. А также быть в курсе периодической военной литературы.
Кроме изучения периодики разведывательные данные получали и через агентурную сеть. Этой сложной и тонкой работой занимался и Шапошников. «Однажды… в местечке Заверце… я натолкнулся на вывеску «Увеселительный сад». …На сцене распевали шансонетки на польском и немецком языках. Узнав фамилию содержателя сада… решил рискнуть и написал ему письмо. …Через некоторое время мне позвонили и сообщили, что меня дожидается некое лицо из Заверце. …Побеседовав с ним, сказал, что я знаю о его частых поездках в Краков, и предложил ему взять на себя некоторые поручения. Видя перед собой офицера, он сообразил, к чему клонится разговор, и, подумав, спросил, каковы мои условия. Предложил ему сорок рублей ежемесячно, а за документы – особо. Он согласился и начал работать. Я дал ему задание завести знакомство с писарями штаба 1‐го австрийского корпуса. Через полтора месяца начал получать первые данные».
О том, куда уходили собранные данные, Шапошников узнал значительно позже. «Когда после Октябрьской революции в печати появилась моя статья, в которой я писал, что не знаю, куда пропали наши разведывательные донесения, посылаемые в 14‐й корпус, то глубокий старик Жилинский[50]