Перевод: группа “Исторический роман“, 2015 год.
Перевод и редакция: david_hardy, Oigene, gojungle, Elena_Panteleevа и Sam1980 .
Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel
Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!
Во вторник, двадцать второго мая 1980-го года, человек по имени Генри Хилл отважился на единственный, на его взгляд, разумный шаг – решил прекратить своё существование. Он находился в тюрьме округа Нассау, и ему грозило пожизненное заключение за подпольную торговлю наркотиками в крупных размерах.
Федеральные следователи допрашивали его об участии в ограблении немецкой авиакомпании "Люфтганза" на сумму в шесть миллионов долларов, крупнейшем успешном ограблении в истории Америки.
Вслед за федералами в очереди стояла полиция Нью-Йорка, желавшая допросить его по десяти убийствам, последовавшим за ограблением "Люфтганзы". Министерство юстиции хотело допросить его по убийству, в котором был замешан Микеле Синдона, осужденный итальянский финансист.
Особый отдел по борьбе с организованной преступностью интересовался баскетболистами бостонского колледжа, которых Генри путем подкупа вовлек в аферу по занижению счета в игре. Сотрудники министерства финансов искали ящики с автоматическим оружием и мины "клеймор", которые Генри украл из арсенала в Коннектикуте.
Прокуратура Бруклина желала получить сведения о найденном в рефрижераторе трупе, который был так сильно заморожен, что на разморозку ушло целых два дня, прежде чем экспертам удалось произвести вскрытие.
Арест Генри тремя неделями ранее не наделал столько шумихи.
Не было ни крупных заголовков в газетах, ни сообщений в вечерних новостях. Его арест был лишь одним из десятка других, слегка раздутых операций по изъятию многомиллионных партий наркотиков, которые полиция проводила каждый год, чтобы отличиться. Но арест Генри Хилла оказался неимоверной удачей. Хилл вырос в мафии. Он был лишь механиком, но знал все. Знал, как работает система. Знал, кто смазывает механизм.
Знал, где закопаны трупы. Полиция понимала, что если Генри Хилл заговорит, то она получит ключи к дюжине арестов и обвинительных заключений. Генри же понимал, что даже если он не заговорит, то его собственные друзья убьют его, точно так же, как убили всех, кто был замешан в ограблении "Люфтганзы".
В тюрьме Генри узнал новости: его покровитель, Пол Варио, семидесятилетний мафиозный главарь, в доме которого Генри провел детство, порвал с ним, а Джеймс "Джимми Джентльмен" Бёрк, ближайший друг Генри, его поверенный и партнер, человек с которым он проворачивал аферы и махинации, замышлял его убить.
При таких обстоятельствах Генри принял свое решение - он стал участником федеральной программы по защите свидетелей. Его жена, Карен, и их дети - пятнадцатилетняя Джуди и двенадцатилетняя Рут - перестали существовать вместе с ним.
Им дали новую личность. Следует признать, что Генри Хиллу было намного легче исчезнуть, нежели обычному гражданину, поскольку доказательства существования Генри были крайне ничтожны. Его собственный дом был оформлен на тещу. Машина зарегистрирована на имя жены.
Карты социального страхования и водительские права, которых у него было по нескольку штук, все были фальшивыми и выписаны на вымышленные имена. Он никогда не путешествовал на самолете по билету, взятому на свое имя. В действительности, кроме свидетельства о рождении, единственным документальным доказательством того, что Генри Хилл существовал, был его "желтый лист", список задержаний, которые начались еще с его юношеских лет знакомства с мафией.
Спустя год после ареста Генри, со мной связался прокурор, сообщивший, что Генри ищет человека, который сможет описать его историю. В то время большую часть своей журналистской карьеры я писал статьи про деятелей организованной преступности, и мне порядком надоел самовлюбленный бред необразованных гангстеров, прикидывавшихся великодушными крестными отцами.
К тому же я никогда не слышал про Генри Хилла. В моем офисе хранятся четыре коробки с карточками, на которых я машинально записываю имена и различные сведения о каждой мелкой или крупной личности преступного мира, с которой сталкиваюсь в газетах или судебных сводках.
Когда я порылся в них, то обнаружил карточку с Хиллом, датированную 1970-ым годом, где он ошибочно числился членом семейства Джозефа Боннано. Но, исходя из той горы информации, что на него нарыли полицейские спустя год после ареста, и важности, которую они придавали ему как свидетелю, стало понятно, что с Генри Хиллом стоит встретиться.
Поскольку он проходил по федеральной программе защиты свидетелей, встреча должна была состояться в месте, гарантировавшем безопасность. Мне приказали встретиться с двумя федеральными маршалами возле кассы авиакомпании "Брэнифф" в аэропорту Ла-Гуардия.
Когда я туда пришел, двое мужчин уже держали в руках мой билет. Они спросили, не хочу ли я сходить в туалет. Меня удивил столь странный вопрос из уст федеральных агентов, но они объяснили, что не могут упускать меня из виду, пока мы не взойдем на борт самолета.
Они не могли допустить, чтобы я узнал место назначения и затем тайком слил кому-то информацию о том, куда направляюсь. Как, оказалось, полетели мы не самолетом авиакомпании "Брэнифф", и в том месте, где мы приземлились, нас не ждал Генри Хилл. Понадобилось два перелета, чтобы добраться до города, в который Хилл и его охрана из федералов прибыла несколькими часами ранее.
Хилл оказался удивительным человеком. Он говорил и вел себя не так, как гангстеры, с которыми мне приходилось встречаться. Говорил он связно и грамотно. Время от времени улыбался. Он прекрасно знал мир, в котором вырос, но говорил о нем со странной отрешенностью и отлично умел смотреть на вещи со стороны.
Большинство гангстеров, у которых в течение многих лет мы брали интервью для книг и статей, не могли отделить себя от собственного прошлого, чтобы посмотреть на свою жизнь со стороны. Они столь слепо следовали гангстерскому пути, что редко замечали происходившее вокруг. Генри Хилл же был сама наблюдательность. Он был очарован миром, в котором вырос, и едва ли существовала деталь, которой он не помнил.
Генри Хилл был гангстером. Он был мошенником. Он устраивал аферы и разбивал головы. Знал, как подмазать и как манипулировать. Генри являлся настоящим рэкетиром, ярко выраженным представителем преступного мира, этой rara avis[1], за изучение которой с удовольствием возьмутся не только социальные антропологи, но и полицейские.
На улицах он и его друзья называли себя "славными парнями". Мне кажется, что книга о жизни Генри позволит нам заглянуть внутрь мира, который упоминался лишь непосвященными или самим capo di tutti capi [2].
Генри Хилл столкнулся с миром мафии случайно. В 1955-ом году в поисках подработки после занятий в школе Генри забрел на грязную, облупленную стоянку такси, которая находилась около дома № 391 на Пайн-стрит, рядом с Питкин-авеню, между Браунсвилом и Ист Нью-Йорком в Бруклине.
Одноэтажное, выходящее на улицу административное здание стоянки и диспетчерская находились прямо через улицу, где он жил вместе с матерью, отцом, четырьмя старшими сестрами и двумя братьями. Сколько себя помнил Генри, это место всегда его притягивало.
Еще до того, как начать там работать, Генри видел, как через квартал проплывали длинные чёрные кадиллаки и линкольны. Он наблюдал за бесстрастными лицами посетителей стоянки и навсегда запомнил их большие широкополые плащи. Некоторые из посетителей были столь внушительных размеров, что когда вылезали из своих машин, те приподнимались на несколько дюймов. Он видел сверкающие кольца и украшенные драгоценностями ременные пряжки, массивные золотые браслеты, на которых держались тонкие платиновые часы.
Люди со стоянки не походили ни на кого в районе. По утрам они надевали шелковые костюмы и набрасывали носовые платки на крылья своих автомобилей, прежде чем к ним прислониться, чтобы поговорить.
Он видел, как они парковали свои машины во втором ряду и никогда не получали штрафов, даже когда парковались впритык с гидрантами. Зимой он замечал, что снегоочистительные машины первым делом расчищали снег на парковке таксомоторной стоянки, а затем принимались за школьный или больничный двор. Летними вечерами здесь всю ночь орали и резались в карты, и Генри знал, что никто, даже мистер Манкузо, который жил ниже по кварталу и имел привычку вечно ворчать, не осмелится пожаловаться.
И люди на стоянке были богаты. Они размахивали пачками двадцатидолларовых купюр, круглых, как мяч для игры в софтбол [3], а на их мизинцах красовались кольца с бриллиантами размером с грецкий орех. Вид всей этой роскоши, власти и размаха дурманил.
Сначала родителям Генри нравилось, что их энергичный сын нашел работу через улицу. Отец Генри, Генри Хилл-старший, трудолюбивый монтер в строительной компании, всегда понимал, что молодежь должна работать и знать цену деньгам, которые всегда просит. На зарплату монтера ему приходилось содержать семь детей, так что дополнительный доход всегда приветствовался.
С двенадцати лет, когда Хилл-старший прибыл в США из Ирландии, вскоре после смерти отца, ему приходилось заботиться о матери и трех младших братьях. Именно работа с юного возраста, твердил он, учит молодежь ценить деньги. Американские подростки, в отличие от своих ирландских сверстников, желали взрослеть дольше необходимого.
Мать Генри, Кармела Коста-Хилл, также была в восторге от того, что её сын нашел работу неподалеку от дома, но совсем по иной причине. В первую очередь, она понимала, что отца обрадует работа сына. А во-вторых, надеялась, что работа после школы позволит держать сына подальше от дома, чтобы тот не ссорился с сестрами.
И если Генри будет работать, она сможет уделять больше времени Майклу, младшему сыну, который родился с искривлением позвоночника, обрекшим его на постель и инвалидное кресло. Восторг Кармелы Хилл почти сменился восхищением, когда она узнала, что Варио, семья, владевшая таксомоторной стоянкой, происходит из того же уголка Сицилии, что и она.
Кармела Коста приехала в Америку ребенком и вышла замуж за высокого, привлекательного, черноволосого ирландца, которого встретила в своем районе в возрасте семнадцати лет, но никогда не обрывала связей с родиной.
Она всегда готовила сицилийские блюда, например, сама делала пасту или знакомила мужа с подливкой из анчоусов и кальмаров, предварительно выбросив его бутылку с кетчупом. Она по-прежнему верила в силу сицилийских святых, таких как Святой Панталеоне, целитель зубных болей.
Как и многие иммигранты, Кармела верила, что люди с ее исторической родины оставались тесно с ней связанными. Новость о том, что её сын получит свою первую работу у пайзани [4] была ответом на все её молитвы.
Однако вскоре родители Генри изменили свое мнение о работе сына после уроков. Спустя пару месяцев они обнаружили, что то, что началось, как временное занятие, втянуло их сына по полной. Генри-младший всегда находился на стоянке. Если у матери было для него поручение, то его всегда можно было отыскать там.
Он околачивался на стоянке утром до того, как шел в школу, он был там, когда уроки завершались. Отец спрашивал про домашнее задание. " Я сделаю его на стоянке" - отвечал он. Мать заметила, что он больше не играет со сверстниками. "Мы играем на стоянке" - ответил он.
"Мой отец был всегда зол. Он родился злым. Он постоянно злился, что ему приходилось вкалывать за копейки. Монтеры, даже те, кто состоял в профсоюзе, в те дни зарабатывали гроши.
Он злился из-за того, что в трехкомнатной квартире с четырьмя моими сестрами и двумя братьями всегда стоял гам. Он кричал и требовал покоя и тишины, но даже затаись мы все как мыши, он продолжал орать, вопить и бить тарелки о стену. Отец злился, что мой брат Майкл родился парализованным ниже пояса.
Но по большей части его злило, что я крутился возле стоянки. - Они негодяи! - кричал он. - Ты наживешь себе неприятности! Но я лишь прикидывался, что не понимаю, о чем он говорит. Я отвечал, что всего лишь бегаю по поручениям после школы, вместо того, чтобы делать ставки на бегах. Я клялся, что хожу в школу, где меня не видели уже несколько недель.
Но он никогда не покупался. Он знал, что в действительности происходило на стоянке. Время от времени, после того как отец напивался, он меня колотил. Но тогда мне было наплевать. Все через это проходят.
Тогда, в 1955-ом году, стоянка на Евклид-авеню и лимузин-сервис в Браунсвиле и Ист Нью-Йорке являлась нечто большим, чем простая диспетчерская для местных такси.
Они служили притоном завсегдатаям ипподромов, адвокатам, букмекерам, гандикаперам[5], бывшим жокеям, нарушителям условий досрочного освобождения, рабочим строек, представителям профсоюзов, местным политикам, водителем грузовиков, владельцам тотализаторов, лотерейным курьерам, поручителям под залог, безработным официантам, ростовщикам, свободным от дежурства копам и даже парочке наемных убийц времен старой "Корпорации убийств"[6].
Стоянка была также неофициальной штаб-квартирой Поли Варио, восходящей звезды одного из пяти преступных кланов Нью-Йорка и человека, который в то время держал весь район.
Всю свою жизнь Варио то и дело оказывался за решеткой. В 1921-ом году, в возрасте одиннадцати лет, он отсидел семь месяцев за бродяжничество, и всю оставшуюся жизнь его арестовывали за ростовщичество, кражи со взломом, уклонение от налогов, попытки подкупа, букмекерство, за сопротивление при аресте, систематическое насилие и мелкие правонарушения.
По мере того как Поли становился могущественней, большинство выдвинутых против него обвинений снимались или потому, что свидетели не приходили в суд, или великодушные судьи предпочитали наложить на него штраф. Так, например, судья бруклинского суда первой инстанции Доминик Риналди оштрафовал Поли на двести пятьдесят долларов по обвинению в даче взятки и преступных замыслах, за которые он мог схлопотать пятнадцать лет.
Варио старался держать в рамках приличия район, который окрестили адом. Он ненавидел ненужное насилие (если только, конечно, сам не стоял за ним), по одной простой причине - это вредило бизнесу. В беспорядке разбросанные на улицах трупы всегда приносили неприятности и раздражали полицию, которая в то время предпочитала смотреть сквозь пальцы на многие дела гангстеров.
Поли Варио был крупным мужчиной ростом почти в шесть футов и весом под сто килограмм и выглядел еще внушительней. Массивные руки и грудь придавали ему сходство с борцом сумо, и даже ходил он грузной походкой человека, знающего, что люди и дела могут его подождать.
Его нельзя было испугать, ничто его не удивляло. Если раздавался хлопок двигателя или кто-то его окликал, голова Поли поворачивалась, но очень медленно. Он казался неуязвимым. Уравновешенным. Он источал апатию, что сопутствует лишь абсолютной власти. Не то чтобы Варио не мог двигаться проворно, когда хотел.
Генри видел, как однажды он схватил укороченную бейсбольную биту и целых пять лестничных пролетов гнался за человеком шустрее него, чтобы выбить из него долги. Но, в основном, Варио предпочитал не париться. В двенадцать Генри начал бегать по поручениям Поли.
Вскоре он носил Варио сигареты "честерфилд", черный кофе без сливок и сахара, передавал донесения. В день по паре десятков раз Генри выпрыгивал и запрыгивал в черную "импалу" Варио, когда они ездили на встречи в городе. Пока Варио ждал за рулем, Генри приводил к машине для разговора просителей или гангстеров.
"На 114-ой улице в Восточном Гарлеме, где старики не доверяли даже собственному носу, они косились на меня прищуренными глазами каждый раз, когда Поли приводил меня в клуб. Я был мальцом, а они вели себя так, словно я был копом. Наконец, когда один из них спросил Поли , кто я такой, он посмотрел на них так, словно они спятили. - Кто он? - переспросил Поли. - Кузен. Моя кровь. С тех пор истуканы улыбались.
Я многому обучался и хорошо зарабатывал. Когда я чистил лодку Поли, мне не только платили, но остаток дня я проводил, рыбача. Мне лишь надо было снабжать Поли и остальных парней холодным пивом и вином. Поли владел только одной безымянной лодкой в Шипсхед-бей.
Поли никогда и нигде не ставил свое имя. Он даже не писал свое имя на дверном звонке. У него никогда не было телефона. Он ненавидел телефоны. При аресте он всегда давал адрес своей матери на Хэмлок-стрит. Всю свою жизнь он держал лодку и ни одной не дал имени. Он часто мне говорил: - Никогда нигде не ставь своего имени! Я и не ставил.
Я научился угадывать все желания Поли еще до того, как он попросит. Я знал, когда следует остаться, а когда исчезнуть. Это было внутреннее чутье. Никто меня не учил. Никто не говорил, сделай это или не делай то. Я просто знал.
Уже в двенадцать лет знал. Помню, спустя пару месяцев, к Поли зашли на разговор местные ребята. Я поднялся, чтобы уйти. Мне не надо было напоминать.
Рядом крутились и другие парни, они тоже поднялись. И тут Поли поднимает голову. Видит, что я ухожу. - Все в порядке, - улыбаясь, говорит он мне, - можешь остаться. Остальные ушли. Я видел, что они даже обернуться боялись, а я вот остался. Остался на следующие двадцать пять лет".
Когда Генри начал работать на стоянке, Пол Варио правил Браунсвилем, как местный раджа. Варио контролировал почти все подпольные игры, ростовщиков, профсоюзы и рэкет в районе.
Как капо семейства Луккезе, Варио был обязан поддерживать порядок среди городских головорезов. Он разбирал жалобы, отменил вендетты и улаживал распри между тупоголовыми и упрямыми бандитами.
Используя своих четырех братьев как подставных лиц и партнеров, Варио тайно контролировал несколько легальных заведений в районе, включая стоянку. Он владел пиццерией "Престо", просторным рестораном с окошком для продажи пиццы на Питкин-авеню, на углу возле стоянки.
Там Генри научился готовить, там же научился подводить баланс лотерейного банка, который использовал подвал пиццерии, как счетную контору. Варио также владел цветочным магазином "Фонтенбло" на Фултон-стрит, в шести кварталах от стоянки. Там Генри научился плести искусные похоронные венки, которые заказывали для почивших представителей городских профсоюзов.
Старший брат Варио, Ленни, был представителем строительного профсоюза и бывшим бутлегером и прославился тем, что как-то раз его арестовали вместе с Лаки Лучиано. Ленни, неизменно в обтекаемых солнечных очках и с до блеска отполированными ногтями, был связным Поли с местными подрядчиками и менеджерами строительных компаний, которые платили Поли взносы или наличными, или рабочими местами без выхода на работу, чтобы уберечь свои предприятия от стачек или поджогов.
Следующим по старшинству рождения шел Поли. Томи Варио, третий брат семейства, тоже был делегатом строительного профсоюза и щеголял несколькими арестами за проведение подпольных игр. Томми приглядывал за букмекерскими и ростовщическими операциями Варио на дюжине строек.
Четвертый Варио, Вито, также известный как Тадди, управлял стоянкой, где Генри получил свою первую работу. Именно Тадди Варио принял Генри на работу, когда мальчик появился на стоянке. Сальваторе "Бэйб" Варио, самый младший из братьев, проводил подпольные игры в квартирах, школьных подвалах и гаражах каждую ночь и дважды в день по выходным. Бэйб был также ответственен за улаживание дел с местной полицией, чтобы гарантировать спокойное проведение игр.
Все братья Варио были женаты и жили в одном районе. У всех имелись дети, некоторые одного возраста с Генри. По выходным братья Варио вместе с семьями собирались в доме матери (их отец, прораб на стройке, погиб, когда они были детьми), где проводились шумные карточные игры под непрерывный банкет из пасты и блюд из телятины и курицы, выплывавших из кухни почтенной миссис Варио.
Для Генри не было ничего волнительней или интересней, чем эти шумные игры или угощение. Перед его глазами проходила целая вереница друзей и родственников Варио, большинство из которых совали ему скомканные долларовые бумажки в карман рубашки. В подвале стояли аппараты для игры в пинбол, а на крыше ворковали голуби. Всегда лежали подносы с канноли, итальянскими пирожными с кремом, присланные в качестве подарка, и блюдца с гранитой и джелато [7].
"С первого же дня на стоянке я понял, что обрел семью. Особенно после того, как они узнали, что я наполовину сицилиец. Оглядываясь назад, я понимаю, что все изменилось, когда они узнали про мою маму.
Я был не просто одним из местных пареньков, помогавших на стоянке. Я неожиданно оказался у них дома, рылся в их холодильниках. Я бегал по поручениям жен Варио и играл с их детьми. Они давали мне все, что я желал.
Еще до того, как я начал работать на стоянке, меня восхищало это место. Я наблюдал за ними из своего окна и мечтал стать похожим на них. В двенадцать лет все мои мечты сводились к тому, чтобы стать гангстером. Славным парнем.
По мне, так быть гангстером лучше, чем президентом Америки. Иметь власть среди тех, кто ее не имеет. Тех местных ничтожеств-работяг, у которых не было никаких прав. Быть гангстером значило заправлять всем миром. Я мечтать стать гангстером так же, как другие дети мечтали стать врачами, актерами, пожарниками или бейсболистами".
Внезапно Генри обнаружил, что может пойти куда угодно. Ему больше не приходилось по воскресеньям стоять в очереди за свежим хлебом в местной итальянской булочной. Владелец просто выходил из-за прилавка, совал ему под мышку теплые буханки и махал рукой на прощание.
Люди больше не парковались на стоянке Хиллов, хотя у его отца никогда не было машины. Как-то раз местные ребята даже помогли матери Генри донести до дома продукты. Генри понимал, что другого такого мира не существует, по крайней мере, такого, двери в который были бы для него открыты.
Тадди (Вито) Варио, заправлявший стоянкой, долгое время искал сметливого и проворного паренька. Тадди потерял левую ногу в корейской войне, и хоть и привык к своему увечью, был не столь проворен, как ему бы хотелось.
Тадди нуждался в помощнике для чистки такси и лимузинов. Ему нужен был паренек, который мог в трудную минуту обслужить пиццерию "Престо" и разносить пироги. Кого можно было отправить в его небольшой бар с грилем и четырьмя столами в двух кварталах, чтобы снять деньги с кассы. Кто-то достаточно сообразительный, чтобы правильно принимать заказы на сэндвичи, и достаточно шустрый, чтобы приносить кофе горячим, а пиво холодным.
Другие подростки, включая его собственного сына, Вито-младшего, были безнадежны. Они вяло слонялись без дела. Они жили в тумане. Время от времени кто-то из них брался за поручение и исчезал. Тадди нужен был сообразительный паренек, который знал, что к чему. Пацан, который хотел пробиться в жизни. Парень, которому можно было доверять.
Генри Хилл подходил идеально. Он был сметлив и расторопен. Он справлялся с поручениями быстрее кого-либо прежде, и все ловил на лету. По баксу за машину он драил такси и лимузины (лимузины использовали на похоронах, свадьбах или доставляли крупных игроков на подпольные игры Варио), и затем драил по второму кругу, но уже бесплатно.
Тадди был так доволен решимостью и ловкостью Генри, что после двух месяцев работы начал обучать Генри водить такси и лимузины на парковке стоянки. Восхитительные были мгновения. Тадди выходил из здания, держа в руках телефонную книгу, чтобы Генри смог увидеть его из-за приборной доски, полный решимости, что он, двенадцатилетний пацан, будет парковать машины в конце дня.
На обучение ушло четыре дня, но к концу недели Генри осторожно проводил такси и лимузины между пожарными шлангами и заправочными колонками. Спустя шесть месяцев Генри парковал задним ходом лимузины с филигранной точностью и резким визгом тормозов перед своими одноклассниками, которые с восхищением и завистью смотрели из-за местами поломанной деревянной изгороди.
Однажды Генри заметил, как его отец, так и не научившийся водить, тайком наблюдает за ним из-за ограды. Той ночью Генри ждал, что отец обмолвится про его вождение, но Хилл-старший съел свой ужин в молчании. Генри, конечно, понимал, что говорить об этом не следовало. Чем меньше разговоров о его работе на стоянке, тем лучше.
"Я был самым счастливым парнем в мире. Люди вроде моего отца не могли этого понять, но я был частью чего-то. Я был посвященным. Со мной обращались как со взрослым. Моя мечта сбывалась. Гангстеры кидали мне ключи, и я парковал их кадиллаки. Я из-за приборной доски еще ничего не видел, а уже парковал кадиллаки".
В двенадцать лет Генри зарабатывал больше, чем мог потратить. Поначалу он приглашал своих одноклассников на верховые поездки по Канарси. Иногда он оплачивал им день в стиплчейзском парке аттракционов, который завершался прыжком с парашюта с двухсотшестидесятифутовой вышки.
Однако со временем Генри надоели одноклассники и его собственная щедрость. Вскоре он осознал, что ни поездкам верхом на взмыленных лошадях, ни аттракционам не сравниться с приключениями на стоянке.
"Мой старик был из числа тех людей, что вкалывают всю жизнь, а зарабатывают гроши. Когда я был маленьким, он частенько говаривал, что он - человек "подземки", и от этого мне хотелось плакать.
Он помог организовать местную третью ячейку профсоюза монтеров и заработал себе венок на похороны. Он работал на Нью-Йоркских небоскребах в Манхэттене, застройке жилых кварталов в Куинсе, а мы так и не смогли выбраться из трехкомнатной квартиры, набитой семью детьми, один из которых был прикован к постели искривлением позвоночника. Денег на еду хватало, но больше ни на что.
А я каждый день видел, как все, и не только гангстеры, зарабатывают деньги. Жизнь моего старика была не для меня. Сколько бы он не орал или не бил меня, я никогда его не слушался. Я его даже не слышал. Я был поглощен тем, как научиться делать деньги. Я учился зарабатывать.
И каждый день приносил что-то новое. Я делал доллар тут и доллар там. Я слушал, как парни планируют аферы и срывают куш. Это было в порядке вещей. Я ведь крутился на стоянке каждый день.
Краденые товары непрерывным потоком стекались и выходили со стоянки. Тут были ящики с украденными тостерами, свеженький кашемир прямо с грузовиков, коробки с безакцизными сигаретами, угнанные у каких-то дальнобойщиков, которые даже не могли обратиться к копам.
Вскоре я доставлял лотерейные билеты в квартиры и дома по всему кварталу, в которых парни Варио на счетных машинах подсчитывали дневную выручку. Люди сдавали Варио комнату с телефоном в своей квартире за сто пятьдесят долларов в неделю. По тем временам это были неплохие деньги.
Парням требовалось лишь два-три часа в конце дня, чтобы подвести баланс и определить выигрышные билеты. Множество раз местечки, которые выбирали Поли с его счетоводами, принадлежали родителям детей, с которыми я ходил в школу.
Поначалу они удивлялись, заметив меня с большим кульком лотерейных билетов. Они думали, что я пришел поиграть с их детьми. Достаточно скоро они узнали, кто я. Они поняли, что я пошел по другой тропе.
После того, как я заработал свои первые деньги и набрался храбрости пойти в магазин без своей матери, я отправился в "Бенни Филдз" на Питкин-авеню. Именно там одевались все славные парни.
Вышел я оттуда, облаченный в темно-синий двубортный костюм в полоску с такими острыми лацканами, что меня могли арестовать, попытайся я взмахнуть ими. Я был ребенком. Гордым ребенком. Когда я пришел домой, мать бросила на меня взгляд и воскликнула: - Ты выглядишь, как гангстер! Тогда я почувствовал себя еще лучше".
В тринадцать лет Генри уже год отработал на стоянке. Он был красивым подростком с ясным открытым лицом и ослепительной улыбкой. Густые темные волосы он зачесывал назад.
Взгляд его темно-коричневых глаз был столь ясен и остер, что в них сверкало возбуждение. Он был пройдохой. Генри научился избегать отцовских порывов гнева и стал специалистом по проскальзыванию мимо охранников на ипподроме, утверждавших, что он слишком юн, чтобы слоняться около здания клуба, в особенности во время учебы.
С расстояния он выглядел уменьшенной копией тех, кем восхищался. Генри носил почти такую же одежду, пытался перенять их жесты, ел те же скунгили [8] и блюда с кальмарами, от которых его тошнило, стаканами поглощал обжигающий горький кофе, несмотря на то, что тот был ужасным на вкус и так обжигал рот, что хотелось плакать.
Он был карманным гангстером, подростком в одежде мафиози. Но при этом Генри постигал мир, в котором жил, и едва ли юные ученики самураев или служки буддистских монахов относились к своему обучению серьезней Генри.
"Я крутился на стоянке с утра до ночи и с каждым днем узнавал все больше. В тринадцать лет я уже продавал лотерейные билеты и фейерверки.
Я просил водителей такси купить для меня шесть упаковок пива и затем с надбавкой перепродавал их в школьном дворе.
Я сбывал краденый товар местных малолетних жуликов. Я давал им аванс и затем продавал радио, приемники, коробки со свитерами, которые относили к одному из парней на стоянки.
До начала прибыльных праздников, таких как Пасха или День Матери, вместо школы я отправлялся навариваться вместе с Джонни Маццолой. Джонни, живший напротив стоянки, был завсегдатаем ипподромов. Время от времени он забирал меня сливать двадцатидолларовые фальшивки, которые скупал у Бинси-фальшивомонетчика в Озон-парке по десять центов за доллар.
Мы переходили от магазина к магазину, из квартала в квартал. Джонни поджидал меня в машине, пока я бегал купить что-нибудь на пару баксов фальшивой двадцаткой.
Джонни научил меня, как размягчить фальшивку холодным кофе и сигаретным пеплом за ночь до того и затем оставить просыхать. Он советовал меня вести себя так, словно я спешу, когда подхожу к кассиру. Он также наказал мне не брать более одной купюры за раз.
Если попадешься при подобном раскладе, то всегда сможешь отвертеться, заявив, что тебе ее подсунули. Он был прав. Это работало. Пару раз меня поймали, но я всегда с плачем убегал. Я ведь был всего лишь ребенком. Я принимался кричать и вопить, что мне придется все рассказать маме. А она побьет меня за то, что я потерял деньги.
Затем я изо всех ног бежал из магазина, и мы переходили в другой район. У нас обычно была в запасе пара дней, пока двадцатки не начинали стекаться в местные банки и настораживали магазины.
Тогда у кассиров рядом со стойкой появлялись списки с серийными номерами фальшивок, и мы перебирались в другой район. K концу наварного дня заднее сидение машины было так набито двухдолларовыми пончиками, сигаретами и бритвами, что мы не могли смотреть в заднее стекло.
На Рождество Тадди научил меня, как просверлить отверстия в стволах хилых праздничных елок, которые он скупал за бесценок, и затем засунуть в них ветки. Я так набивал их ветками, что даже жалкие елочки выглядели пышно.
Затем мы сбывали их по высоким ценам, в основном ночью и рядом с остановкой метро на Евклид-авеню. Дня через два ветки начинали отваливаться и падать Они падали еще быстрей, укрась вы их игрушками.
Мы всегда изобретали аферы. Афера была везде. Тадди пристроил меня работать разгрузчиком в одном из дорогостоящих продовольственных магазинов, где я передавал самые дорогие продукты в окно такси Тадди, которое он удобно парковал неподалеку.
Дело было не в том, что Тадди, Ленни или Поли нуждались в товарах - импортном оливковом масле, прошутто [9] или тунце. У Варио хватало денег, чтобы выкупить сто таких магазинов. Просто краденое всегда слаще купленного.
Уже позже, когда я успешно занялся крадеными кредитками, я помню, как Поли всегда просил у меня краденые кредитки каждый раз, когда он со своей женой Филлис выходил на ночь прошвырнуться
Поли называл их "малдунами" [10], и всегда отмечал, что у купленного на "малдун" ликера вкус особый. Возможно, кого-то удивит, что парень вроде Поли Варио, капо [11] семейства Луккезе, даже задумается о том, чтобы пойти куда-нибудь с женой и рискнуть быть пойманным за краденую кредитку.
Но знай вы "славных ребят", то поняли бы, что изюминка вечера для Поли состояла в том, что он кого-то надувал. Дело было не в музыке, танцах или еде, а он обожал еду, или даже не в том, что он выходил с Филлис, которую просто боготворил. Настоящий кайф вечера, самая большая радость для Поли состояла в том, что он кого-то обкрадывал, и ему это сходило с рук.
После шести месяцев на стоянке я начал помогать Варио в карточных играх и играх в кости, которые они проводили. Я целыми днями помогал Бруно Фаччиоло расставлять столы для игры в кости, точно такие же, как в Вегасе.
Я проводил ночи, доставляя крупных игроков в различные игральные места района, такие как магазин сладостей на Либерти-авеню или гастрономический магазин Эла и Эвелин на Питкин-авеню, или другие квартиры и магазины, где в ту ночь проводились игры.
Пару раз мы даже устроили игры в подвале моей школы, Джуниор Хай Скул 149 на Евклид-авеню. Бэйб Варио подкупил школьного сторожа. Я высматривал копов, особенно парней в штатском из центрального отделения. Насчет местных мне не приходилось беспокоиться.
Их уже подмазали. Я так натаскался, что вскоре всегда мог отличить копов в штатском. Они обычно носили футболки навыпуск, чтобы скрыть свои пушки и наручники. Они всегда приезжали на грязных черных „Плимутах". У нас даже их номерные знаки были записаны. И ходили они или ездили по кварталу так, словно кричали: - Не вздумай со мной шутить, я - коп! Я за милю мог их учуять. Я всегда знал.
Сами игры были просто восхитительны. Всегда собиралось где-то тридцать-сорок ребят. К нам приходили богатые владельцы торговых центров. Бизнесмены. Владельцы ресторанов. Букмекеры. Парни из профсоюзов. Доктора. Стоматологи.
И все это до того, когда можно было без проблем слетать или съездить на ночь в Лас-Вегас. Почти все гангстеры города приходили к нам играть. Велись игры профессионалами, но деньги контролировали Варио. Они сами вели книги и держали кассу.
Дилеры и крупье получали фиксированную ставку или процент со сданных партий. Люди, следившие за играми Поли, были такими же профессионалами, что и сотрудники, надзирающие за играми в казино или на карнавалах. За карточными играми следили профессиональные дилеры, а за играми в кости - крупье и боксмены [12], как в заправском казино.
Швейцарами работали парни со стоянки. Они проверяли каждого входившего. Тут же были и акулы-ростовщики, работавшие на Поли, который получал процент с игр. С каждого банка пять-шесть процентов отходили к игральному дому, и в заведении работал бармен, обеспечивая гостей выпивкой.
Обычно я бегал за кофе и сэндвичами к Элу и Эвелин, пока не понял, что смогу заработать еще больше, если сам стану делать сэндвичи. Приходилось попотеть, но я получал на несколько баксов больше.
Через пару недель Эл с Эвелин поймали меня на улице и завели в свой магазин.
Они хотят поговорить со мной, сказали они. Дела идут плохо, заявили они. После того как я начал делать сэндвичи, они потеряли почти весь свой бизнес на подпольных играх.
У них для меня было предложение. Если я опять стану покупать у них сэндвичи, то они отвалят мне по пять центов с каждого доллара, что я выручу на подпольных играх. Звучало восхитительно, но мне хотелось насладиться этим мгновением
Со мной говорили, как со взрослым. - Олрайт, - говорит Эл, а Эвелин хмурится на него, - семь центов с доллара! - Идет, - согласился я, но чувствовал восторг. Это был мой первый откат, а мне еще только тринадцать.
Славное было время. Всем заправляли гангстеры. Тогда еще 56-ой стоял, прежде чем произошел Апалачин [13], у гангстеров появились проблемы, а Безумный Джо Галло решил развязать войну своему боссу, Джо Профачи. Именно тогда я вошел в этот мир. И повстречал Джимми Бёрка.
Он часто приходил к нам играть. Тогда ему было где-то двадцать четыре или двадцать пять, но он уже был легендой. Он входил, и все в комнате сходили с ума. Он давал швейцару сотку просто за то, что тот открывал ему двери. Еще по сотне давал дилерам и крупье.
Бармен получал сотню за то, что лед был холодным. Его все обожали. Он давал мне по пятерке каждый раз, когда я приносил ему сэндвич или пиво.
Два пива – две пятерки. Неважно, выигрывал Джимми или проигрывал, у него всегда имелись деньги, и все получали свои чаевые. Спустя некоторое время, когда он узнал меня получше и понял, что я с Поли и Варио, он начал давать мне двадцатки, когда я приносил ему сэндвичи. Он завалил ими меня до смерти. Двадцатка тут. Двадцатка там.
Он не был похож ни на одного из моих знакомых. Варио и остальные итальянцы были дешевками. Время от времени они могли подкинуть тебе доллар, но ненавидели это. Ненавидели расставаться с зеленью. Джимми был из другого мира. Он возглавлял парад. К тому же он был одним из самых крупных угонщиков города.
Он любил красть. В смысле, обожал. Ему нравилось разгружать угнанные грузовики, пока пот не начинал стекать по лицу. В год он угонял около ста грузовиков, в основном те, что шли в аэропорт или выходили из него. Обычно угонщики в качестве предупреждения забирали водительские права.
Водитель понимает, что ты знаешь, где он живет. И если он станет болтать с копами или страховой компанией, то вляпается в неприятности. Свое прозвище "Джимми Джентльмен" Джимми получил за то, что хотя как и остальные, он забирал водительские права, но вкладывал пятидесятидолларовую купюру в бумажник водителя до того, как смывался.
Даже припомнить не могу, скольких друзей он так завел в аэропорту. Народ обожал его. Водители предупреждали его людей, когда ожидался крупный груз. Дошло до того, что копы отрядили целую армию, чтобы остановить его, но не сработало. Вышло так, что Джимми ввел копов в долю. Джим мог подмазать даже святого. Он говорил, что подкупить копов, как кормить слонов в зоопарке. - Знай, подкидывай им фисташки.
Джимми был из тех парней, что обожали киношных злодеев. Он назвал своих сыновей Фрэнком Джеймсом Бёрком и Джесси Джеймсом Бёрком. Он был здоровым парнем и умел драться.
Да и выглядел он бойцом. У него был сломан нос, и Джимми был спор на расправу. При малейшем намеке на неприятности он мог за секунду тебя уделать. Он хватал парня за галстук и размазывал лицом по столу, прежде чем бедняга понимал, что у него проблемы. Парень мог назвать себя счастливчиком, если Джимми отпускал его живым. У Джимми была репутация бешеного. Он мог убить.
В этом никто не сомневался. Джимми мог в одну секунду пожать тебе руку, а во вторую замочить. Ему было без разницы. За ужином он мог быть прекраснейшим парнем во всем мире, но затем мог грохнуть тебя во время десерта.
Его все боялись, даже те, кого боялись. Никто не мог понять, как вести себя с ним, к тому же он был умней всех ребят из своего окружения. Джимми умел зарабатывать. Он всегда приносил Поли деньги, поэтому его бешеные выходки и терпели".
На четырнадцатый день рождения Тадди с Ленни Варио подарили Генри карточку профсоюза каменщиков. Даже тогда, в 1957-ом году, строительные профсоюзы платили рабочим неплохую зарплату (сто девяносто долларов в неделю), предоставляли своим членам обширную медицинскую страховку и дополнительные льготы, такие как отпуска и больничные.
За такую карточку профсоюза большинство местных работяг дорого бы заплатили - если у них хоть на что-то были деньги. Генри дали карточку с тем условием, что подрядчик внесет его в зарплатный фонд без выхода на работу, а его зарплату делили между собой Варио.
Карточку ему дали также, чтобы облегчить сбор лотерейных ставок или выплат по займам на местных стройках. В течение нескольких месяцев Генри вместо того, чтобы ходить в школу, собирал деньги на различных стройках и приносил все назад в подвал пиццерии "Престо", где устроили счетную контору.
"У меня все шло замечательно. Мне нравилось ходить на стройки. Все знали, кто я. Все знали, что я с Поли. Иногда, поскольку я был членом профсоюза, мне позволяли окатывать водой из пожарного шланга свежие кирпичи. Мне это нравилось. Было весело. Мне нравилось смотреть, как кирпич меняет цвет.
Затем однажды, когда я вернулся домой из пиццерии, отец поджидал меня с ремнем в одной руке и письмом в другой. Письмо пришло от школьного надзирателя. В нем говорилось, что я несколько месяцев не посещал школу.
Своим предкам я говорил, что каждый день туда хожу. Я даже, как прилежный ученик, брал книги и затем оставлял их на стоянке.
А Тадди я говорил, что нас распустили на лето, и с родителями все улажено. Получилось так, что я всех разом надул.
Отец меня так избил, что на второй день Тадди и парни спросили меня, что произошло. Я рассказал им. Я даже сказал, что придется оставить работу укладчика кирпичей.
Тадди сказал, чтобы я не волновался и позвал меня с двумя парнями прокатиться. Едем мы по городу, а я понять не могу, в чем дело. Наконец, Тадди остановился.
Он показывает на почтальона, раздающего почту через улицу. – Это твой почтальон? – спросил он. Я кивнул. Затем оба парня неожиданно вышли из машины и схватили почтальона. Я глазам не мог поверить.
Посреди бела дня. Тадди вместе с парнями пошли и похитили моего почтальона. Парня затолкнули на заднее сидение, и он посерел. Мне было стыдно на него глядеть. Все молчали.
Наконец мы доехали до пиццерии, и Тадди спросил, знает ли он, кто я такой. Парень кивнул. Тадди спросил, знает ли он, где я живу. Парень опять кивнул.
Затем Тадди сказал ему, что с этого момента все письма из школы будут приходить в пиццерию, а если парень еще раз принесет ко мне домой письмо из школы, то Тадди запихнет его в печь вперед ногами.
Так все уладилось. Больше никаких писем от надзирателей. Никаких писем из школы. По правде говоря, совсем никаких писем. Пока, наконец, спустя пару недель, моя мама не пошла на почту и не пожаловалась".
После этого Генри почти не утруждал себя посещением школы. Она больше не была нужна. Даже не представляла важности. Было смешно сидеть на уроках про американскую демократию девятнадцатого века, когда он жил в мире сицилийского воровства восемнадцатого.
"Однажды ночью я услышал шум возле пиццерии. Я выглянул из окна и заметил, как к магазину бежит парень с воплями: - Меня подстрелили!
Я в первый раз видел, как кого-то подстрелили. Поначалу мне показалось, что он несет в руках сверток сырого мяса из лавки мясника, обмотанный белой бечевкой. Но когда он подбежал ближе, я заметил, что это его рука.
Он выставил руку, чтобы защититься от выстрела из дробовика. Ларри Билелло, старик, который был поваром в пиццерии и отсидел двадцать пять лет за убийство копа, крикнул, чтобы я закрыл дверь. Я закрыл.
Я уже знал, что Поли не хотел, чтобы кто-то отбросил коньки в его пиццерии. Вместо того чтобы впустить парня, я схватил стул и вынес на улицу, чтобы тот смог присесть, пока приедет скорая.
Я снял свой фартук и обмотал ему руку, чтобы остановить кровь. Из парня так хлестало, что фартук мгновенно пропитался кровью. Я вошел внутрь и принес еще фартуков.
Когда приехала скорая, парень был почти что мертвецом. После того, как суматоха унялась, Ларри Биллело был очень зол.
Он обозвал меня мудаком. Сказал, что я - идиот. Сказал, что я просрал на парня восемь фартуков, и помню, я чувствовал себя ужасно. Я чувствовал, что, возможно, Ларри прав.
В это же время какой-то южанин открыл стоянку на углу, на Гленмор-авеню. Он назвал ее "Мятежное такси". Парень был полной деревенщиной. Он был то ли из Теннесси, то ли из Алабамы.
Он отслужил в армии и, женившись на местной девушке, решил, что может открыть свой бизнес и конкурировать с Тадди. Он снизил цены. Работал круглые сутки.
Делал спецскидки для клиентов с последнего состава метро или с автобусных остановок на Либерти-авеню до Говард-бич или Рокуэйз. То ли он не знал, как делаются дела, то ли был полным идиотом.
Тадди послал ребят переговорить с деревенщиной. Парни сказали, он упорствует. Тогда сам Тадди пошел с ним поговорить. Тадди объяснил ему, что для двух компаний клиентов не хватит.
Хотя, скорее всего, клиентов хватало, просто Тадди не желал иметь конкурента у себя под боком. Наконец, однажды, когда Тадди целый день крушил все на стоянке, он сказал, чтобы я ждал его возле стоянки в полночь.
Я не мог поверить своим ушам. Я был возбужден. Весь день я не мог думать о чем-либо еще. Я догадывался, что Тадди собирается что-то предпринять с конкурентом, но не мог понять, что именно.
Когда я пришел на стоянку, Тадди уже поджидал меня. В багажнике машины у него лежала пятигалонная канистра с бензином. Мы немного поколесили по району, пока в офисе "Мятежного такси" на Гленмор-авеню не погасли огни.
Тогда Тадди дал мне обернутый в тряпку молоток и кивнул в сторону обочины. Я подошел к первому такси, зажмурился и ударил. Меня осыпали осколки.
Я подошел к следующему и вновь ударил. Тем временем Тадди комкал газеты и обливал их бензином. Он пропитывал листки и забрасывал их в разбитые окна.
Когда мы закончили, Тадди схватил пустую канистру и как сумасшедший, прихрамывая, помчался вверх по улице. Никто бы ни за что не догадался, что у Тадди нет ноги, пока ему не приходилось бежать.
Он сказал, что будет глупо, если мы оба останемся стоять посреди улицы с пустой канистрой в руке, когда вспыхнет пламя. Он дал мне полный коробок спичек и велел подождать, пока не подаст знак из-за угла.
Когда Тадди махнул, я зажег первую спичку. Затем, как учили, я поджег весь коробок. Я быстро бросил его в окно, боясь, что оттуда вырвется пламя.
Я подошел ко второму такси и зажег второй коробок, то же проделал и с третьим, и четвертым. Я стоял у четвертого такси, когда почувствовал первый взрыв. На меня полыхнуло жаром, и прогремели взрывы один за другим, но я так быстро мчался, что даже и не оглянулся назад.
На углу я увидел Тадди. В оранжевых отсветах пламени он размахивал пустой канистрой, как тренер у бровки поля, словно меня нужно было подгонять".
Генри было шестнадцать, когда его арестовали в первый раз. Тадди дал ему и пятнадцатилетнему сыну Поли, Ленни, кредитку "Тексако" и велел поехать на заправку на перекрестке Пенсильвания-авеню и Линден-булевард, чтобы купить пару зимних шин для машины жены Тадди.
"Тадди даже не потрудился проверить украдена или нет кредитка. Он просто дал нам карту и отправил на заправку, где нас знали. Хотя даже знай я, что кредитка краденая, все равно смог бы на ней нажиться.
Знай я, что она в розыске, я бы просто дал ее парню на заправке и сказал: - Вот, парень, держи, вернешь ее за пятьдесят баксов, а мне отдашь половину. Я и на краденой кредитке мог заработать, только Тадди не получил бы свои колеса.
А вместо этого мы с Ленни подъезжаем на заправку и покупаем шины. Парню нужно было поставить на них диски, так что мы расплатились с карты, ну и помотались час на машине. А когда вернулись назад, там нас уже копы поджидали.
Прятались в сторонке. Только я зашел, как выскочили два детектива и говорят, что я арестован. Ленни улизнул. Повязали меня и отвели в участок на Либерти-авеню.
Уже в участке отвели меня в камеру для допроса, а я стал изображать из себя гангстера. – Меня через час выпустят, - заявляю я копам. Прямо вылитый Джордж Рафт [14]. Тадди с Ленни всегда наказывали мне никогда не заговаривать с копами.
Держать язык за зубами. Потом один из этих копов говорит мне, чтобы я подписал какую-то бумагу. Он, наверное, полным мудаком был. – Ничего я буду подписывать, - отрезал я ему.
Тадди с Ленни сказали, что я должен лишь сообщить им свое имя, и они поначалу не верили, что меня действительно зовут Генри Хилл. Один из копов отвесил мне затрещину, потому что не поверил, что парня, который крутится с такими людьми, могут звать Генри Хилл.
Менее чем через час в участке объявился Луис Деленхаузер. "Отмазчик Луи", адвокат. Ленни вернулся на стоянку и сообщил, что меня повязали за кредитку. Поэтому Варио прислали Луиса.
Он все уладил. Из участка копы отвели меня в суд, где судья определил залог в размере пятиста долларов. Деньги тут же внесли, и я оказался на свободе.
Когда я повернулся, чтобы выйти из суда, оказалось, что в задних рядах сидят Варио. Поли отсутствовал, потому что отбывал месячный срок за неуважение к закону.
Все улыбались и смеялись, обнимали, целовали меня и хлопали по спине. Это было как окончание учебы. Тадди без конца вопил: - Что, потерял свою девственность?
Потерял девственность! Это было важным событием. После того, как мы вышли из зала суда, Ленни, Большой Ленни и Тадди отвели меня в бар Винсента Клэма в Маленькой Италии [15], угостив скунгили и вином. Устроили мне вечеринку. А когда мы вернулись на стоянку, оказалось, что нас там все ждали, и мы еще раз отпраздновали.
Два месяца спустя "Отмазчик Луи" отмазал меня от обвинения в попытке мелкого мошенничества, и я получил шесть месяцев условно. Возможно, я мог бы отделаться и меньшим.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это был самый глупый способ засветиться в полиции. Но в те дни условное заключение в твоем полицейском досье было не редкостью. Я был так признателен, что Варио заплатили адвокату, и мои родители никогда ни о чем не узнают.
Но теперь я все больше беспокоился. Отец становился все неуправляемей. Я обнаружил ствол в его подвале и отнес его показать Тадди, а затем вернул на место.
Пару раз Тадди просил одолжить ему пушку для друзей. Я не хотел одалживать, но и отказывать Тадди тоже не хотелось. Под конец я начал одалживать пистолет Тадди и получал его через день-два.
Затем я заворачивал пистолет точно так же, в каком состоянии его находил, и клал назад, на верхнюю полку за трубами в подвале.
Как-то раз я пошел достать пистолет для Тадди и обнаружил, что тот пропал. Я понял, что отец догадался о моих делах. Он ничего не сказал, но я знал, что он в курсе. Я чувствовал себя приговоренным к электрическому стулу.
Мне исполнилось уже почти семнадцать. Я отправился в призывной пункт и попытался записаться в армию. Я решил, что это лучший способ избавиться от отца и не заставить Тадди с Поли думать, что я на них зол.
Парни в призывном пункте сказали, что надо подождать до семнадцати, и тогда мои родители или опекун смогут меня записать. Я вернулся домой и рассказал все отцу.
Я хотел записаться в парашютно-десантные войска. Я сказал, что он должен меня записать. Он начал улыбаться и позвал маму и всю семью. Мама занервничала, а вот отец был действительно счастлив.
В тот же день я отправился в призывной пункт на Декалб-авеню и вступил в армию. На следующее утро я отправился на стоянку и рассказал все Тадди. Он решил, что я свихнулся, и сказал, что позовет Поли.
И вот заходит сильно встревоженный Поли. Садится рядом со мной. Он смотрит мне в глаза и спрашивает, нет ли у меня неприятностей или не утаиваю я чего-либо от него. - Нет,- ответил я. - Ты уверен? - спросил он.
Затем он начал говорить шепотом. Мы сидим в задней комнате стоянки, окруженные ребятами. На улице стоят две машины, набитые стрелками. Место безопасное, как гробница, а он шепчет. Он говорит, что если я хочу из всего этого выпутаться, то он может уладить дела с призывным пунктом. Сказал, что может выкупить мои бумаги.
- Нет, спасибо, - ответил я. – Я могу отслужить.
Когда Генри родился одиннадцатого июня 1943-го года, Браунсвиль был рабочим районом площадью в шесть квадратных миль с несколькими предприятиями легкой промышленности и современными домами на одну или две квартиры. Район простирался от вереницы похожих на парки кладбищ на севере до соленых болот и мусорных свалок в Канарси и Джамайка-бей на юге.
В начале двадцатых годов линия троллейбусов и надземная эстакада превратили район в рай для десятков тысяч итало-американских эмигрантов и евреев из Восточной Европы, которые хотели убежать из убогих съемных квартир на Маллбери-стрит и Нижнем Ист-Сайде в Манхэттене.
На низеньких, плоских и залитым солнцем улочках располагались лишь крохотные дома с клочками земли на заднем дворе, но две волны итальянцев и евреев, которые отчаянно желали приобрести дома, закончив дневную работу, работали ночами в подпольных цехах и заводах, разбросанных по всему району.
В довесок к наплыву тысяч рабочих рук, район также привлекал еврейских гангстеров, вымогателей "Черной Руки", похитителей из "Каморры"[16] и хитрых Мафиози. По множеству причин Браунсвиль был идеальным местом для гангстеров.
На то существовали даже исторические предпосылки. На рубеже нового столетия "Нью-Йорк Трибьюн" охарактеризовала это место, как рай для разбойников и головорезов, добавив, что район всегда был "благодатной почвой для радикальных движений и смутьянов". С ведением сухого закона близость района к сухопутным каналам перевозки спиртного, а также множество бухт для причаливания барж вдоль Джамайки-бей превратили его в мечту угонщиков и рай для контрабандистов. Именно здесь зародились первые мультиэтнические союзы гангстеров, которые создали прецедент для организованной преступности на территории Америки.
Небольшие швейные фабрики, не состоящие в профсоюзах и разбросанные по всему району, созрели для вымогательств и регулярных платежей, а ипподромы в Бельмонте, Джамайке и Акведуке лишь подстегнули интерес гангстеров к этому району. В 1940-ом году пять тысяч акров полей для гольфа в Айдлвайлде начали превращаться в аэропорт с тридцатью тысячами сотрудниками, перевозивший миллионы пассажиров и товары стоимостью на миллиарды долларов. Известный сегодня под названием аэропорта Кеннеди, он превратился в один из крупнейших источников дохода для местных гангстеров.
Браунсвиль был кварталом, в котором успешных гангстеров чествовали точно так же, как в Вест-Пойнте чествовали победоносных генералов.
Он стал местом основания "Корпорации убийств"; кондитерская "Миднайт Роуз" на углу Ливония и Саратога-авеню, где киллеры "Корпорации убийств" проводили время в ожидании своих заданий, в дни детства Генри считалась историческим памятником. Джонни Торрио и Аль Капоне росли здесь, прежде чем отправились на запад, прихватив с собой автоматы.
Детскими кумирами Генри были такие люди, как Бенджамин "Багси" Сигел, который вместе с Мейером Лански основал Лас-Вегас; Луис "Лепке" Бухальтер, чей отлично укомплектованный головорезами профсоюз швейников контролировал швейную индустрию; Фрэнк Костелло - босс, обладавший таким политическим влиянием, что судьи благодарили его за назначения; Отто "Аббадабба" Берман, математический гений и лотерейный воротила, который изобрел систему манипулирования результатами тотализаторных выигрышей на ипподроме таким образом, что выиграть могли лишь самые редко выбираемые номера.
Вито Дженовезе, элегантный рэкетир, владевший двумя сотнями лимузинов, восемьдесят из которых украшали цветы, на погребении своей первой жены в 1931-ом году был описан в заметке "Нью-Йорк Таймс" как "молодой богатый владелец ресторана и импортер"; Гаэтано "Трехпалый" Лукезе возглавлял мафиозный клан, в котором состояли Варио; и конечно же, легендарные члены "Корпорации Убийств": всегда с иголочки одетый Гарри "Питтсбург Фил" Штраус, гордившийся своим умением незаметно воткнуть в кинозале своей жертве в ухо нож для колки льда; Фрэнк "Дэшер" Аббандандо, за год до рождения Генри отправившийся на электрический стул с улыбкой Кэгни [17]; трехсотфунтовый Вито "Соко" Гурино, массивный киллер с шеей размером с трубопровод, который тренировался в стрельбе, отстреливая головы курам, бегавшим на его заднем дворе.
На улицах бытовало мнение, что Поли Варио руководил одной из самых крутых и жестоких группировок города. Число трупов в Браунсвиле всегда зашкаливало, а с шестидесятых по семидесятые именно бойцы Варио делали большую часть грязной работы для семьи Луккезе.
Всегда нужно было разбивать головы на пикетах, прижимать дельцов, чтобы те платили по долгам, ставить на место мелкие банды, убивать потенциальных свидетелей и хоронить стукачей. На стоянке всегда находились такие парни, как Бруно Фаччиоло, Фрэнк Манцо и Джои Руссо, готовые выйти и разбить пару голов по приказу Поли, и такие стрелки как Джимми Бёрк, Энтони Стабиле и Томми ДеСимоне, с удовольствием бравшиеся за самые жестокие поручения.
Но они делали эту работу на стороне; почти все гангстеры в определенной степени были задействовали в том или ином бизнесе. Они были мелкими предпринимателями. Они владели грузовиками с прицепами. Владели ресторанами. Так, например, Джими Бёрк был угонщиком, но он также имел долю в нескольких не состоявших в профсоюзе подпольных цехах по пошивке одежды в Куинсе.
Бруно Фаччиоло владел небольшим местным ресторанчиком на десять столов "У Бруно" и хвастался своим соусом к мясным блюдам. Фрэнк Манцо по прозвищу "Фрэнки Вошь" владел рестораном "Вилла Капра" в Седерхарсте, а также до первого обвинения в особо тяжком преступлении состоял в профсоюзе столяров. Джои Руссо, крепко скроенный молодой человек, работал водителем такси и рабочим на стройке.
Генри Хилл, Джимми Бёрк, Томми ДеСимоне, Энтони Стабиле, Томми Стабиле, Толстый Энди, Фрэнки Вошь, Безносый Фрэдди, Эдди Финелли, Пит Убийца, Майк Францезе, Ники Бланда, Бобби Дантист (получивший прозвище за то, что одним ударом выбивал зубы), Анджело Руджерио, Клайд Брукс, Дэнни Риццо, Ангело Сепе, Алекс и Майкл Корчионе, Бруно Фаччиоло и остальные уличные солдаты Поли Варио жили без ограничений.
Они всегда жили вне закона. Они были местными парнями, которые всегда находили неприятности. Подростками полиция неизменно определяла их как опасных и тащила в участок для профилактической порки каждый раз, когда ограбление магазина или нападение приводило участок в движение.
Когда они выросли, самоуправство копов прекратилось, но всю свою жизнь они почти не выходили из поля зрения полиции. Они всегда находились под подозрением, арестом или обвинением за какое-либо преступление. Генри и его друзья с юных лет регулярно навещали полицейских надзирателей.
Их арестовывали и допрашивали по стольким преступлениям, что камера допросов уже ни у кого не вызывала страха и не была загадкой. В участке они чувствовали себя, как рыба в воде.
Они лучше адвокатов знали, как далеко могли зайти копы. Они досконально знали юридические различия между допросом, штрафом или привлечением к суду. Они знали все о слушаниях о залоге, верховных судьях и обвинительных актах. Если их повязывали после драк в барах или в результате раскрытия миллиардных подпольных наркосиндикатов, они зачастую знали копов, что их арестовывали.
Они наизусть помнили множество номеров адвокатов и поручителей. Нередко арестовавшие их копы сами звонили адвокатам, понимая, что такая небольшая поблажка принесет им несколько сотен долларов в качестве чаевых.
Для Генри и его друзей гангстеров мир был идеален. Все было оплачено. Они крутились в преступном мире, и тот, кто находился за его чертой, рассматривался, как добыча. Жить иначе было глупо.
Те, кто дожидался своей очереди, вызывали презрение. Те, кто послушно следовали закону, вкалывали на грошовых работах, беспокоились из-за своих счетов, откладывали небольшие суммы на черный день, дрожали за свои рабочие места и отмечали дни в календаре, как узники, ожидающие свободу, могли рассматриваться лишь как дураки.
Они были пугливыми, законопослушными, мечтающими о пенсии созданиями, втиснутыми в рамки закона и ожидавшими своей очереди умереть. Для посвященных работяги были ходячими мертвецами. Генри и его приятели давно отбросили мысль о безопасности и относительном спокойствии, которое вытекало из послушания закону. Сами они наслаждались удовольствиями, которые вытекали из нарушения закона.
Жизнь проживалась безо всякой осторожности. Они хотели денег, власти и готовы были пойти на все, чтобы достичь своей цели.
Природа не наделила их теми способностями или условиями, которые могли помочь им преуспеть в достижении своих желаний. Они не были самыми умными парнями в районе. Как и самыми богатыми.
Они даже не были самыми крутыми. В действительности они не обладали ни одним из необходимых качеств для утоления своих аппетитов, кроме одного - склонности к насилию. Насилие было для них в порядке вещей. Оно их подпитывало.
Сломать человеку руку, раздробить ребра полуторадюймовым отрезком трубы, отдавить пальцы дверцей машины и даже убить было вполне естественно. Рутиной. Знакомым упражнением. Их готовность нападать и тот факт, что люди знали, сколь безудержно жестоки они были, служили ключом к власти. Общепринятая истина, что они, не задумываясь, могут убить, дарила жизнь им самим. Это отличало их от остальных. Они могли убить.
Они могли впихнуть своей жертве в рот пистолет, и, спуская курок, смотреть ей в глаза. Если им переходили дорогу, отказывали, оскорбляли, в общем, каким-либо образом создавали проблемы или даже досаждали, требовалось возмездие, и насилие служило ответом.
В Браунсвиле с гангстерами не только мирились, их защищали. Даже законопослушные члены общества - торговцы, учителя, монтеры, мусорщики, автобусные диспетчеры, домохозяйки и пенсионеры, гревшиеся под солнышком на Кондуит-драйв - все старались защитить своих гангстеров.
Большинство жителей, даже те, кто не был связан родством с гангстерами, почти всю жизнь знали местных хулиганов. Они вместе ходили в школу. У них были общие знакомые. В районе царила дружелюбная атмосфера. Здесь нельзя было предавать старых друзей, даже тех, кто, повзрослев, стали рэкетирами.
Чрезвычайная замкнутость этих издавна контролируемых мафией районов, будь то Браунсвиль в Нью-Йорке, Саут-сайд в Чикаго или Федерал-хилл в Провиденсе или Род-Айленд, бесспорно, помогала мафии процветать.
Это были районы, где гангстеры чувствовали себя в безопасности, где рэкетиры становились неотъемлемой частью социальной прослойки, где кондитерские магазины, похоронные бюро и продовольственные магазины служили прикрытием для подпольных игр, где давали ссуды и делали ставки, где местные жители покупали товары прямо с грузовиков, а не в универмагах.
Жители, гревшиеся под крышей мафии, получали максимальную выгоду. В контролируемых мафией районах не случались уличные грабежи, карманные кражи и изнасилования.
Слишком много глаз приглядывало за улицей. Всеобщее подозрение было столь велико, что за чужаком пристально наблюдал каждый квартал, а иногда и каждый дом.
Малейшего изменения в привычной рутине уличной жизни был достаточно, чтобы поднять на ноги каждый клуб или притон гангстеров. Появившаяся в квартале незнакомая машина, грузовой фургон с разнорабочими, который никто до этого не видел, уборщики, вышедшие на уборку не в тот день - все эти признаки служили сигналом, тихо поднимавшим тревогу в районе.
"Весь район всегда находился настороже. Это было естественно. Ты всегда смотрел. Вверх по улице. Вниз по улице. Несмотря на внешнюю безмятежность, никто никого не упускал.
Однажды поздней ночью, сразу после моего семнадцатилетия, я помогал в пиццерии и мечтал о десантных войсках, как вдруг увидел, что два парня Поли поставили свои кофейные чашки и подошли к окну пиццерии. Я тоже подошел.
Питкин-авеню была почти пустынна. Тереза Бивона, которая жила кварталом ниже, шла домой от станции метро Евклид-авеню.
Вместе с ней из метро вышли трое или четверо других, все знакомые - люди, которых мы знали или по крайней мере видели, и двинулись в направлении Блэйк или Гленмор-авеню. И там еще был черный парень в спортивном свитере и джинсах, которого никто прежде не видел.
Внезапно все взоры устремились на парня. Он шел очень медленно. Он шел по краю тротуара, время от времени заглядывая в окна машин. Он делал вид, что смотрел в витрины магазинов, хотя все были закрыты.
А в магазинах - мясном или химчистке - не было ничего, что могло привлечь пацана вроде него.
Затем парень пошел вниз по кварталу. Не могу сказать, знала ли Тереза, что в пятидесяти шагах за ней кто-то идет. Бар "Бранко" на другой стороне улицы выглядел пустынным, но я знал, что оттуда наблюдает Пити Бёрнс. Обычно он сидел на стуле в конце бара, прислонившись к стене, и глядел из окна, пока заведение не закрывалось в два часа утра.
Я знал, что из клуба Пита Убийцы Аббанданте на другой стороне Крещент-стрит тоже наблюдают. Фрэнк Сораце, один из ребят Поли, которого потом убили, и Эдди Барбера, который сейчас отматывает двадцать лет в Атланте за ограбление банка, сидели в машине, припаркованной у тротуара. Я знал, что они вооружены. В их обязанности входило отвозить выигравших у Бэйба большие суммы игроков домой, чтобы тех не ограбили.
Для парня, следовавшего за Терезой, улица, должно быть, выглядела пустынной, потому что он ни разу не оглянулся по сторонам, он просто начал идти быстрее. Когда Тереза стала искать в сумке ключи, он побежал к ней.
Только Тереза вошла, как парень оказался за её спиной. Все произошло очень быстро. Он выбросил руку и поймал дверь до того, как она захлопнулась. Тереза с парнем исчезли.
Пока я добрался до дома, было уже слишком поздно. Парень, должно быть, выхватил нож и приставил к лицу Терезы, но ничего подобного я не увидел.
Я видел только спины. У подъезда набилась целая туча ребят, пока я туда добрался. Они уже выломали парадную дверь.
Их было так много, что, казалось, подъезд и лестница резиновые. Тереза стояла, прижавшись к почтовым ящикам. Я видел только голову того парня и рукав свитера.
Затем его захлестнула чертыхающаяся лавина тел и рук, и парня понесли вверх по лестнице.
Я попятился и вышел наружу. Некоторые из парней уже стояли здесь. Я перешел улицу, обернулся и посмотрел наверх. Я разглядел маленькую кирпичную крышу здания, а затем увидел, что тот парень висит в воздухе.
Он повисел там мгновение, размахивая руками, как сбитый вертолет, и полетел вниз, так что его размазало по всей улице".
Генри отправился в десантно-парашютные войска сразу после своего семнадцатилетия, одиннадцатого июня 1960-го года. И это было самое время, чтобы убраться с улиц. Внимание со стороны полиции усилилось. Расследование, начавшееся после аппалачинской конференции в ноябре 1957-го года, создало массу неприятностей.
После того, как двадцать пять лет твердили, что мафии не существует, Эдгар Гувер заявил, что организованная преступность обходится обществу в двадцать два миллиарда долларов в год. Сенат начал собственное расследование организованной преступности и ее связей с профсоюзами и бизнесом и опубликовал имена почти пяти тысяч гангстеров по всей стране, включая членов и иерархию пяти нью-йоркских семей.
Генри увидел газету с именами членов мафиозного клана Луккезе, но имени Поли он там не обнаружил.
Генри Хилл полюбил армию. Его часть была расквартирована в Форт-Брэгге, в Северной Каролине. До этого он никогда не жил вдали от улиц. Он даже не выезжал за город. Он не умел плавать.
Никогда не разбивал лагерь или не разжигал огня, который не подпадал под преступление. Другие ребята жаловались и ворчали, но Генри армия казалась летним лагерем. В ней не было ничего такого, что он не любил. Ему нравилась суровая подготовка новобранцев. Нравилась еда. Ему даже нравилось прыгать с парашютом из самолетов.
"Я даже не планировал, но в итоге начал зарабатывать в армии. Меня определили в наряд по кухне, и я сделал состояние, сбывая продовольственные излишки. Армия закупала все в избытке. Позор.
Всегда заказывали двести пятьдесят пайков для двухсот человек. На выходные заявлялось лишь шестьдесят человек, а закупали по-прежнему на двести пятьдесят. Кому-то следовало за этим присмотреть. Прежде чем я туда попал, парни на кухне просто выбрасывали излишки. Я не мог поверить своим глазам.
Поначалу я крал упаковки со стейками, где-то тридцать фунтов, и отвозил их в рестораны и отели Беннеттсвиля и Маккойла, в Южной Каролине. Они были просто в восторге. Вскоре я сбывал им все. Яйца. Масло. Майонез. Кетчуп. Даже соль и перец. Помимо того, что я толкал еду, я бесплатно угощался в их заведениях спиртным всю ночь напролет.
У меня было все. Я поверить не мог, сколь ленивы были все вокруг. Никто даже пальцем не шевелил. Я начал выдавать ссуды. Парни платили дважды в месяц - первого и пятнадцатого числа.
Почти все оставались без гроша перед самой получкой. Я мог заработать десять долларов за каждые выданные в долг пять, если получка попадала на число после выходных. В остальных случаях я получал девять баксов за пять. Я организовал игры в карты и кости, а затем ссужал неудачников.
Лучшим мгновением был день получки. Парни выстраивались в линию за жалованьем, а я поджидал в конце очереди, и все мне платили. Славное было время. Мне не приходилось ни за кем гоняться.
Я не терял связи с Поли и Тадди. Пару раз они даже деньги прислали, когда мне понадобилось. Однажды я ввязался в драку в баре с каким-то фермером и загремел на губу. Поли пришлось внести за меня залог. Я не мог попросить родителей, они бы этого никогда не поняли. Поли все понимал.
Спустя шесть месяцев, когда я договорился с сержантом выписывать мне двойной наряд за работу на кухне, я за восемь с половиной часов добрался до Нью-Йорка. Когда я подъезжал к пиццерии, то понял, как все по мне соскучились. Вокруг меня собралась толпа. Меня чествовали как вернувшегося с войны героя.
Они подтрунивали над моей формой, прической. Тадди подшучивал, что я служу в сказочной армии - пули у нас ненастоящие. Я принес кучу спиртного, которое получил в офицерском клубе и самогонный виски. Я сказал им, что в армии прекрасно.
Что скоро стану чаще наведываться домой с кучей безакцизных сигарет и фейерверков, которые можно будет продавать с грузовиков прямо на улице. Поли улыбался. Он мною гордился.
До моего отъезда Поли сказал, что у него для меня подарок. Он устроил пышную церемонию. Обычно он так не поступал, поэтому собрались почти все.
Он принес обернутую коробку и заставил меня открыть ее при всех. Все замерли. Я сорвал бумагу, и внутри оказалось одно из тех широких зеркал заднего вида, которые водителей грузовиков ставили на свои машины, чтобы рассмотреть, кто едет за ними. Зеркало было в три фута в длину.
- Поставь его на машину, - произнес Поли. - Поможет избавиться от хвоста.
В 1963-ом году Генри вернулся на улицы. Генри зачастил в Нью-Йорк, особенно после того, как новый ротный сменил кухонный наряд. Заведующий столовой сержант перешел в другую часть, попутно прихватив с собой тысячу пятьсот долларов из денег Генри.
Затем, меньше чем за шесть месяцев до выпуска из армии, Генри подрался в баре с тремя моряками. Он был пьян. Обзывал их "кувшиноголовыми" и "лопоухими" [18]. По всему полу были разбросаны осколки бутылок и разбитых зеркал.
Кровь стекала по каждой рубашке цвета хаки и белому переднику. Когда, наконец, прибыл шериф МакКолл, там стояла такая неразбериха, что никто не заметил, как Генри, пошатываясь, вышел из бара и уехал на машине шерифа, пока не стало слишком поздно.
Ротный выслал из Форт-Брэгга капеллана, который вместе с тремя солдатами бруклинской военной полиции приехал на Питкин-авеню, чтобы забрать Генри.
Таким образом, последние два месяца военной службы Генри провел в тюрьме Форт-Брэгга. Он потерял жалование и премиальные за эти два месяца. Он также лишился звания рядового первого класса. Но в мире Генри отсидеть в военной тюрьме было также престижно, как отмотать срок в федеральной тюрьме.
"Когда я вернулся из армии, сыну Поли, Ленни, исполнилось шестнадцать, но выглядел он на пять лет старше. Он был крупным парнем, как и его отец, с шеей и плечами, как у заправского нападающего. Он также был любимцем Поли. Поли любил его больше двух остальных, Поли-младшего и Питти. Ленни Варио был умен.
В то время Поли отбывал шесть месяцев за неуважение к суду, и Ленни просто прилип ко мне. Он работал в пиццерии, но почти постоянно собачился со своими дядями и братьями. В отсутствие Поли дяди и братья Ленни хотели изображать из себя боссов, но Ленни, даже будучи мальчишкой, послал их к черту.
И каждый раз, когда Поли узнавал, что Ленни всех отшил, он еще больше привязывался к парню. Поли на все был готов ради сына, чувствуя, что Лени далеко пойдет. Ленни хватало смелости, чтобы принять от Поли командование. Он даже мог возглавить семью. Поли видел великое будущее для Ленни.
Так что сразу после армии, в отсутствии отца, Ленни стал моим партнером. Куда я, туда и он. Я был на четыре года старше, но мы стали не разлей вода. Двадцать четыре часа в день вместе.
Его братья, тоже мои близкие друзья, обрадовались, что я снял паренька с их шеи. Я по-прежнему нуждался в работе. Я не хотел вновь бегать по поручениям и горбатиться на Тадди и ребят на стоянке. А Ленни стал моим счастливым билетом. Вслух этого никто не произносил, но Поли знал, что я смогу присмотреть за Ленни, и что бы ни получал Ленни, получал и я.
Затем я узнал, что Поли пристроил Ленни в профсоюз каменщиков на работу за сто тридцать пять долларов в неделю. Ленни тогда от силы шестнадцать было, а Поли пристроил его на взрослую работу. Но Ленни заявил, что никуда не пойдет без меня. Так что я тоже получил работу в профсоюзе за сто тридцать пять долларов в неделю. Мне и двадцати не было. И не забывайте, Поли мотал срок в тюрьме, но несмотря на это мог достать для нас работу, о которой местные только мечтают.
Позже я узнал, что Поли заставил Бобби Сколу, президента профсоюза каменщиков, прижать кое-каких парней, чтобы те включили нас в зарплатные списки. Тогда уже Бобби ввел нас в профсоюз и дал карточки союза.
Во время армейской службы я отдалился от отца, но он обрадовался моей работе каменщика. Он обожал строительные профсоюзы. Все, кого он знал, были в строительном бизнесе. Почти весь район работал на стройках. Люди этим зарабатывали на жизнь. Но я не собирался всю оставшуюся жизнь укладывать кирпичи.
Оглядываясь назад, я понимаю, какую жалкую парочку подростков мы собой представляли, но в то время нам казалось это нормальным. Мы откровенно клали на Бобби Сколу и работу. Пошел он. Мы были с Поли.
Мы вообще не работали. Мы даже на работу не заявлялись, чтобы забирать зарплату. У нас были шестерки, которые ходили на работу и приносили нам деньги на стоянку или в ресторан Фрэнка Воши "Виллу Капру", в Седархёрсте, где мы обычно зависали.
Мы обналичивали чеки, и к понедельнику уже проматывали деньги на попойки, одежду или азартные игры. Мы даже членские взносы в профсоюз не платили. А с чего нам было платить? Наконец Бобби Скола попросил Поли снять нас с его шеи. Он сказал, что мы создаем проблемы. Сказал, что мы создаем неприятности на работе, и рабочие обеспокоены.
Поли ему уступил. Вначале я подумал, что он чувствовал себя виноватым перед Бобби Сколой, и поэтому убрал нас от него, но вскоре я стал думать иначе.
За одну ночь вместо работы каменщиками Поли пристроил нас в "Азоры", фешенебельный ресторан из белого мрамора рядом с отелем "Лидо-Бич" в Рокуэйз, всего в часе езды от центра города. В то время он был излюбленным местом летнего отдыха богатых бизнесменов и парней из профсоюзов, в основном швейных и строительных.
Один звонок от Поли, и Ленни уже получил место бармена - он еще даже не дорос до того возраста, когда пускают в бар, не говоря уже о работе там - а мне дали смокинг и место метрдотеля, двадцатилетнему пацану, который хер от пальца отличить не мог.
В те дни "Азоры" неофициально принадлежали Томасу Луккезе, боссу семейства Луккезе. Прежде чем ехать домой, он каждый вечер заглядывал туда, поэтому Поли и устроил Ленни на эту работу.
Он не чувствовал себя виноватым перед Бобби Сколой с проблемами его профсоюза. Он хотел, чтобы Ленни познакомился с боссом. И мы должны были понравиться Луккезе. За ним ухаживали, как за королем. Стоило ему войти, как уже готовились напитки. Его стакан для коктейля полировался так, что Ленни даже пару раз сломал его, когда протирал.
Местечко у стойки бара, где любил стоять Луккезе, всегда держали свободным и натирали до блеска. Нам было плевать, пусть даже в заведении двести человек; все ждали. Лишь немногие знали, кем он был на самом деле, да и неважно. Мы-то знали. Он был боссом. В газетах его звали Гаэтано Луккезе, "Трехпалый Браун", но его никто так не называл. На улицах его знали, как Томми Брауна. Ему тогда под шестьдесят было, и он всегда приходил один. Водитель поджидал на улице.
Томми Браун контролировал весь швейный квартал. Он контролировал аэропорты. Джонни Дио, занимавшийся вымогательствами у профсоюзов в Кеннеди и Ла-Гуардии, работал на него. Луккезе подмял под себя весь город.
Он назначал окружных партийных руководителей, судей. Его сын поступил в Вест-Пойт по рекомендации конгрессмена от Восточного Гарлема, Вито Маркантонио, а дочь закончила Вассар [19].
Позже она вышла замуж за сына Карло Гамбино. Сотни богатых евреев ехали черт знает откуда в "Азоры" в надежде, что смогут поцеловать Луккезе в зад. Так они получали возможность кивнуть или поздороваться с ним при встрече.
А когда толстосумы видели, что я с ним свободно разговариваю, они принимались лизать мой зад. Сразу шелковыми становились, давали мне свои визитки со словами, что если мне понадобятся женские плащи, сумки, пальто или платья, то мне стоит лишь позвонить.
Они вкладывали мне хрустящие двадцатки или даже пятидесятки, так остро сложенные, что, казалось, порежешься. Вот кем был Томми Браун. Даже пальцем не пошевелив, он мог заставить самых прижимистых воротил тряпочного бизнеса давать деньги незнакомцам.
Мы начали работать в "Азорах" к середине мая. Через улицу у нас была квартира. Какое-то время мы жили в доме Поли на Айленд-парке, в пятнадцати милях от ресторана, но в нашей квартире было веселей. "Азоры" стали нашими.
Заведение закрывалось в десять часов, а ночью открывался бассейн. Мы приводили своих приятелей и ели-пили бесплатно. "Азоры" были нашим частным клубом. Здесь я впервые вкусил сладкой жизни, Я в жизни не пил столько креветочных коктейлей. После работы мы переходили из одного клуба в другой. Я знакомился с жизнью богачей.
Я увидел богачей из Файф-Таунз, Лоуренса и Седархёрста, в основном богатых бизнесменов и интеллигентов с кучей денег в карманах, их жен, выглядевших, как Моник Ван Вурен [20], домами размером с отели на южном побережье и с моторными катерами размером с мой дом на своих задних дворах, которые, мать их, размером с Атлантический океан.
Официально владельцем "Азоров" считался Томми Мортон. Парни вроде Мортона служили прикрытием для гангстеров, которые не могли ставить свои имена в разрешениях на продажу спиртного.
Такие парни часто имели свою долю в заведении, и, естественно, гангстеры оставались тайными партнерами. Мортон, например, был другом Поли, да и вообще обладал большими связями. Он, должно быть, прикрывал не одного мафиози.
Но ему также приходилось платить своим партнерам каждую неделю, поскольку им было наплевать, прибылен твой бизнес или нет. Так велись дела с гангстерами. Они берут свои деньги, плевать на все остальное. Прибыль плоха? Плевать, плати. Тебя пожгли? Плевать, плати. В заведение ударила молния, или в баре разразилась третья мировая война? Плевать, плати.
Иными словами, Томми Мортон получал то, что оставалось после гангстеров. Это одна из причин, по которой Мортон так сильно ненавидел нас с Ленни.
Перво-наперво, ему совсем не была нужна пара хитрожопых пацанов, уничтожающих его бизнес. Ему приходилось платить каждому по две сотни баксов в неделю, вместо того чтобы нанять настоящих бармена и метрдотеля. К тому же мы полным ходом его обворовывали.
Все, что мы крали, ударяло по его карману. Я знаю, мы его порядком бесили, но он ничего не мог с этим поделать.
К концу лета нам все порядком наскучило. Стояли выходные до Дня Труда. Тяжелые выдались выходные. Мы решили уйти с работы. Мы с Ленни не видели Луккезе уже целый месяц. Кроме нас все отдыхали. Но мы знали, что наше будущее обеспеченно. Луккезе сказал, что после лета у него для нас есть работенка в швейном квартале.
К сожалению, там, у Томми Мортона работал один старик, немец, шеф-повар. Пожалуй, этот парень ненавидел нас больше Томми. Изо дня в день он постоянно кормил нас рисом с цыпленком, словно мы были обычными работниками.
Он, должно быть, почуял, или кто-то ему сказал, как нас ненавидит Томми, и немец принялся нас изводить. И вот в четверг незадолго до Дня Труда мы пришли на работу с опозданием.
Стоило нам войти, как шеф стал на нас орать и вопить. Он кричал на нас в обеденном зале. Вокруг сидели люди. Ранние клиенты. Я взбесился. Он оскорблял нас.
Жалкий ублюдок. Я не смог этого вынести. Я подскочил к парню и вцепился ему в глотку. Подбежал Ленни, и мы схватили немца за руки и ноги. Потащили его на кухню и принялись запихивать в печь. Там градусов четыреста пятьдесят, должно быть, стояло. Мы не собирались заталкивать его в печь, но он думал иначе.
Он кричал, дергался и извивался, пока мы его не отпустили. Стоило нам отпустить его, как он тут же пустился наутек. Пулей вылетел из заведения. Бежал и бежал, да так и не вернулся. Мы с Ленни тоже вышли и больше не вернулись.
Поли разозлился. Томи Мортон, должно быть, рассказал ему о нашем поступке. Поли вел себя так, словно мы опозорили его перед Луккезе. Он пришел в такую ярость, что заставил меня сжечь машину Ленни. У него был желтый "бонневиль" 65-го года с откидным верхом.
Ленни любил свою машину, а Поли заставил меня ее сжечь. Полли заказал машину собственного сына. Он велел Тадди отвести её к "дыре". Дырой называлась свалка в Озон-парке, где прессовали трупы с машинами. Она принадлежала Джерри Асаро и его сыну Винсенту.
Они состояли в клане Боннано. Затем Поли хватает меня и говорит: - Иди, сожги машину. Это было безумием. Он сам подарил её Ленни. Так что, пока он и Тадди наблюдали из своей машины, я вылил полгаллона бензина на заднее сидение и поджег. И смотрел, как она сгорела.
Лето закончилось, но я уже крутился в тысяче дел. Ни один день не проходил, чтобы кто-то не пришел с новым планом.
У нас была соседская девушка, которая работала в в процессинговой компании карт "Мастерчейндж". Она приносила нам служебные записки с проверками безопасности и кредитных лимитов.
Мы также покупали множество карт от работников почты, но затем компании стали рассылать своим клиентам письма, запрашивая, получили ли они карты. А лучше всего было иметь кого-то в банке.
Одна из девушек приносила нам дубликаты кредитных карт, и мы знали кредитный лимит. Еще прежде чем карту укладывали в конверт для отсылки, я получал дубликат.
Так, например, если кредитный лимит карты составлял пятьсот долларов, мы шли в магазины или знакомые места. Я проводил где-то десять карт. Парни из магазина звонили и получали авторизацию на стерео за триста девяносто долларов, телевизор за четыреста пятьдесят долларов или часы за четыреста семьдесят долларов.
Ожидающий карту клиент так ее и не получал, а у нас был в запасе месяц, пока карту не объявляли украденной. Получив карты, я тут же делал все самые дорогие покупки. Парням в магазинах было наплевать, они получали свои деньги. Им оставалось лишь обратить чеки в деньги.
В наши дни в компьютерной системе есть защитные механизмы от подобного мошенничества, но тогда я делал кучу денег. Желай я, так мог бы в день накупить товаров на десять тысяч долларов.
Даже в незнакомых магазинах работать было легко. На полках лежали сотни товаров, а ты всегда держал при себе фальшивые водительские права или поддельное удостоверение личности.
Поддельные удостоверения мы брали у Тони Пекаря в Озон-парке. Он и правда был пекарем. Он держал булочную, где пекли хлеб. Но пока ты ждал, мог испечь тебе и фальшивые права.
У него любые на выбор были. Вы даже представить себе не можете, насколько он был хорош. Каким-то образом ему удалось заполучить серии документов из Олбани, так что ни один патрульный не мог отличить документы от настоящих. За комплект он брал пятьдесят долларов, в него входили водительские права, карта социального страхования и карточка избирателя.
Когда я заканчивал операции с картами, то продавал их ребятам, которые работали "под лимит". Они брали израсходованные карты и покупали товары, которые укладывались в кредитный лимит. К примеру, на некоторых картах магазины просили авторизации при покупке, если сумма превышала лимит на пятьдесят или сто долларов.
"Подлимитные" ребята всегда делали покупки ниже обозначенной цифры. Они шли в универмаги или торговые центры, где весь день скупали товары на сорок пять долларов при оставшемся лимите в пятьдесят.
Всегда можно было купить блендеры, радио, сигареты, лезвия, в общем, все то, что можно легко сбыть за полцены и за два часа обеспечить себе неплохую дневную выручку. Стакс Эдвардс, долговязый худой черномазый, который болтался вместе с нашими парнями, был "подлимитным" гением.
Он проводил целый день в торговом центре, пока его фургон не оказывался забит под завязку. После этого у него была целая армия людей, которые сбывали товар на заводах, или же он отвозил его в мелкие семейные лавки в Гарлеме и в Нью-Джерси, где разом скупали весь груз фургона.
В сигаретный бизнес меня ввел Джими Бёрк. Я столкнулся с ними еще когда служил в Северной Каролине. Блок сигарет на юге в те времена стоил два доллара десять центов, а в Нью-Йорке из-за акциза тот же блок стоил три доллара семьдесят пять центов. Однажды Джимми заявился на стоянку с машиной, полной сигарет.
Он дал мне сотню блоков и сказал, что я должен попытаться продать их. Я заикнулся было, что не знаю, но он возразил, что стоит попробовать, Я закинул блоки в багажник своей машины и направился к соседней стройке. Я продал все блоки за десять минут. Рабочие экономили на блоке по доллару. Сделка была выгодна для них.
Я же подметил, что могу выиграть для себя по двадцать пять центов с блока. В ту ночь я поехал к Джимми домой и заплатил ему за сотню, которую он дал мне днем, и попросил дать еще триста штук.
Я забрал сколько уместилось в багажнике. На следующий день я вновь сбыл их за десять минут. "Прекрасно"- сказал я себе и уложил еще триста в багажник, а двести на заднее сиденье. В итоге я получил сто двадцать пять долларов за пару часов работы.
Однажды Джимми заявился на стоянку с тощим пацаном в костюме гангстера и тонкими усиками. Звали его Томми ДеСимоне. Он был одним из тех парней, что выглядели младше своего возраста, потому что старались казаться старше.
Джимми был давним приятелем семьи ДеСимоне. Он хотел, чтобы я присмотрел за Томми и ввел его в сигаретный бизнес, помог заработать пару баксов. С помощью Томми я начал делать по триста-четыреста долларов в день. Мы продавали сигареты на стройках и швейных фабриках.
Мы продавали их в гаражах санитарного департамента, в метро и на автобусных остановках. Шел 1965-ый год, и городская власть не воспринимала это всерьез. Мы продавали сигареты на улицах и давали несколько блоков копам, чтобы те оставили нас в покое.
Вскоре мы начали сами завозить сигареты. Мы перелетали в Вашингтон, брали такси и ехали к прокату грузовиков. Используя поддельные водительские права и удостоверения личности, мы брали грузовик и направлялись к одному из оптовиков в Северной Каролине. Затем загружали восемь-десять тысяч коробок и ехали на север.
Но по мере того, как все больше парней начало втягиваться в дело, обстановка стала накаляться. Поначалу нескольких парней прижали, но в те дни тебе только лишь вручали повестку в суд. Копами были фискальные агенты, которые не носили оружия.
Но вскоре они стали конфисковывать грузовики, а прокатные компании переставали нам их сдавать. Мы шли на любую аферу ради грузовиков, начиная от подкупов до отправки местных, чтобы те арендовали грузовики вместо нас.
Мы пожгли половину офисов "Ю-Хаул" в Вашингтоне. Они все вылетели в трубу. В Бронксе Винни Бинс держал "Капо Трекинг Компани", и мы начали одалживать его грузовики. Он не знал, что мы с ними собирались делать, и поначалу все шло прекрасно, пока он не обнаружил, что недосчитался дюжины грузовиков.
Когда он выяснил, что их конфисковал штат, то перекрыл нам каналы поставок. Если бы не Поли, мы давно уже спали бы с рыбами. В итоге нам пришлось обзавестись собственным грузовиком - настолько бизнес был хорош.
Мы с Томми купили прекрасный двадцатидвухфутовый грузовик, а Джимми Бёрк трейлерами завозил сигареты. Какое-то время все шло прекрасно, но затем в бизнес вошло слишком много народа.
Весь клан Коломбо из Бенсонхёрста в Бруклине буквально завалил рынок. Они хватили через край. Но к тому времени я уже перешел в другой бизнес.
Я начал угонять машины. Дело не окупило бы себя, не повстречай я Эдди Риго, который работал агентом по импортно-экспортным операциям в представительстве "Си Лэнд Сервис" на Гаити. Риго владел небольшим магазином в Куинсе, где продавал гаитянские товары и был каким-то образом связан с очень влиятельными людьми на Гаити.
Я помню, как в одно воскресенье "Нью-Йорк Таймс" отвела целую статью его семье. Наш уговор состоял в том, что если он сможет быстро вывезти разыскиваемую машину, я угоню с улиц города любую нужную ему.
Это была легкая работа. На меня работали пацаны.
Соседские ребята. Их друзья. Сообразительные парни, которые знали, что к чему. За сто баксов они угоняли машину, и я собирал десять или двенадцать машин.
Я ставил их в конце парковок, чтобы убрать подальше от улиц, и получал серийные номера машин, которые шли на слом. Если я давал Эдди Риго паспортные номера машин днем, то уже к следующему утру была готова экспортная декларация. Затем я отгонял машины в док.
Оформленные документы помогали прогонять машины. Их просто проверяли на наличие запасных шин и отсутствие царапин, как и было записано в декларации.
Почти все машины были новенькими - небольшими фордами и другими экономичными машинами. В то время бензин в Гаити стоил доллар за полгаллона. С машины я получал по семьсот пятьдесят долларов.
Работа отнимала всего пару часов, и раз в пять-шесть недель я перелетал в Порт-о-Пренс, чтобы забрать деньги. Что тоже было неплохо, поскольку я всегда прибывал туда с фальшивыми деньгами, украденными дорожными чеками и кредитками.
И все это время я шатался с Поли. Отвозил его туда - сюда. Я заезжал за ним в десять утра и ездил до трех часов дня, после того, как он съедал дежурное блюдо - печенку с луком или стейк с картошкой. Поли всегда был в движении, как и я.
В день появлялись сотни вариантов, и нужно было приглядывать за тысячей вещей. Поли держал весь район и приглядывал за парнями, которые контролировали ежедневные операции подпольных казино, мастерских угнанных машин, лотерейных банков, профсоюзов, угонщиков, сбытчиков краденного, ростовщиков.
Парни действовали с согласия Поли, как при франшизе, и кусок их прибыли отходил к Поли. Поли часть оставлял себе, а остальное передавал наверх. Это было что-то вроде дани. Все как на Сицилии, только теперь это происходило в Америке.
Будучи человеком занятым, Поли не разговаривал со всем шестерками подряд. Так, если проблемы возникали с лотереей, то спорные вопросы разрешал Стив ДиПаскуале, которые вел лотерейные игры для Поли.
Затем уже утром, когда Поли встречался со Стивом, тот сообщал ему, в чем состоит проблема, a Поли объяснял Стиву, как поступить. Но в основном Поли прислушивался к мнению Стива, который лучше него разбирался в делах лотереи.
Тогда он просто приказывал Стиву разобраться. Если неприятности возникали с игрой в кости, он обращался к своему брату, Бэйбу. Дела профсоюзов перенаправлялись к ответственным делегатам, в зависимости от типа профсоюза и спора. Все приводилось к наименьшему общему знаменателю.
Все вопросы решались наедине. Поли не верил в собрания. Он не хотел, чтобы кто-то слышал, что говорил он или что говорили ему.
Парни, докладывавшие тем, кто докладывал Поли, варьировались от мошенников до бизнесменов. Они были парнями с улиц. Он вели весь процесс.
Они окупали схемы. Они держали все на мази. А Поли держал всю систему в голове. У него не было секретаря. Он не делал пометок.
Он никогда ничего не записывал и звонил только из телефонной будки, и то назначал встречу на потом. Сотни парней зависели от Поли, а он не платим им ни цента.
Парни, работавшие на Поли, сами должны были зарабатывать. Они получали от него крышу - защиту от людей, пытавшихся отнять у них деньги. В этом был весь смысл.
Как раз это и не могли понять федералы - Поли и его организация защищали тех, кто по ряду причин не мог обратиться к копам. Да, полиция для славных парней.
Например, скажем, у меня угнанный грузовик с товарами на сумму в пять тысяч долларов, и когда я отправился сбыть товар, то вместо того, чтобы получить деньги, угодил в переделку. К кому я обращусь? К копам? Вряд ли. Улажу проблемы пушкой? Так я угонщик, а не хренов ковбой. Нет.
Единственная гарантия, что тебя кто-то не поимеет - это стоять под кем-то вроде Поли. Авторитетом. Мафиози. Солдатом.
И тогда, если кто-то решится поиметь тебя, он поимеет их, и дело с концом. Прощай. Все мертвы, а украденный товар вогнан им в глотку и во всевозможные части тела. Конечно, проблемы могли возникнуть с парнями, тоже связанными с мафией.
Тогда устраивалась крупная сходка между твоими и его гангстерами. Кончалось все тем, что мафия обычно делила между собой то, что ты крал для нее, и отправляла тебя с тем парнем домой несолоно хлебавши. Попробуешь пожаловаться, ты - мертвец.
Еще одна причина, по которой ты стоял под парнем вроде Поли, состояла в том, что он отводил от тебя копов. Гангстеры вроде Поли платили копам столько лет, что, пожалуй, отправляли в колледж детей копов больше, чем кто-либо другой.
Гангстерская стипендия. Поли или Бэйб, который улаживал большинство подобных вопросов для Поли, приглядывали за копами еще с начала их службы патрульными. По мере того, как они поднимались в звании, Бэйб продолжал присматривать за ними. Когда копы нуждались в помощи в определенном деле или информации, Бэйб добывал ее для них.
Как улица с двусторонним движением. А когда они брали деньги от Бэйба, то знали, что наличные чисты. Они питали друг к другу доверие, продажные копы и гангстеры. То же было справедливо и в отношении остальных. Не важно, политик ты или нет - каждому то и дело нужна помощь.
У мафии для них были офисы, автобусы, звуковые системы, рабочие для петиций, когда в тех нуждались, адвокаты, чтобы помочь приглядывать за подсчетом голосов. Вы думаете, что политики неблагодарны? Что они не помнят своих друзей? И не забывайте, Пол Варио тут ни при чем.
Лишь немногие политики когда-либо встречались с Поли Варио. Не все. Все вышеперечисленное делалось бизнесменами, связанными с Поли. Адвокатами, которые были в долгу у Поли. Подрядчиками, руководителями транспортных компаний, парнями из профсоюзов, мясниками-оптовиками, бухгалтерами, людьми из мэрии - в общем, разномастными видными людьми, которые вели дела легально. Но за всем этим обычно стоял гангстер вроде Поли, поджидавший свой кусок.
Я не состоял в семье, и даже я жил хорошо. Я участвовал во всем. Я крал и строил аферы напропалую. Я продавал сигареты, давал ссуды, делал ставки, сплавлял угнанные машины на Гаити.
Тадди обеспечивал меня парой кусков, когда мы палили дотла супермаркеты и рестораны. Он вместе с владельцами наживался на страховых полисах. Я научился, как использовать стерно[21] и туалетную бумагу, а затем прикреплять ее к потолку. Ты мог зажечь это спичкой. Никаких проблем.
Но бензин или керосин нельзя было поджигать спичкой из-за паров. Обычный способ поджечь их состоял в том, чтобы оставить зажженную сигарету на спичечном коробке, так что когда сигарета прогорала до спичек, вспышка поджигала всю комнату. Но к этому времени следовало убраться подальше.
Я приносил много скорби людям. Всегда устраивал потасовки. Но мне было все равно. При мне неизменно находилось десять-двенадцать парней. Мы отправлялись в заведение в Рокуэйз или в Файф-таунз и принимались кутить.
Эти заведения всегда были нечистыми. Я хочу сказать, что или владелец был букмекером, использовавшим заведение, как прикрытие, или ростовщиком, или в подвале продавалось краденное добро. Я хочу сказать, что мы не заходили в ресторанчики для старушек, вроде "Шраффтс" [22].
Мы отправлялись в безумно дорогие рестораны с красными стенами и фешенебельные ночные клубы - мы называли их местечками - то есть, куда были вложены деньги. Там бывали девочки и подпольные игры.
Владельцы и менеджеры всегда нас знали. Мы тратили деньги. Отлично проводили время. Разбрасывались счетами. Записывали все на свой счет. Выписывали щедрые чаевые официантам и старшему официанту. А почему бы нет? Мы были в этом хороши. За ночь прожигали больше, чем целая делегация стоматологов с их женами за всю неделю.
Затем, спустя пару недель, когда счета подскакивали к тысяче, к нам подходил владелец. Он пытался быть самой любезностью. Но как он ни пытался быть обходительным, мы всегда устраивали скандал. - Ах ты говнюк! - кричали мы.
После того, как я столько денег просрал в твоем кабаке! Ты осмеливаешься оскорблять меня перед друзьями? Зовешь меня нищим? Козел, ты труп. Ты жалкий ублюдок... - И тому подобное.
Ты кроешь его и кричишь, затем бросаешь в него стакан или тарелку, словом, доводишь себя до кипения. То есть, хоть ты и понимаешь, что блефуешь, но все равно готов растерзать козла. Потом обычно кто-то оттащит тебя от него, а ты грозишься сломать уроду ноги.
Теперь у парня проблема. Он знает, кто мы. Знает, что мы можем переломать ему ноги, а он даже не пикнет. Он не может пойти к копам, поскольку у него своих проблем хватает, и копы вытрясут из него больше того, что тот уже платит.
К тому же он знает, что копы у нас в кармане. А станет дергаться, его бизнес сгорит. Ему не остается ничего, кроме как пойти и повидать Поли. Выходить напрямую он не станет. Он пойдет к тому, кто связан с Поли. Фрэнки Вошь. Стив ДиПаскуале. Бруно Фаччиоло.
Если у парня есть связи, встреча с Поли состоится. Скажу вам честно, тут Поли сама душевность. Он сочувствует. Ворчит, что не знает, что с нами делать. Обзывает нас психопатами.
Он жалуется парню, что без конца твердит нам одно и то же, а мы его не слушаем. Что мы доставляем ему массу неприятностей. Из-за нас у него проблемы по всему городу. И тогда парень понимает, что настало время сказать, что он не останется в долгу, если Поли избавит его от нас.
Слово следует за словом, и вскоре уже парень отваливает Поли пару сотен в неделю. К тому же твой счет забыт. Все гладко.
Теперь Поли - его партнер. Любые проблемы, и он идет к Поли. Проблемы с копами? Он идет к Поли. Проблемы с поставками? Он звонит Поли. И конечно помощь взаимна. Теперь Поли может внести в списки сотрудников заведения досрочно освобожденных, может отдать поставки спиртного и продовольствия своим друзьям.
Плюс страховка. Кто оформляет страховку? За этим всегда нужно обращаться к политикам, и политики, друзья Поли, кладут в карман комиссионные. Плюс обслуживание. Кто чистит заведение? Я хочу сказать, что гангстеры могут вытянуть доллар из каждой части бизнеса.
А если Поли решит пустить заведение ко дну, то может еще больше денег из него вытрясти. Взять, например, банковские кредиты. Заведение в бизнесе, скажем, лет двадцать-тридцать. У него свой банковский счет.
Есть свой кредитный сотрудник, который может прийти и дать ссуду на расширение бизнеса. Конечно, можешь взять деньги и забыть о расширении бизнеса, потому что хочешь пустить его по миру.
А если у заведения кредитная линия, то можешь позвонить поставщикам и попросить их прислать товар.
Можешь позвонить новым поставщикам и заставить их подогнать товары грузовиками, потому что у бизнеса хороший кредитный рейтинг. Оптовики всегда ищут новые точки сбыта. Они не захотят тебя отвергать.
Торговцы хотят сбыть свои товары. Ты начинаешь заказывать. Заказываешь ящики с виски и вином. Заказываешь мебель. Заказываешь мыло, лампы, огромное количество продуктов. Стейки. Две сотни филе. Упаковки свежих лобстеров, крабов, креветок. В дверь потоком льется столько добра, что кажется, наступило Рождество.
Как только в одну дверь заходят товары, ты сбываешь их с другой. Продаешь добро в полцены другим заведениям, и поскольку не собираешь возвращать деньги владельцу, то все что продаешь - кладешь в свой карман.
Некоторые парни открывали на это добро новые места. Ты просто доил заведение до дна. Пускал по миру. А затем, если тебе и этого недостаточно, пускаешь красного петуха, чтобы получить страховку.
И нигде Поли не фигурировал партнером. Никаких имен. Никаких бумаг. Поли не нужны были бумаги. Тогда, в шестидесятые, я знал, что Поли, кроме разорения одних заведений, имел долю в трех десятках других.
Сотня здесь, две или три там. Он процветал. Помню, как он однажды мне признался, что отложил полтора миллиона. Он всегда пытался убедить меня откладывать деньги, но я не мог. Он сказал, что держит деньги в сейфе. Я же отвечал, что мне не нужно копить, потому что я всегда смогу заработать еще.
И я был не одинок. Все, кого я знал, занимались денежными махинациями, и почти никого никогда не ловили.
Именно это люди непосвященные не могли понять. Когда ты пускаешься на разные махинации, а все знают, чем ты занимаешься, но никого не ловят, разве что случайно, к тебе приходит мысль, что, может, и не все так опасно. Существовали сотни способов провернуть аферу.
Тебе не приходилось продавать паленый товар или кого-то прижимать. Один из соседских парней был менеджером местного супермаркета, одного из гигантской сети, с десятью кассами и полуторапроцентной маржей.
Он всегда был преданным сотрудником, и на него не обращали особого внимания, пока он не вышел в отпуск, а головной офис не прислал рабочих, чтобы установить новые кассы.
Рабочие пришли в супермаркет со своими чертежами и решили, что попали не туда. Оказалось, что в супермаркете вместо десяти - одиннадцать касс.
У головного офиса не ушло много времени на то, чтобы понять, что кто-то поставил свою собственную кассу, и стоимость всех товаров, проведенных на одиннадцатой, ушла в чей-то карман.
Когда наш приятель вернулся из отпуска, его уже поджидали копы, но он был местным героем.
Его уволили, но из-за того, что он все отрицал и отказался давать показания, его не удалось посадить за решетку. Аферы и махинации были также связаны с тотализатором. Ни один день не проходил без каких-либо ставок.
Когда я был при деньгах, то ставил десять тысяч долларов на разницу в счете в баскетболе, и я не ставил лишь на одну игру. Я мог бросить десятки тысяч долларов на весь широкий спектр субботних игр.
Джимми ставил по тридцать-сорок тысяч долларов на футбол. Мы ходили на ипподром, бросали кости в Лас-Вегасе, резались в карты, ставили на все, что двигалось. Никакой радости в мире с этим не сравниться, особенно, если ты поймал преимущество на ставке.
И были парни вроде Рича Перри, которые могли дать тебе накол. Он был гением. Еще задолго до того, как кто-либо задумался об этом, Перри нанял с дюжину людей по всей стране, чтобы те наблюдали за университетским спортом.
Он знал, в каком состоянии поле, травмы ведущих игроков, пил ли перед игрой квотербек, одним словом, всю ту информацию, что давала преимущество.
Он отыскивал эти новости, которые никогда не передавались по радио, в колледжских газетах небольших городков, и у него были люди, которые звонили ему за минуту перед ставкой.
Он был мозговым центром, который знал, как увеличить наш на выигрыш в суперфекте на лошадиных скачках. Некоторое время мы так преуспевали, что приходилось давать по десять процентов посредникам, которые обналичивали выигрыш вместо нас, чтобы не всполошить букмекеров.
Тут крутилось столько денег, что некоторые парни - те, что засветились в полиции и не хотели фигурировать победителями - даже нанимали копов, которые вместо них обналичивали выигрышные билеты.
В суперфекте - которую позже запретили - игрок должен был угадать первых четырех финишеров в точном порядке. Перри смекнул, что если заставить двух или трех жокеев придержать лошадей на финише или не выйти на старт, то можно исключить двух-трех лошадей из гонки.
Тогда мы могли при минимальных затратах покрыть все оставшиеся комбинации. Так, например, чтобы покрыть все возможные комбинации в заезде с восемью лошадьми, требовалось тысяча шестьсот восемьдесят трехдолларовых билетов на сумму в пять тысяч сорок долларов.
Поскольку максимальная сумма выигрыша составляла в среднем три тысячи долларов, то прибыль исключалась. Выбивая из заезда двух-трех лошадей, мы могли гарантировать себе выигрыш, поскольку теперь оставалось триста шестьдесят выигрышных комбинаций, которые обходились нам в тысячу восемьдесят долларов.
Когда проводился договорной заезд, мы ставили на него по двадцать пять или пятьдесят тысяч долларов.
Обычно мы выходили на жокеев через "ястребов" - парней, которые крутились в загонах и все время проводили вместе с тренерами и жокеями. Иногда это были жены, подруги, бывшие жокеи и тренеры - одним словом, люди, знавшие подноготную скачек.
Вы выходили на "ястребов", проводя с ними время, принимая их ставки, одалживая деньги, отдавая им краденые телевизоры и дизайнерскую одежду по хорошим ценам. Вы бы удивились, как легко все получалось.
Но в системе внеипподромовых тотализаторов мгновенно смекнули, что с выплатами по суперфектe дело нечисто, начали расследование и арестовали почти всех участников схемы.
Федералы утверждали, что мошенники подобным образом сделали более трех миллионов долларов, но они преувеличивали. Состоялся суд, в котором участвовали около двух десятков жокеев, тренеров и гангстеров.
Брунно Фаччиоло и сын Поли, Пити, замяли свои дела, а вот Рича Перри осудили. Он получил шесть месяцев.
В 1965-ом году Генри Хиллу исполнилось двадцать два года. Он оставался холост и был доволен жизнью. Дни были длинными, и Генри наслаждался непрерывным действием. Аферы и махинации занимали каждый час его дня.
Они были постоянным источников бесед и главной радостью дня. В мире Генри строить аферу и срывать куш - значило жить полной жизнью. Но Генри никогда не трудился откладывать деньги. Сколько себя помнил Генри, никто из его приятелей не копил.
Всего за несколько часов финансовое состояние Генри резко сменялось от нищеты к богатству. После того как он срывал куш, он оказывался владельцем стольких толстых пачек, что приходилось затыкать их за пояс, когда те не умещались в карманах.
Спустя пару дней он опять нуждался в деньгах. Скорость, с которой он и его друзья тратили деньги, завораживала. Генри просто швырял деньгами. Когда он отправлялся в бары и ночные клубы на Лонг-Бич, в Файф-таунз или Рокуэйз, то попросту заваливал официантов и барменов чаевыми.
Генри тратил деньги, пока не оставался на мели, и тогда занимал наличку у приятелей, до тех пор пока не окупалась очередная афера. Он знал, что в течение недели всегда подвернется прибыльное дельце.
Десятки грязных сделок всегда находились под рукой. Кроме потакания своим прихотям никаких других затрат у Генри не было. От него никто не зависел. Он не платил налоги.
У него даже не было номера соцстрахования. Не нужно было платить страховые взносы. Он никогда не платил по счетам. Никаких банковских счетов, кредитных карт, кредитного рейтинга, ни чековых книжек, которые другие мошенники покупали у Тони Пекаря. Большую часть своего гардероба он по-прежнему держал в родительском доме, хоть и не спал там.
Генри предпочитал оставаться на ночь в одном из домов Варио или квартирах парней, и даже в свободных номерах одного из мотелей в аэропорту или в Рокуэйзе, которые содержали его приятели.
Он никогда не просыпался в пижаме. Он был рад, если просто туфли удавалось скинуть, перед тем как отрубиться. Как и для большинства гангстеров, дневные события были столь насыщены, столь непредсказуемы, что он никогда не знал, где закончит день. Он мог провести весь свой восемнадцатичасовой день на стоянке на Питкин-авеню, или мог оказаться по делам лотереи вместе с Поли в Коннектикуте, или в Северной Каролине вместе с Джимми на сигаретной сделке, или в Лас-Вегасе, где вместе с парнями тратил неожиданную прибыль, которую мог получить в течение своего совершенно непредсказуемого дня.
Были и девушки, те, кто стоили денег и те, кто нет. Соседские девушки, барменши, школьные учительницы, официантки, разведенки, офисные работницы, косметологи, стюардессы, медсестры и домохозяйки, которых всегда можно было найти на ипподромах, в ночных клубах или пьяными в мотелях. Некоторым из них нравилось танцевать. Некоторым пить. Генри наслаждался всеми прелестями холостяцкой жизни, не пропуская ни одну, что попадалась ему на пути. Жизнь его не знала ограничений.
Генри: Я был на стоянке, когда примчался Поли-младший. Он уже не одну неделю пытался уломать на свидание свою девушку Диану, и она, наконец, согласилась. Но она не хотела встречаться с ним без своей подруги. Младший был в отчаянии.
Ему был нужен второй парень для свидания. У меня сигаретная сделка в самом разгаре, в багажнике лежат краденые свитера, и в одиннадцать часов вечера я должен встретиться с Тадди по делу, а теперь еще младший хочет, чтобы я его сопровождал.
Он сказал, что договорился о свидании для нас двоих в ресторане Фрэнки Воши "Вилле Капре". "Вилла" в то время была излюбленным местом отдыха парней. Когда я пришел туда, чтобы угодить Поли-младшему, я так торопился встретиться с Тадди, что не мог дождаться, когда уйду.
Карен: Я просто переносить его не могла. Он казался мне ужасно отвратительным. Диана была без ума от Пола, но мы были еврейками, и она никогда прежде не встречалась с итальянцем. Поэтому она хотела проявить осторожность.
Пол выглядел милым, но Диана хотела провести свидание вчетвером. О том, что Поли женат, она не знала. Она заставила меня её сопровождать. Но мой партнер, Генри, оказался просто отвратительным. Было очевидно, что он не хотел здесь находиться.
Он все время дергался. Торопил всех. Он попросил счет еще до того, как мы съели десерт. Еще до того, как пришло время ехать домой, он грубо затолкнул меня в машину, потом так же грубо вытолкнул. Но Диана с Поли заставили нас пообещать снова встретиться в ночь на пятницу. Мы согласились.
Но когда подошла пятница, Генри, конечно же, не пришел. Той ночью я поужинала вместе с Дианой и Полом. Получилось трио, а не две пары. Но я заставила Поли поехать искать Генри.
Генри: Я прогуливался на улице возле пиццерии, когда подъехал Поли, а из машины выскочила Карен. Совсем как наезд. Она так и кипела от гнева. Карен подбежала ко мне и принялась кричать, что никто не смеет её бросать.
- Никто так со мной не поступал! - кричала она на улице. Громко. Я попытался ее успокоить. Сказал, что не пришел, потому что был уверен, что она сама меня кинет.
Я сказал, что хочу все исправить. Сказал, что решил, будто Поли с Дианой хотели встретиться без нас. Как бы то ни было, когда она закончила кричать, мы договорились о свидании. На этот раз я пошел.
Карен: Он отвел меня в китайский ресторан в торговом центре "Гринэкрз" на Лонг-Айленде. В этот раз он был обходителен. Он оказался интересным парнем. Намного старше своих лет, и, казалось, знал куда больше всех парней, с которыми я встречалась.
Когда я спросила его, чем он занимается, он ответил, что работает каменщиком и даже показал мне карточку профсоюза. Рассказал, что прежде работал менеджером в "Азорах", что, как я знала, было фешенебельным заведением в Лидо-бич.
Мы отлично провели вечер. Затем сели в его новенькую машину и отправились послушать музыку в ночные клубы на Лонг-Айленде. Мы танцевали.
Все его знали. Когда я входила туда с Генри, к нам все подходили.
Он знакомил меня с каждым. Каждый был обходителен. И Генри знал, как вести себя с ними. От так отличался от моих прежних парней. Они все казались детьми.
Они водили меня в кино, боулинг, короче, в те места, куда ты ходишь, когда твоему парню двадцать два, а тебе - восемнадцать.
Генри: С Карен было весело. Она была живой девушкой. Ей нравилось ходить на свидания, и выглядела она просто потрясающе. У нее были фиолетовые глаза, точь в точь как у Элизабет Тэйлор, так все говорили.
Мы начали встречаться в знакомых мне клубах. Мы ходили в клуб "52/52" на Лонг-Бич, рядом с "Руморз Диско" Филли Базиле. В бары с живой музыкой, которые я знал. Места, где я бывал с Поли.
Места, где я знал владельцев, барменов, менеджеров, а они знали меня. Когда я в первый раз поехал к ней домой, чтобы сводить в "Палм Шор Клаб", я весь вырядился. Я хотел произвести впечатление.
Я чувствовал себя великолепно, но стоило ей открыть дверь, как вместо радости она вскрикнула. Её глаза вылезли из орбит, как в фильме ужасов. Я оглянулся по сторонам. Я просто не мог понять, что происходит.
Тогда она указала на мою шею. - Поверни это! Поверни! - испуганно воскликнула она. Опустив взгляд, я заметил, что она указывает на мою грудь. Я носил золотую цепь, подаренную матерью, с золотым крестиком на ней.
Карен: Он пришел, чтобы познакомиться с моими родителями. Они знали, что мы встречаемся, но им не нравилось, что Генри не еврей. Я сказала им, что он наполовину еврей. Солгала, что мать у него еврейка.
Это их не сильно обрадовало, но что они могли поделать? И вот приходит он, чтобы с ними встретиться. Звонит звонок. Я так взволнована. Моя бабушка тоже здесь. Она была настоящей ортодоксальной еврейкой.
Когда она умерла, к ней в дом принесли тору. Я уже немного нервничала. Подошла я к двери, а там стоит он, в черных шелковых слаксах, в белой рубашке, расстегнутой до пупа, и в светло-голубом спортивном пиджаке.
Но в глаза мне бросился его массивный золотой крест. Он висел у него на шее, спадал на грудь. Я закрыла дверь, чтобы никто не заметил его прихода, и приказала повернуть крест, чтобы родители не увидели.
Он так и поступил, и мы вошли внутрь, но меня уже обдал холодный пот. Родители и так были не в восторге даже от того, что он наполовину еврей. Да и его родные тоже не особо радовались.
Его сестра, Элизабет, учившаяся на сиделку, меня ненавидела. Как-то раз я пошла к нему домой, и она открыла мне дверь. В волосах у нее были вплетены бигуди. Она слегка оторопела, потому что не ждала меня. Я еще никого не видела в такой ярости.
Генри: Однажды Карен пригласила меня в загородный клуб своих родителей. Там было поле для гольфа на девять лунок, теннисные корты и бассейн, и все эти богачи ныряют с планки в бассейн, лупят по теннисным мячам и плавают по кругу в резиновых шапочках и очках.
Я еще никогда не видел, чтобы столько богачей занималось ерундой. А затем, стоило мне присмотреться, как я понял, что ничего из того, чем занимаются эти люди, не умею. Абсолютно ничего. Ни плавать. Ни нырять. Ни играть в теннис, ни в гольф. Я не умел заниматься херней.
Карен: Вместе с Генри я начала посещать места, в которых никогда не бывала прежде. Мне восемнадцать. Я была ослеплена. Мы ехали в Эмпайр-рум, чтобы послушать Ширли Бэсси [23]. Мы шли в "Копакабану".
Мои сверстники, пожалуй, там бывали только раз, на выпускной. Генри ходил туда каждый день. Его там знали. Он всех знал. Мы всегда садились за столик у сцены, и однажды вечером Сэмми Дэвис-младший [24] прислал нам шампанское.
В многолюдные вечера, когда люди стояли в очереди снаружи, и мы не могли войти, швейцар проводил Генри и наших спутников через кухню, которая кишела китайскими поварами. Мы проходили в зал и тут же получали столик.
В этом не было ничего необычного. Я не видела ничего странного в происходящем, подумаешь, парню двадцать один год, и уже такие связи. Я просто считала, что он знаком с этими людьми.
Генри: Мы встречались каждый вечер. Днем Карен работала ассистентом стоматолога, но каждую ночь мы проводили вместе. Мы сильно сблизились. Мы с ней отлично проводили время.
Думаю, мне нравилось, что она была не из нашего района. Что она привыкла к роскоши. Что одевалась изящно. Вскоре мы начали ходить на свадьбы.
Дети Ленни то и дело играли свадьбы, и это еще больше сблизило нас с Карен.
В моем окружении привести девушку на свадьбу рассматривалось серьезным шагом. Вскоре мы начали вместе убегать на выходные.
Карен говорила своим родителям, что вместе с подругами едет на Файр-Айленд, и они подвозили её до станции Уолли-Стрим. Там я её подбирал.
Карен: Вскоре после того, как я начала встречаться с Генри, ко мне зачастил парень, живший через улицу, Стив. Я давно его знала и никогда не могла подумать о нем что-либо плохое.
Однажды поздним вечером, когда я вернулась с работы, этот парень находился неподалеку от моего дома и попросил меня помочь ему забрать покупки в магазине неподалеку.
Он вроде как просил помощи или одолжения. Это было неважно. Он жил через улицу. Я сказала матери, куда мы уезжаем. Главным образом, я хотела поехать с ним, потому что мне нравилась его машина. У него был корвет.
Он как всегда был обходителен, пока мы не доехали до ипподрома Бельмонт, в трех милях от дома. Там он остановил машину и начал ко мне приставать. Я была поражена и страшно разозлилась.
Просила его перестать. Он отказался. Сказал, что я уже взрослая девочка. В общем, нес обычную чушь. Я ударила его ребром ладони по лицу. Он оторопел. Я опять его ударила. И тогда он разозлился.
Он завел машину и выскочил на Хэмпстедскую магистраль. Там он так резко затормозил, что я чуть не вылетела через лобовое стекло. Он потянулся, открыл дверь и выбросил меня на дорогу.
Я с размаху ударилась о пыль и щебень. Это было ужасно. Тогда, должно быть, была половина седьмого или семь часов вечера. Я была потрясена. Вел себя гадко парень, но чувствовала себя пристыженной я. Я боялась позвонить домой.
Я понимала, что мама расстроится. Она тут же устроит мне допрос по телефону, пока я еще из волос щебень не вытащила. Я просто не смогла бы вынести её криков.
И вместо этого я позвонила Генри. Я рассказала ему, что произошло и где я сейчас. Через несколько минут он приехал и забрал меня, и мы поехали домой.
Генри: У меня крышу снесло. Я хотел убить урода. Пока я везу Карен домой, она рассказывает мне о случившемся, и я все больше распаляюсь. Когда мы приехали, она сразу же забежала домой.
Я посмотрел через улицу. Перед домом был припаркован корвет. Дом был полон ничтожных богатых выродков. Там жили три брата. Все трое имели по корвету. При мне был короткоствольный пистолет калибра 5,65 мм.
Из бардачка я достал коробку с патронами. Не сводя глаз с машины выродка, я начал заряжать. Я так разозлился, что готов был пристрелить парня, а уже потом беспокоиться. Я перешел улицу и позвонил в дверь.
Ответа не последовало. Я снова позвонил. Пушку я положил в карман штанов. Я обошел проезд и вышел на задний двор. Там вместе с братьями сидел Стив.
Стив поднялся мне навстречу. Он, должно быть, решил, что мы переговорим. Вроде мужского разговора. Только он ко мне приблизился, как я правой рукой схватил его за волосы и пригнул книзу.
В то же время я выхватил пистолет из левого кармана и принялся бить его по лицу.
- У него пушка! У него пушка! - завопил он. Я видел, как лицо его изменилось. Я засунул ему пистолет в рот и провернул. Братья так испугались, что пошевелиться не могли. Уроды.
Клянусь, я бы их пристрелил, подойди они ко мне. Из какого-то дома закричали, что вызовут полицию. Но пока приехали копы, я вмазал Стиву еще несколько раз.
Думаю, не закричи он про пушку, я бы его пришил. Напоследок я дважды ударил его по голове и оставил плачущим в проезде. Он весь обоссался.
Я перешел улицу, обратно к Карен. Она стояла у парадной двери. Я отдал ей пушку и сказал, чтобы она ее спрятала.
Она спрятала пистолет в коробке для молока. Затем я сделал круг на машине по кварталу и разбросал патроны. Когда я вернулся к дому Карен, там уже стояло четырнадцать полицейских машин округа Нассау.
Копы искали оружие. Я сказал, что у меня нет пушки. Заявил, что тот парень псих. Копы обыскали меня и облазили всю машину. Никакого оружия. Затем они сопроводили меня из Нассау до Бруклина.
Когда мы отъезжали от тротуара, я боялся, что они найдут патроны, но они их не заметили.
Карен: Он подошел к парадной двери. Я видела, что он спешил. - Возьми его, - произнес он. Он что-то сжимал в ладони. Я взяла и глянула вниз. Это оказался пистолет. Он был небольшим, тяжелым и серым.
Я глазам не могла поверить. Он был таким холодным. Было дико даже просто его держать. Все казалось таким безумием, что я слегка поплыла. Я не хотела заносить пистолет в дом, потому что мама имела обыкновение все подмечать.
Она бы его нашла. Так что я закинула его в ящик для молока рядом с дверью. Через несколько минут Генри вернулся. Его уже поджидали копы.
Первым делом они допросили Стива и соседей. В нашем районе это было самым большим происшествием. Я сильно переволновалась. Я была польщена, что на все это Генри пошел ради меня. Я чувствовала себя значительной.
А когда копы допрашивали его про оружие, он выглядел очень спокойным. Он просто сказал, что тот парень - псих.
Копы уже знали, что как парень поступил со мной, к тому же Генри настойчиво утверждал, что не имел при себе оружия. Когда они вернулись назад к Стиву, то он уже начал говорить, что, может, это был 'металлический предмет".
Наконец, копы заявили, что они выпроводят Генри из района, чтобы предотвратить дальнейшие неприятности.
Генри: К тому времени я уже устал встречаться с Карен тайком. Я встречался с ней три месяца, и не мог навещать её дома, когда там оставалась бабушка, её мать твердила, что мы не созданы друг для друга. Точно так же поступали и мои родители. Создавалось впечатление, что все против нас ополчились.
А когда произошел тот инцидент с парнем, я решил, что нам следует тайком обвенчаться. Если мы поженимся, то всем придется с этим смириться. Наконец, после пары неудачных попыток мы решили отправиться в Мэриленд и пожениться. Просто сделать это. Нам нужен был свидетель, и я прихватил Ленни.
Добравшись до Мэриленда, мы разговорились с подростками в машине, стоявшими рядом с нами в пробке. Они сказали, что в Мэриленде придется прождать три дня, а в Северной Каролине можно пожениться незамедлительно.
Так что мы направились в Уолден, Северную Каролину. Получив результаты медицинского обследования и анализов крови, мы отправились прямиком мировому судье. К этому времени наш свидетель, Ленни, отключился и спал на заднем сидении, поэтому нашим свидетелем стала жена мирового судьи.
Карен: Вернувшись, мы с Генри рассказали все моим родителям. Сперва они были потрясены, но спустя полчаса, похоже, смирились. Мы сделали это, и они теперь ничего не могли изменить.
Они не были из числа тех родителей, кто выкидывает детей из дома. А я была не из тех невест, кто знает, что делать. Я даже яйцо сварить не могла. Мы с Генри были подростками. Родители предложили нам остаться с ними.
Нам отвели часть второго этажа, и мы стали жить с родителями. Генри никогда бы не пришла мысль обзавестись собственным домом. Вообще-то, ему нравилось жить в доме моих родителей.
Ему нравилась моя семья. Пришлась по вкусу стряпня моей матери. Генри подшучивал с ней. Тепло с ней обходился. Я видела, что ему действительно нравится быть частью моей семьи. И постепенно мои родители к нему привязались.
У родителей было три дочери, а теперь они странным образом получили сына. Генри был очень искренен в религиозном вопросе и сказал, что сменит веру. Он начал следовать религиозным наставлениям.
Каждый день он выходил на работу. Мы все думали, что он каменщик. У него была карта профсоюза и все прочее. Откуда нам было знать? Мне никогда не приходило в голову, что для рабочего у него слишком нежные и гладкие руки.
К августу Генри так далеко продвинулся в религиозных наставлениях, что вскоре мы сыграли прелестную еврейскую свадьбу. Даже моя бабушка была почти счастлива.
Карен понадобилось время, чтобы разобраться, кем именно работает её муж.
Она знала, что Генри - боец. Знала, что Генри может быть скорым на расправу.
Однажды ей довелось увидеть, как он монтировкой избил трех человек, которые оказались футболистами Нью-Джерси, возле бара Джеки Кэннона "Рэт Финк Рум" в Манхэттене.
Она знала, что некоторые из его друзей сидели в тюрьме. Знала, что иногда он носит пистолет.
Тогда, в начале шестидесятых, еще до того как "Крестный отец" Марио Пьюзо стал диктовать образ жизни, до того как Джозеф Валачи решил запеть, а постоянный подкомитет по расследованиям сенатора Джона Макклеллана обнародовал имена и фотографии более пяти тысяч деятелей преступного мира, гангстеры по-прежнему оставались сравнительно неизвестным феноменом для людей непосвященных. Карен Фреид-Хилл из Лоуренса, что на Лонг-Айленде, определенно не рассчитывала оказаться на главных ролях в малобюджетном фильме.
Она лишь знала, что главным источником дохода её мужа является работа каменщика и мелкого делегата профсоюза. По утрам она даже отвозила его на работу и видела, как он исчезал на стройке. Он приносил домой сто тридцать пять долларов. На эти деньги они оплатили спальный гарнитур.
У него была новая машина. Но она также знала, что незадолго до того, как они поженились, он выиграл в лотерею несколько тысяч долларов. Все его друзья работали. Они работали на стройке и водителями грузовиков; владели небольшими ресторанами, работали в швейном квартале или аэропортах.
Карен: Временами мне кажется, что не упорствуй так моя мама, я не была бы такой слепой. Но она так решительно была настроена нас развести, что я с той же решимостью старалась не сдаваться.
Я не уступала ей в упрямстве. Я не собиралась его оставлять. Я не хотела, чтобы она оказалась права. Я не собиралась позволить ей одержать верх. Я оправдывала его перед ней. А оправдывая Генри, я поняла, что оправдываю его и в собственных глазах.
Если он задерживался допоздна, я всегда говорила, что он с ребятами. Если он до определенного времени не звонил, я лгала, что он заранее мне позвонил. И спустя некоторое время жизнь наладилась. Понимаю, это звучит дико, но все происходило так постепенно, день за днем, что ты даже не понимал, что изменился.
После того времени я часто разговаривала с людьми, и полагаю, что у меня есть предрасположенность к подобной жизни. Я знаю, что некоторые девушки из моих подруг расстались бы с парнем в ту же минуту, как он попросил бы их спрятать пистолет.
- Пистолет! - завопили бы они. - Да кому ты нужен? Проваливай! Вот что сказали бы большинство девушек, моих собственных подружек, передай им парень оружие. Но я должна признаться - меня это возбуждало.
Впервые меня действительно осенило, насколько отличаются его друзья от моих, когда Хелен, жена Бобби ДеСимоне, одного из друзей Генри, устроила прием.
Мы были женаты уже несколько месяцев, и я почти не встречалась с его друзьями или их женами без Генри. Хелен продавала медные и деревянные украшения для стен.
Я никогда не знала никого, кто бы продавал товары друзьям в своем доме. Генри сказал, что отвезет меня, встретится с друзьями, а после заедет за мной. Дом Бобби и Хелен находился в Озон-парке. Ничего выдающегося.
Пара комнат на втором этаже. Все знали друг друга, а я была новенькой в компании, и все старались вести себя со мной очень-очень обходительно. Они действительно заставили меня почувствовать себя частью своего общества.
Но затем, когда они начали говорить, я была шокирована услышанным. Помню, одна женщина рассказывала о том, что уже три года ждет своего мужа, который сидит в тюрьме. Я не могла поверить. Боже мой! Три года! Сама бы я столько не вытерпела.
В первый раз я услышала, как женщины разговаривают о тюрьме. Они отлично в этом разбирались.
Они назубок знали все хорошие и плохие тюрьмы. Они никогда не говорили о поступках своих мужей, из-за которых те оказались в тюрьме. Это просто не обсуждалось.
Они обсуждали то, как прокуроры и копы лгут. Как притесняли их мужей. Что их мужья лишь делали то, что и все остальные, но им просто не повезло, что их поймали.
Затем одновременно принимались обсуждать поездки к своим мужьям и что они туда надевали, и как безобразно вели себя их дети, о том как трудно сводить концы с концами без мужей.
Пока они разговаривали, я начала приглядываться к ним и заметила, что они выглядят ужасно. Некоторые из них даже запущенно. Я подметила, что у них дряблая кожа. Было очевидно, что они не следят за собой.
Я хочу сказать, они не слишком хорошо выглядели. У некоторых были гнилые зубы. У кое-кого их вообще недоставало. В моем районе вы таких зубов не увидите. К тому же они были ужасно одеты.
Они носили дешевые и безвкусные шмотки. Много полиэстера и трикотажные брюки. А позже, когда я познакомилась с их детьми, меня поразило, сколько неприятностей они доставляли. Дети всегда учиняли неприятности.
Они постоянно дрались. Пропускали школу. Сбегали из дома. Женщины часто лупили их швабрами или ремнями, но дети все равно не слушались.
Казалось, что они постоянно находились на грани нервного срыва. Вечно волновались и были напряженны. Их малыши всегда были грязными. Есть малыши, которых даже искупай, а они все равно на вид грязные. Вот так они и выглядели.
Ни в одном месте вы бы не услышали столько скорбных историй. По одному из таких приемов можно было годами снимать мыльные оперы. В мой первый вечер разговор в основном шел вокруг их подруги Кармен.
Кармен на вечеринке отсутствовала. Ей было под сорок, а её муж, третий по счету, постоянно сидел в тюрьме. У нее было три сына, по одному от каждого мужа, и все были сущим кошмаром.
Чтобы сводить концы с концами, Кармен продавала краденые товары и кредитки. Всего за неделю до этого старший сын Кармен, подросток, играл в карты с другим мальчиком и заспорил с ним из-за десятидолларовой ставки.
Её сын разъярился, выхватил пистолет из кармана, и тот случайно выстрелил. Второй мальчик умер, а сына Кармен арестовали.
Когда мать Кармен, бабушка мальчика, услышала о том, что внука арестовали, то упала замертво, оставив Кармен с мужем и сыном в тюрьме и с матерью в похоронном зале.
Когда Генри меня забрал, у меня кружилась голова. Приехав домой, я сказала Генри, что расстроена. Он ничуть не удивился. Сказал, что лишь немногие попадают в тюрьму. Сказал, что не о чем беспокоиться.
Он принялся говорить о деньгах и том, что сотни его друзей занимаются противозаконными делами, но все делают деньги и никого из них еще не поймали. Краденые товары. Азартные игры. Сигареты.
Никого не сажали в тюрьму за подобные вещи. К тому же он знал нужных адвокатов. Суды и судей. Поручителей под залог. Мне хотелось верить ему. Он так легко все это произносил, и мне нравилась мысль о деньгах.
Затем, уже когда ты читал в газетах объявления о знакомых тебе людях, то не связывал имена в газете со своими знакомыми. Люди на полосах газеты были не теми, кого я знала.
Однажды я прочитала заметку в "Дейли Ньюз" о Фрэнки Манцо, друге Поли. В газете было неправильно отпечатано его имя, Франческо Манца, и в ней говорилось, что он член преступной группировки. Фрэнки Манцо, которого я знала, одевался и вел себя, как порядочный человек.
Он владел рестораном "Вилла Капра" в Седархерсте, и я часто видела, как он заносил упаковки с продуктами на кухню, переставлял машины у входа, смахивал крошки со стола и день и ночь работал на своей кухне.
Ни один из этих людей не казался большой шишкой. Ни один из них не подходил на эту роль. Им чего-то недоставало.
Я хочу сказать, что несмотря на то, что у них были шикарные машины и хорошая одежда, их дома находились в бедных кварталах, а жены выглядели плохо. Томми ДеСимоне всегда разъезжал на новенькой машине и носил дорогую одежду, а они с Анджелой жили в двухкомнатной квартире в многоэтажном доме.
Помню, тогда я подумала, что если они и есть те гангстеры, про которых пишут газеты, то тут что-то не так. Я понимала, Генри и его приятели вовсе не ангелы, но если они - Коза Ностра, то я этого не чувствовала.
Частью этого мира я стала после второй нашей с Генри свадьбы. Мы сыграли старомодную итальянскую свадьбу, правда, провели еврейский обряд с раввином. На ней присутствовали четверо братьев Варио.
Как и их жены с сыновьями. Здесь меня в первый раз представили им. Это было сущим безумием. У каждого из пятерых братьев Варио было по-меньшей мере пятеро сыновей, и неизвестно почему, но каждого из сыновей тоже звали Питером или Полом. На свадьбу пришла дюжина Питеров и Полов.
Вдобавок три брата Варио были женаты на девушках с именем Мария, и всех их дочерей тоже звали Мариями. Когда Генри меня со всеми перезнакомил, у меня голова шла кругом
Только Поли Варио отсутствовал на свадьбе. Я заметила, что Поли был Генри как отец, даже больше чем настоящий отец, с которым Генри редко виделся и почти никогда не разговаривал.
Генри проводил с Поли почти каждый день. Когда я спросила у Генри, где Поли, он просто ответил, что тот не смог прийти. Позже я узнала, что Поли отбывал двухмесячный срок за неуважение к суду, после того как отказался давать показания верховному судье Нассау по делу о подпольном тотализаторе на Лонг-Айленде.
Я также узнала, что Поли и его сыновья Питер и Поли-младший почти всегда отбывали месяц-два в тюрьме за неуважение к суду. Это было в порядке вещей и, казалось, совсем их не беспокоило.
Они просто соглашались немного отсидеть в тюрьме. Они отбывали срок в окружной тюрьме Нассау, где их прекрасно знали и где у них было столько людей на "зарплате", что их в конечном счете обвинили в подкупе целой тюрьмы. Помню, тогда обвинение предъявили надзирателю и дюжине охранников.
Поднялся большой переполох. Газеты пестрели заголовками об этом. Но к этому времени я уже знала, что происходит. Я понимала, что все это ненормально, противоречит моему воспитанию, но все же не казалось неправильным. Я жила в таком окружении и просто следовала вместе с ними.
Следует признать, что все друзья Генри усердно и успешно работали. Поли держал цветочный магазин на Фултон-авеню и автомобильную свалку на Флэтлэндс-авеню. Тадди Варио владел стоянкой такси.
У Ленни был ресторан. Каждый где-то работал. Никто не слонялся без дела. При случае каждый вкалывал все время. Я никогда не видела, чтобы они носили оружие. Позже я обнаружила, что, в основном, оружие для них носят жены.
Я знала, что Джимми Бёрк занимался контрабандой сигарет, но даже это не казалось преступлением. Джимми скорее походил на предпринимателя. Перевозил сигареты, чтобы заработать несколько баксов.
Жена Джимми, Микки и Филлис Варио, воспринимали это, как должное. Хочешь заработать настоящие деньги, умей подрезать и вертеться. Нельзя ждать, что счастье само свалится в руки.
И так думали все. Другие женщины воспринимали контрабанду сигарет, продажу краденого товара и даже угоны, как вещь нормальную для любого честолюбивого парня, который хотел неплохо заработать. Получалось даже так, что я должна была гордиться мужем, который согласен рисковать своей шеей, чтобы заработать для нас немного лишних денег.
Генри: Затем меня арестовали. Вышел ужасный прокол. Этого не должно было произойти, но если посмотреть, то никогда ничего не должно было случаться.
Ты попадался не из-за того, что копы были умны, а скорее из-за своей глупости. Нас собралось где-то двадцать человек в подвале Джимми Бёрка, и мы играли в кости. Мы ожидали прибытия Томми ДеСимоне из Вашингтона с грузовиком сигарет. Стоял четверг, день, когда мы обычно получали товар, а затем перегружали в машины и фургоны.
Затем по пятницам, с половины двенадцатого до двух часов дня, мы сбывали товар. Утром я шел на стройки, а к полудню или часу дня переходил в автопарки уборочной службы и заводы. К двум часам у меня собиралось штука-полторы долларов.
Когда Томми наконец прибыл, оказалось, что он привез только дорогие сигареты. У него были "честерфилды", "кэмелы" и "лаки страйк", но он не захватил те, что мы называли "заменителями", менее популярные марки, такие как "ралей, "эл-эм" и "мальборо". Джимми попросил меня съездить в Балтимор и прикупить "заменителей".
Он сказал, если я выеду прямо сейчас, то успею добраться засветло, чтобы как только откроются точки, купить сигареты и поспеть сбыть товар до полудня. У меня было множество клиентов на дешевые сигареты, и поэтому я согласился.
Ленни, помогавший мне загружать сигареты, тоже захотел пойти. У меня осталось где-то шестьсот долларов от игры в кости. Джимми бросил мне ключи одной из своих машины, и мы с Ленни тронулись.
До Балтимора мы добрались к полуночи. Сигаретные точки открывались в шесть часов на рассвете.
Мне доводилось бывать там и прежде, и я знал кучу стриптиз-клубов на Балтимор-стрит. Ленни никогда не бывал в Балтиморе. Мы начали обходить клубы. Послушали немного джаза. В одном клубе к нам подсела парочка подсадных девиц и принялась вытягивать из нас напитки.
Мы покупали им имбирное пиво за девять долларов, а они гладили нас под столом. К двум или трем часам утра мы порядком набрались. Мы, должно быть, угрохали на тех девок сто пятьдесят долларов. Мы им явно нравились.
Они сказали, что за ними наблюдает босс, поэтому они не могут выйти с нами, но если мы подождем снаружи, то, как только они освободятся, встретятся с нами. Ленни был в восторге.
Я тоже в восторге. Мы идем за бар и ждем. Ждали час. Ждали два. А затем посмотрели друг на друга и принялись хохотать. Хохотали до упаду. Нас провели, как простаков.
Как двух идиотов. Так что мы поехали к сигаретной точке и стали ждать открытия.
А потом нас кто-то будит в восемь часов утра. Мы проспали. Теперь мы опаздываем на два часа и вернемся только к одиннадцати. Мы загрузили пятьсот блоков в машину, но в багажнике места не хватило.
Нам пришлось снять заднее сиденье и оставить его у оптовика. Мы равномерно распределили три партии, и сверху накинуло одеяло, чтобы выглядело, как заднее сиденье. Затем мы тронулись в путь.
На отдельных отрезках дороги мы выжимали по восемьдесят, по девяносто миль в час. Я думал, если выиграть пятнадцать минут здесь, а десять там, то можно добраться вовремя.
Мы уже мчались по четырнадцатой выездной магистрали Джерси-Сити. Я заметил радар и ударил по тормозам. Слишком поздно. Я увидел, как одна из патрульных машин потянулась за нами.
Когда я нажал на тормоза, сигареты на заднем сидении рассыпались по всей машине. Пока копы приближались к нам, Ленни перебрался на заднее сидение и попытался поправить одеяло, но справился не очень удачно.
Коп попросил мои права и документы на машину. Я объяснил копу, что она принадлежит другу. Я искал документы, но не мог их найти.
Коп начал проявлять беспокойство и спросил меня имя друга. Я не знал, на чье имя была зарегистрирована машина, так что даже не мог ему ответить. Мы ехали на новеньком понтиаке 65-го года, и он не мог поверить, что кто-то, чьего имени я не помнил, мог одолжить мне машину.
Я пытался оттянуть ответ, но наконец, назвал имя парня, на чье имя должна быть регистрирована машина. И стоило мне произнести имя, как я нашел документы, и, конечно же, в них стояло другое имя.
Теперь парень стал подозрительным. Он, наконец, глянул на заднее сидение машины и увидел разбросанные сигареты. Он вызвал вспомогательный экипаж и нас повязали. Теперь у меня проблемы.
Я вот-вот отличусь тем, что награжу любимого сына Пола Варио первым арестом. Я уже слышал тот шум, что поднимется. Я сказал копам, что не знаком с Ленни. Что подобрал его на дороге, где он голосовал.
Не прошло. Нас обоих арестовали. Ленни знал, что делать. Его хорошо вышколили. Он держал язык за зубами, только имя свое назвал. Ничего не подписал и не задавал вопросов. Я позвонил Джимми, и он привел адвоката с поручителем под залог.
К двум часам мы предстали перед местным судьей, где он определил залог тысячу пятьсот долларов для каждого. Адвокат с поручителем еще не прибыли, так что нас отвели наверх. Дали по одеялу и закрыли в камере с остальными.
У нас при себе осталось немного сигарет. Мы раздали их парням и, усевшись, принялись ждать. Через час нас окликнул охранник. - Хилл, Варио! С вещами на выход!
Теперь мы были свободны, но я беспокоился насчет сигарет. Беспокоился насчет Поли. И волновался за Карен.
Карен: Он позвонил и сказал, что у него небольшие неприятности. Оказалось, что его вместе с Ленни арестовали за незаконный провоз безакцизных сигарет. Это не было тяжким преступлением, но его арестовали.
Я по-прежнему верила, что он каменщик. Да, я знала, что он занимается не совсем законными делами. Я хочу сказать, что некоторые из моих друзей и родственников покупали сигареты. И, поверьте, никто не жаловался.
Помню, как-то раз Генри с друзьями принесли импортные итальянские свитера. Они у них коробками были. Четыре фасона по двадцать цветов, и все мы почти полгода носили эти итальянские свитера.
В это были втянуты не только друзья Генри, но и их жены и дети. Нас было много, и мы старались держаться вместе.
Никаких посторонних. Людей непосвященных никогда никуда не приглашали, и они ни в чем не участвовали. И поскольку мы были частью этой жизни, то вскоре все казалось привычным.
Дни рождения. Юбилеи. Отпуска. Круг знакомств оставался прежним. Тут были Джимми с Микки, позже и их дети. Поли с Филлис. Тадди с Мари́. Марти Крюгман с Франи. Мы ходили в гости друг к другу. Женщины играли в карты. Мужчины занимались своими делами.
Но меня ужаснул его арест. Я чувствовала себя пристыженной. Я никогда не упоминала об этом матери. Но никто из нашего круга знакомых не выглядел обеспокоенным. Возможность ареста всегда сопутствовала тем, кто мошенничал.
Наши мужья не были нейрохирургами. Не были банкирами или биржевыми маклерами. Просто обычными голубыми воротничками, и единственная возможность заработать немного лишних денег состояла в мошенничестве, и тут было не обойтись без обхода пары законов.
Мики Бёрк, Филлис и множество остальных женщин смотрели на это, как на шутку. Что никогда ничего не случится. Это просто бизнес. Джимми за всем присмотрит.
У него были друзья в Джерси-Сити. Я понимала, что слишком беспокоюсь по пустякам. Вместо того, чтобы беспокоиться, мне стоило просто наслаждаться собой. Каждый я раз когда я спрашивала Генри, как продвигается его дело, он говорил, что Джимми позаботится о нем.
Наконец, однажды, когда он выбрался домой на два часа, он спросил, помню ли я дело в Джерси. - Что случилось? - расстроено спросила я, словно Бетт Дейвис, отправляющая мужа на электрический стул. - Меня оштрафовали на пятьдесят баксов. - рассмеялся он.
Оглядываясь назад, я понимаю, что была наивной. Но мне не хотелось слишком много думать о происходящем. Я не хотела, чтобы мама оказалась права. Она не давала мне покоя с тех пор, как мы тайно поженились.
Онa чувствовала, что Генри - неподходящая для меня пара. A когда она узнала, что я на втором месяце беременности, с ней едва не случился приступ. Утром, в полдень, ночью я слушала о том, что Генри много пьет, вращается в плохом обществе, не приходит домой допоздна, что он не такой солидный человек, как мой отец.
Ей не нравилось, что после замужества я продолжала работать ассистентом стоматолога. Она твердила, что Генри заставляет меня работать ради денег. День за днем она пилила меня, и день за днем я его защищала.
Я никогда бы не доставила ей удовольствия, признав, что она права. Но она смотрела, как ведет себя Генри, и когда он уходил, начинала говорить о том, что ей не нравилось. Что он спит допоздна. Приходит домой поздно. Играет в азартные игры. Пьет.
Со времени нашей свадьбы прошло немногим более месяца, когда однажды ночью он совсем не вернулся. Пару раз до этого он приходил за полночь, но в тот день пробило далеко за полночь, а он не возвращался.
Он даже не позвонил. Я ждала наверху в своей комнате. Моя мама, как акула, почуявшая кровь, принялась кружить. Она была в своей постели внизу, но очевидно не спала, поджидая возвращения Генри.
Бьюсь о заклад, она бодрствовала бы всю ночь, чтобы просто узнать, во сколько вернулся Генри. Когда пробил час, она уже была на взводе. К двум часам постучала ко мне в дверь. В три часа мы уже все сидели в гостиной, ожидая Генри.
В доме моих родителей была большая парадная дверь, и мы уселись полукругом перед ней. - Где он? - спросила мама. - Твой отец никогда не задерживался, не позвонив. - сказала она.
Мой отец был святым. От него слова нельзя было дождаться. За все сорок лет совместной жизни отец никогда не ночевал вне дома. По правде говоря, он никуда не выходил, не сказав матери, куда направляется.
Он никогда не опаздывал на свой поезд, а когда выезжал с работы, то всегда приезжал с не более чем с пяти- или десятиминутным опозданием. А затем проводил полночи, объясняя, что движение было интенсивным, и он не мог выбраться.
Мама не оставляла нас в покое. Ведь Генри не был евреем - чего еще я могла ожидать? К четырем утра она начала вопить, что мы заставляем отца не спать. Хорошо, что ему еще на работу утром выходить не надо. И так далее, и так далее. Я думала, что умру.
Около половины седьмого я услышала, как подъехала машина. Мы все сидели в гостиной. Похоже было на бдение в церкви. Я вскочила и выглянула в окно. Эта была не его машина, но я заметила Генри на заднем сидении.
Я заметила, что за рулем сидит сын Поли, Пити Варио, и что с ними сидит один из сыновей Ленни Варио. Мама уже распахнула парадную дверь, и стоило Генри выйти из машины, как она набросилась на него.
- Где ты шлялся? Где ты шлялся? Почему ты не позвонил? Мы до смерти переволновались! Женатый человек всю ночь не гуляет! - она кричала на него так быстро и громко, что даже слова вставить не удалось. Я просто стояла там. Мне было девятнадцать, а ему двадцать два, и мы оба были детьми.
Помню, он остановился, взглянул на нее, на меня, и затем без слов вернулся в машину и уехал. Мама просто стояла. Он ушел. Я начала плакать. - Приличные люди так не живут, - отрезала она.
Генри: Я был так пьян в ту ночь, что помнил только, как вышел из машины и увидел маму Карен, которая кричала на меня у входной двери. Так это и есть жизнь женатого?
Я подумал мгновение и вернулся в машину. Спать я поехал к Ленни. Я начал осознавать, что нам с Карен придется переехать. В тот день я подождал до вечера и позвонил Карен. И рассказал ей правду.
Я был на холостяцкой вечернике у сына Ленни, Пити. Мы повели Пити выпить. Мы начали пить сразу после полудня. Зашли в "Джилл", "Голден Торч", побывали у Джеки Кэннона в "Рэт Финк Рум".
Про проституток на Фёрст-авеню я умолчал, но рассказал, что в два часа ночи принял ванну, чтобы протрезвиться и, так не придя в себя, отправился домой.
Мы условились сходить на ужин. Когда я подъехал к дому, она выбежала из дома, прежде чем её мать узнала, что я приехал. То, что её мать была нашим общим врагом, сплотило нас. Похоже было на первое свидание.
Карен: Какие-то браки хуже остальных. Какие-то удовлетворительные. Джимми с Микки Бёрки уживались вместе. Как и Поли с Филлис. Но никто из нас не знал, чем занимаются мужья.
Мы не были замужем за обычными работягами. Когда Генри уезжал за сигаретами, я знала, что он будет отсутствовать пару дней. Я видела, что и остальные жили так же.
Я знала, что его не будет дома каждую ночь. Несмотря на то, что мы все держались вместе, я знала, что по пятницам он собирался вместе с парнями сыграть в карты. Пятница всегда была карточным вечером.
Позже я узнала, что пятница была и вечером для подружек. Каждый, у кого была подружка, приводил её в пятничную ночь.
Никто не приводил жен по пятницам. Для жен была суббота. Так устранялась возможность встретить чью-то жену со своей подружкой.
В одну из суббот Генри повел меня в "Копу". Мы шли к нашему столику, когда заметили Пэтси Фаско, жирного как свинья, вместе с подружкой. Я сильно расстроилась. Я знала его жену. Она была моей подругой.
Должна была ли я держать язык за зубами? Я не хотела ввязываться в это. Затем я заметила, что Генри направился к нему, чтобы поздороваться. Я не могла поверить своим глазам. Он ставил меня в неловкое положение. Я отказалась идти. Я осталась стоять возле столиков в баре и не сдвинулась с места в сторону Пэтси.
Генри был удивлен, но заметив, что я настроена решительно, просто кивнул Пэтси, и мы прошли к столику. Это была одна из незначительных деталей, которые выдают многое. Я поняла, что на долю секунды Генри решил подойти к Пэтси, потому что забыл, что пришел вместе со мной. Он забыл, что это не пятничная ночь.
В начале пятидесятых годов поле для гольфа в Айдлвайлде, в Куинсе, превратилось в огромный аэропорт на пять тысяч акров.
Спустя пару месяцев местные гангстеры из Ист Нью-Йорка, Саут Озон-парка, Говард-бича, Маспета и Рокуэйз знали каждую объездную дорогу, открытый грузовой отсек, грузовую контору, погрузочную платформу и неохраняемые ворота в аэропорту.
Аэропорт занимал огромное пространство размером с Манхэттен, от Бэттери до Таймс-Сквер. В аэропорте трудилось более пятидесяти тысяч человек, было более десяти тысяч парковочных мест, а зарплатный фонд переваливал за полмиллиарда долларов в год.
Гангстеры, которые едва могли читать, разобрались в накладных, грузовых листах и инвойсах. Они обнаружили, что информация о ценных грузах хранилась в отделе с сотнями неохраняемых ячеек, которыми пользовались фрахтовые брокеры налоговой службы.
Само здание, хаотичная двухэтажная структура безо всякой охраны, находилось в миле от главных грузовых терминалов. Фрахтовым брокерам, курьерам, клеркам и таможенным инспекторам приходилось каждый день иметь дело с неисчислимым количеством документов, необходимых для международных перевозок.
Тут сидели около сорока брокеров с парой сотней курьеров, большинство из которых работали на полставки, так что не представляло сложности стянуть или скопировать информацию о ценных грузах, и затем передать любому желающему.
В начале шестидесятых, когда через аэропорт Кеннеди проходили грузы на тридцать миллиардов долларов в год, задача по облегчению авиалиний от грузов, а грузоперевозчиков от грузовиков стала главным времяпровождением множества местных гангстеров.
Джимми Бёрк был королем. Он со своими ребятами регулярно крали или угоняли из аэропорта меха, бриллианты, ценные бумаги и даже оружие.
Информация стекалась к Джимми с каждого уголка аэропорта. Операторы грузоперевозок, находящиеся в долгу у ростовщиков, знали, что могут отработать часть своих долговых обязательств, дав наводку на ценный груз.
Один из водителей "Истерн-Эйрлайнз", задолжавший одному из букмекеров Джимми, согласился "случайно" обронить несколько мешков по дороге от погрузочной площадки до почты.
В мешках оказалось два миллиона долларов в наличке, денежных переводах и акциях. Аэропорт был также идеальным местом для покупки билетов на сумму в несколько тысяч с краденых кредиток. Позже эти билеты можно было или сдать в обмен на полную стоимость, или продать в полцены любому желающему.
Покупателями часто становились бизнесмены и звезды шоу-бизнеса, чьи дорожные расходы были слишком велики. Одним из лучших клиентов ребят был Тино Барзи, менеджер Фрэнка Синатры-младшего.
Барзи, чье настоящее имя было Данте Барзоттини, накупил билетов в полцены на сумму в пятьдесят тысяч долларов, чтобы перевозить труппу в восемь человек и самого Синатру. Вскоре Барзи поймали и предъявили ему обвинение.
Воровства стало привычным делом в аэропорту, а тех неосторожных, что решались заговорить о том, что происходит, с завидным постоянством убивали, обычно через несколько дней после того, как те побывали в полиции.
Продажные копы на "зарплате" у Джимми сливали ему информацию про осведомителей и потенциальных свидетелей. Тела, временами по десятку в год, находили задушенными, связанными и пристреленными в багажниках угнанных машин, которые оставляли на долгосрочных парковках, окружающих аэропорт.
Вместе с Генри Хиллом, Томи ДеСимоне, Анджело Сепе, Тощим Бобби Амелией, Стэнли Даймондом, Джои Аллегро и Джимми Сантосом, бывшим копом, который, отсидев за ограбление, решил присоединиться к плохим парням, Джимми возвел ограбление аэропорта в искусство.
Временами криминальный гений находит определенную область, в которой преуспевает и которая приносит ему удовольствие. Для Джимми таковой стал угон грузовиков. Смотреть, как Джимми вскрывает коробки с только что угнанного грузовика, было что глядеть на жадное дитя на Рождество.
Он вскрывал первые украденные коробки до тех пор, пока не утолял жажду дотронуться и обладать каждым из украденных предметов. Тогда он начинал заглядывать в коробки, стучать по бокам, обнюхивать их, взвешивать в руках и переносить в грузовики, несмотря на то, что всегда нанимал соседских парней для переноски груза.
Когда Джимми разгружал грузовик, на его вспотевшем лице расплывалось выражение блаженства. Генри часто думал, что Джимми никогда не испытывал большего счастья, чем когда разгружал свежеугнанный грузовик.
Вдобавок к своей сверхъестественной способности делать деньги Джимми Бёрк был также одним из самых грозных людей в криминальной организации города.
© 1985 by Pileggi Literary Properties, Inc.
© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2018
© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2018
© Перевод на русский язык под редакцией Дмитрия Пучкова, 2018
Предисловие к русскому изданию
Когда-то давно, ещё во времена перестроечного видео, посмотрел художественный фильм Goodfellas, в отечественной интерпретации «Славные парни». Накал реализма в фильме был такой, что впечатление произвёл неизгладимое.
Само собой, в отечественном переводе в строгом соответствии с отечественной традицией облагораживать различную зарубежную мерзость американские бандиты превратились в благородных «гангстеров». Собственно, даже название Goodfellas переведено как «Славные парни», хотя на самом деле это «Правильные пацаны». Само собой, из фильма исчезла вся нецензурная брань, и отмороженные американские уголовники и убийцы заговорили как выпускники филфака.
Углубившись в предмет, выяснил, что фильм снят по книге американского журналиста итальянского происхождения Николаса Пиледжи. Книга называется Wiseguy. Wiseguy – почётное звание профессионального преступника из числа этнических итальянцев в США. У нас это обычно переводят то как «мудрец», то как «умник». На самом деле это переводится примерно как «толковый». У нас этих граждан обычно называют мафиози. Но сами себя американские бандиты никакими мафиозами не называют. Сами себя они называют wiseguys.
Книжка практически документальная, написана со слов итало-ирландского бандита Генри Хилла. Фильм снят режиссёром Мартином Скорсези достаточно близко к тексту (насколько это возможно в отношении документального повествования). В книжке гораздо более подробно освещён непростой жизненный путь матёрого американского негодяя – от конца пятидесятых годов до начала восьмидесятых. Без прикрас изложены механизмы внутригосударственной контрабанды и различных способов хищений американской собственности. В общем, фильм – это фильм, а книга – это книга.
У нас по причине глубокой дремучести граждан многим кажется, что уж если где и есть размах некоего явления (например – воровства), то ни в одном месте на планете Земля данное явление не представлено круче, чем в России. Уж если воруют – значит, больше всего воруют в России. Русская нецензурная брань – она самая нецензурная в мире, а русская преступность – само собой, самая преступная. У нас и воры значительно вороватее (многие читали Мандельштама), и искусство краж поставлено в России на недостижимую для инородцев высоту, и размах российского воровства затмевает вообще всё в масштабах Вселенной.
Что и почему в данных представлениях неверно? Данные представления базируются на характерном для обывателя микроскопическом кругозоре, ибо большинство граждан кроме идиотских телепередач ничего не видит. И потому неспособно осознать, что есть страны значительно богаче России. А это значит, в богатых странах украсть можно значительно больше. И воруют там, что характерно, значительно больше. Несравнимо больше, чем у нас. И ворья там достаточно – от мелких жуликов до мегапрофессионалов. И воровать они умеют ничуть не хуже других.
Скажу страшное. Поклонники творчества Задорнова и ура-патриоты – приготовьтесь. Есть страны, промышленность которых может построить только «запорожец». И есть страны, где BMW. Так вот там, где строят «запорожцы» – воруют создатели «запорожцев». Воруют примерно так же, как строят свои «запорожцы». А в странах, где BMW, воруют в соответствии с несколько другими навыками и умениями.
Детям, кстати, неведомо, что есть на свете сугубо демократические страны, где уличная преступность бьёт все отечественные рекорды наповал. Скажем, инкубатор нашей перестроечной организованной преступности – город Тольятти – ничем не сможет поразить колумбийский город Медельин. Больше скажу, он даже Сан-Паулу не сможет поразить. А, казалось бы, серьёзнее некуда. Есть, есть куда ещё расти и к чему стремиться.
Американец Генри Хилл излагает подробности ремесла без утайки – начиная с поджогов автостоянок конкурентов и заканчивая покражей у Люфтганзы за раз пяти миллионов долларов купюрами различного достоинства и драгоценных камней ещё на $875 000. Я давно не общаюсь со спецконтингентом, но при чтении книги постоянно смахивал слёзы умиления – настолько толковые и отчаянные парни.
В книге отлично раскрыты национальные особенности итальянской ОПГ: ключевая важность этнической принадлежности, способы построения иерархии ОПГ, примитивные, но отлично работающие способы конспирации, способы подкупа известной своей неподкупностью американской полиции, способы сбыта краденного, способы ускоренного условно-досрочного выхода на волю из неприступной американской тюрьмы, продажи наркотиков и пр., и др.
Отдельный интерес представляет описание тамошних тюрем. В родной стране существует расхожее мнение о том, что американские тюрьмы – это такая помесь советского санатория с советским же пансионатом. Мечтателей при попадании в тамошние тюрьмы ждёт культурный шок: условия содержания там более чем спартанские, нравы, как положено в нормальной тюрьме, звериные. Расовая ненависть в самых крайних проявлениях, насилие во всех формах и постоянно рядом – смерть.
Особенно вдумчиво раскрыты национальные способы работы со свидетелями: всех свидетелей итальянцы просто и без затей убивают. Нет свидетеля – нет и преступления. Почему и стоят эти самые итальянцы так крепко. Генри Хилла убить просто не успели – проявили недопустимое малодушие по отношению к другу. А ведь любому правильному пацану доподлинно известно: сегодня – кент, а завтра – мент!
В общем, интерес к жизни американских уголовников зашёл у меня так далеко, что перед вами – отличная книжка. Редкий случай – книжку смело можно читать после просмотра фильма (в правильном переводе Гоблина, конечно), и это нисколько не испортит впечатление от просмотра.
Настоятельно рекомендую к прочтению и просмотру.
Дмитрий Goblin Пучков
От автора
Я хотел бы поблагодарить за вклад в создание этой книги следующих людей: федерального прокурора Восточного округа Нью-Йорка Рэймонда Дири; помощника федерального прокурора Эдварда Макдоналда, главу бруклинской оперативной группы по борьбе с организованной преступностью и его предшественника Томаса Пуччо. Кроме того, моя особая благодарность – прокурорам по особо важным делам Оперативной группы по борьбе с организованной преступностью Джерри Бернштейну, Лауре Уорд, Дугласу Бему, Дугласу Гроверу, Майклу Гуаданьо и Лауре Бреветти; прокурору бруклинского отдела расследования убийств Джону Фейрбэнксу, а также оперативникам и агентам Дугу Левену, Марио Сессе, Томасу Суини, Стиву Карбоне, Джоэлу Коэну, Эдмундо Гевере, Артуру Донелэну, Джеймсу Каппу, Дэниелу Манну, Джеку Уолшу, Элфи Макнейлу, Бену Панцарелле, Стиву дель Корсо и Джону Уэйлзу.
Предисловие
Вторник, 22 мая 1980 года. В этот день человек по имени Генри Хилл принял решение, которое казалось ему единственно верным, – исчезнуть. Он сидел в тюрьме округа Нассау, ожидая пожизненного приговора по статье «незаконный сбыт наркотических средств в особо крупном размере в составе организованной преступной группы». Федеральная прокуратура преследовала его за ограбление немецкой авиакомпании «Люфтганза» – это крупнейшее хищение наличных (шесть миллионов долларов) в американской истории. В затылок федералам дышала нью-йоркская полиция, желавшая допросить Хилла в связи с убийствами, которые последовали за этим ограблением. Министерство юстиции мечтало побеседовать с ним о другом убийстве, совершённом при участии Микеле Синдоны, осуждённого итальянского банкира. Оперативная группа по борьбе с организованной преступностью хотела узнать всё о договорных матчах и подкупе баскетболистов команды Бостонского колледжа. Агенты Казначейства жаждали выяснить, где находятся украденные им из арсенала Коннектикута ящики с автоматами и противопехотными минами «Клеймор». А бруклинской окружной прокуратуре не терпелось узнать, откуда в обнаруженном грузовике-рефрижераторе взялся труп, который так промёрз, что его пришлось два дня оттаивать, прежде чем судмед эксперт смог сделать вскрытие.
Когда Генри Хилла арестовали тремя неделями ранее, это не вызвало большого ажиотажа. Ни передовиц в газетах, ни сюжетов в вечерних новостях. Его арест не стал одной из тех раздутых историй о задержании очередной многомиллионной партии наркотиков, которые полиция ежегодно скармливает СМИ в погоне за зрительскими симпатиями. Однако сам Генри Хилл был бесценным призом. Хилл вырос среди мафиози. Он никогда не занимал высоких постов, но знал о мафии всё. Он знал, как она устроена. Он знал, кто смазывает шестерёнки этого механизма. Он знал, в буквальном смысле, где закопаны трупы. Мафиози получат десятки обвинений и приговоров, если он заговорит. Кроме того, Генри Хилл прекрасно понимал, что дружки всё равно убьют его – практически все, кто был причастен к ограблению «Люфтганзы», были мертвы. Уже в тюрьме Генри узнал о том, что его покровитель Пол Варио, семидесятилетний мафиозный босс, в чьём доме Генри фактически вырос, отрёкся от него, а Джеймс Бёрк по прозвищу Джимми Джентльмен, ближайший друг и соратник, партнёр Генри по многочисленным аферам, которые они вместе проворачивали с тринадцати лет, планирует его убийство.
Учтя все обстоятельства, Генри принял решение воспользоваться Федеральной программой защиты свидетелей Минюста США. Его жена Карен и их дочери, пятнадцатилетняя Джуди и двенадцатилетняя Рут, исчезнут вместе с ним. Они получат новые личности. Надо заметить, что исчезнуть Генри Хиллу было проще, чем обычному законопослушному гражданину, поскольку официальных документов у него практически не было. Дом записан на тёщу. Машина зарегистрирована на жену. Карточки социального страхования и водительские права – несколько комплектов – все поддельные, на фальшивые имена. Он никогда не голосовал и не платил налоги. Он даже ни разу в жизни не летал на самолёте под своим настоящим именем. Фактически, кроме свидетельства о рождении, единственным документом, доказывавшим, что некий Генри Хилл реально существует, был его «жёлтый лист» – полицейский перечень арестов и задержаний. Этот список вёлся с тех самых пор, как Хилл, ещё будучи подростком, поступил в ученики к мафиози.
Через год после ареста Хилла на меня вышел его адвокат, который рассказал, что Хилл ищет человека, который взялся бы написать его историю. К тому моменту я уже опубликовал немало статей о боссах организованной преступности и, честно говоря, порядком подустал от самовлюблённого бреда необразованных громил, разыгрывающих из себя благородных «Крёстных отцов». Прежде я никогда не слышал о Генри Хилле. В моём кабинете стояли четыре ящика с каталожными карточками; на них я с маниакальным упорством делал пометки о каждой крупной или мелкой фигуре в мире оргпреступности, о которой мне удавалось найти какие-то подробности в прессе или судебных документах. Порывшись в картотеке, я обнаружил одну-единственную запись о Генри Хилле, датированную 1970 годом, где было указано (ошибочно), что он принадлежит к мафиозному семейству Джозефа Бонанно. Однако я понял, что должен хотя бы встретиться с Генри Хиллом, потому что федералы не стали бы придавать такое значение его свидетельским показаниям, не будь он авторитетной фигурой.
Поскольку он находился под опекой Федеральной программы защиты свидетелей, перед нашей встречей были соблюдены все меры предосторожности. Мне назначили встречу с двумя федеральными маршалами у стойки авиакомпании «Бранифф» в аэропорту Ла Гуардия. Когда я прибыл на место, они уже поджидали меня с авиабилетом в руках. Спросили, не нужно ли мне в туалет. Такой вопрос от федеральных агентов меня удивил, но они пояснили, что с того момента, как мне вручат билет, и до того, как я сяду в самолёт, я должен буду находиться под их присмотром. Они не хотели рисковать: ведь я мог прочесть место назначения и дать кому-нибудь знать, куда направляюсь. Как оказалось, мой рейс был не от «Браниффа» и меня ждало несколько пересадок. Наконец, я добрался до города, в который, как я узнал позже, Хилл и его федералы-телохранители прибыли всего за пару часов до меня.
Хилл оказался удивительным человеком. Он выглядел и вёл себя совсем не так, как большинство уличных бандитов, с которыми сводила меня жизнь. Его речь была связной и грамотной. Он иногда улыбался. И знал очень многое о тайном мире, в котором вырос, однако говорил об этом с какой-то необычной отстранённостью, зорко подмечая детали. Большинство мафиози, дававших в последние годы интервью для книг или статей в прессе, были неспособны отринуть прежний опыт и оценить собственную жизнь со стороны. Они настолько слепо следовали проторенным путём мафии, что ничего не видели, кроме него. Генри Хилл, напротив, смотрел на мир широко раскрытыми глазами. Мир мафии, в котором он вырос, приводил его в восторг, и он бережно хранил в памяти каждую подробность.
Генри Хилл был бандитом. Он был аферистом. Он строил козни, плёл интриги и проламывал черепа. Он знал, как дать взятку и как обуть лоха. Он работал в мафии на полную ставку в качестве рэкетира и громилы, он был «пара авис» – той редкой птицей, которую охотно изучают как социальные антропологи, так и полицейские. Они с друзьями называли себя «умниками». Мне кажется, его история – это уникальная возможность взглянуть на жизнь пехотинца оргпреступности изнутри, увидеть её не такой, какой её описывают либо посторонние, либо «капо ди тутти каппи» – мафиозные боссы.
Глава первая
Генри Хилл попал в мафию почти случайно. В 1955 году, когда ему было одиннадцать лет, он в поисках подработки после школы забрёл в таксопарк по адресу Пайн-стрит, 391 – это рядом с Питкин-авеню, соединяющей районы Бруклина Браунсвилл и Восточный Нью-Йорк. Одноэтажная, с серой облупившейся краской на стенах, контора таксопарка выходила фасадом на улицу практически напротив дома, в котором он жил с матерью, отцом, четырьмя старшими сёстрами и двумя братьями. Это место притягивало Генри с тех пор, как он себя помнил. Он много раз видел, как туда величаво заплывали длинные чёрные «кадиллаки» и «линкольны». Он наблюдал каменные лица пассажиров и навсегда запомнил их длинные широкие плащи. Некоторые здоровяки были так тяжелы, что, когда они выходили из машины, та заметно приподнималась на рессорах. Он замечал блестящие кольца на пальцах, изукрашенные драгоценными камнями пояса и широкие золотые браслеты, на которых красовались плоские платиновые часы.
Люди из таксопарка были не похожи на остальных жителей района. Они уже с утра облачались в шёлковые костюмы и подстилали носовой платок, если облокачивались на автомобиль, чтобы поболтать с товарищем. Он видел, как они спокойно занимали сразу два места на парковке и никогда не получали штрафной талон, даже если останавливались прямо перед пожарным гидрантом. Зимой городские службы всегда сперва чистили от снега стоянку таксопарка и только потом – около школы и больницы. Летом он слышал, как там всю ночь шумно играли в карты и никто – даже вечно недовольный всем на свете сосед Хиллов мистер Манкузо – не смел жаловаться. Обитатели таксопарка были богаты. Они имели при себе толстые пачки двадцатидолларовых купюр и носили на мизинцах кольца с бриллиантами размером с грецкий орех. Их власть, богатство и размах пьянили воображение парня.
Поначалу родители Генри были очень рады, что их энергичный сын нашёл себе работу рядом с домом. Отец Генри, мистер Генри Хилл-старший, трудолюбивый электрик из строительной компании, считал, что молодые люди должны работать, чтобы узнать цену деньгам, истраченным на их воспитание. На свою зарплату электрика он содержал семерых детей, поэтому любой дополнительный доход только приветствовался. Генри Хиллу-старшему пришлось помогать матери и троим младшим братьям с двенадцати лет, когда он прибыл в США из Ирландии вскоре после смерти отца. Только работа с младых ногтей, настаивал он, может научить молодёжь ценить деньги. По его мнению, американские подростки, в отличие от ирландских, бездельничали слишком много.
Мать Генри, Кармела Коста Хилл, тоже была довольна, что сын работает неподалёку, но совсем по другим причинам. Во-первых, она знала, что это понравится отцу. Во-вторых, надеялась, что подработка после школы удержит её вспыльчивого мальчика от постоянных ссор с сёстрами. Кроме того, у неё освобождалось время для младшего сына, который родился с дефектом позвоночника и был прикован к постели и инвалидному креслу. И наконец, Кармела Хилл была очень рада – чуть не прыгала до небес, – когда узнала, что владевшая таксопарком семья Варио происходит из той же местности на Сицилии, в которой родилась она сама. Кармелу Косту привезли в США малым ребёнком; когда ей исполнилось семнадцать, она вышла замуж за соседского парня – симпатичного высокого черноволосого ирландца. Но Кармела никогда не теряла связи с родиной. Она готовила сицилийские блюда, например сама делала пасту, и познакомила мужа с анчоусным соусом и каламари – жареными кальмарами – после того, как выкинула вон все его бутылки с кетчупом. Она по-прежнему верила в чудодейственную силу некоторых западно-сицилийских святых, вроде святого Пантелеймона, избавителя от зубной боли. И, подобно многим другим иммигрантам, чувствовала, что люди, сохраняющие связь с родиной, каким-то образом связаны и с ней, Кармелой. Тот факт, что сын получил свою первую работу у земляков, пайзани, казался ответом на её самые горячие молитвы.
Впрочем, восторги родителей Генри по поводу его работы довольно быстро поутихли. Спустя всего пару месяцев обнаружилось, что временная подработка превратилась во всепоглощающую страсть. Генри-младший постоянно торчал в таксопарке. Когда мать хотела дать ему поручение, выяснялось, что он там. Генри пропадал в таксопарке с утра перед школой и вечером после занятий. Отец спрашивал насчёт домашних заданий. «Я делаю их в таксопарке», – отвечал Генри. Мать замечала, что он перестал играть со сверстниками. «Мы играем в таксопарке», – был ответ.
Генри. Отец всегда был чем-то недоволен. Он злым уродился. Его злило, что приходится много работать за мизерную плату. Электрики, даже члены проф союза, получали в те времена не так уж много. Он злился, что наш дом с тремя спальнями был всегда шумным из-за четырёх сестёр, двух братьев и меня. Отец постоянно орал, что хочет лишь тишины и покоя, но мы-то вели себя как мышки; единственным, кто шумел, скандалил и бил посуду о стенку, был он сам. Он злился, что мой брат Майкл родился парализованным от пояса. Но больше всего его злило то, что я постоянно пропадаю в таксопарке. «Это бандиты!» – кричал отец. «Ты влипнешь в неприятности!» – вопил он. А я притворялся, что не понимаю, о чём он толкует, и повторял, что не играю на скачках, а всего лишь мальчик на побегушках. Я клялся, что хожу в школу, хотя не появлялся там неделями. Но он никогда мне не верил. Он знал, что там происходит, и время от времени, обычно изрядно нагрузившись, лупил меня. Но меня это мало беспокоило. Всем время от времени достаётся.
В 1955 году компания «Такси и лимузины Евклид-авеню» была не просто автодиспетчерской для бруклинских районов Браунсвилл и Восточный Нью-Йорк. Там собирались игроки, юристы, букмекеры, бывшие жокеи, нарушители условий досрочного освобождения, рабочие со строек, профсоюзные деятели, местные политики, водители грузовиков, приставы, безработные официанты, ростовщики, полицейские не на службе и даже была парочка киллеров из «Корпорации убийств». Кроме того, там же располагалась штаб-квартира Пола Варио, восходящей звезды пяти мафиозных семей Нью-Йорка, крышевавшего местный рэкет. Всю свою жизнь Варио перемещался из тюрьмы на свободу и обратно. В 1921 году, в возрасте одиннадцати лет, он получил первый срок «по малолетке» и с тех пор не раз задерживался за ростовщичество, кражу, уклонение от налогов, взяточничество, букмекерство, неисполнение постановлений суда, а также за многочисленные опасные посягательства и другие правонарушения. Став старше и влиятельнее, он научился избегать обвинений, которые снимались либо в связи с неявкой свидетелей, либо потому, что добрые судьи назначали ему в качестве наказания штраф вместо тюрьмы. (Например, судья Бруклинского верховного суда Доминик Ринальди однажды приговорил Варио к штрафу в двести пятьдесят долларов за взятки в составе организованной группы, которые могли бы отправить его в тюрьму лет на пятнадцать.) Варио всегда стремился поддерживать видимость благопристойности в своём беспокойном районе. Он терпеть не мог ненужное насилие (кроме того, которое заказывал сам), в основном потому, что оно вредило бизнесу. Разбросанные по улицам трупы создавали лишние проблемы и раздражали полицию, которая в те времена была в разумных пределах вежлива и обычно старалась не лезть в мафиозные разборки.
Пол Варио был крупным мужчиной, метр восемьдесят ростом и весом сто десять килограммов, а выглядел и того внушительнее. Толстые руки и бочкообразная грудь придавали ему сходство с борцом-сумоистом, а перемещался он в неторопливой манере большого человека, который уверен, что другие люди и события могут подождать. Он ничего не боялся и ничему не удивлялся. Если рядом «стрелял» выхлоп автомобиля или кто-то окликал его по имени, Пол Варио поворачивал голову, но не спеша. Он казался неуязвимым. Несуетливым. Излучал спокойствие, которое сопутствует абсолютной власти. При необходимости Варио был весьма проворен. Генри однажды видел, как он выхватил из машины бейсбольную биту и пять пролётов шустро гнал вверх по лестнице задержавшего оплату должника. Однако обычно Пол Варио утруждать себя не любил. В двенадцать лет Генри начал бегать по его поручениям. Вскоре он выучился приносить сигареты «Честерфилд», кофе (чёрный, без сливок и сахара) и быстро доставлять адресатам распоряжения. Занимаясь делами, они вместе колесили по городу в чёрной «Импале» Пола, из которой Генри выскакивал по дюжине раз на дню. Пока Варио ждал за рулём, мальчишка приводил к нему в машину тех, с кем босс желал поговорить.
Генри. На 114-й улице в Восточном Гарлеме, где Поли возил меня по клубам, старики были подозрительны, словно черти. Они смотрели с прищуром и вели себя так, будто я коп. Наконец, один спросил Поли, кто я такой. Тот уставился на них, как на чокнутых, и сказал: «Кто он? Он мой двоюродный брат. Родная кровь». С тех пор даже эти мумии всегда мне улыбались.
Я зарабатывал и учился. Однажды Поли поручил мне прибрать его лодку и в награду не только заплатил, но и взял на рыбалку до конца дня. Всех забот было – подавать ему и другим парням на борту холодное пиво и вино. У Поли была единственная безымянная лодка во всём заливе Шипсхед-Бей. Он никогда ничему не давал имён. У него даже таблички на двери дома не было. Он не пользовался телефоном. Он ненавидел телефоны. Когда его арестовывали, он называл копам адрес матери на Хэмлок-стрит. Лодки у него были всю жизнь, и все безымянные. «Никогда и ничему не давай своего имени!» – говорил он мне. Я всегда так и делал.
Я угадывал желания Пола раньше него самого. Я знал, когда быть рядом, а когда исчезнуть. Просто чувствовал. Никто меня специально не учил. Никто не говорил: «Делай то» или «Не делай этого». Я сам всё откуда-то знал. Даже в двенадцать лет. Помню, через пару месяцев после начала моей работы на Пола в таксопарк пришли поговорить с ним какие-то люди не из нашего квартала. Я встал, чтобы уйти. Мне не нужно было распоряжений. Там и другие парни болтались поблизости, и все мы поняли, что пора сматывать удочки. Но тут Поли взглянул на меня и увидел, что я ухожу. «Всё нормально, – сказал он, – можешь остаться». Другие парни так и ушли, я видел, что они даже обернуться боятся, но я остался тогда. Остался на двадцать пять следующих лет.
Когда Генри начал работать в таксопарке, Пол Варио безраздельно правил Браунсвиллом, словно какой-то городской раджа. В этом районе Варио контролировал практически все подпольные азартные игры, ростовщичество, профсоюзы и рэкет. Как высокопоставленный бригадир мафиозной семьи Луккезе, Варио отвечал за поддержание некоторого порядка среди самых буйных жителей города. Он сглаживал конфликты, обезвреживал давние вендетты и разрешал споры между упёртыми и гордецами. Используя своих четверых братьев в качестве представителей и партнёров, Варио тайно контролировал несколько легальных предприятий в районе, в том числе таксопарк. Ему принадлежала «Пиццерия Престо», итальянский ресторан на Питкин-авеню, сразу за углом от таксопарка. Там Генри впервые научился готовить; там же он овладел искусством быстро подбивать суммы по квитанциям, работая на подпольной лотерее Варио, которая заняла подвал ресторана под свою бухгалтерию. Кроме того, Варио принадлежал цветочный магазин «Флорист Фонтенбло» на Фултон-стрит, в шести кварталах от таксопарка. Здесь Генри научился делать из проволоки и цветов пышные венки, которые заказывали для похорон опочивших членов городских профсоюзов.
Старший брат Варио, Ленни, в прошлом промышлял контрабандой спиртного и прославился тем, что однажды был арестован вместе с самим знаменитым Счастливчиком Лаки Лучано. Ныне он занимал высокий пост в профсоюзе строителей. Щёголь Ленни, неизменно в огромных солнечных очках и с тщательно отполированными ногтями, отвечал за связи Пола с местными застройщиками и менеджерами крупных строительных фирм. Все они платили ему дань деньгами или фиктивными рабочими местами, чтобы застраховать свои строительные площадки от забастовок и внезапных пожаров. Пол Варио был вторым по старшинству среди братьев. Третий, Томми Варио, тоже числился делегатом профсоюза строителей, а кроме того, несколько раз задерживался за организацию нелегального игорного бизнеса. Тони курировал букмекерские и ростовщические операции Варио на дюжинах стройплощадок. Четвёртый по старшинству, Вито Варио по прозвищу Тадди, управлял таксопарком, где работал Генри. Собственно, он и нанял парня в тот день, когда Генри впервые вошёл в ворота таксопарка. Сальваторе «Малыш» Варио, младший из братьев, руководил «бродячими» азартными играми, которые каждую ночь (а по выходным – дважды в день) устраивались в разных местах – на съёмных квартирах, в школьных подвалах и в гаражах. Также на нём был подкуп местных полицейских, закрывавших глаза на азартные игры.
Все братья Варио были женаты и жили по соседству, у всех были дети, некоторые – в возрасте Генри. По выходным Варио обычно собирались вместе с семьями в доме матери (их отец, строительный прораб, умер, когда они были ещё очень молоды). Там они проводили день за шумными карточными играми, которые сопровождались застольем с пастой, телятиной и блюдами из курицы, непрерывно поступавшими с кухни старшей миссис Варио. Генри обожал эти выходные за шумное веселье, игры и еду. Там через его жизнь маршировала бесконечная процессия друзей и родственников семейства, большинство из которых совали сложенные долларовые банкноты в карман его рубашки. В подвале дома были пинбол-автоматы, а на крыше жили голуби. Повсюду стояли присланные в подарок подносы итальянских кремовых пирожных канноли, а также глубокие блюда с лимонным льдом и мороженым джелато.
Генри. С первого дня в таксопарке я понял, что нашёл себе новый дом, – особенно после того, как выяснилось, что я наполовину сицилиец. Оглядываясь назад, я понимаю, что всё переменилось именно с того момента, когда они узнали про мою мать. Я перестал быть просто местным пареньком, помогавшим в таксопарке. Внезапно я получил доступ в их дома. К их холодильникам. Я выполнял поручения жён братьев Варио и играл с их детьми. Они давали мне всё, что я хотел.
Ещё до моего прихода в таксопарк это место мне страшно нравилось. Я следил за ними из окна и мечтал стать таким, как они. В двенадцать лет я хотел стать бандитом. Умником. Умником быть лучше, чем президентом США. Это означало власть над людьми, лишёнными власти. Это означало привилегии в квартале рабочих, лишённых всяких привилегий. Быть умником означало ухватить бога за бороду. Я мечтал стать умником так, как другие дети мечтают стать врачами, или кинозвёздами, или пожарными, или футболистами.
Внезапно Генри обнаружил, что теперь перед ним открыты все двери. Утром по воскресеньям ему больше не нужно было стоять у местной итальянской пекарни в очереди за свежим хлебом. Владелец сам выбегал из-за прилавка, совал ему под мышку самые тёплые батоны и махал рукой вслед, провожая домой. Никто больше не парковался на подъездной дорожке у дома Генри, хотя у его отца вовсе не было автомобиля. Местные ребята даже начали помогать его матери носить покупки из магазина. Он вдруг словно оказался в удивительном волшебном мире: другого такого, куда он мог бы надеяться попасть, и близко не было.
Как позже оказалось, управляющий таксопарком Тадди (Вито) Варио присматривал себе смышлёного и шустрого паренька уже несколько недель.
Тадди потерял левую ногу на войне в Корее и, хотя он неплохо приспособился к своей инвалидности, передвигаться так проворно, как ему хотелось бы, уже не мог. Тадди нужен был помощник, чтобы мыть и чистить такси и лимузины. Ему был нужен кто-то, кто мог быстро сбегать в «Пиццерию Престо» за пирогом. Ему нужен был кто-то, кто смотался бы за несколько кварталов в принадлежащий ему крошечный бар на четыре места и принёс выручку из кассы; нужен был кто-то достаточно сообразительный, чтобы принять, ничего не перепутав, заказ на сэндвичи, и достаточно быстрый, чтобы принести кофе горячим, а пиво – холодным. Другие мальчишки, включая его сына Вито-младшего, были в этом смысле безнадёжны. Они плохо соображали. Они убегали гулять. Они жили, словно в тумане. Временами кто-то из них получал заказ, уходил за сэндвичами и просто пропадал на весь день. Тадди был нужен смышлёный парень, который понимал бы, что он делает. Парень, который хочет заработать. Парень, которому можно доверять.
Генри Хилл был идеален. Он был быстрым и умным. Он выполнял поручения скорее, чем кто-либо другой, и при этом никогда ничего не путал. За лишний доллар он чистил такси и лимузины (которые использовались для похорон, свадеб и развоза самых почётных клиентов по местам «бродячих» азартных игр Варио), а потом чистил их ещё раз, уже бесплатно. Тадди был так доволен серьёзным подходом к делу и проворством Генри, что всего через два месяца после его поступления на работу решил научить парня парковать машины. Это был знаменательный день, когда Тадди вышел из конторы таксопарка с толстым телефонным справочником в руках – чтобы подложить его на сиденье для Генри, который иначе не мог бы смотреть в ветровое стекло, – с твёрдым намерением до конца дня обучить двенадцатилетку управляться с автомобилями. На самом деле потребовалось четыре дня, но к воскресенью Генри уже мог потихонечку припарковать такси или лимузин в узком пространстве между гидрантом и бензоколонкой. Спустя шесть месяцев Генри Хилл вовсю гонял по таксопарку, на публику визжа шинами и паркуясь с миллиметровой точностью, а его одноклассники с завистью и восхищением наблюдали за этим шоу из-за покосившегося деревянного забора. Однажды Генри заметил, как из-за того же забора за ним подглядывает отец, который так никогда и не научился водить. Генри ожидал, что вечером отец упомянет о новом таланте сына, однако старший Хилл съел свой ужин молча. Самому Генри, разумеется, и в голову не пришло поднимать эту тему. О его работе в таксопарке лучше было лишнего не болтать.
Генри. Я был самым удачливым мальчишкой на свете. Люди вроде моего отца не могли этого понять, но я ощущал себя частью чего-то значительного. Я был не одинок. И со мной обращались, как со взрослым. Я жил в фантастическом мире. Умники быстро привыкли, выходя из машины, бросать мне ключи, чтобы я припарковал их «кадди». У меня нос ещё до руля не дорос, а я уже парковал «кадиллаки»!
В двенадцать лет Генри Хилл зарабатывал больше, чем мог потратить. Поначалу он брал своих одноклассников на конные прогулки по узким тропкам болот Канарси. Или оплачивал им целый день в парке развлечений Стиплчез, в качестве вишенки на торте предлагая попрыгать с восьмидесятиметровой парашютной вышки. Довольно быстро, впрочем, одноклассники ему наскучили, а собственная щедрость начала утомлять. Он понял, что никакие скачки на взмыленных лошадях и никакие аттракционы даже рядом не стоят с теми приключениями, которые можно найти в таксопарке.
Генри. Мой отец был из тех людей, кто тяжело работает всю жизнь и при этом всегда последний в очереди за деньгами. Когда я был ребёнком, он часто называл себя «человеком подземки», а мне от этого хотелось плакать. Он был одним из создателей профсоюза электриков и получил от них венок на свои похороны. Он работал на стройках небоскрёбов Манхэттена и жилых домов Квинса, а сам так и не смог перебраться в жилище попросторнее, чем наш дом с тремя спальнями, набитый семью детьми, один из которых – прикованный к постели инвалид. Нам хватало денег на еду, но никогда – на что-то сверх того. При этом я видел, как все вокруг, не только умники, ищут, где бы заработать ещё доллар-другой. Я твёрдо решил, что не стану жить, как отец. Как бы он ни орал, как бы ни колотил меня, я не слушал, что он говорит. Я, кажется, вообще его не слышал. Я был слишком занят, добывая деньги. Я учился зарабатывать.
Каждый день я узнавал что-нибудь новое. Каждый день я перехватывал доллар там или доллар здесь. Слушал рассказы про разные криминальные уловки и наблюдал, как парни поднимают на них бабки. Это происходило само собой. Я торчал в таксопарке ежедневно, а через таксопарк с утра до вечера шёл разнообразный хабар. То ящик краденых тостеров на продажу, то кашемировые шали, свистнутые прямо из грузовика, то коробки нелегальных сигарет, награбленные у ковбоя-контрабандиста, который даже не мог пойти нажаловаться копам. Скоро я начал доставлять квитанции подпольной лотереи на квартиры и дома по всему району, где сидели и подсчитывали дневную выручку люди Варио, вооружённые арифмометрами. Местные охотно сдавали семейству Варио комнаты в своих квартирах по сто пятьдесят долларов в неделю плюс оплата за телефон. Это была хорошая сделка. Умники занимали помещение всего на два-три часа ближе к вечеру, чтобы подбить сумму ставок и обвести кружками на ленте арифмометра номера победителей. Очень часто эти квартиры принадлежали родителям ребят, с которыми я учился в школе. Поначалу они удивлялись, когда я появлялся на пороге с сумкой, набитой лотерейными квитанциями. Думали, что я пришёл поиграть с ребятами. Но очень скоро они смекали, в чём дело. Понимали, что я расту не таким, как другие мальчишки.
Заработав свои первые несколько баксов и набравшись храбрости отправиться за покупками без мамы, я посетил магазин Бенни Филдса на Питкин-авеню. Там покупали себе одежду все умники. Из магазина я вышел облачённым в тёмно-синий двубортный костюм в тонкую полоску и с такими заострёнными лацканами, что меня следовало бы арестовать за ношение холодного оружия. Я был подростком. Я страшно гордился собой. Когда я заявился домой и мать, только бросив один взгляд, закричала: «Ты вырядился, как бандит!» – я почувствовал себя ещё лучше.
К тринадцати годам Генри работал в таксопарке уже год. Он вырос в симпатичного юношу с умным открытым лицом и ослепительной улыбкой. Свои густые чёрные волосы он зачёсывал назад. Его тёмно-карие глаза были таким живыми и яркими, что просто сверкали от возбуждения. Он был ловок. Ещё в раннем детстве он научился уворачиваться от оплеух отца и как никто умел проскользнуть мимо охранников ипподрома, которые полагали, что ребёнку нечего там ошиваться, особенно в учебное время. С некоторого расстояния Генри можно было принять за почти точную мини-копию тех людей, которыми он восхищался. Он носил примерно такую же одежду; повторял их жесты и уличную распальцовку; подражая им, ел морских улиток скунгили и блюда из кальмаров, хотя от такой пищи у него начинало бурчать в животе, и даже приучил себя постоянно пить чёрный, горький, ужасный на вкус и очень горячий кофе, который порой так обжигал губы, что хотелось плакать. Он выглядел этаким забавным игрушечным умником, мальчишкой, вырядившимся в мафиози. Но, кроме этого, Генри учился, постоянно узнавал новое о мире мафии и относился к ученичеству гораздо серьёзнее, чем честолюбивый юный самурай или новопосвящённый буддистский монах.
Глава вторая
Генри. Я ошивался в таксопарке или окрестностях с утра до вечера и с каждым днём узнавал всё больше. В тринадцать лет я собирал квитанции для подпольной лотереи и торговал фейерверками. Я просил таксистов покупать мне упаковки пива, а потом продавал их с наваром мальчишкам на школьном дворе. Для несовершеннолетних воришек нашего района я стал кем-то вроде мини-босса. Я платил им деньги вперёд, а краденые радиоприёмники или свитера перепродавал потом другим парням из таксопарка.
Перед большими праздниками, вроде Пасхи или Дня Матери, вместо того чтобы идти в школу, я отправлялся на «обналичку» с Джонни Маццоллой. Джонни, живший рядом с нами, был одержим игрой на скачках, и перед длинными выходными брал меня с собой обналичивать двадцатки, которые он покупал у фальшивомонетчика Бэнси из Озон-парк по десять центов за доллар. Мы двигались от магазина к магазину, из одного квартала в другой, и, пока Джонни ждал в машине, я бежал в магазин и покупал что-нибудь на доллар или два, расплачиваясь поддельной купюрой. Джонни научил меня придавать им потёртый вид при помощи смеси холодного кофе и сигаретного пепла – накануне следовало вымочить фальшивки в этом составе и оставить сохнуть на ночь. Ещё он научил меня делать вид, будто я очень тороплюсь. А ещё – никогда не иметь при себе больше одной купюры. «Если соблюдать эти правила, то тебе будет очень легко притвориться, будто ты не при делах, а липовую двадцатку всучил тебе кто-то другой, даже если за руку поймают», – учил Джонни. И он был прав. Это работало. Меня ловили пару раз, но я всегда легко выкручивался. В конце концов, я был всего лишь ребёнком. Я начинал кричать, и плакать, и повторять, что моя мамочка обо всём узнает. Что она отлупит меня за то, что я потерял деньги. Потом я удирал со всех ног, прыгал в машину, и мы отбывали в соседний квартал. В одном квартале мы обычно куролесили не больше пары дней – потом фальшивки начинали всплывать в местных банках, а те предупреждали магазины. Тогда у кассиров появлялся список номеров фальшивых банкнот, висевший на стенке прямо около кассы, и мы с Джонни меняли район операций. К концу дня «обналички» у нас в багажнике обычно громоздилось столько одно-двухдолларовых покупок: пончиков, сигарет, бритвенных лезвий и мыла, – что они загораживали нам обзор в зеркале заднего вида.
К Рождеству Тадди научил меня сверлить дырки в стволах бросовых ёлок, которые доставались ему почти забесплатно, и втыкать туда ветки. Если как следует поработать над ними, даже эти облезлые палки начинали выглядеть пышными красавицами ёлками. Потом мы впаривали их задорого, обычно уже в темноте, около станции метро на Евклид-авеню. Через день или два ветки начинали отваливаться. Даже быстрее, если на нашу ёлку сразу вешали игрушки.
Мы постоянно думали, на чём бы ещё навариться. Новой темой могло стать всё что угодно. Однажды Тадди устроил меня работать грузчиком в дорогой итальянский продуктовый магазин – лишь для того, чтобы я закидывал самые ценные товары в открытые окна наших такси, которые Тадди стратегически размещал поблизости. Дело было не в том, что Тадди, Ленни или Пол нуждались в этих продуктах – оливковом масле, ветчине прошутто и тунце. У семьи Варио хватало денег, чтобы при желании приобрести сотню таких магазинов. Просто краденая еда была для них в тысячу раз вкуснее купленной. Много лет спустя, когда я уже вовсю зарабатывал на краденых кредитках, Поли перед походом по ресторанам со своей женой Филлис всегда просил меня дать ему несколько таких карточек. Поли называл их «мальдунами» и уверял, что алкоголь, купленный на мальдуны, становится гораздо вкуснее. Наверное, многие удивятся, что Пол Варио, могущественный бригадир-капо мафиозного семейства Луккезе, отправляясь в ресторан с женой, добровольно шёл на риск попасться с краденой кредиткой. Однако, если вы хоть немного понимаете умников, вам не надо объяснять, что главным счастьем Поли было обуть лоха. Ни музыка, ни шоу, ни еда (хотя он очень любил поесть), ни даже удовольствие от общения с его обожаемой Филлис – ничто не доставляло Поли такой радости, как осознание факта, что он прямо сейчас кого-то грабит, причём совершенно безнаказанно.
Где-то через полгода работы в таксопарке я начал помогать Варио с азартными играми. Целыми днями мы с Бруно Фаччоло собирали столы для игры в кости – точно такие же, как в Лас-Вегасе. А по ночам я возил крупных игроков из точек сбора – вроде кондитерской под эстакадой на Либерти-авеню или «Деликатесной лавки Эла и Эвелин» на Питкин-авеню – в квартиры и магазины, где в ту ночь шла игра. Пару раз игры устраивались и в моей собственной школе № 149 на Евклид-авеню. Малыш Варио подкупил школьного сторожа. Моей задачей было высматривать копов, особенно тех, что в штатском, из спецотдела или штаб-квартиры полиции, которые в то время в основном трясли азартные игры. Насчёт местной полиции можно было не беспокоиться. Она была у нас в кармане. Оказалось, что на этих «штатских» у меня нюх. Они обычно носили рубахи навыпуск, чтобы скрыть пистолеты и наручники. Всё время ездили на одних и тех же грязных «плимутах». Мы переписали все их номера. Но главным признаком был наглый вид, с которым они расхаживали или разъезжали по улицам, типа: «А ну всем сосать, я коп!». Я таких узнавал за версту. Выкупал сразу же.
Наши азартные игры были великолепны. Обычно собиралось человек тридцать-сорок. Богатеи из Швейного квартала Манхэттена. Бизнесмены. Владельцы ресторанов. Букмекеры. Профсоюзные боссы. Врачи. Дантисты. В то время нельзя было запросто слетать на ночь в Лас-Вегас или съездить в Атлантик-Сити, поэтому они шли к нам. А ещё к нам приходили практически все умники города. Игрой управляли профессиональные команды, но деньги контролировали братья Варио. Они вели записи и держали кассу. Профи же получали твёрдый гонорар или процент, в зависимости от договорённости. На Поли работали те же самые люди, что устраивали игры в казино или, для развлечения, на всяких мероприятиях. Карточными играми управляли дилеры, игрой в кости – боксмэны и стикмэны, как и в обычном казино. Были тут и швейцары – парни из нашего таксопарка, – которые проверяли всех пришедших; а проигравшимся всегда были готовы помочь деньгами ростовщики, тоже, разумеется, за долю малую работавшие на Пола. С каждой ставки в пользу «дома», то есть Поли, отчислялось пять-шесть процентов, а специально приглашённый бармен обеспечивал бесперебойную подачу напитков.
Моей обязанностью на играх было бегать за кофе и сэндвичами в «Деликатесную лавку Эла и Эвелин», однако вскоре я смекнул, что заработаю больше, если стану делать сэндвичи сам. Пришлось хорошенько потрудиться, зато я смог поднять несколько лишних баксов. Через пару недель Эл и Эвелин подошли ко мне на улице. Пригласили в лавку. Объяснили, что хотят поговорить. Времена нынче трудные, сказали они. Из-за моих сэндвичей они потеряли кучу заказов от игроков. У них ко мне предложение. Если я снова начну покупать сэндвичи у них, они будут платить мне пять центов с каждого «карточного» доллара. Отличное предложение, но я не спешил соглашаться. Хотел насладиться ситуацией. Со мной вели переговоры, как со взрослым! «Ладно, – наконец буркнул Эл, не обращая внимания на хмурый взгляд Эвелин. – Семь центов за доллар». – «Хорошо», – ответил я, ощутив себя на вершине блаженства. Мой первый откат, и это в тринадцать лет!
Славные были времена. Умники спокойно разгуливали повсюду. Это был 1956 год, ещё до Апалачинского сходняка, после которого «Чокнутый» Джои Галло развязал тотальную войну, чтобы потеснить своего босса, Джо Профачи. Тогда я и познакомился с миром мафии. Тогда я встретил Джимми Бёрка. Он тоже частенько приходил к нам поиграть в карты. Ему было не больше двадцати пяти лет, но он уже стал легендой. Стоило ему войти, как все начинали сходить с ума. Он давал швейцару сотку лишь за то, что тот открыл дверь. Он совал сотни в карманы дилеров. Бармен получал свою сотню за хорошо охлаждённый лёд. Джимми был фатом. Мне он давал пятёрку за каждый принесённый сэндвич или банку пива. Два пива – две пятёрки. Выигрывал он или проигрывал – у него всегда водились деньги, и обслуга получала свои чаевые. Вскоре, узнав, что я с Полом и работаю на Варио, он начал давать мне за сэндвичи двадцатки. Он буквально фаршировал меня деньгами. Двадцатка здесь. Двадцатка там. Он был не такой, как все. Братья Варио и прочие итальянцы были всё же жадноваты. Они порой раздавали доллары, но жалели их. Ненавидели терять зелень. Джимми был сделан из другого теста. Человек-праздник. Обожал лично разгружать угнанные грузовики, чтобы пот струился по лицу. Он угонял, наверное, сотню грузовиков в год, в основном те, что шли из аэропорта. Большинство угонщиков забирали у водителей их права: типа такой намёк. Водитель понимал, что теперь ты знаешь, где он живёт, и если он будет слишком откровенен с полицией или со страховой, то наживёт себе проблем. Джимми поступал так же, но взамен прав совал водиле в бумажник пятидесятидолларовую купюру – за это он и получил прозвище Джимми Джентльмен. Сколько он таким образом приобрёл себе друзей в аэропорту – и не сосчитать. Люди его любили. Водители обычно сами наводили его парней на самые жирные грузы. В какой-то момент дело запахло керосином, и копы отрядили целую армию, чтобы поймать его, да не смогли. Оказалось, что Джимми сделал всех копов своими партнёрами. Джимми умел подкупить и святого. Он часто повторял, что коррумпировать полицейских не труднее, чем кормить слонов в зоопарке: «Главное – запастись фисташками».
Джимми походил на всеми обожаемых кинозлодеев. Он и сыновей назвал в честь героев популярного фильма «Фрэнк и Джесси» – Фрэнк Джеймс Бёрк и Джесси Джеймс Бёрк. Он был крупным парнем, но передвигался очень легко. Выглядел настоящим бойцом. Со сломанным носом и крупными ручищами. Если кто-то только начинал на него наезжать, Джимми налетал, словно ураган. Хватал врага за галстук и припечатывал рожей о стол, прежде чем тот успевал понять, что произошло. Самые везучие оставались в живых. Все знали, что Джимми чокнутый. Забить кого-то до смерти ему было раз плюнуть. Это без вопросов – Джимми умел урыть человека быстрее, чем руку пожать. Ему было плевать. Он мог сесть с тобой за стол милейшим парнем в мире, а на десерт вышибить тебе мозги. Он был таким непредсказуемым, что наводил страх на самых грозных людей города. От Джимми можно было ожидать чего угодно, но при этом он был умнее большинства из тех, с кем имел дело. И умел поднимать бабки как никто. Джимми приносил Поли много денег, и, в конечном счёте, именно поэтому к его безумствам всегда относились снисходительно.
На четырнадцатый день рождения Тадди и Ленни Варио подарили Генри карточку профсоюза каменщиков. Даже тогда, в 1957 году, членство в строительном профсоюзе означало высокую зарплату (сто девяносто долларов в неделю) и хорошую медстраховку, не считая прочих приятных мелочей вроде оплачиваемых отпусков и больничных. Большинство трудяг из рабочего района дорого заплатили бы за такую карту, если бы у них хватало денег на что-нибудь, кроме еды. Впрочем, Генри сделали членом профсоюза вовсе не для работы, а для того, чтобы строительный подрядчик мог зачислить его на фиктивное рабочее место, оплату за которое делили между собой братья Варио. Кроме того, карточка давала ему доступ на все местные стройплощадки, где он собирал с рабочих долги нелегальным ростовщикам и принимал ставки для подпольной лотереи. Генри месяцами не появлялся в школе, вместо этого он бегал по стройкам, а потом относил собранное в подвал «Пиццерии Престо», где счетоводы семьи Варио подбивали итоги нелегальных финансовых операций.
Генри. Дела шли прекрасно. Я любил стройки. Там все знали, кто я. Все знали, что я с Полом. Иногда, как члену профсоюза каменщиков, мне разрешали окатить кирпичную кладку из пожарного шланга; считалось, что так она будет прочнее. Это мне страшно нравилось. Было интересно наблюдать, как кирпичи меняют цвет под струями воды.
Однажды я заявился домой из пиццерии, а отец уже поджидал меня с ремнём в одной руке и письмом в другой. Письмо было из школы. В нём говорилось, что я не появлялся на занятиях уже несколько месяцев. А я ведь врал родителям, что хожу туда ежедневно. Даже брал с собой для вида учебники, которые потом оставлял в таксопарке. Одновременно я врал и Тадди, будто у меня уже начались каникулы и с родителями не будет проблем. В общем, я спалился, словно жонглёр, попытавшийся удержать в воздухе слишком много мячиков разом.
Тем вечером отец мне так всыпал, что на следующий день Тадди и другие парни заметили следы и потребовали объяснить, что случилось. Я рассказал. И добавил, что боюсь лишиться своей работы каменщика. Тадди велел не беспокоиться, жестами приказал сесть в машину мне и ещё паре бандитов из таксопарка и поехал разбираться. Мы колесили по району, а я гадал, что будет дальше. Наконец, Тадди остановил автомобиль. Он указал на парня, опускавшего письма в ящик на другой стороне улицы, и спросил: «Это ваш почтальон?»
Я кивнул. Двое наших вдруг выпрыгнули из авто и схватили его. Я глазам своим не поверил. Среди бела дня Тадди с ребятами взяли да и похитили почтальона! Втиснутый на заднее сиденье автомобиля, он посерел от ужаса. Мне даже смотреть на него было неловко. Все молчали. Наконец, мы вернулись к пиццерии, и Тадди спросил его, знает ли он, кто я. Парень молча кивнул. Тогда Тадди спросил, знает ли он, где я живу. Тот снова кивнул. Тогда Тадди сказал, что с этого момента все письма из школы должны доставляться в пиццерию, иначе он сунет почтальона в печь ногами вперёд.
Всё, проблема была решена. Никаких больше писем от надзирателей за прогульщиками. Вообще никаких писем из школы. Фактически никаких писем ни от кого. В конце концов, пару недель спустя моя мать отправилась на почту с жалобой.
С тех пор Генри нечасто появлялся в школе. Ему это было и не нужно. Какой смысл? Глупо сидеть на уроках, слушая про американскую демократию девятнадцатого века, когда живёшь по понятиям сицилийской мафии века восемнадцатого.
Генри. Однажды вечером, когда я был в пиццерии, на улице раздался шум. Выглянув в окно, я увидел мужчину, бежавшего по Питкин-авеню в сторону нашего ресторана и оравшего во всё горло: «Меня подстрелили!» Так я впервые увидел огнестрельное ранение. Вначале я подумал, что он несёт кусок сырого мяса, который в мясной лавке заботливо перевязали белым шпагатом, однако вблизи оказалось, что это его собственная рука. Он закрылся ею от ружейного выстрела. Наш повар, старый Ларри Билелло, отсидевший двадцать пять лет за убийство копа, крикнул, чтобы я запер дверь. Я так и сделал. Я уже знал, что Поли не одобряет, когда кто-то умирает в его ресторане. Впустить раненого мы не могли, поэтому я схватил стул и вынес на улицу, чтобы парень мог присесть, ожидая прибытия скорой помощи. Потом снял свой передник и обмотал ему руку, пытаясь остановить кровь. Это мало помогло – передник промок насквозь за несколько секунд. Я сходил в ресторан и принёс ещё несколько передников. К прибытию скорой раненый был практически мёртв. Когда суматоха улеглась, Ларри Билелло всыпал мне по первое число. Он обозвал меня сопляком. Идиотом. Сказал, что я зря испортил кучу передников, и я помню, как почувствовал себя виноватым. Я чувствовал, что он, возможно, прав.
Примерно в то же время один парень открыл таксопарк рядом с нашим, за углом, на Гленмор-авеню. Назвал его «Такси Ребел». Он был настоящей деревенщиной, откуда-то из Алабамы или из Теннесси. Демобилизовался из армии и вообразил, будто может открыть здесь свой бизнес и конкурировать с Тадди лишь потому, что женился на местной девчонке. Он снизил цены. Он вкалывал круглые сутки. Он ввел специальные скидки для людей, ехавших от метро и последней автобусной остановки на Либерти-авеню в отдалённые районы Ховард-Бич и Рокавей. То ли он не знал, как здесь делаются дела, то ли просто был идиотом. Тадди подослал к нему людей поговорить. Они доложили, что парень упёрся. Тадди пошёл разговаривать сам. Объяснил, что для двух таксопарков здесь работы не хватит. Может, это было и не совсем так, но Тадди уже обозлился и просто не желал его видеть в своём районе. После того разговора Тадди был целый день вне себя и шпынял всех вокруг. Наконец, он позвал меня и велел прийти в наш таксопарк после полуночи. Я не верил своему счастью. От возбуждения не мог дождаться ночи, только об этом и думал. Было ясно, что Тадди что-то затеял против «Такси Ребел», но что именно, я не знал.
Когда я пришёл в таксопарк, Тадди меня уже ждал. В багажнике его машины лежала двадцатилитровая канистра бензина. Мы немного покатались по улицам, дожидаясь, пока в офисе «Такси Ребел» на Гленмор-авеню погаснут огни. Тогда Тадди вручил мне молоток с обёрнутой в тряпку головкой и кивнул на припаркованные автомобили. Я подошёл к первому такси «Ребел», зажмурился и ударил. Брызнуло стекло. Я перешёл к следующей машине и повторил процедуру. Тадди тем временем сминал газеты и поливал их из канистры. Пропитанные бензином комки бумаги он закидывал в машины через выбитые мной окна.
Закончив дело, Тадди подхватил пустую канистру и изо всех сил заковылял прочь. Ходил он нормально, но, когда пытался бежать, становилось заметно, что у него нет ноги. Он объяснил, что нет смысла нам обоим торчать посреди улицы с канистрой в руках, когда начнётся пожар. Тадди сунул мне пригоршню бумажных спичек и велел дождаться, пока он не подаст сигнал с угла улицы. Увидев, наконец, взмах руки, я зажёг первую спичку. Потом, как меня учили, подпалил всю упаковку. Швырнул её через окно в машину и быстро отбежал, на случай вспышки паров бензина. Поджёг другую книжечку и бросил её во вторую машину, потом в третью… Я был у четвёртой машины, когда взорвалась первая. Остальных взрывов я не видел, так как драпанул без оглядки. На углу меня поджидал Тадди, освещённый заревом пожара. Он яростно махал мне пустой канистрой, словно тренер, подгоняющий бегуна на дистанции, будто мне нужны были напоминания, что пора сматываться.
В первый раз Генри арестовали в шестнадцать лет. Тадди дал ему и Ленни, пятнадцатилетнему сыну Пола, кредитную карту «Тексако» и велел купить зимнюю резину для автомобиля его жены на автозаправке, что на углу бульвара Линден и Пенсильвания-авеню.
Генри. Тадди даже не проверил, краденая кредитка или нет. Он просто послал нас на ту заправку, где с нами уже не первый раз имели дело. Если бы я знал, что карточка краденая, я всё равно мог бы на ней заработать. Если бы я знал, что она «горячая», мог бы, например, отдать её заправщику: «На вот, получи премию пятьдесят баксов за возврат, половину отдашь мне». Даже на плохой краденой карте можно срубить деньжат, хотя, конечно, никакой зимней резины Тадди тогда не получил бы.
Вместо этого мы с Ленни просто приехали на заправку и купили шины. Продавец сказал, что ему нужен примерно час, чтобы установить их на диски. Окей, мы расплатились картой и поехали кататься по району. Когда вернулись, нас уже поджидали копы. Они спрятались у входа. Стоило мне войти в магазин, два опера выскочили и сказали, что я арестован. Ленни смылся. Копы заковали меня в наручники и отвезли в участок на Либерти-авеню. Там меня сунули в обезьянник, и я принялся разыгрывать из себя умника. «Меня выпустят через час, – заявил я копам. – Я невиновен». Выступил в точности как Джордж Рафт в роли бандита. Тадди и Ленни всегда учили меня не откровенничать с копами. Не болтать им лишнего. В какой-то момент один из копов предложил мне подписать протокол. С ума сошёл, что ли. «Ничего не стану подписывать», – объявил я. Тадди и Ленни говорили, что копам можно назвать лишь своё имя, и поначалу полицейские не могли поверить, что меня зовут Генри Хилл. Я схлопотал по морде от одного из них – он считал, что у мальчишки, якшающегося с такими людьми, не может быть фамилии Хилл.
Меньше чем через час в участке объявился Луис Деленхаузер. «Луи Антикоп», наш адвокат. Ленни побежал прямо в таксопарк и рассказал, что меня взяли на «горячей» кредитке. Тогда они послали Луи. Он обо всём позаботился. Как только копы отвели меня в суд, чтобы предъявить обвинение, судья назначил залог в пятьсот долларов, деньги были тут же уплачены, и меня освободили. Вый дя из зала заседаний, я увидел, что все Варио ждут меня в вестибюле. Кроме Поли, который отбывал тридцать суток за неуважение к суду. Но все остальные были здесь, и они начали смеяться, целовать меня, обнимать и хлопать по спине. Словно я сдал выпускной экзамен. «Ты сломал целку! Сломал целку!» – орал Тадди. Это было большое событие. После суда Ленни, Большой Ленни и Тадди отвели меня в устричный бар «У Винсента» в Маленькой Италии, чтобы угостить скунгили и вином. Устроили настоящий праздник. Потом мы вернулись в таксопарк и продолжили отмечать там.
Два месяца спустя Луи Антикоп добился мягкого приговора – шесть месяцев условно за «попытку» мелкого воровства. Возможно, удалось бы обойтись наказанием и полегче. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было довольно глупо, так как начал заполняться «жёлтый лист», однако в те времена условный приговор считался полной ерундой. А ещё я был очень благодарен умникам за оплату адвоката, благодаря чему отец и мать так и не узнали о моём первом аресте.
Но с тех пор я начал нервничать. Отец становился всё подозрительнее. Когда я обнаружил у нас в подвале пистолет, то отнёс его в таксопарк, чтобы показать Тадди, а потом вернул оружие обратно. Пару раз Тадди говорил, что ему нужно одолжить пистолет для своих друзей. Я не хотел его одалживать, однако и говорить Тадди «нет» тоже не хотел. Кончилось тем, что я начал «одалживать» Тадди пистолет каждый день или два. Потом я заворачивал его в тряпицу точно так же, как было, и клал обратно на полочку за трубами в подвале. Однажды я пришёл в очередной раз взять пистолет для Тадди и обнаружил, что оружия на месте нет. Отец наверняка догадался обо всём. Он ни слова не сказал, но я понял, что он знает. Это было мучительно, словно ждать казни на электрическом стуле.
Мне было почти семнадцать. Я пошёл на призывной пункт и попытался записаться в армию. Мне казалось, что это хороший способ избавиться от подозрений отца и одновременно не говорить Тадди и Полу, как они меня достали. В призывном пункте мне сказали, что надо дождаться полных семнадцати лет, а потом приходить с отцом или опекуном, чтобы они одобрили вербовку. Я пошёл домой и поговорил с отцом. Сказал, что хочу записаться в воздушный десант. Что он должен подписать моё заявление. Он обрадовался, позвал мать и всю семью. Мать переживала, но отец был совершенно счастлив. В день семнадцатилетия я отправился в призывной пункт на Декалб-авеню и записался в армию.
На следующий день я пошёл в таксопарк и рассказал обо всём Тадди. Он подумал, что я спятил. Сказал, что позовёт Пола. Вскоре явился очень озабоченный Поли. Он выгнал всех из комнаты, усадил меня напротив, посмотрел мне в глаза и спросил, что не так. Может, есть что-то, о чём я умалчиваю? «Нет», – ответил я. «Ты уверен?» – спросил он. «Ага», – ответил я. Он задумался. Мы сидели в конторе таксопарка, набитого умниками. Два автомобиля с телохранителями ждали Пола на улице. Здесь было безопаснее, чем в склепе, но он всё равно заговорил шёпотом. Сказал, что, если я передумаю, он готов решить вопрос с призывом. Выкупить моё заявление. «Нет, спасибо, – ответил я. – Это всё равно что отсидеть».
Глава третья
Ге нри Хилл родился 11 июня 1943 года. В то время Браунсвилл представлял собой рабочий район площадью около шестнадцати квадратных километров, застроенный скромными одно- и двухэтажными домами и предприятиями лёгкой промышленности. Он протянулся от похожих на парки кладбищ на севере до солёных болот Канарси и мусорных свалок Джамейка-Бей на юге. В начале двадцатых годов пущенные сюда троллейбусные маршруты и железнодорожная эстакада Либерти-авеню превратили район в настоящий рай для десятков тысяч иммигрантов из Италии и евреев из Восточной Европы, которые были счастливы бежать из убогих съёмных каморок Малбери-стрит и Нижнего Ист-Сайда на Манхэттене. Широкие, прямые, залитые солнцем улицы Браунсвилла предлагали только маленькие домишки с крошечными двориками, но итальянские и еврейские иммигранты первого и второго поколения так страстно желали обладать ими, что готовы были вкалывать день и ночь на разбросанных по району потогонных фабриках.
Помимо трудолюбивых мигрантов в новые районы потянулись личности менее приятные – еврейские бандиты, вымогатели «Чёрной руки», похитители людей из неаполитанской Каморры и, разумеется, изворотливые сицилийские мафиози. Во многих отношениях Браунсвилл стал идеальным районом для организованной преступности. Тут даже общая историческая атмосфера этому способствовала. Ещё в начале двадцатого столетия нью-йоркская «Трибьюн» описывала эти места как заповедник для разбойников и головорезов, отмечая, что «здешняя почва всегда взращивала разнообразных радикалов и смутьянов». Во времена сухого закона близость района к сухопутным маршрутам доставки спиртного с Лонг-Айленда вкупе с бесчисленными бухточками и причалами вдоль побережья Джамейка-Бей превратила его в мечту контрабандистов и пристанище для грабителей. Здесь впервые начали формироваться мультиэтнические союзы бандитов, которые позже стали образцами для организованных преступных групп по всей Америке. Усеявшие район маленькие текстильные и швейные предприятия быстро стали привлекательной мишенью для вымогательства и откатов, а бурный расцвет ипподромов «Джамейка», «Белмонт» и «Акведук» только повышал интерес мафии к этому району. В сороковых годах две тысячи гектаров Айдлуайлдского гольф-клуба преобразовались в аэропорт Кеннеди, в котором работали до тридцати тысяч сотрудников и обслуживались миллионы пассажиров и многомиллиардные потоки грузов, что превратило его в один из крупнейших источников дохода для местных бандитов.
Браунсвилл приветствовал успешных мафиози так же, как в элитной военной академии Вест-Пойнт чествуют победоносных генералов. Здесь была родина знаменитой «Корпорации убийств»; кондитерская «Миднайт Роуз» на углу Ливония-авеню и Саратога-авеню, где киллеры из «Корпорации» встречались с заказчиками, в молодые годы Генри считалась местной достопримечательностью. Бандиты Джонни Торрио и Аль Капоне тоже росли здесь, прежде чем отправиться на Запад США со своими «томми-ганами». Героями детства Генри были такие типы, как Бенджамин «Багси» Сигел, объединившийся с Меером Лански, чтобы создать Лас-Вегас; Луис «Лепке» Бухальтер, чей профсоюз мускулистых закройщиков контролировал всю швейную индустрию; Фрэнк Костелло, обладавший таким мощным политическим влиянием, что судьи звонили ему с благодарностями за назначение; Отто «Аббадабба» Берман, математический гений и король подпольных лотерей, придумавший, как подделывать результаты тотализатора на ипподроме так, чтобы выигрывали наименее вероятные ставки; Вито Дженовезе, стильный рэкетир, отправивший две сотни лимузинов, включая восемьдесят машин с цветами, на похороны своей первой жены в 1931 году, которого «Нью-Йорк Таймс» аттестовала как «молодого богатого ресторатора и импортёра»; Гаэтано «Трёхпалый Браун» Луккезе, возглавлявший мафиозную семью, в которую входили братья Варио. И, разумеется, легендарные члены «Корпорации убийств»: щёголь Гарри «Питтсбург Фил» Страусс, гордившийся своим умением подобраться к жертве в кинотеатре и убить одним ударом узкого ножа в ухо, да так ловко, что никто ничего не замечал; Фрэнк «Дашер» Аббандандо, который всего за год до рождения Генри с ехидной усмешкой отправился на электрический стул, и стотридцатики-лограммовый Вито «Соко» Гурино, толстый убийца с бычьей шеей, для тренировки отстреливавший головы курам на своём заднем дворе.
На улицах все знали, что банда Пола Варио – одна из самых сильных и опасных в городе. В Браунсвилле убийств всегда было много, а с шестидесятых по семидесятые именно бойцы Варио исполняли большую часть грязной работы для остальных членов семьи Луккезе. Постоянно требовалось то избить забастовщиков, то нажать на задолжавшего бизнесмена, то приструнить мелкую банду, а то и устранить опасного свидетеля или стукача. В таксопарке имелись для этого крутые парни вроде Бруно Фаччоло, Фрэнка Манцо или Джои Руссо, всегда готовые по первому приказу Пола расшибить парочку голов; а для более серьёзных дел – молодые стрелки вроде Джимми Бёрка, Энтони Стабиле и Томми Де Симоне, которые охотно брались за самые жестокие поручения. Впрочем, это не было основной их работой; практически все умники были так или иначе заняты в каком-то бизнесе. Они имели доли в разных предприятиях. Они управляли небольшими транспортными компаниями. Они владели ресторанами. Например, Джимми Бёрк был угонщиком, но ему же принадлежали доли в нескольких потогонных швейных фабриках в Куинсе. Бруно Фаччоло владел небольшим ресторанчиком на десять столиков «У Бруно» и очень гордился своими мясными соусами. Фрэнк Манцо по прозвищу Фрэнки Макаронник владел рестораном «Вилла Капра» в Седархёрсте, а также до своего первого приговора по особо тяжкому был активистом в профсоюзе плотников. Крепко скроенный молодой человек Джои Руссо подрабатывал на стройках и водителем такси.
Генри Хилл, Джимми Бёрк, Томми Де Симоне, Энтони Стабиле, Томми Стабиле, Толстяк Энди, Фрэнки Макаронник, Фредди Безносый, Эдди Финелли, Пит Убийца, Майк Францезе, Ники Бланда, Бобби Дантист (прозванный так за то, что всегда вышибал зубы, когда кого-то бил), Энджело Руджьерио, Клайд Брукс, Дэнни Риццо, Энджело Сепе, Алекс и Майкл Корчоне, Бруно Фаччоло и остальные уличные солдаты Пола Варио жили, ни в чём себя не ограничивая. Они всегда были вне закона. Они были детьми из бедных кварталов, вечно влипавшими в неприятности. Ещё подростками они попали под прицел полицейских, которые избивали их каждый раз, когда приключались кража со взломом или нападение, заставлявшие местных копов пошевеливаться.
Когда они подросли, избиения почти прекратились, но практически всё время они так или иначе оставались под надзором полиции. И постоянно находились под подозрением, арестом или обвинением за какое-нибудь преступление. С юного возраста Генри и его друзья привыкли регулярно являться к надзирающим офицерам. Их так часто задерживали и допрашивали по такому количеству правонарушений, что в полицейском участке для них не осталось ничего страшного или загадочного. Они знали процедуру от и до. Они лучше многих юристов представляли, как далеко могут зайти копы. Они досконально знали различия между задержанием, арестом и обвинением. Они знали всё о залогах, слушаниях и приговорах. Когда их «брали», неважно за что – драку в баре или многомиллиардную торговлю наркотиками в составе организованной группы, – они, как правило, лично знали полицейских, проводивших задержание. Они помнили наизусть секретные телефоны своих адвокатов и поручителей. Нередко сами же полицейские и звонили по этим номерам, зная, что небольшая любезность обеспечит им сотню-другую долларов чаевых.
Для Генри и его друзей-умников мир был устроен идеально. Их прикрывали со всех сторон. Они были среди криминалитета как рыба в воде, а посторонних считали своей добычей. Жить иначе было просто глупо. Люди, покорно стоящие в очереди за зарплатой, были недостойны даже презрения. Эти трудяги – те, кто следовал правилам, вкалывал задёшево, беспокоился о счетах, копил центы на чёрный день, знал своё место и зачёркивал рабочие дни в календаре на кухне, словно узник, ждущий освобождения, – считались идиотами. Они были робкими, законопослушными, мечтающими о пенсии существами, кастрированными с самого рождения и покорно ждущими своей очереди умереть. Хотя для умников эти работяги были уже мертвы. Генри и его друзья давным-давно отвергли безопасность и относительное спокойствие, которые дарует подчинение закону. Они наслаждались его ежедневным нарушением. Жили без страховки. Они хотели денег, они жаждали власти и были готовы на всё, чтобы получить и то и другое.
По рождению, разумеется, им не досталось ничего для удовлетворения этих страстей. Они не были самыми умными детьми в квартале. И, конечно, не были самыми богатыми. Они даже не были самыми сильными. Фактически у них не было никаких талантов, которые помогли бы удовлетворить их запросы и воплотить мечты, за исключением одного – таланта к насилию. Насилие было у них в крови. Оно двигало ими. Сломать человеку руку, переломать все рёбра свинцовой трубой, расплющить пальцы дверью машины или даже походя отнять жизнь было для них раз плюнуть. Обычное дело. Регулярные упражнения. Их готовность к немедленным действиям и тот факт, что люди опасались их показной жестокости, гарантировали обладание властью; всеобщая уверенность окружающих, что умники бесспорно готовы отнять чужую жизнь, по иронии судьбы, сохраняла жизнь им самим. Это отличало их от всех остальных. Они были способны на всё. Они могли сунуть ствол пистолета в рот жертвы и смотреть ей в глаза, спуская курок. Если им кто-то мешал, возражал, спорил, оскорблял, любым способом перечил или даже просто слегка раздражал, это требовало немедленного воздаяния, и насилие всегда было их ответом.
В Браунсвилле умников не просто терпели – их защищали. Даже законопослушные члены общества – торговцы, учителя, телефонисты, сборщики мусора, автобусные диспетчеры, домохозяйки и старики, греющие косточки на лавочках вдоль Кондуит-драйв, – все они держали глаза широко открытыми, чтобы защитить «своих» бандитов. Большинство местных жителей, даже те, кто не был непосредственно связан с умниками узами крови или брака, знали их с детства. Вместе ходили в школу. Имели общих друзей. Все соседи кивали друг другу при встрече. В этом районе было немыслимо предать своих старых друзей, даже тех старых друзей, которые выросли в рэкетиров.
Исключительная замкнутость контролируемых мафией из Старого Света районов – будь то Браунсвилл в Нью-Йорке, Саутсайд в Чикаго или Федерал Хилл в Провиденсе, Род-Айленд – бесспорно, служила богатой питательной средой для организованной преступности. Это были такие места, где умники чувствовали себя в безопасности; где рэкетиры считались неотъемлемой частью социума; где кондитерские, похоронные бюро и продуктовые лавочки были зачастую прикрытием для нелегальных азартных игр; где выдавали займы и делали ставки; где местные жители охотнее покупали товары с припаркованных на углу грузовиков, чем в магазинах.
Жизнь под крылом у мафии давала кое-какие преимущества. Уличные грабежи, кражи со взломом, воровство сумок и кошельков, изнасилования в этих районах были сведены практически к нулю. Слишком много глаз вокруг. Природная подозрительность местных была так высока, что любой пришлый немедленно становился объектом для пристального наблюдения, за ним следили на каждой улице, а порой и из каждого дома. Малейшего нарушения привычных уличных ритуалов было достаточно, чтобы послать дрожь беспокойства по всей паутине кабаков и хаз, где тусовались мафиози. Незнакомый автомобиль на улице; фургон с разнорабочими, которых никто здесь прежде не видел; мусорщики, вдруг начавшие опустошать баки в необычный для них день, – именно такого рода сигналы немедленно включали по всему району не слышимые посторонним сирены тревоги.
Генри. Весь район был постоянно начеку. Это было его нормальным состоянием. Выходя на улицу, ты всегда смотришь по сторонам. Направо. Потом налево. Неважно, насколько пустынным кажется квартал – никто никого не упускает из виду. Однажды вечером, вскоре после того, как мне исполнилось семнадцать, я работал в пиццерии и мечтал о десантных войсках, как вдруг заметил, что парочка ребят Поли отодвинули свои чашки с кофе и подошли к окну пиццерии. Я пошёл вслед за ними.
Питкин-авеню была почти пуста. Только жившая неподалёку Тереза Бивона шла домой от станции метро на Евклид-авеню. Ещё трое или четверо вышедших вместе с ней из метро местных работяг, которых мы знали или по крайней мере регулярно видели, направлялись в сторону Блейк и Гленмор-авеню. А потом я заметил чернокожего подростка в свитере и джинсах, которого здесь никто не знал.
Парень тут же стал объектом пристального наблюдения многих пар глаз. Он шёл очень медленно. Двигался вдоль бровки тротуара, заглядывая в окна припаркованных машин. Время от времени он притворялся, будто рассматривает витрины, хотя все магазины были уже закрыты. Да и в любом случае в тех витринах – лавка мясника и химчистка – не было ничего, что могло бы его заинтересовать.
Он зашагал быстрее. Не знаю, почувствовала ли Тереза, что кто-то идёт за ней метрах в пятнадцати позади. На той стороне улицы бар «У Бранко» выглядел совершенно пустым, но я знал, что там сидит Пити Бёрнс и тоже смотрит. Он всегда так сидел, прислонившись спиной к стене и глядя на улицу, пока заведение не закрывалось в два часа ночи. Наверняка следили за чужаком и парни из клуба Пита «Убийцы» Аббананте на Кресент-стрит. Кроме того, в одном из припаркованных на улице автомобилей сидели бойцы Поли – Фрэнк Сорас, которого позже убили, и его приятель Эдди Барберра, отбывающий сейчас двадцать лет за ограбление банка. Я знал, что они вооружены, потому что их работой было провожать домой и охранять от ограбления тех, кому повезло сорвать куш в азартных играх у Малыша.
Парню, преследовавшему Терезу, улица, наверное, показалась совершенно безлюдной, потому что он перестал оглядываться. Просто зашагал ещё быстрее. А пока Тереза искала в сумочке ключи, побежал. Всё произошло очень быстро. Когда она уже зашла в дом, он оказался прямо позади неё и успел вытянуть руку, чтобы не дать двери захлопнуться. Потом они оба скрылись из виду.
К тому времени, когда я добрался до места происшествия, всё было кончено. Парень, полагаю, достал нож и приставил его к лицу Терезы, но я ничего этого не видел. Всё, что мне было видно, – это спины. В холл ещё до моего прихода набилось тонны три умников. Они уже вынесли входную дверь. Их столько столпилось в холле и на лестнице, что те казались резиновыми. Тереза стояла у стены, прижавшись спиной к почтовым ящикам. От парня виднелись только макушка головы и рукав свитера. Потом его унесло потоком тел, рук и проклятий – вверх по лестнице и прочь из моего поля зрения.
Я подался назад и вышел из дома. Некоторые из наших уже стояли снаружи, ожидая развязки. Я перешёл на другую сторону, обернулся и посмотрел вверх. С моего места был виден только низенький кирпичный парапет, огораживающий крышу здания, а затем через него перебросили того парня. На миг он повис в воздухе, размахивая руками, как подбитый вертолёт, а потом рухнул вниз и забрызгал собой всю улицу.
Генри Хилл отправился служить десантником через несколько дней после своего семнадцатого дня рождения, и это оказался очень удачный момент, чтобы убраться с улиц Нью-Йорка. На них стало опасно, повсюду царил хаос. Расследование, которое власти начали после знаменитого Апалачинского сходняка мафии в ноябре 1957 года, набрало обороты. Шеф ФБР Эдгар Гувер, двадцать пять лет твердивший, что никакой мафии не существует, вдруг прозрел и объявил, что организованная преступность ежегодно наносит обществу ущерб в двадцать два миллиарда долларов. Сенат США начал собственное расследование связей мафии с профсоюзами и бизнесменами и обнародовал общенациональный список из почти полутысячи имён бандитов, включая членов пяти криминальных семей Нью-Йорка. Генри видел в газете неполный список членов семьи Луккезе: правда, Поли среди них не оказалось.
Генри Хиллу полюбилась армия. Он служил в Форт-Брэгге, в штате Северная Каролина. Прежде он не покидал улиц Нью-Йорка, даже не ездил на пикники за город. Он не умел плавать. Он никогда не жил в палатке и не разводил огня (не считая преступных поджогов). Его товарищи по учебке постоянно ныли и жаловались; ему же армия казалась чем-то вроде летнего лагеря. В ней ему нравилось практически всё. Нравились тяготы военной подготовки. Нравилась еда. Нравились даже прыжки с парашютом.
Генри. Я не планировал этого, но оказалось, что в армии тоже можно поднимать бабло. Я вызвался отвечать за наряды по кухне и сделал целое состояние, продавая излишки продуктов. Армия постоянно закупала их больше, чем нужно. Это был просто позор какой-то. Они заказывали двести пятьдесят порций на двести человек. По выходным из этих двух сотен в лагере оставалось едва шесть десятков новобранцев, но продуктов всё равно привозили на двести пятьдесят. Кому-то надо было об этом позаботиться. Пока я этим не занялся, дежурные просто выбрасывали лишние продукты. Я глазам своим поверить не мог. Для начала я начал таскать оттуда коробки со стейками, килограммов эдак на пятнадцать каждая, и отвозить их в рестораны и гостиницы Беннетсвилла и Макколла в Южной Каролине. Заведениям это пришлось по вкусу. Вскоре я начал сбывать им всё подряд. Яйца. Масло. Майонез. Кетчуп. Даже соль и перец. Я продавал продукты, а потом ещё и бесплатно гулял там всю ночь напролёт.
Всё приходилось делать самому. Я поверить не мог, до чего ленивы окружающие. Никто даже пальцем о палец ударить не хотел. Я начал давать им взаймы. Солдатам платили дважды в месяц – первого и пятнадцатого числа. Перед самой получкой они всегда оказывались без денег. Я брал десять баксов за пять, если получка откладывалась из-за выходных. Девять за пять – во всех остальных случаях. Я начал устраивать азартные игры в карты и кости. Проигравшимся сам же выдавал ссуды. Моими любимыми днями были дни выплаты жалованья, когда солдатики становились в очередь за деньгами, а я пристраивался у самой кассы и тут же получал с них, что мне причиталось. Это было изящно. Главное, гоняться ни за кем не нужно.
Я не терял связи с Поли и Тадди. Они даже пару раз помогали мне деньгами, когда в этом была нужда. Однажды я подрался в баре с каким-то фермером и угодил за решётку. Поли пришлось внести за меня залог. Я не мог попросить родителей – они бы не поняли. Зато Поли понимал всё. Примерно через полгода в учебке я подговорил сержанта выписать мне фальшивый двойной наряд на кухню, сел в машину и за восемь с половиной часов доехал до Нью-Йорка. Это было круто. Припарковавшись у пиццерии, я вдруг ощутил, как скучал по всему этому. Все наши тусовались неподалёку. Они встретили меня, словно героя. Они прикалывались над моей формой и при чёской. Тадди шутил, что я был в сказочной армии – нам даже боевых патронов не выдавали. Я привёз с собой кучу спиртного из офицерского клуба и самогонный виски. В армии чудесно, сказал я им. Пообещал, что буду заезжать домой почаще с запасом нелегальных сигарет и фейерверков, которые продавались прямо с грузовиков. Поли улыбался. Он гордился мной. Сказал, что хочет сделать мне подарок. Устроил из вручения целую церемонию. Это было для него необычно, поэтому все пришли посмотреть. Он вручил мне коробку в подарочной упаковке и заставил вскрыть её при всех. Парни притихли. Я развернул бумагу и обнаружил внутри огромное зеркало заднего вида, из тех, которыми пользовались водители грузовиков, чтобы улучшить обзор. Шириной, наверное, почти метр.
– Поставь его в машину, – сказал Поли. – Поможет тебе вовремя заметить «хвост».
Глава четвёртая
В 1963 году Генри вернулся на улицы Нью-Йорка. Его поездки домой становились всё чаще, особенно с тех пор, как новый командир роты сменил наряд по кухне. Заведовавший пищеблоком сержант отбыл в другую часть, «забыв» вернуть Генри почти полторы тысячи баксов долга. Мало того, меньше чем за полгода до дембеля Генри подрался в баре с тремя морпехами. Он был пьян. Он обзывал их кувшиноголовыми и лопоухими. В итоге весь пол кабака был усыпан битыми бутылками и осколками зеркал. В заведении не осталось ни одной рубашки цвета хаки и ни одного белого передника, не заляпанных кровью. Когда на место побоища прибыл шериф городка Макколл, там царил такой хаос, что никто даже не заметил, как пьяный Генри, спотыкаясь, вышел из бара и уехал на машине шерифа. Командиру роты пришлось командировать из Форт-Брэгга капеллана, который, заручившись поддержкой троих бруклинских военных полицейских, заявился на Питкин-авеню, чтобы вернуть Генри в часть. Так и вышло, что последние два месяца своей военной карьеры Генри провёл в гарнизонной тюрьме. На это время он был лишён зарплаты и премиальных. И разжалован из рядовых первого класса. В мире Генри, разумеется, всё это воспринималось совершенно иначе – отсидеть на гарнизонной гауптвахте было почти так же престижно, как отбыть срок в федеральной тюрьме.
Генри. Когда я вернулся из армии, Ленни, сыну Поли, было около шестнадцати, но выглядел он на все двадцать. Как и его отец, он уродился крупным парнем. Шея и плечи как у футбольного форварда. Он был любимцем отца. Поли явно ставил его выше двух старших сыновей – Пола-джуниора и Питера. Ленни Варио был очень смышлёным. Когда я демобилизовался, Поли отбывал шесть месяцев за неподчинение суду, и Ленни как-то сам собой прибился ко мне. Он работал в нашей пиццерии, но большую часть времени, кажется, тратил на споры с дядями и братьями. В отсутствие Поли и те и другие пытались командовать его младшим сыном, но Ленни, даже будучи в сущности ещё пацаном, смело посылал их всех лесом. И каждый раз, когда Поли слышал об этом, мальчишка начинал ему нравиться ещё больше. Поли был готов на всё ради этого парня. Чувствовал, что Ленни далеко пойдёт. Что у него хватит характера со временем возглавить банду Поли. А может быть, кто знает, и всю семью. Поли прочил Ленни большое будущее.
После моего возвращения из армии временно оставшийся без отца Ленни очень ко мне привязался. Куда я, туда и он. Я был старше года на четыре, но мы стали не разлей вода. Были вместе двадцать четыре часа в сутки. Его братья, с которыми я тоже очень дружил, только радовались, что я забрал у них с рук долой беспокойного младшенького. Кроме того, мне нужно было найти себе работу. Я больше не хотел горбатиться в таксопарке или бегать на посылках у Тадди и других. Ленни стал моим счастливым билетом. Никто об этом прямо не говорил, но Поли понял, что я могу присматривать за Ленни, а следовательно, что получал Ленни, то получал и я. Вскоре я узнал, что Поли организовал Ленни местечко в профсоюзе каменщиков с зарплатой сто тридцать пять баксов в неделю. Парню ещё и шестнадцати не исполнилось, а ему уже дали настоящую мужскую работу. Но Ленни объявил, что без меня никуда не пойдёт. Так что я тоже получил место в профсоюзе каменщиков с зарплатой сто тридцать пять в неделю. Мне было всего двадцать лет. Поли, не забывайте, всё это время сидел в тюрьме, но даже оттуда он смог организовать нам работу, о которой большинство взрослых работяг из нашего квартала могли только мечтать.
Как я узнал позже, Поли заставил главу профсоюза каменщиков Бобби Сколу надавить на парочку застройщиков, чтобы они приняли нас с Ленни на работу. Потом он оформил нас учениками и выдал членские карточки профсоюза. За время службы в армии я отдалился от отца, однако тот был совершенно счастлив, что я стал каменщиком. Он обожал строительные профсоюзы. Все его друзья и знакомые были строителями. Большинство наших соседей по кварталу были строителями. Это была, с его точки зрения, нормальная работа для нормальных людей. Но лично я не собирался всю жизнь класть кирпичи.
Оглядываясь назад, я понимаю, что мы с Ленни вели себя просто как парочка сопливых придурков, но в то время нам это казалось нормальным. Мы смотрели свысока на свою работу и задирали нос перед Бобби Сколой. Да пошёл он!.. Мы были с Поли. Мы плевать хотели на работу. Мы даже за зарплатой ленились сходить. Наши знакомые, которые по-настоящему работали на стройке, приносили чеки в таксопарк или в ресторан «Вилла Карпа» Фрэнки Макаронника в Седархёрсте, где мы любили зависать. Мы обналичивали чеки и уже к понедельнику обычно спускали все денежки на шмотки, бухло и азартные игры. Мы даже свои профсоюзные взносы не платили. С какой стати? В конце концов Бобби Скола не выдержал и взмолился, чтобы Поли снял нас с его шеи. Он сказал, что мы создаём проблемы. Сказал, что от нас на стройке сплошные напряги и рабочие нервничают.
Поли смилостивился и согласился избавить его от нас. Вначале я думал, что он пожалел Бобби Сколу, но вскоре понял, что дело было в другом. За один день Поли превратил нас из каменщиков в служащих изысканного ресторана «Азоры» с фасадом из белого искусственного мрамора. Он располагался рядом с отелем «Лидо Бич», в Рокавей, примерно в часе езды от центра. В те времена ресторан этот считался лучшим в городе местом, куда приезжали пообедать бизнесмены и профсоюзные боссы, в основном из швейной или строительной индустрии. Один звонок от Поли, и Ленни стал барменом – а ведь ему по возрасту нельзя было даже посещать бары, не говоря уже о том, чтобы там работать, – мне же выдали смокинг и сделали метрдотелем: двадцатилетнего парня, который ни черта в этом не понимал.
В то время «Азоры» неофициально принадлежали Томасу Луккезе, боссу всей криминальной семьи. Каждый вечер перед тем, как отправиться домой, он заходил в свой ресторан, именно поэтому Поли и пристроил туда Ленни. Вовсе не из-за Бобби Сколы и его профсоюзных проблем. Он хотел, чтобы Ленни познакомился с боссом. И вскоре Луккезе нас полюбил. Мы угождали ему как могли. Он ещё только входил в дверь, а его коктейль уже смешивали. Его бокалы так старательно протирали, что Ленни пару раз просто ломал их от усердия. Любимое место Луккезе за барной стойкой всегда было свободно и надраено до блеска. Нам было плевать, даже если в ресторан набивалось две сотни посетителей – все они ждали, пока обслужат Луккезе. Очень немногие знали, кто он такой, но это не имело значения. Мы-то знали. Он был боссом. В газетах его называли Гаэтано Луккезе Трёхпалый Браун, но никто к нему так не обращался. На улицах он был известен просто как Томми Браун. Ему было тогда за шестьдесят, и он всегда приходил один. Водитель обычно ожидал на улице.
Томми Браун был боссом Швейного квартала на Манхэттене. Контролировал аэропорты. Джонни Дио, отвечавший за шантаж профсоюзов в аэропортах Кеннеди и Ла Гуардия, работал на него. Он подмял под себя весь город. Окружных партийных лидеров. Судей. Его сына приняли в Вест-Пойнт по рекомендации конгрессмена от Гарлема Вито Маркантонио, а его дочь закончила престижный колледж Вассар. Позже она вышла замуж за сына Карло Гамбино. Сотни миллионеров и воротил швейной индустрии были готовы целый час ехать в «Азоры» лишь ради шанса встретить Томми и поцеловать его зад. Это давало им повод кивнуть ему или сказать: «Привет!» А когда эти богатеи видели, что я спокойно разговариваю с Томми, они начинали лизать задницу и мне. Становились очень услужливыми. Лебезили, улыбались, давали мне свои визитки и говорили, что, если мне понадобится шубка для дамы, или сумочка, или пальто, или платье, всё что угодно – достаточно лишь позвонить. Совали мне в руки сложенные новенькие двадцатки или полусотенные, хрустящие и такие острые на сгибах, что я опасался порезать ладони. Вот каков был Томми Браун. Без всяких усилий он мог заставить самых жадных акул модного бизнеса запросто отдать деньги незнакомому человеку.
Мы начали работать в «Азорах» в середине мая. Жили в квартире через улицу. Поначалу поселились было в доме Поли в Айленд-парк, примерно в четверти часа езды от ресторана, но в собственной квартире оказалось куда веселее. «Азоры» были в нашем распоряжении. Ресторан закрывался в десять вечера, а ночью начинал работать бассейн. Мы приглашали друзей и ели-пили совершенно бесплатно. «Азоры» стали нашим частным клубом. Там я впервые попробовал «красивую жизнь». Никогда прежде не лопал столько салатов с креветками. После работы мы отправлялись по кабакам. Я увидел, как живут богатеи. Каждый день наблюдал за обитателями богатых пригородов, вроде Лоуренса или Седархёрста, видел бизнесменов и спецов с кучей бабла; их жён, выглядевших как актриса Моника ван Вурен; их дома размером с целый отель, занявшие весь южный берег; их моторные яхты размером не меньше моего собственного дома, пришвартованные прямо на заднем дворе, которым им служил весь чёртов Атлантический океан.
Официальным владельцем и управляющим «Азор» был Томми Мортон. Парни вроде него работали подставными лицами для умников, которые не хотели видеть собственные имена на всяких документах типа алкогольных лицензий. Порой подставные вкладывали в заведения и свои собственные средства, а умники исполняли в этих предприятиях роль негласных партнёров. Мортон, например, дружил с Поли. Знал кучу разного народа. Представлял, наверное, интересы многих умников. Но за это он должен был им платить каждую неделю определённую сумму, и их не волновало, хорошо или плохо идёт бизнес. Такова цена партнёрства с мафией. Они хотели получать свои бабки независимо ни от чего. Проблемы с бизнесом? Плевать, плати мне. Приключился пожар? Плевать, плати мне. В заведение ударила молния или в зале разразилась Третья мировая? Плевать, плати мне.
Иными словами, Томми Мортон получал свои деньги только после того, как умники снимут сливки и заберут то, что им причитается. Вот почему Мортон до печёнок ненавидел меня и Ленни. Во-первых, ему не нравилось, что пара юных наглецов мешает ему нормально вести бизнес. Он платил нам по две сотни в неделю, а мог бы нанять на эти деньги нормальных бармена и метрдотеля. А во-вторых, мы просто внаглую его обкрадывали. Всё, что мы присваивали или разбазаривали, оплачивалось из его кармана. Я знаю, что мы бесили его неимоверно, но он ничего не мог с нами поделать.
К концу лета мы заскучали. Приближался День труда. Хлопотный для работников ресторанов длинный уикенд. Мы решили уволиться. Луккезе не появлялся уже около месяца. Все были в отпусках, кроме нас. Мы знали, что увольнение нашему будущему не повредит. Луккезе уже намекнул, что осенью устроит нас кое-куда в Швейном квартале.
К несчастью, на Томми Мортона работал тот немецкий шеф-повар. Это казалось невероятным, но он, кажется, ненавидел нас даже больше, чем сам Мортон. Каждую ночь пытался кормить нас рисом с курицей, словно обычных работников. Наверное, почувствовал или где-то услышал, что Томми нас терпеть не может, и решил затянуть гайки. Наконец, в четверг, как раз перед Днём труда, мы опоздали на работу. Стоило нам войти, шеф принялся ругаться и орать. Прямо в зале ресторана. Жалкий ублюдок. Вокруг был народ. Ранние посетители. Я взбесился. Почувствовал себя оскорблённым. Как такое стерпеть? Я бросился на него и схватил за горло. Потом подоспел Ленни, и мы взяли шефа за руки, за ноги. Отволокли на кухню и стали запихивать в духовку. В ней было градусов, наверное, четыреста пятьдесят. Вряд ли нам удалось бы его засунуть туда, но он не был в этом уверен. Он орал, дёргался и извивался, пока мы не отпустили его. Едва коснувшись пола, он вскочил и рванул прочь. Выбежал из ресторана. И больше не возвращался. Мы с Ленни поступили так же.
Поли был в ярости. Томми Мортон ему наверняка наябедничал. Поли повёл себя так, словно мы опозорили его перед Луккезе. Он до того разозлился, что заставил меня сжечь автомобиль Ленни. Это был жёлтый кабриолет «Бонневилль» 1965 года. Ленни любил эту машину, но Поли заставил меня её сжечь. Приказал уничтожить машину собственного сына. Тадди отогнал её в «дыру». Дырой мы называли свалку автохлама в Озон-парк, принадлежавшую Джерри Азаро и его сыну Винсенту. Они работали на семью Бонанно. Потом Поли схватил меня за плечи и сказал: «Иди и сожги машину». Я чуть не рехнулся. Он же сам подарил Ленни этот автомобиль! Под взглядами Поли и Тадди, сидевших в машине Варио, я вылил в кабриолет литра два бензина и бросил спичку. Потом смотрел, как тачка сгорает дотла.
Лето кончилось, но я был уже занят миллионом разных других дел. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не явился с новой темой. Одна девчонка из нашего квартала устроилась на работу в компанию по обработке платежей с кредиток «Мастер Чардж». Она таскала нам из офиса инструкции по безопасности и проверке платежеспособности. Поначалу мы покупали кучу кредиток у парней с почты, которые продавали их вместо того, чтобы рассылать адресатам, но компании быстро просекли это дело и стали направлять клиентам письма с вопросом, получили они карточку или нет. Лучше всего оказалось иметь своего человека прямо в банке. Девчонка приносила нам перевыпущенные карты и сообщала, какой там кредитный лимит. Я получал кредитку ещё до того, как её клали в конверт, чтобы отослать владельцу. Если, например, лимит был пятьсот долларов, мы отправлялись с этой карточкой в магазины, где нас уже знали. Я откатывал с неё сразу десяток слип-чеков. Наши сообщники в магазинах звонили в банк и получали авторизацию на покупку стереосистемы за триста девяносто долларов, телевизора за четыреста пятьдесят, часов за четыреста семьдесят – да чего угодно. Клиент свою карту по почте так и не дожидался, а мы имели фору примерно месяц до того, как её объявят украденной. Я старался сделать все крупные покупки как можно быстрее. Продавцов в магазинах всё это мало беспокоило, они-то свои денежки получали. Просто относили авторизованные слипы в банк и меняли на наличку.
Сейчас подобные трюки отлавливают компьютерные системы, но тогда я делал на этом кучу денег. При желании мог за один день набрать всяких товаров тысяч на десять баксов. Даже без предварительного сговора с продавцом обманывать магазины было очень просто. В них продавались сотни разных товаров, а у нас всегда были наготове фальшивые права и прочие удостоверения личности. Мы их покупали у Тони Пекаря из Озон-парк. Он был настоящим пекарем, кстати. Владел кондитерской и пёк хлеб. Но, кроме того, мог прямо при тебе испечь фальшивые права. Держал наготове все нужные бланки. Вы не поверите, до чего он был хорош. Он где-то в Олбани добывал настоящие коды, так что даже дорожная полиция не могла распознать фальшивку. Брал полсотни баксов за комплект, а в комплект входили водительские права, карта социального страхования и карта регистрации избирателя.
Покончив с крупными покупками, я продавал карту «мелочёвщикам» – ребятам, которые брали на неё товары ценой ниже лимита авторизации. Например, по некоторым картам магазин просил в банке авторизацию, если покупка стоила дороже пятидесяти баксов, по другим – если дороже сотни. «Мелочёвщики» всегда покупали что-то дешевле этого предела. Они отправлялись в большой универмаг или торговый центр и шарашили там сорокапятидолларовые покупки на пятидесятидолларовую карту. Ты мог покупать блендеры, радиоприёмники, сигареты, бритвы – всё, что легко потом сбагрить за полцены, и за пару часов неплохо навариться. «Куча» Эдвардс, высокий тощий негр, часто тусовавшийся с нашей бандой, был мастером мелочёвки. Он приезжал в торговый центр на крытом грузовике и закупался там целый день до тех пор, пока в машине не оставалось места. На него работала целая армия продавцов, которые развозили добычу по фабрикам и толкали рабочим, или же он сдавал товары в семейные магазинчики Гарлема, или продавал сразу весь грузовик оптовикам из Нью-Джерси.
В сигаретный бизнес меня вовлёк Джимми Бёрк. Хотя я и раньше слышал об этой теме, ещё когда служил в Северной Каролине. На Юге США блок сигарет стоил тогда два доллара десять центов, а в Нью-Йорке тот же самый блок – уже три семьдесят пять, из-за местных налогов. Однажды Джимми приехал в таксопарк на машине, под завязку набитой сигаретами. Он дал мне сотню блоков и велел попытаться их продать. Я сомневался, но он уговорил меня попробовать. Я побросал блоки в багажник своей машины и поехал на ближайшую стройплощадку. Все сигареты были распроданы за десять минут. Работяги экономили примерно бакс на блоке. Для них это было существенно. А для меня существенным было то, что за десять минут я на каждой из тех упаковок поднял двадцать пять центов. Вечером я отправился к Джимми домой, расплатился за сотню блоков и тут же взял ещё триста – столько, сколько влезло в багажник. На следующий день снова распродал всё за десять минут. «Ну ничего себе!» – подумал я, вернулся к Джимми, снова взял три сотни в багажник и ещё две – на заднее сиденье автомобиля. На круг вышло сто двадцать пять баксов прибыли за пару часов работы.
Джимми привёл в таксопарк тощего паренька с тонкими усиками, одетого в костюм умника. Его звали Томми Де Симоне. Он был из тех ребят, кто выглядит моложе своих лет как раз потому, что пытается казаться старше. Джимми дружил с семьёй Томми много лет и хотел, чтобы я присмотрел за парнем и обучил сигаретному бизнесу, помог поднять малость бабла. Вскоре мы на пару с Томми делали триста-четыреста баксов в день. Мы продавали сотни блоков на стройплощадках и швейных фабриках. Мы продавали их в гаражах санитарного департамента, в депо подземки и на автобусной станции. В 1965 году город ещё не воспринимал всё это всерьёз. В конце концов мы обнаглели настолько, что начали торговать прямо на улицах, а если приходил коп, просто дарили ему пару блоков, чтобы оставил нас в покое.
Довольно быстро мы сами начали привозить сигареты. Летели в Вашингтон, брали такси до пункта аренды грузовиков, арендовали машину, пользуясь поддельными правами и удостоверением личности, и гнали её к одному из сигаретных оптовиков в Северной Каролине. Грузили восемь или девять тысяч блоков и возвращались на север. Но мы были не одни такие умные, и постепенно обстановка начала накаляться. Поначалу стражи закона ловили немногих, и при задержании просто выдавали повестку в суд. Это были не копы, а налоговые агенты, которые даже пушек с собой не носили. Потом они стали умнее и начали конфисковывать грузовики. Тогда транспортные компании перестали сдавать нам машины в аренду. Мы принялись финтить и придумывать всевозможные способы заполучить грузовик, от взяток до найма местных ребят, которые оформляли аренду на себя. Таким образом мы запалили половину арендных пунктов компании «Ю-Хол» в Вашингтоне. Просто разорили их. Тогда мы начали арендовать машины у Винни Бинса, который владел «Капо Тракинг Компани» в Бронксе. Винни понятия не имел, зачем нам нужны грузовики, так что всё шло просто отлично, пока он не обнаружил, что лишился дюжины машин. Когда выяснилось, что грузовики арестованы за контрабанду, этот источник тоже иссяк. Если бы не прикрытие Поли, нас за такие фокусы тут же грохнули бы, поверьте на слово. В конце концов нам пришлось купить собственную машину, благо доходы позволяли. Мы с Томми приобрели отличный семиметровый тягач, а Джимми Бёрк подгонял нам прицепы. Некоторое время всё шло отлично, но потом этим делом занялись слишком многие. Команда семьи Коломбо из бруклинского Бенсонхёрста начала затоваривать рынок. Прибыли снизились. Но к тому времени я уже занялся другими делами.
Я начал угонять автомобили, например. Я тогда познакомился с Эдди Риго, агентом по импорту-экспорту из гаитянской компании «Си-Лэнд Сервис». Риго владел небольшим магазинчиком в Квинсе, где продавались всякие гаитянские продукты, и он был каким-то образом завязан с очень серьёзными людьми на Гаити. Я помню, как воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин» тиснул целую статью про его семейство. Наш бизнес был незамысловат: я угонял для него машины, а он вывозил «горячие» тачки из страны и сбывал их.
Дело оказалось несложным. На меня работала целая банда подростков. Ребята из нашего района и их друзья. Смекалистые парни, которые понимали, что к чему. Я платил за каждую угнанную машину сотку баксов. Пока не набиралось десять или двенадцать, машины я прятал на задах автостоянок, чтобы «горячие» авто не светились на улицах, а тем временем добывал для них новые серийные номера от тачек, что шли в металлолом. Потом я сообщал эти номера Эдди Риго и уже на следующий день получал готовые экспортные декларации. Оставалось отправить машины в порт. С этими документами наши авто проходили таможню как по маслу. Инспекторы, в соответствии с декларацией, проверяли лишь наличие повреждений и запасных шин. Это были только новые автомобили – маленькие «форды» и другие компактные, экономичные машины, потому что бензин на Гаити был в те годы недёшев – четверть бакса за литр. Я получал за каждую тачку семьсот пятьдесят долларов. Всех дел было на пару часов в день, а потом мне оставалось лишь раз в пять-шесть недель слетать в Порт-о-Пренс, чтобы получить свои денежки. Путешествие обходилось не так уж дорого, потому что я вовсю пользовался фальшивыми деньгами, а также крадеными дорожными чеками и кредитками.
Всё это время я не прекращал сопровождать Поли. Возил его то туда, то сюда. Подбирал в десять утра, и мы колесили до трёх часов ночи, когда он заезжал в ресторан, чтобы подкрепиться печёнкой с луком или стейком с картошкой. Поли постоянно был в движении, и я вместе с ним. Ежедневно воплощались сотни разных планов, и тысячи дел требовали пригляда. Поли был боссом целого района, он присматривал за парнями, которые занимались азартными играми, подпольными лотереями, профсоюзами, угоном автомобилей, скупкой краденого, ростовщичеством. Все работали под его крышей, типа франшизы, и делились наваром с Поли, который часть оставлял себе, а остальное отправлял наверх по цепочке. Он был кем-то вроде сборщика дани, как в старой доброй Италии, за тем лишь исключением, что всё это происходило в Америке.
Для человека, который целый день ездил по городу и решал огромное количество вопросов, Поли умудрялся ограничивать личное общение весьма узким кругом доверенных лиц, не более шести. Если, например, возникали какие-то сложности с подпольной лотереей, спор выносился на рассмотрение Стива Де Паскуале, который управлял этим бизнесом от имени Пола. На следующее утро Поли встречался со Стивом, выслушивал, в чём проблема, и давал тому инструкции, как её решать. При этом большую часть времени Поли просто молча слушал, что говорит Стив, потому что Стив реально разбирался в этом деле лучше своего босса. Потом Пол принимал решение, что делать. Если возникали разногласия из-за азартных игр, он обсуждал их со своим братом Малышом. Профсоюзные проблемы он решал с разными профсоюзными боссами, в зависимости от обстоятельств. Всё приводилось к наименьшему общему знаменателю. Решалось в разговорах один на один. Поли не верил в коллективные совещания. Он не хотел, чтобы кто-то посторонний слышал, что он говорит, и ещё меньше – чтобы слышали, что говорят ему.
Подчинённые подчинённых Поли были очень разными людьми – от прожжённых жуликов до легальных бизнесменов. Но все они понимали законы улицы. Делали дела. Подмазывали где надо, чтобы колёсики крутились. А Поли держал всё это в голове. У него не было секретаря. Он не вёл никаких записей. Никогда ничего не записывал и никому не звонил, разве что из уличного автомата, да и то лишь для того, чтобы назначить встречу. От Поли зависели заработки сотен людей, но он никогда не платил им ни цента. Те, кто работал на Поли, должны были сами добывать себе денежки. Он давал им лишь одно: защиту от других, таких же ушлых, как они. В этом и была суть бизнеса. То, чего никак не могли понять парни из ФБР, – Поли и его организация обеспечивали защиту тем, кто не мог пойти в полицию. Они были чем-то вроде полицейского участка для умников. Предположим, у меня есть товар на полста тысяч баксов из угнанного грузовика, однако, когда я доставляю его перекупщику, меня вместо оплаты просто кидают. И что мне делать? Идти к копам? Это вряд ли. Перестрелять виновных? Я угонщик, а не ковбой. Нет. Единственный способ гарантировать, что меня никто не кинет, – договориться с мафиози вроде Поли. С посвящённым. Членом криминальной семьи. Боевиком. Тогда, если кто-то поимел тебя – он поимел и Поли, а это уже финиш. «Пока-пока…» – они мертвы, а дважды краденный товар забит им в глотки и кое-куда ещё. Конечно, если те, кто тебя кинул, связаны с другими умниками, могли возникнуть определённые сложности. Тогда их и твои умники забивали стрелку и решали вопрос. Обычно дело кончалось тем, что они делили весь краденый товар между собой, а тебя и твоего обидчика отсылали по домам не солоно хлебавши. Попробуй возмутиться – и ты труп.
Ещё одним преимуществом работы под покровительством парней вроде Поли были прикормленные ими копы. Умники башляли копам так давно, что, наверное, оплатили колледжи большему количеству детей полицейских, чем кто-либо ещё в мире. Нечто вроде стипендии от умников. Поли или Малыш, который обычно занимался такими делами для брата, прикармливали копов с момента начала службы, когда те были ещё новичками-патрульными. Со временем эти полицейские достигали высоких должностей, а Малыш продолжал им помогать. Когда им требовался совет по конкретному делу, когда им была нужна информация, Малыш давал и то и другое. Но это была улица с двусторонним движением. Принимая взятки от Малыша, они знали, что это безопасно. Между грязными копами и умниками возникало доверие. Аналогично это работало и со всеми остальными. Политики – не все, но многие, – тоже порой нуждались в помощи. Они, когда было нужно, получали офисы, автобусы с громкоговорящими системами, рядовых членов профсоюза для подписания петиций, юристов для надзора за выборами – и всё это бесплатно. Думаете, эти политики не были благодарны? Думаете, не понимали, кто их настоящие друзья? Причём, заметьте, всё это не было делом рук самого Пола Варио. Очень немногие политики вообще когда-либо встречались с ним. Нет, сэр. Всё, что нужно, устраивали дружественные Полу бизнесмены. Задолжавшие Полу юристы. Строители, боссы транспортных компаний, профсоюзные лидеры, мясники, бухгалтеры, подрядчики муниципалитета – уважаемые и законопослушные граждане. Но за их спинами всегда стояли люди вроде Поли, ожидая свою плату.
Я был рядовым бойцом организации, но даже я жил очень хорошо. Делал всё, что хотел. Крал и мошенничал с двух рук. Возил нелегальные сигареты, давал деньги в рост, принимал ставки и отправлял краденые тачки на Гаити. Тадди платил мне по паре косарей за поджоги супермаркетов и ресторанов. Потом он и владельцы делили страховые премии. Я научился катать горючие «колбаски» из сухого спирта и туалетной бумаги и совать их в перекрытия. Такую штуку легко запалить от спички, но, если имеешь дело с бензином или керосином, спичками пользоваться опасно из-за паров. Лучше сунуть горящую сигарету в коробок спичек – когда она догорает, спички вспыхивают и поджигают здание. Ты к этому моменту уже давно смотался.
Я многих доставал. Постоянно встревал в свары. Мне было плевать. За мной стояли десять или двенадцать бойцов. Мы отправлялись в ресторан в Рокавей, Файф-Таунс или другом богатом пригороде и кутили вволю. Заведение выбирали так или иначе уже связанное с мафией. Или в нём работал букмекер, или сам владелец давал деньги в рост, или из подвала приторговывали краденым. Я хочу сказать, что это не были забегаловки для старушек типа «Шрафтс». Это были дорогущие рестораны со стенами, обитыми красным шёлком, и коврами во весь пол – «ковровые места», как мы их называли, – где хозяин вбухал в интерьер приличные денежки. С девочками для услуг и нелегальными азартными играми. Владельцы или менеджеры обычно уже знали, кто мы такие. Мы тратили бабло. Развлекались на всю катушку. Подписывали какие угодно счета, включая щедрые чаевые официантам. Почему бы и нет? Мы швырялись деньгами. Тратили за вечер больше, чем целый конгресс стоматологов вместе с их жёнами за неделю.
Наконец, пару недель спустя, когда счета достигали уже нескольких тысяч, приходил владелец. Он пытался вести себя прилично. Разговаривать вежливо. Невзирая на это, мы тут же устраивали бучу. «Ах ты, козёл! – начинал орать кто-нибудь из нас. – После всего, что мы тут потратили, ты смеешь оскорблять меня в присутствии друзей? Называть меня неплатёжеспособным? Тебе конец, ты труп. Жалкий ублюдок…» – И так далее, и тому подобное. Ты орёшь на него, швыряешься бокалами или тарелками и вообще делаешь вид, будто ты в ярости. То есть хотя в глубине души и понимаешь, что ведёшь себя, как кусок дерьма, всё равно распаляешься так, словно возмущён и готов порвать негодяя на куски. Потом тебя кто-нибудь начинает успокаивать, но ты продолжаешь кричать, что надо-де переломать ему ноги.
Тут у парня возникает проблема. Он знает, кто мы. Он знает, что мы действительно можем переломать ему ноги, и никто не вступится. Он не может пойти к копам, потому что у него самого рыльце в пушку и он знает, что копы растрясут его на ещё большую сумму, чем он им уже платит. Вдобавок ему известно, что копы у нас на зарплате. Если он начнёт слишком сильно шуметь, его бизнесу конец. У него не остаётся иного выхода, кроме как пойти с жалобой к Поли. Ну, может, не к самому Поли, а к тому, с кем Поли станет разговаривать. К Фрэнки Макароннику. Стиву Де Паскуале. Бруно Фаччоло.
Если у ресторатора были достаточно хорошие связи, он наконец получал аудиенцию у Поли. Поли был само понимание. Он сочувствовал. Он сетовал, что не знает, как нас обуздать. Обзывал нас чокнутыми сопляками. Объяснял, что не раз вразумлял нас, но мы и слушать не хотим. Что у него из-за нас куча проблем. Что мы весь город поставили на уши. Обычно в этот момент ресторатор начинал понимать, что за избавление от нас придётся что-то заплатить. И так, слово за слово, Поли вскоре договаривался об оплате, пару сотен в неделю или около того, в зависимости от обстоятельств. Плюс забыть про наш счёт. Дело шло как по маслу.
Так владелец ресторана получал Поли в партнёры. Ещё какие-то проблемы? Обратись к Поли. Достают копы? Иди к Поли. Сложности с поставщиками? Позвони Поли. Разумеется, это работало в обе стороны. Поли теперь мог прислать для трудоустройства в ресторан досрочно освобождённого или попросить отдать поставки спиртного и еды своим друзьям. Плюс страховка. Кто решает вопросы со страховкой? Обычно это политики, и те из них, кто близок к Поли, получает свой кусок в виде комиссионных. Плюс коммунальные услуги. Кто убирается в ресторане? Я хочу сказать, что умники знали множество способов доить бабки с бизнеса.
А если мы решали разорить заведение, то получали ещё больше. Кредиты, например. Ресторан ведёт бизнес, скажем, двадцать-тридцать лет. Естественно, у него есть в банке кредит. Ты заявляешь, что хочешь переоборудовать помещение, приходит кредитный агент и даёт добро на расходы. Если ты решил разорить ресторан, то можешь забыть про переоборудование, взять эти денежки и потратить их, как хочешь.
Если у него есть вдобавок кредитные линии от поставщиков, ты, как новый партнёр, звонишь им и просишь привезти, что тебе нужно. Или звонишь другим оптовикам, и они целыми машинами присылают разное добро, полагаясь на хорошую кредитную историю заведения. Оптовики хотят делать бизнес. Они не хотят тебе отказывать. Менеджерам по продажам надо выполнять план. Так что ты начинаешь заказывать. Заказываешь ящики виски и вина. Заказываешь мебель. Заказываешь мыло, полотенца, бокалы, светильники, продукты и ещё больше продуктов. Стейки. Две сотни филе. Коробки со свежими омарами, крабами и креветками. В твои двери заносят столько подарков, словно сейчас Рождество.
И пока их заносят через одну дверь, ты всё это выносишь через другую. Конечно, товар перепродаётся со скидкой, но, поскольку ты в любом случае не собираешься за него платить, любая продажа идёт в плюс. Или твои приятели пользуются всем этим, чтобы открыть свои собственные заведения. Просто выдаиваешь несчастный ресторан досуха. Разоряешь его в ноль. А если тебе всего этого мало, можешь под конец и вовсе сжечь его ради страховой премии. При этом Поли нигде не светился как партнёр. Никаких имён. Никаких подписей. Поли не нужны были бумаги. Насколько мне известно, в шестидесятые Поли не только разорял рестораны, но и негласно владел долями в двух-трёх десятках заведений. Сотня баксов здесь, две или три сотни там. Его дела шли великолепно. Помню, он однажды признался мне, что заначил полтора миллиона наличными на чёрный день. Он постоянно пытался уговорить меня начать делать сбережения, но я не хотел. Он говорил, что свои держит в сейфе. А я отвечал, что не желаю копить, потому что всегда могу заработать ещё.
Я был не один такой. Все, кого я знал, делали бабки на каких-то темах, и практически никого за это не ловили. Вот чего не могли понять посторонние: если ты постоянно крутишь разные аферы, и все вокруг заняты ровно тем же, и никого не сажают, кроме как по чистой случайности, ты начинаешь понимать, что это не так уж и опасно. Способов заработать существует великое множество. Вовсе не обязательно торговать краденым или кого-то грабить. Один парень из нашего района работал менеджером в местном супермаркете, типичном сетевом магазине с десятком касс и прибылью полпроцента от оборота. Он всегда вёл себя как приличный и большим авторитетом в нашем квартале не пользовался. Так продолжалось до тех пор, пока во время его отпуска головной офис розничной сети не прислал плотников установить новые кассы. Те приехали, сверились со своими чертежами и поначалу решили, что зашли не в тот магазин. В нём было одиннадцать касс вместо положенных десяти. Однако в головном офисе быстро допетрили, что кое-кто установил свою собственную кассу, и все денежки за товар, что пробивался через неё, отправлялись прямиком в карман этого ловкача. Когда наш приятель вернулся из отпуска, его уже поджидали копы, зато он стал местным героем. Его уволили, но, поскольку он прикинулся дурачком и всё отрицал, так и не смогли предъявить обвинение – он не провёл в тюрьме ни дня.
Кроме того, тусовки с мафией означали азартные игры. Дня не проходило без ставок. Когда у меня были деньги, я ставил тысячу долларов на разницу в счёте баскетбольной игры, и это обычно была далеко не единственная ставка. По огромному-огромному миру субботних спортивных состязаний я мог запросто раскидать до десятки штук зелени. Джимми ставил на футбол по тридцать, а то и по сорок тысяч. Мы ходили на ипподром, бросали кости в Вегасе, играли в карты и делали ставки на всё, что движется. Ничто так не будоражит, особенно если ты имеешь годную наводку.
И мы знали ребят вроде Ричи Перри, кто мог такую наводку дать. Он был гением. Перри раньше всех сообразил разослать по стране десятки наблюдателей, чтобы они следили за спортивными командами колледжей. Он знал, в каком состоянии поле, какие травмы у ключевых игроков, пил ли перед игрой нападающий, и сотни других фактов, которые помогали ему получить преимущество. Он отыскивал в газетах колледжей из маленьких городков такие спортивные новости, которые никогда не попадали в общенациональную прессу, и имел повсюду людей, которые готовы были ему позвонить в последнюю минуту перед ставкой.
Это он изобрёл способ повысить шансы на победу в игре на скачках «Суперфекта», после чего мы некоторое время так процветали, что были вынуждены нанимать за десять процентов людей для обналички наших билетов, чтобы руководство ипподрома не переполошилось. В этом бизнесе крутилось столько бабок, что некоторые парни – уже известные полиции и не желавшие светиться с выигрышами – даже нанимали копов, чтобы те получали для них деньги в кассе тотализатора.
В «Суперфекте» – которую с тех пор запретили – игрок должен был угадать четырёх первых лошадей из восьми, причем именно в том порядке, в котором они придут к финишу. Перри сообразил, что, если заставить двух-трёх жокеев придержать коней или вовсе отказаться от скачки, за небольшую цену можно покрыть все оставшиеся комбинации. Например, если в скачке честно соревнуются восемь лошадей – есть тысяча шестьсот восемьдесят выигрышных комбинаций, покрыть которые трёхдолларовыми ставками обойдётся в пять тысяч сорок баксов. Поскольку средний выигрыш в «Суперфекте» был около трёх тысяч долларов, это не имело смысла. Однако, удалив двух или трёх лошадей, мы практически гарантировали себе победу, потому что чисто математически оставалось всего триста шестьдесят комбинаций, которые можно было покрыть одним билетом ценой в тысячу восемьдесят долларов. Когда проводился такой договорный заезд, мы ставили на него сразу двадцать пять тысяч или даже полста штук баксов.
Мы подкупали жокеев через так называемых ястребов – завсегдатаев ипподрома, которые жили или выпивали с жокеями и тренерами. Обычно это были их жёны, подружки, бывшие жокеи, отставные тренеры – люди, знавшие всю подноготную мира скачек. С ястребами мы знакомились, постоянно тусуясь на ипподроме, принимая их ставки, одалживая деньги, предлагая задёшево краденые телевизоры или дизайнерские платья. Вы удивитесь, до чего просто было всё это устроить.
В конце концов владельцы тотализаторов сообразили, что с выплатами по «Суперфекте» творится что-то неладное, начали расследование и добились ареста почти всей нашей команды. Федералы объявили, что, жульничая на скачках, мы заработали больше трёх миллионов баксов, хотя это было преувеличением. Под суд отправились два десятка жокеев, тренеров и умников. Бруно Фаччоло и Питер, сын Поли, выкрутились, а Ричи Перри приговорили. Он получил шесть месяцев.