Художественное электронное издание
Художественное оформление
Валерий Калныньш
© М. О. Чудакова, 2020
© «Время», 2020
Неоценимую помощь оказала автору первая читательница этой книжки, ученица четвертого «Г» класса 170-й школы имени Чехова города Москвы Яна Князева. Внимательно прочитав всю рукопись, она, во-первых, подтвердила: «Отличники поймут!» А я и рассчитываю на хороших учеников: тот, кто не может себя заставить подняться выше тройки, вряд ли захочет читать такую книжку – он, наверное, предпочтет мультики. Во-вторых, Яна подчеркнула все непонятные ей слова – и, основываясь на ее пометах, я составила в конце книжки словарик с их объяснением. Так что большая ей благодарность за помощь! Пока эта книжка готовилась к изданию, Яна окончила пятый класс и, успешно сдав вступительные экзамены, перешла в шестой – лингвистический!
В России очень долго держалось крепостное право. Самая большая часть российского населения – крестьяне – была в основном собственностью другой, малой части – помещиков.
Крестьяне работали на них бесплатно или же вместо работы в поле выплачивали регулярно деньги – оброк. Крестьян можно было продавать, причем владельцу позволялось даже мать продать одному помещику, а ее детей – другому, в совсем другие края.
А крестьяне были порою ничуть не хуже своего владельца, а то и много талантливей. Крепостным был, например, художник Тропинин, автор самого знаменитого портрета Пушкина. Он выкупил себя у барина, только когда ему было уже за сорок лет.
Александр II – российский император с 1855 года – отменил крепостное право своим Манифестом от 19 февраля 1861 года. Это событие недаром получило название Великих реформ: реформа была не одна, за главной – отменившей крепостное право – последовало несколько важнейших реформ (о них далее).
Что значит слово «реформа»? Это существенное переустройство нашей жизни, которое ее сильно улучшает, но ни в коем случае не требует предварительного ее разрушения. Этим реформы отличаются от революций.
Об этом отличии четко и ясно сказано в главном гимне революционеров – «Интернационале»:
Позже «разроем» заменили на более понятное «разрушим», но смысл-то один: сначала все «разрыть» или «разрушить» до основанья и только затем, уже на руинах (обломках) – строить новое.
А реформа перестраивает, не разрушая: страну реформируют.
Но надо иметь тут в виду, что XX век нам показал – не все, увы, государственные устройства поддаются реформированию.
И еще одно. Да, в России слишком долго задержалось крепостное право. Она отставала от стран Европы. Но я очень люблю одну фразу историка Михаила Давыдова (дальше я буду еще опираться на его работы): «Да, в России было крепостное право, но я прошу не забывать, что именно крепостная Россия остановила Наполеона».
Историк напоминает – тем, кто забыл, – что гораздо более, как мы теперь выражаемся, продвинутые страны Европы были все покорены Наполеоном, и только мы его остановили, и он вынужден был из России уйти, и это стало началом его конца.
За отменой крепостного права последовала (в 1864 году) очень важная для России Судебная реформа.
До этого в России дело решал один судья, весьма тесно связанный с администрацией (губернаторы и другие начальники надзирали за процессом, вмешивались в него), и за закрытыми дверями. Профессиональных адвокатов не существовало – вместо них были ходатаи по делам. Дела рассматривались годами, и к моменту Судебной реформы в российских судах было около трех миллионов нерешенных дел.
Теперь процесс стал открытым – любая публика могла прийти в зал, где шел суд, и слушать. А слушали главным образом речи впервые появившихся в российских судах защитников. Профессиональных адвокатов, или, как их тогда называли, присяжных поверенных. Их задачей было найти в деле подсудимого любые обстоятельства, способные смягчить наказание, а то и вовсе привести к оправданию.
Здесь первое слово было за важнейшим нововведением в российских судебных делах – судом присяжных. Его члены назывались присяжными заседателями. Присяжными они назывались потому, что перед началом суда принимали присягу. После Октября Ленин отменил суд присяжных. Но в 1991 году (после конца «советской» власти) суд присяжных был восстановлен, и сегодня они вновь принимают присягу.
Приведем ее полностью (она близка к прежней):
«Приступая к исполнению ответственных обязанностей присяжного заседателя, торжественно клянусь исполнять их честно и беспристрастно, принимать во внимание все рассмотренные в суде доказательства, как уличающие подсудимого, так и оправдывающие его, разрешать уголовное дело по своему внутреннему убеждению и совести, не оправдывая виновного и не осуждая невинного, как подобает свободному человеку».
После оглашения этой присяги называют по фамилии каждого заседателя. И он произносит: «Клянусь».
Присяжные заседатели (в отличие от присяжных поверенных) не были юристами (это правило сохраняется и сегодня). Они знакомились с обстоятельствами дела и должны были исключительно на основе своего житейского опыта, здравого смысла и совести вынести короткий вердикт – виновен или не виновен.
Вердикт присяжных был решающим. Его никто не мог оспорить. Если присяжные утверждали: «Не виновен!» – подсудимого освобождали тут же, в зале суда.
Вердикт – это не приговор. Если присяжные решали: «Виновен» – то приговор, то есть назначение конкретной меры наказания, выносил уже судья, опираясь на законы.
Адвокаты произносили в суде страстные речи, обращаясь при этом не к судье, а именно к присяжным заседателям, надеясь своим красноречием расположить их к подсудимому и смягчить его судьбу.
И с конца 1860-х годов Россия ходила на судебные заседания – слушать высокопарные, но выразительные речи известных всей стране адвокатов: Спасовича, Андреевского, князя Урусова, Плевако…
Мой отец, в 1910-е годы ученик Первой русской классической гимназии в Порт-Петровске (сегодня – Махачкала), хорошо помнил рассказы учителей о скончавшемся в 1908 году самом знаменитом в России адвокате. В детстве на меня сильное впечатление произвел один такой его рассказ – из него я впервые узнала о Плевако (за десять классов моей советской школы имя его, как и других знаменитых российских адвокатов, не прозвучало на уроках ни разу).
– Плевако, – рассказывал мой отец, – защищал одного сельского священника. Его обвиняли в хищении небольшой суммы денег, принадлежащих церкви. Вина подсудимого была полностью доказана. Непонятно было, как защищать бедного священника (а сельские священники и правда были обычно в России довольно бедными – и нередко многодетными). И Плевако произнес самую короткую свою речь: «Господа присяжные заседатели! Сколько раз этот человек отпускал вам ваши грехи… Отпустите вы ему один раз его грех!»
Присяжные единодушно вынесли вердикт – не виновен.
Позже всех – после Судебной и Земской реформы (после нее в России появилось местное самоуправление, которое принесло с собой земские школы и земские больницы, – до этого в русских селах и деревнях не было врачей) – в 1874 году произведена была очень важная для России военная реформа.
С 1699 года военная служба в России была пожизненной для всех сословий, кроме дворянства. В солдаты уходили навсегда. Отправляемые на военную службу назывались рекрутами. В рекруты брали мужчин от двадцати до тридцати пяти лет. Крестьяне, женившиеся в пятнадцать-семнадцать лет, оставляли семью с множеством детей и жену – солдатку, соломенную вдову (так ее называли обычно в родной деревне). Она оставалась навсегда без мужа, а выйти за другого, разумеется, не могла – ведь она же была обвенчана. Развестись с мужем и венчаться второй раз можно было только по разрешению архиерея. Трудно представить, чтобы солдатка поехала из села в столицу к архиерею.
С воцарением Александра II служить в армии стали 15 лет – по тогдашним временам это было очень даже большое послабление!
Упомяну – в отличие от будущего «советского» времени, единственного сына у матери в солдаты не забирали!
Военная реформа вводила наконец-то всеобщую воинскую повинность.
Что это значило для России того времени? Вместо того чтобы малая часть мужского населения страны (те, кого сдали в рекруты) служила почти всю жизнь, а большая часть ни одного дня, теперь отслужить должны были все дееспособные мужчины. И срок службы стал гораздо более коротким: шесть лет – в армии, семь – во флоте.
Военная реформа пошла неостановимо. И к началу Мировой войны (1914) в пехоте и артиллерии действительная служба составляла три года, то есть столько же, сколько в советское время; в остальных родах сухопутных войск – четыре года, во флоте – пять лет.
Террор – это бессудные убийства людей, причем нередко лично ни в чем и ни перед кем не виновных. Не ищите там и обычных мотивов уголовных преступлений – грабеж, личная месть, ревность, домогательства сексуальных маньяков… Цель террора – запугивание, устрашение либо целой страны, либо отдельного слоя ее населения. В России середины XIX века объектом запугивания стали правительственные (их еще называли – царские) чиновники, то есть люди, состоявшие на государственной службе, имеющие чин (титулярный советник, статский советник и т. д.).
Террор бывает массовым или индивидуальным. Массовый террор применяет обычно власть в тоталитарной стране – то есть там, где она решила не подчиняться никаким законам и стала властью тиранической. (Это время в нашей стране было тогда не за горами.)
В истории России было два наиболее очевидных инициатора массового террора – Иван Грозный и Сталин. По их приказу были убиты (при Иване Грозном четвертованы и еще хуже, при Сталине – расстреляны) десятки и сотни тысяч людей. Погибли же – от пыток, голода, холода, непосильного труда в северных лагерях – миллионы.
А индивидуальный террор – это когда человек стреляет или бросает бомбу в другого, стараясь убить именно его одного. И убийцу обычно не смущало, что одновременно могли погибнуть и нередко погибали случайно проходившие мимо люди: благая (с точки зрения террориста) цель, по его мнению, оправдывала любые средства ее достижения.
При Александре II общественная атмосфера в России стала гораздо более мягкой, чем при его отце Николае I (чье царствование началось в 1825 году казнью пятерых декабристов, самых активных участников декабрьского восстания). А за освобождение крестьян от крепостного права Александр II получил в России именование Освободитель.
Однако были и недовольные Великой реформой – такие, кто считал, что крестьяне получили недостаточно земли. В 1866 году в Александра II, гулявшего по Летнему саду, стрелял оказавшийся у знаменитой решетки сада студент Каракозов. Когда Каракозова схватили, он успел, по некоторым свидетельствам, сказать негромко и горестно державшим его так называемым простым людям: «Дураки, дураки, ведь это я за вас!..» Искренне верил, что, убивая царя, делает благое дело. Уж корысти (выгоды) точно не искал – был готов расплатиться за свой выстрел жизнью.
Его судили и повесили.
Поэт Герман Плисецкий написал много лет спустя об этом событии такие стихи:
На Александра II было немало покушений. Его просили сменить обычный маршрут поездок к Зимнему дворцу. Но он отвечал, что не может прятаться от своего народа.
1 марта 1881 года в его карету бросил бомбу народоволец Рысаков. Но тогдашние взрывные устройства результативно срабатывали только очень близко к цели. (Поэтому террористы всегда знали, что сами могут погибнуть, – вот почему поэт Герман Плисецкий и говорит про бомбометателя – «герой».)
Император (не очень пострадавший от бомбы) вышел из кареты и пошел осматривать место взрыва, где лежал убитый мальчик (он просто проходил мимо и залюбовался мчавшейся царской каретой). Здесь ожидал царя второй террорист – Гриневицкий. Он бросил бомбу в царя, оказавшегося в двух шагах от него. Взрывом обоим оторвало ноги. Они сидели у решетки сада рядом, истекая кровью.
И царь, и его убийца в течение полутора суток скончались.
На месте взрыва выстроили очень красивый храм – Спас на Крови.
Через несколько десятилетий после Великой реформы Россия стала правовым государством. Правовым – то есть таким, где гражданина этого государства не могут посадить в тюрьму по приказу какого-то начальника или даже самого императора, а только по закону – по приговору суда.
Наметился и экономический подъем.
Перед Россией открывались два пути в будущее – на выбор: путь реформ и путь революционного насилия.
Главы правительства – Витте и его преемник Столыпин (террористы убьют его в Киеве в 1911 году) – провели очень важные реформы. Все шло к тому, что в России могло сложиться вполне демократическое государство.
…Когда мы говорим о России XX века, неминуемо встает важнейший вопрос – была ли необходима России и неизбежна Октябрьская революция 1917 года?
Сейчас, когда отметили мы столетие Октября, необычайно важно дать ответ на этот вопрос – подвести итоги. Не ждать же, в самом деле, еще сто лет! В нашей стране на эту тему сказано много лжи и мало правды. Так получилось, что с раннего детства (и вовсе не только в «советское», давно ушедшее в историю время, но и в последние десять-двадцать лет) детям закладываются в голову мифические (то есть выдуманные) сведения о предоктябрьской России. Дальше я сделаю – в очень краткой форме – ряд поправок к этим привычным выдумкам, опираясь на работы замечательного историка Михаила Давыдова.
Если сравнить картину столыпинского переселения тех крестьян, которым не хватало земли в Европейской части России, в Сибирь с условиями сталинской депортации целых народов в 40-е годы, то буквально не знаешь, что сказать… В 1906 году детям переселенцев роздано на станциях 76 тысяч с лишним порций «молока с полуфунтом (200 грамм. – М. Ч.) белого хлеба».
Знаменитая Магнитка (будущий Магнитогорск) не придумана большевиками, а запланирована Госсоветом Российской империи в 1915 году.
Историк М. Давыдов считает мифом, что «причиной революции 1917 года было бедственное положение народа». Как только случался крупный неурожай хлеба в нескольких губерниях, автоматически начинал действовать Продовольственный устав. Жители пострадавших районов получали от государства продовольственную помошь (царский паек). На станциях от Пензы до Иркутска в интересах именно переселенцев была организована медпомощь. А через несколько десятилетий при Сталине трупы выкидывали из поездов, не давая хоронить…
Вернемся к главному вопросу и дадим на него уверенный ответ – в 1910-е годы Россия, во многом усилиями своих талантливых премьеров, была готова двигаться дальше по пути реформ.
Революция ей не требовалась.
И тут Россия ввязалась в войну с Японией, которая в случае победы не сулила ей никаких решительно выгод. Просто ожил старый комплекс идей империи – расширение территории как постоянная государственная задача России и главное ее благо. А между тем эта задача, стоявшая перед правителями в Средневековье, в XX веке (как и в XXI) была для России уже совершенно неактуальна. Лучше всех об этом сказал современный поэт Игорь Иртеньев:
Достаточно проехать на машине (как это сделала я) по огромным незаселенным пространствам Восточной Сибири, как эта мысль становится совершенно ясной.
Между тем тогдашний военный министр Куропаткин записывал в 1903 году: «У нашего Государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию…»
На Дальнем Востоке два русских судна – крейсер «Варяг» и небольшой «Кореец» – стояли близ Порт-Артура на территории Кореи в распоряжении русского посланника в Корее и знать не знали о начале войны. Утром капитан «Варяга» узнал об этом. Выход из бухты перегородила японская эскадра – шесть больших кораблей и восемь миноносок. Сохранились записи воспоминаний одного из матросов «Варяга» (их цитирует А. Чудаков в своем романе «Ложится мгла на старые ступени»):
«Вернулся командир на крейсер, команду на шканцы собрал. “Вот, братцы, – говорит, – война! Если бы они были порядочные люди, нас бы выпустить должны, а так… Сражаться будем до последней возможности и сдаваться не будем. ‹…› Да что тут долго разговаривать. Осеним себя крестным знамением и пойдем смело в бой за веру, царя и отечество. Ура, братцы!” Тут музыка заиграла, “Боже, царя храни!” (гимн Российской империи до весны 1917 года. – М. Ч.) запели, простились мы друг с другом, каждый другого просил, чтобы домой написал, если меня, к примеру, убьют. И пошли мы с рейда».
Французский контр-адмирал вспоминал:
«После краткой подготовки к бою в 11 часов 10 минут “Варяг” и “Кореец” снялись с якоря. Когда русские корабли проходили по внутреннему рейду, команды иностранных стационеров выстроились во фронт. Военные оркестры играли “Боже, царя храни!”. Когда поравнялись с “Паскалем”, французы сломали строй и, подбрасывая в воздух свои береты, провозгласили: “Виват!” И следом за русским гимном над свинцовыми водами гавани полились величественные аккорды “Марсельезы”… Мы салютовали этим героям, шедшим столь спокойно и гордо на верную смерть…»
После боя, вспоминает матрос, «мы все, кто был жив, сели в шлюпки, что с иностранцев прислали, и открыли кингстоны “Варяга”…».
С самого начала войны сразу же все стало складываться крайне неудачно для России. Надо было понимать – русские люди могут успешно воевать только за свою землю! А тут – на краю своей страны и Бог знает за что, за какие-то арендованные территории… Все было как-то непонятно и боевого духа не вызывало.
В сражении 14 мая 1905 года российский флот был полностью разгромлен. Например, из восьмисот шестидесяти шести человек команды одного из судов остался в живых единственный матрос.
У японцев в этом бою погибло 116 и ранено было 530 человек. Россия потеряла трех адмиралов и четыре с половиной тысячи моряков (по другим данным – более пяти тысяч). 7300 оказались в плену.
От страшного поражения нам остались три песни, которые поют до сих пор, то есть более ста лет! Не часто такое бывает.
Это прежде всего знаменитый «Варяг»:
Затем – на ту же тему неравной и доблестной битвы крейсера «Варяг»:
И наконец, «На сопках Маньчжурии» – в память погибших под Мукденом:
Сражение под Мукденом (город в Китае четыре года до сражения принадлежал России) было выиграно японцами, но стоило огромного количества потерь с обеих сторон, так что, докладывая императору Японии об итогах сражения, командующий японскими войсками Ноги заплакал и просил у императора позволения совершить харакири (самоубийство).
После сокрушительного поражения России в войне с Японией – очень небольшим по сравнению с громадной Россией государством – будто снесло запруду.
Россию захлестнули крестьянские волнения. Осенью 1905 года, пишет один из лучших историков крестьянства В. П. Данилов в своей работе «Крестьянская революция в России», «крестьянское движение охватывало свыше половины Европейской России…». Но вот что важно: насилие со стороны крестьян было, но не было крови.
По всем свидетельствам – «людей не убивают», «полное отсутствие случаев насилия над личностью…» Жгли усадьбы, но не людей. В этом было важнейшее отличие этих событий от будущих – 1917-го и последующих лет.
В 1905 году в России развернулся террор, как сказали бы сегодня, экстремистского крыла революционеров. В основном это были члены Боевой организации партии социалистов-революционеров (эсеров). Они глубоко верили, что убийство большого количества людей, близких к власти, – самое верное средство улучшения жизни народа.
Известны слова молодого революционера Ивана Каляева: «Я верю в террор больше, чем во все парламенты мира».
4 февраля 1905 года он бомбой разорвал на куски московского генерал-губернатора – великого князя Сергея Александровича, родного дядю царя. И где?! В самом что ни на есть центре Москвы – в Кремле, на Ивановской площади. Это не было личным действием: Каляев взял на себя исполнение приговора, вынесенного его партией – эсеров. Он был членом ее Боевой организации, а она взяла на себя исполнение смертных приговоров.
Иван Каляев был членом Боевой организации партии эсеров, которая взяла на себя исполнение смертных приговоров
Каляева тут же схватили – он и не старался скрыться: это было обычно для террористов, готовых заплатить своей жизнью за возможность убить другого, вредного для России, по их мнению, человека.
В камеру к Каляеву приходила вдова убитого им князя – известная благородством души Елизавета Федоровна (вскоре ушедшая в монахини и погрузившаяся в благотворительную деятельность – помощь бедным и больным). Узнав, что Каляев верующий, княгиня подарила ему Евангелие и иконку, простила от имени мужа и уговаривала покаяться. Известно также, что после этого свидания княгиня просила помиловать убийцу своего мужа.
Елизавета Федоровна, вдова великого князя Сергея Александровича, принявшая после его гибели монашество, просила помиловать убийцу своего мужа
Его судили 5 апреля 1905 года. Перед вынесением приговора подсудимому, как положено – в отличие от будущих судов сталинского времени, – была предоставлена возможность сказать последнее слово. Оно было исполнено уверенности подсудимого в правоте своего поступка: «…Преследование всех культурных начинаний, закрытие просветительных обществ, гонения на бедняков-евреев… преследование всех протестующих против современного строя – вот в какого рода деяниях выражалась роль убитого как маленького самодержца Москвы».
Особо выделил Каляев его личное влияние на царя. «Дядя и друг государев» выступает здесь как наиболее беспощадный и неуклонный представитель династии.
«Мое предприятие окончилось успехом. И таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность моей партии, ставящей себе великие и исторические задачи. Я твердо верю в это – я вижу грядущую свободу возрожденной к новой жизни трудовой народной России.
И я рад, я горд возможностью умереть за нее с сознанием исполненного долга.
Я счастлив вашим приговором, надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции».
В одном из последних писем к матери Каляев писал: «…Состояние моего духа неизменно! Я счастлив сознанием, что поступил так, как этого требовал мой долг. Я сохранил в чистоте мою совесть и не нарушил целости моих убеждений».
Невозможно не отдать должное самообладанию молодого революционера перед лицом неминуемой смерти. Большевики, в отличие от эсеров, на смертельный риск не шли – их вождь готовил членов своей партии убивать только других. Причем безнаказанно, в отличие от народовольцев и эсеров, без всякого риска. Но об этом – позже.
…Открытой и всенародной смерти, на которую надеялся Каляев, ему не было суждено. Он не знал, что после реакции народных масс на зрелище публичной казни народовольцев, когда петля прилюдно захлестнулась на нежной девичьей шее ровесницы Каляева Софьи Перовской и толпа сочувственно ахнула, власть приняла решение не проводить публичных казней.
9 мая Каляева привезли на полицейском пароходе в Шлиссельбург – мрачную крепость. В камере он попросил бумагу и перо. Почти весь этот день он писал, но рвал исписанные листки. И уцелели только слова, сказанные Петром I перед Полтавской битвой: «А о Петре ведайте, не дорога ему жизнь, была бы счастлива Россия».
…Прокурор сделал восемь попыток убедить Каляева написать прошение о помиловании – и каждый раз слышал от него категоричное «нет!».
На эшафот Каляев поднимался твердым, уверенным шагом, крест целовать отказался. Его повесили во дворе Шлиссельбургской крепости. Без свидетелей.
На месте гибели князя (ради точности упомянем, что он уже месяц как не был градоначальником, но командовал Московским военным округом) через три года был установлен памятник-крест (по проекту знаменитого художника Васнецова). 1 мая 1918 года, через полгода после Октябрьского переворота и установления в России «советской» власти (почему ставлю это слово в кавычки, скажу коротко – на самом деле власть в нашей стране никогда не принадлежала Советам), крест был снесен. Причем в сносе непосредственно участвовал Ленин. 4 мая 2017 года, то есть совсем недавно, памятник-крест вновь был открыт.
В 1924 году одну из московских улиц назвали Каляевской. Но вскоре после конца «советской» власти – 13 апреля 1992 года – было принято решение Президиума Моссовета о возвращении исторических именований площадям и улицам Москвы. И Каляевская вновь стала Долгоруковской – в память о предшественнике погибшего князя на посту московского генерал-губернатора Владимире Андреевиче Долгорукове. Живет устойчивое мнение, что именно он был самым любимым из московских градоначальников (занимая этот пост четверть века). При нем завершили строительство храма Христа Спасителя и открылась Московская консерватория.
После исчезновения имени Каляева из названия улицы один из современных российских правительственных чиновников, воодушевленный такими переменами, предлагал назвать что-нибудь в Москве именем убитого князя… Но никаких заслуг, ради которых стоило это сделать, за ним, увы, не числится. Современники (включая родственников князя) единодушно отзывались о нем дурно, что, естественно, никак не означает, что его следовало разнести за это на куски бомбой на главной площади Кремля.
Владимир Андреевич Долгоруков занимал пост московского градоначальника четверть века
На похороны великого князя царь с царицей приехать не могли: вдова его, Елизавета Федоровна, родная сестра царицы, умоляла не ехать – боялась за их жизнь.
Таким образом, в 1905 году стараниями террористов Российская империя стала страной, по которой правящий в ней император уже не мог свободно передвигаться. С этим что-то надо было делать. Но что именно делать, никто не знал.
За один год – с 1906-го по 1907-й – революционеры убили 4 126 и ранили более четырех с половиной тысяч правительственных чиновников… Должность губернатора, вице-губернатора, градоначальника стала опасной для жизни.
В это критическое для российской власти время Николай II назначает Столыпина, известного своим умом и решительностью, премьер-министром.
До этого Столыпин побывал на нескольких важных должностях. Прибыв в Саратов в качестве губернатора, он в первый же день узнал, что в губернии полыхает бунт, и тут же выехал на место действия. Подъезжая, увидел толпу крестьян и впереди всех здорового парня с большой дубиной в руках. Тут Столыпин проявил два важных качества – несомненное личное мужество и глубинное знание своего народа, всего несколько десятков лет как освободившегося от веков крепостной зависимости. Не дожидаясь охраны, губернатор вышел из кареты и пошел прямо на толпу. На ходу он сбросил с плеч тяжелую, так называемую николаевскую шинель и кинул ее на руки парню с дубиной, приказав:
– Подержи!
Парень выронил дубину и подхватил барскую шинель… (То, что ни в коем случае не сделал бы, утверждаю со знанием дела, юноша с Северного Кавказа, где никогда не было крепостного права.)
А Столыпин заговорил с толпой и быстро сумел снять напряжение.
…Он стал премьером 8 июля 1906 года. И всего месяц с небольшим спустя, 12 августа 1906 года, в приемную в его дачном доме, где толпилось немало посетителей, вошли два человека с портфелями (революционеры-террористы) и с возгласами бросили в людей портфели с бомбами… 33 человека погибли, более 30 были ранены. Обвалился балкон второго этажа – с трехлетним сыном Столыпина, его няней и шестнадцатилетней дочерью премьера. Сын уцелел (хотя эсеры давно приговорили ребенка к смерти), его няня погибла, дочь премьера два года лежала с раздробленными ногами и навсегда осталась инвалидом.
Неделю спустя, 19 августа 1906 года, по общему решению императора и Столыпина, было принято Положение Совета министров о военно-полевых судах. Временно вводились особые суды: председатель и четыре члена суда – офицеры; предание суду – в течение суток после преступления. Приговор выносится в течение сорока восьми часов с начала процесса (не предполагалось ни прокурора, ни адвоката) и приводится в исполнение в течение двадцати четырех часов. Эти суды действовали до 20 апреля 1907 года. После этой даты их сменили суды с обычными процессуальными нормами. За семь с небольшим месяцев по их приговорам повесили и расстреляли (вешали штатских, расстреливали военных) 683 террориста.
Все это в высшей степени печально.
Но нельзя забывать два обстоятельства.
Первое: никто решительно не знал, каким путем можно остановить террор революционеров. А бездействовать было невозможно – погибало множество ни в чем неповинных людей: ведь на даче Столыпина целью революционеров было только его убийство, а сколько народу погибло, включая бедную няню его маленького сына…
И второе: смотря с чем сравнивать! Тогда сравнивать было не с чем – и количество виселиц, конечно, ужасало людей. Но – прошло тридцать с лишним лет. И уже не в России, а в Советском Союзе (его основатель обещал людям исключительно светлое будущее) за один день Сталин и Молотов подписали в несколько раз больше смертных приговоров, чем военно-полевые суды за семь с лишним месяцев…
И это еще не все. Общее количество смертных приговоров – 3173, подписанных Сталиным и его ближайшим подручным Молотовым за один день (и все эти люди были расстреляны – и впоследствии посмертно реабилитированы, то есть полностью оправданы: государство признало, что умертвило их зазря), превосходит число всех смертных приговоров, вынесенных в Российской империи военными судами (в обычных судах смертной казни не было – поясню это дальше) за девять лет – с 1905-го по 1913-й.
В годы столыпинского премьерства, повторю, никто не мог и вообразить себе такой человечьей мясорубки!
Вы, мои умные читатели (а я преподавала в школе и очень хорошо знаю, каким умным можно быть в девять-одиннадцать лет! А глупым остается тот, кому просто лень умнеть), теперь знаете точные и страшные цифры. И вам есть что сказать тому, кто при вас будет расхваливать Сталина – нередко просто потому, что Сталина любит его дорогая бабушка.
Виселицы глубоко возмущали людей. Лев Толстой и другие писатели обращались к царю и к самому Столыпину (а Толстой сражался вместе с отцом Столыпина в Крымской войне в 1852–1853 годах и впоследствии держал маленького Петра на коленях…) – просили остановить казни.
В статье «Не могу молчать!» Толстой писал: «…И нынче это что-то ужасное, для меня, по крайней мере, такое, что я не могу не то что молчать, не могу жить, как я жил, в общении с теми ужасными существами, которые делают эти дела. …Обращаюсь ко всем участникам непрестанно совершающихся под ложным названием закона преступлений, ко всем, начиная от возводящих на виселицу и надевающих колпаки и петли на людей-братьев… и до вас, двух главных скрытных палачей, своим попустительством участвующих во всех этих преступлениях: Петру Столыпину и Николаю Романову.
Опомнитесь, одумайтесь. Вспомните, кто вы, и поймите, что вы делаете. Ведь вы, прежде чем быть палачами, премьерами, царями, прежде всего люди и братья людей…» (Жившие в «советское» время поневоле задумаются, сколько месяцев или даже дней прожил бы Лев Толстой, напиши он такое Сталину.)
История мировой юриспруденции, то есть история судов, приговоров, наказаний, давно доказала – нет зависимости, нет какой-либо связи между жестокостью наказаний и количеством преступлений. Рост или, напротив, снижение преступлений зависит от чего-то другого. Причины преступности гораздо сложнее, чем, скажем, наличие или отсутствие в системе наказаний смертной казни. И помимо других причин – уже поэтому непременно надо быть противником смертной казни.
К моменту введения столыпинских полевых судов в России 200 лет (со времен императрицы Елизаветы Петровны – дочери Петра I) не было казней за уголовные преступления (даже самых страшных убийц не казнили, а ссылали в Сибирь и на Сахалин) – только за посягательство на жизнь помазанника Божия (царя) и за попытку государственного переворота (так были казнены в 1826 году пять декабристов). Но тогдашние государственные деятели просто не знали, как быть, как остановить сотни и сотни убийств правительственных чиновников…
…Депутат Думы Родичев на заседании в присутствии премьера обвинил его в жестокости, назвал петлю виселицы «столыпинским галстуком». Столыпин тут же вызвал его на дуэль. Родичев испугался дуэли и извинился.
…Когда станет кто-то при вас расхваливать Сталина, напомните ему страшные, но точные цифры – число смертных приговоров в один день. Внук палача Молотова живет и действует в сегодняшней жизни российского общества и несколько лет назад публично объявил, что каждому из нас с вами он пожелал бы такого деда.
В начале 1910-х годов Россия была на подъеме: она была на пятом месте в мире по удельному весу ее промышленного продукта на мировом рынке! Сегодня нам уже трудно это себе представить.
Подъем был и в культуре.
В 1909 году начались дягилевские (по имени известного постановщика балетов и опер Дягилева) Русские сезоны в Париже, сразу ставшие знаменитыми.
Русский балет двинулся в Европу – с лучшими танцорами и танцовщицами, с потрясавшей слушателей музыкой Римского-Корсакова и Стравинского, в оформлении прославленных художников «Мира искусства» – Бенуа, Бакста, Головина…
Портрет во весь рост танцующей русской балерины Анны Павловой работы художника Серова украсил Париж в начале Русского балетного сезона 1909–1910 года.
Лучшие сборы делал балет «Клеопатра» – сюжет из истории Древнего Египта. Широко известна была и в Европе, и в России афиша сезона 1910 года также работы Серова – с изображением черноволосой, со жгучими глазами, обнаженной Иды Рубинштейн в роли Клеопатры, в экстравагантной позе, символизирующей тайну пленительного Востока.
Владела сердцами двадцатичетырехлетняя Надежда Плевицкая – исполнительница русских романсов и мрачно-веселой песни «Ехал на ярмарку ухарь-купец» – тот самый, кто «думал деревню гульбой удивить».
Любимицы российской публики Вяльцева (сопрано) и Варя Панина (контральто) брали за душу цыганскими романсами.
Живопись Кандинского, Малевича, Шагала заражала своей новизной художников разных стран.
Совершенно новые направления в архитектуре России (в первую очередь так называемый конструктивизм) пролагали – и на долгие годы! – неизведанные пути всей мировой архитектуре. Начало этому явлению 1920-х годов было положено в 1910-е годы – прежде всего в живописных и иных работах В. Татлина. «Контррельефы стали первым камнем в фундаменте конструктивизма. Вторым камнем, также положенным в этот фундамент Татлиным, стал его проект памятника III Интернационала (1919–1920)»[1] – знаменитая «башня Татлина».
Столыпин задумывал и школьную реформу – всем дать начальное образование!
Но, конечно, главные его реформы относились к земле. В России с ее бескрайними просторами, с крестьянами, составлявшими тогда 85 % населения, вопрос о земле был главный. Это был вопрос не только экономический, но и духовный. И даже, можно сказать, в нашей с вами стране в те далекие годы – душевный.
«Все мы, русские дети, были связаны с Россией от самого рождения бесчисленными нитями, – вспоминал, уже давно находясь в вынужденной эмиграции и горюя о том, что у его детей нет “этой живой, реальной России”, князь Сергей Евгеньевич Трубецкой, сын известного философа и отец известнейшего лингвиста. – Для нас лично очень существенную роль играла наша связанность с землей – принадлежность к поместному классу (то есть помещиков, тех, кто имеет свое поместье – принадлежащую им по наследству, от прабабушек и прадедушек, землю. – М. Ч.). Можно чувствовать эту органическую связь с Отечеством и не зная истории. Так чувствует ее крестьянин, безвестные деды и прадеды которого покоятся на сельском кладбище».
Но для князя, знающего «историю своих предков», важны были особые нити, связывающие его «с родной землей и ее прошлым…»[2]. Тяжело думать о том, с каким чувством эти люди покидали свою землю помимо воли в 1918–1922 годах; об этом наша речь впереди.
Находясь в вынужденной эмиграции, князь Сергей Евгеньевич Трубецкой горевал о том, что у его детей нет «живой, реальной России»
Столыпин хотел довести совершенное Великой реформой раскрепощение, освобождение крестьян до конца. В центре его программы была аграрная реформа. Ее главной идеей было разрешение крестьянину свободного выхода из общины.
Община, или мир, – эти слова закрепились в свое время именно за крестьянским обществом в каждом русском селе. Важной чертой мира была круговая порука. То есть коллективная (не личная!) ответственность за разного рода повинности (обязанности, обязательства) в пользу государства.
Всем миром решали, например (до военной реформы Александра II), кому из молодых парней в этом году забрить лоб, чтобы предоставить государству назначенное число рекрутов (тем, кого забирали в армию, сбривали часть волос надо лбом, чтоб легко было найти возможного беглеца).
В пушкинское время рекрутов из крепостных назначали помещики. Кто читал «Евгения Онегина» (а я надеюсь, что все до одного читатели этой книжки читали хотя бы отдельные главы этого великого произведения – иначе как считать себя русским? Или – гражданином именно России?), тот легко вспомнит описание «старушки» Лариной, матери Татьяны и Ольги:
Замечу по ходу дела, что вряд ли вам (да и многим взрослым) известно, как велика разница в понимании возраста человека в пушкинское время и в наше.
Онегин говорит Ленскому, возвращаясь от Лариных:
Сколько же «старушке» лет? Подсчитаем. У Лариной две незамужние дочери. Им никак не более тринадцати. Единого мнения пушкинистов здесь нет, но есть довольно уверенная гипотеза, что Татьяне тринадцать лет! Не забудем, что незадолго до времени действия пушкинского романа – в XVIII веке – в России нередко девиц выдавали замуж в тринадцать-четырнадцать лет.
Так что «старушке» немногим больше тридцати трех. Старость в пушкинские времена приходила рано.
Важной частью устройства жизни российского крестьянства было общинное землевладение. Великая реформа 1861 года оставила общинный принцип в нерушимости. В общинном владении оказалось около 80 % всей крестьянской земли.
Что это значит? А то, что земля после отмены крепостного права не стала собственностью российского крестьянина. Он владел этой землей временно: пользовался ею для посевов и сбора урожая.
Раз в несколько лет землю делили всем миром – практически всеми мужчинами села – заново. Называлось – передел. И каждый получал уже другой, новый кусок земли (свой новый надел).
Очень важно – и легко – понять даже тем, кто от земледелия весьма далек: из-за такого порядка у крестьянина, в сущности, не было стимула холить свою землю, удобрять ее и прочее. Зачем, когда в следующую весну она, вполне возможно, достанется другому, а ты на новом куске земли начинай все сначала…
Ясно, что общинное землевладение тормозило экономическую жизнь деревни.
А для правительства Александра III (император с 1881 года – после гибели Александра II), не торопившегося активизировать реформы отца, община была удобна. Прежде всего для компактного взыскания недоимок – недоплаченных налогов. (Так впоследствии гораздо удобней станет «советскому» государству забирать осенью госпоставки – то есть государственные поставки зерна и проч. – с одного колхозного двора, чем собирать по всем дворам.)
Кроме того, власть считала, что только община может защитить крестьянина от нищеты или хотя бы «отдалить опасность голодной смерти».
А между тем десятилетие после реформы стало временем демографического взрыва: за 30 лет сельское население России почти удвоилось!
Людей в селе стало больше, чем могла прокормить земля.
Тем более что она, как мы только что объясняли, была истощена варварским, не «хозяйским» обращением – из-за переделов, когда крестьяне не видели смысла удобрять (холить) только временно принадлежащую им землю!
Княгиня Кантакузина (чье американское происхождение, пожалуй, помогало ей трезво взглянуть на российскую жизнь) писала в мемуарах:
«…Расхолаживало, порождало лень и приводило к падению урожая, поскольку лентяй делал как можно меньше, в то время как усердный работник, который глубоко вспахивал и хорошо удобрял свой участок, видел, как обработанную и улучшенную им землю отдавали в другие руки. Его хорошее зерно продавали, смешивая с плохим зерном другого, и он не получал никакого иного результата, кроме усталости».
Столыпин задумал бороться с этой ситуацией естественным для страны с огромной территорией способом: переселять крестьян на свободные и плодородные земли – за Урал (там не было ни крепостного права, ни общин). Конечно, переселяли наспех, сотни тысяч возвращались, не сумев обжиться, разоренными.
И все же в конце концов в Сибири осело два с половиной миллиона (!) предприимчивых людей.
Что этому предшествовало и почему пришлось это делать?
Мировые цены на зерно падали. В европейской части России крестьяне разорялись, а покинуть переставшее их кормить хозяйство в поисках лучшей доли многие не могли: закон 14 декабря 1893 года запретил крестьянину выход из общины без согласия мира (то есть общины)!
Вот когда развернулась в России крестьянская коррупция… «Инициативный мужик, – пишут современные историки, – вынужден был кланяться и унижаться перед соседями, ставить полведра, а то и ведро водки – только чтоб отпустили с миром». («С миром» уже в другом смысле – то есть по-доброму.)
С 1906 года ситуация менялась, хотя и с очень большим затруднением.
По замыслу Столыпина, крестьянин, решившийся выйти из общины, должен был получить в частную собственность все закрепленные за его семьей, по числу душ, наделы (но не помещичью землю, которую он постепенно выкупал…). Разбросанные по разным местам, они сводились теперь – для удобства хозяйствования – в один участок. Крестьяне – те, что не решались переселяться, – могли селиться рядом со своей землей: на хуторах и отрубах.
Кому это столыпинское новшество могло быть невыгодно? Легко догадаться, что в первую очередь лодырям и пьяницам – односельчанам пожелавшего выделиться.
Во-первых, община их подкармливала (за счет как раз работящих мужиков).
Во-вторых, при переделах, глядишь, лодырю достанется чужая ухоженная земля. …Час торжества таких незадачливых сельчан, когда они могли забрать у своих работящих соседей не только землю (правда, как оказалось, ненадолго – у них ее забрали тоже), но и двор с избой, был впереди – после Октября 1917 года.
А в-третьих, это было прежде всего непривычно. Не берусь с уверенностью судить о других странах, но в России не очень-то любят непривычное.
Так что столыпинская аграрная реформа шла очень трудно – по-русски говоря, со скрипом.
В одних местах крестьяне боялись выходить из общины, особенно под нажимом власти (к которой в России привыкли относиться с подозрением). В других – община, как уже сказано, с большой неохотой отпускала своих членов на отруба или хутора. В-третьих – бюрократическое чиновничество совершенно не помогало начинающим фермерам.
В свою очередь, и выделившиеся не очень-то спешили вставать на ноги, самостоятельно хозяйствовать…
Писатель Н. Златовратский (1845–1911), еще учась в гимназии, окончил двухгодичные землемерные классы. Вслед за тем служба в деревне познакомила его с бытом пореформенного (напомню тем, кто успел забыть, – после Великой реформы 1861 года) крестьянства.
Вот как рисовал он общинные порядки. Речь об известном камне преткновения в общине – так называемых неудобьях, неудобице. То есть о кочковатой, заросшей кустарником или болотистой земле, где можно только пасти скот, но почти невозможно косить траву (разве что выкашивать небольшими кусочками). И уж совсем невозможно распахать ее и засеять. Словом, речь о земле, над которой, прежде чем ее использовать под посевы или овощи, надо очень много работать:
«– У вас ведь много неудобной, болотистой земли около деревни сверх усадеб?
– Есть-таки.
– Может, из вас кто хочет обработать эту землю под огород, например?
– Может, отчего ж, не стесняем…
– А потом он уж все время этим огородом будет пользоваться?
– За что так? Надо по справедливости.
– Да ведь он все обработал, расчистил.
– За труды он и пользуется. Три года ему даем. Зачем обижать?
– А потом?
– А потом уж сообща будем пользоваться, потому – земля общая»[4].
С. Е. Трубецкой вспоминает свой разговор примерно в 1912 году с несколькими очень хорошими стариками, крестьянами соседнего села Васильевского.
«Я спросил их, не выделился кто-нибудь из их общины, как это уже наблюдалось в соседних деревнях? – “Нет, – отвечали старики, – никто не выделился”. – “И ошибется, кто выделится”, – спокойно заметил хозяйственный старик Поликарп… “Почему ошибется?” – спросил я. “Потому, что палить его будем, – рассудительно сказал другой старик… Так уж решили – значит, не выделяйся!”» (курсив С. Трубецкого).
Вот это – не выделяйся – имело в общине и другой, особый смысл.
Община была хранителем уравниловки: живи как все, не хуже и не лучше других. И тем более – не на особицу.
Наш замечательный писатель и общественный деятель Александр Герцен верил, что крестьянская община может стать главной движущей силой социалистических преобразований…
Зато премьер-министр С. Ю. Витте (предшественник на этом посту Столыпина) в освобождении крестьянина от власти общины видел, пожалуй, завершение его освобождения, начатого Великой реформой.
Он писал: «Но что же выиграет крестьянин, променяв прежнюю крепостную зависимость от помещика на такую же, если не более тяжелую, зависимость от своего общества. Какое улучшение последует в его домашнем быту при подчинении его исключительному произволу старшины или старосты, от самоуправства которых он в прежнее время искал и находил защиту у помещика». Витте утверждал, что «уравнительное землепользование есть порядок временный, обусловленный отсутствием привычки или нужды в тщательной обработке земли и естественным плодородием почвы», что «с постепенным развитием хозяйственных условий оно окажется тягостным для самих крестьян».
Против столыпинских реформ были многие – по разным причинам. Непримиримыми их противниками были социалисты – разных оттенков. Главное, что их отталкивало, что это были реформы. Для кого надежда, а для кого опасность состояла в том, что реформы могли изменить жизнь страны к лучшему без революции.
Но революционеры-то верили – вслед за Марксом, а затем за Лениным – только в революцию. О том, нельзя ли обойтись без нее, они даже и не думали.
Столыпин не сомневался в том, что его смерть будет насильственной: слишком многим он мешал. Он завещал: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют».
На него было много покушений – его выручало мужество, ошеломлявшее нападавших.
Уже рассказано было о парне с дубиной, о взрыве в приемной Столыпина. Однажды крестьянин навел дуло на его грудь. Столыпин распахнул пиджак и спокойно сказал: «Стреляй!» Крестьянин оцепенел и выстрелить не сумел.
…До сих пор так и неизвестно, действовал ли убийца сорокадевятилетнего премьера по заданию революционеров или по сговору с охранкой. Нельзя исключить и сочетания того и другого… К Столыпину враждебно были настроены решительно все – от революционеров до лучших писателей (напомню письмо-статью Льва Толстого «Не могу молчать!») и высших слоев российского общества во главе с царем.
В конце августа 1911 года Столыпин приехал в Киев – на торжества по случаю открытия памятника Александру II (а заодно и некоторых земских учреждений). Вечером 1 сентября царский двор и члены правительства (которое, напомню, возглавлял премьер Столыпин) собрались в Киевском оперном театре. Шла опера Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». В конце второго отделения прозвучал знаменитый «Полет шмеля». Во втором антракте Столыпин встал с места и, опираясь на ограждение оркестровой ямы, начал беседовать с двумя правительственными чиновниками.
Убийца Богров, подойдя, выстрелил в него в упор. Столыпин перекрестил находящегося неподалеку Николая II, рухнул в кресло. Отчетливо произнес: «Счастлив умереть за царя» – и потерял сознание. Через несколько дней он скончался.
Не только в культуре, в искусстве – Россия в начале XX века имела очень хорошие позиции и в науке.
Повлияла проведенная в конце XIX века реформа среднего и высшего образования. Ее называли Боголеповской реформой – по имени талантливого министра образования Боголепова, убитого в 1901 году революционером-террористом.
В 1913 году российские технические и политехнические институты и училища занимали в первой десятке мира второе, шестое, седьмое, восьмое и девятое места!
В начале XX века в стране был, как пишет исследователь Д. Сапрыкин, «феноменальный демографический рост».
И очень трудно было обеспечить начальное школьное образование «для такого огромного количества детей на колоссальной территории. ‹…› В 1907–1916 годах, – пишет Д. Сапрыкин, – царское правительство, земства (органы местного самоуправления. – М. Ч.), церковь создали необходимые условия для всеобщего начального образования. Перед началом Первой мировой войны в стране было 100 тысяч школ» – в два раза больше, чем в нынешней Российской Федерации!
Пожалуйста, вспомните об этом, когда услышите от не очень осведомленных старших, что только «советская» власть позаботилась о всеобщем образовании…
То есть Россия в начале XX века шла вверх, причем круто!
Известны слова Столыпина, не раз им повторенные: «Погубить Россию может только война…»
Он говорил также о необходимых стране двадцати годах мира – они вознесут Россию очень высоко…
Но историческая судьба не дала России этого шанса.
19 мая 1910 года прошла по небу комета Галлея – та самая, которой суждено приближаться к Земле раз в 76 лет и что-то провозвещать.
Гадали, что и кому она провозвещает на этот раз?
Мировая война, в которую Россия вступила 1 августа 1914 года (есть мнение авторитетных историков, что вполне могла бы и не вступать!), сыграла поистине роковую – просто-таки ужасную – роль в дальнейшей судьбе нашей с вами страны.
А 1 августа 1914 года, когда Германия объявила России войну, люди обнимались на улицах, радуясь этому! И не только в России – жители разных европейских стран, вступивших в войну, от души радовались этому. У психологов и психиатров есть специальный термин для обозначения этого странного явления – патриотический угар. Просто в те годы мало кто из европейцев понимал, что это такое – «мировая война».
Вообще до этого европейцы (в том числе и граждане России) имели в своей истории опыт войн, во-первых, не очень долгих, а во-вторых – между двумя-тремя странами.
Никто еще не мог себе представить, что такое мировая война, то есть идущая почти во всем мире. К тому же она оказалась гораздо более продолжительной, чем люди почему-то надеялись.
Россия в этой войне и выигрывала сражения, и проигрывала – с большими потерями.
…В декабре 1916 года настроение в войсках было уже совершенно не то, что в начале войны. Это понимали многие. Но этого не видел и не понимал (увы, так бывает в истории!) тот, кто был главным лицом в Российской империи, – император Николай II. Недаром говорили древние римляне (до христианства – когда почитали многочисленных богов Олимпа): «Если Юпитер хочет наказать – прежде всего отнимает разум».
Его сподвижник В. И. Мамонтов писал впоследствии в своей книге «На государевой службе. Воспоминания» об этих днях:
«Я нашел Государя бодрым и жизнерадостным, каким уже давно его не видел. Он великолепно выглядел и казался помолодевшим и полным сил, что я ему и высказал. “Физически-то я всегда чувствую себя хорошо, и это неважно, что я выгляжу лучше, – сказал мне Государь. – А вот важно то, что нравственно я сейчас совершенно спокоен и уверенно смотрю в будущее. Я много работаю и, будучи в курсе всех наших военных действий (он давно уже взял на себя функции главнокомандующего. – М. Ч.), вполне убежден, что победа нам обеспечена”».
Слово историку П. Мультатули: «Согласившись с Государем, что военная ситуация как никогда благоприятна для России, В. И. Мамонтов, тем не менее, высказал все же озабоченность внутриполитической обстановкой. “Государь, внимательно, с недоверчивой улыбкой и нараставшим изумлением слушавший меня не прерывая, при заключительных словах моих воскликнул: «Да Вы с ума сошли! Вам все это приснилось и приснилось когда же?! Чуть не накануне нашей победы?! И чего вы боитесь? Сплетен гнилого Петербурга и крикунов в Думе, которым дорога не Россия, а их собственные интересы? Можете быть спокойны: если бы и могли произойти какие-нибудь неожиданности, то соответственные меры против них приняты и, повторю, победа уже не за горами»”.
А меж тем до Февральской смуты 1917 года оставалось меньше трех месяцев…»
Николаю II не приходило в голову, что огромное большинство его подданных давно уже думает не о победе, а исключительно о любом конце войны…
И в начале 1917 года множество солдат (в основном – крестьян) уже хотели только одного – домой! Пахать наконец свою давно заброшенную землю. Воевать они больше не хотели.
Это настроение сыграло очень большую роль в последующих катастрофических для России событиях.
В середине февраля 1917 года в Петрограде начались перебои с хлебом. Позже выяснилось: недостатка хлеба не было – его всего лишь вовремя не подвезли!
Но люди-то этого не знали! Возникли длинные очереди, к которым граждане Российской империи, в отличие от будущих «советских» людей, совсем не привыкли… И на фоне общей усталости от войны эти в общем-то безобидные очереди послужили сигналом: начались забастовки.
К волнениям горожан присоединились запасные полки, расквартированные в Петрограде. Эти солдаты уже привыкли к безопасности тыловой жизни и совсем не горели желанием идти на фронт, под пули: патриотический угар давно прошел.
И 27 февраля 1917 года[5] вечером командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов просит Верховного главнокомандующего генерала Алексеева «доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в городе не мог (курсив мой. – М. Ч.)».
Генерал сообщал в отчаянии, что многие воинские части «побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных Его Величеству войск…».
Генералы, понимавшие, что не удастся успешно продолжать войну при таком состоянии страны, просили царя хотя бы сформировать новое правительство, поскольку действующему страна уже не доверяла.
Но Николай II явно не понимал серьезности ситуации. Он верил, что русский народ его любит и что все будет хорошо.
…В это время, а именно 27 февраля 1917 года, образовался первый в России Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. И вечером этого дня открылось его первое заседание.
Именно этот Совет и его деятельность до конца 1917 года определил, собственно, именование на много лет установившегося в России режима – «советская» власть. Хотя сути режима это совсем не отвечало: власти Советов, как увидим дальше, в стране, родившейся после Октября, никогда не было – потому я и беру слово «советская» в кавычки.
1 марта 1917 года Совет издал «Приказ № 1».
Именно с него и начался развал армии в воюющей стране.
Да, приказ этот имел поистине историческое значение. Он стал одним из рычагов, повернувших историю России.
Писавшие этот приказ хотели демократизировать армию. Для этого первым же пунктом предлагалось «во всех ротах, батальонах, полках… немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей». С ними офицеры должны были теперь согласовывать все свои приказы. Комитеты становились теперь главнее любого военного командования – оно больше не могло командовать собственной армией, ему надо было оглядываться всякий раз на комитеты, избранные нижними чинами…
Вряд ли в таких обстоятельствах можно было с успехом воевать.
Но и этого мало:
«Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы… должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям» (курсив везде мой. – М. Ч.).
Не выдавать оружие офицерам! Во время войны!
Тут уже нечего прибавить.
Инициаторами демократизации армии были агитаторы-социалисты, в их числе большевики. Они вообще считали, что совершенно незачем воевать, защищая буржуазную российскую власть, а надо ее свергать.
Теперь солдаты, если они не в строю, уже не должны были вставать перед офицерами и отдавать им честь.
Значит, представим себе картинку демократизированной армии.
Сидят солдаты. Входит генерал; солдаты продолжают сидеть развалясь…
Такое вообще-то вполне возможно. Только это вольно себя ведущее сборище уже не надо называть армией.
«…Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах».
Везде и прочли.
Всего через два-три дня после чтения солдаты стали поднимать на штыки своих офицеров, а матросы – сбрасывать за борт адмиралов.
Таким путем началась в России так называемая Февральская революция.
Ночью 28 февраля 1917 года Николай II покинул свою Ставку в Могилеве, откуда руководил действиями армии. Он двинулся поездом в Царское Село под Петроградом – к больным корью детям и любимой и любящей жене.
Царь был очень хорошим семьянином. Но это, увы, не главная черта для властителя громадной империи.
И совсем недаром браки монархов заключались обычно не по любви, а по дипломатическим соображениям: монарх должен был в первую очередь думать не о семье, не о любимой жене, а о своей стране и ее интересах – на то он и царь!
Многие, например, считают, что царю в те роковые, решающие дни не надо было покидать Ставку: там рядом с ним были преданные ему воинские части. А вокруг уже начинался хаос. И доехать к семье царю так и не удалось. Железнодорожный путь был перекрыт мятежниками.
Начальник штаба генерал Алексеев опросил высший командный состав – что они думают о дальнейших действиях? Весь генералитет, а также все до одного великие князья (то есть члены императорского дома, носившие фамилию Романов) высказались за отречение императора в пользу наследника при регентстве (то есть всяческом содействии) младшего брата царя – Михаила.
Остановленный восставшими воинскими частями на станции Дно (говорящее название!), государь под напором преданных ему монархистов подписал манифест об отречении.
Монархисты были уверены, что другого выхода нет, а отречение успокоит людей. Вот в этом они жестоко заблуждались.
Единственным наследником Николая II – по законам российской монархии – был четырнадцатилетний цесаревич Алексей. Он с рождения страдал неизлечимой болезнью – гемофилией (от любого пореза – неостановимое кровотечение).
Царь не захотел расставаться с больным ребенком (а это расставание обусловливал сан императора). Поэтому он решил передать российский престол брату Михаилу.
Поясним – при наличии законного наследника никто по российским законам на это вообще не имел права! Мало того – и русский царь по этим же законам не имел права отрекаться. Но революции, как правило, отбрасывают в сторону законы.
Великий князь Михаил, прочитав манифест царя об отречении и передаче российского престола ему, Михаилу, задал единственный вопрос председателю Думы Родзянко, может ли тот гарантировать ему безопасность при вступлении на престол в такие дни?
Обоим было ясно, что ситуация в стране накаляется ежечасно. И великий князь услышал ответ, соответствующий тогдашней российской обстановке: «Единственно, что я вам могу гарантировать, – это умереть вместе с вами».
После серьезного размышления (речь шла о судьбе России!) брат царя объявил манифестом от 3 марта, что отказывается от престола – до того момента, когда Учредительное собрание определит образ правления в России: будет ли она снова монархией, республикой или чем-то еще.
Так 3 марта 1917 года именно отречением Михаила, не решившегося принять российский престол в гибельной ситуации (что, увы, отсрочило его собственную гибель, как увидим, только на полтора года), кончилась российская монархия. Еще несколько дней назад об этом никто не мог и помыслить!
Власть в России перешла к наскоро созданному Временному правительству.
И вот тут-то и начинается самое главное.
Ленин с 1900 года жил в Европе: ненавистный ему царский режим беспрепятственно выпустил за границу человека, только что отбывшего ссылку в Сибири, человека, старший брат которого готовил убийство царя и был за это казнен. В той стране, которую Ленин очень скоро начнет строить, о таком гуманном поведении власти не могло быть и речи! (Каждый, кто успел пожить при «советской» власти, вам это подтвердит.)
Итак, Ленин семнадцать лет не видел России. Только в течение нескольких революционных месяцев 1905–1907 годов он тайно провел в Петрограде (наездами из Финляндии) сколько-то дней.
И он нисколько не ожидал там революционного взрыва после поражения революции 1905 года!
Еще в январе 1917-го в одном из выступлений он уверенно сказал, что не доживет до новой революции. Тут политическая интуиция его сильно подвела. Но про это сегодняшние поклонники Ленина (не дающие похоронить его труп) обычно не упоминают, продолжая восхищаться его мудростью и дальновидностью.
Ленин с изумлением и восторгом читает в европейских газетах про революцию в России и про конец ненавистной ему империи!
…Поясню – именно после отказа от престола великого князя Михаила Россия перестала быть монархией, империей. Она зависла в положении страны с неопределенным государственным устройством, где вместо царя пока Временное правительство.
И Ленин сразу же начинает действовать – в своем, разумеется, стиле.
Еще решительно ничего не зная про политику только что образованного правительства (а может, оно вполне прилично себя поведет?), он 6 марта отбивает из Европы телеграмму в Петроград с наставлениями своим единомышленникам:
«Полное недоверие, никакой поддержки новому правительству. Вооружение пролетариата – единственная гарантия… Никакого сближения с другими партиями».
Да, это ленинский стиль.
Только предельное обострение! Единственное средство улучшения дел в стране – это революция, это оружие в руках одних людей, нацеленное на других, это трупы и трупы!
Что-что, но трупы людей Ленина ни тогда, ни потом не смущали. Точнее, он об этом просто не умел думать, он думал только о достижении своей цели, а средства мало его занимали. Бывают такие люди…
Историк А. Б. Зубов точно формулирует:
«Эти три фразы (см. выше – «Полное недоверие…» и т. д.) и поставили задачу: свержение Временного правительства путем вооруженного восстания и установление однопартийной диктатуры».
Ну да, однопартийной – ведь Ленин запрещает сближение с любыми партиями!
Свою задачу Ленину удалось решить через восемь месяцев.
И в течение семидесяти с лишним лет власть в нашей стране была в руках одной партии (а вовсе не в руках каких-либо избранных гражданами Советов: потому-то «советская власть», повторим, – выражение совершенно фальшивое и годится только для употребления в кавычках).
В XX веке такого – самоназначенной однопартийности – уже не было ни в одной из цивилизованных стран.
Теперь Ленин заспешил в Россию – хотел довести начавшуюся революцию до мировой. В том, что она вот-вот охватит весь мир, сомнений у него почему-то не было.
Как, прожив семнадцать лет в Европе – в Женеве и Лондоне, он не заметил, что ни Швейцария, ни Англия не настроены на мировую революцию, – эту тайну он унес с собой в могилу.
Так же, как и тайну того, как человек, совершивший столь огромную мыслительную ошибку, уже более ста лет остается для многих наших граждан великим мыслителем.
27 марта 1917 года 32 русских эмигранта-социалиста вместе с Лениным выехали из Цюриха (Швейцария). Вскоре они ехали уже по Германии, воюющей с Россией. Их беспрепятственно везде пропускали. Почему же? Да просто потому, что немцы знали – эти русские едут устраивать революцию в России. То есть ослаблять противника Германии в войне.
Поэтому я не верю нисколько и в то, что Ленин будто бы был немецким шпионом. Зачем немцам было тратить на него деньги и вербовать в шпионы, если его личные политические цели и так совпадали с их интересами?
На пароходе через Балтийское море социалисты прибыли в Финляндию (напомню – она еще была тогда частью России). Оттуда – на Финляндский вокзал в Петроград.
Петроградский Совет депутатов организовал встречу – с оркестром и военным караулом. Поднявшись на броневик (сколько раз впоследствии советские художники изображали его в этой позе!), Ленин произнес речь, которая многих ошеломила.
Прежде всего он объявил, что мировая война – это начало гражданской войны по всей Европе (хотя российские-то солдаты как раз очень надеялись, что скоро войну прикончат и можно будет сменить ружья на плуг!).
И под конец своей, как обычно, очень энергичной речи Ленин провозгласил удивительную почти для всех слушателей здравицу:
«Да здравствует всемирная социалистическая революция!»
Это было нечто совершенно необычное. И главное – малопонятное для большинства слушателей. Но и не понявшим Ленин понравился энергией своей речи – редкая в России черта!
Стало ясно, что в Петрограде появился человек, который совсем не намерен кончать с остатками феодализма в России, то есть довершать буржуазную революцию, с которой Россия на века отстала от Англии и Франции. А намерен он делать совсем другое – социалистическую революцию…
А что это такое – этого никто толком даже и не знал, кроме профессиональных революционеров.
А Ленин – знал.
Причем делать это в России он замышлял с одной-единственной целью – начать этим мировую революцию…
Повторим: Ленин не допускал мысли, что мировая революция так и не начнется! Забегая вперед, попрошу сомневающихся в этих моих словах (а может, мудрый Ленин был все-таки прав?) подойти к карте мира и ткнуть пальцем в те страны, где хотя бы началась эта самая мировая революция. Даже если география не самый любимый ваш предмет, вы все-таки кое-что поймете насчет мировой революции.
Ленинский план оказался самой грандиозной авантюрой XX века.
Россия оплатила эту авантюру несусветной ценой.
Авантюризм – это непросчитанные ходы или ошибочные расчеты, на основе которых предпринимаются серьезные действия, кончающиеся неудачей.
Ну например, мама спрашивает: – Где твои кроссовки? – Да они уже старые были, я их на помойку отнес. – Позволь, а в чем же ты ходить будешь?! – А мне бабушка новые купит! – Так ты с ней договорился? – Не-а! Но я и так знаю, что она купит! – Ну так я тебя разочарую! У бабушки как раз сейчас такая ситуация, что она ну никак не сможет тебе новые кроссовки купить!
Поняли теперь, что такое авантюра?
Ленин был абсолютно уверен, что революция сразу полыхнет по всему миру, стоит только совершить ее в России. Но для этого нужна не какая-нибудь уже хорошо известная мировой истории буржуазная революция, а именно никому неведомая социалистическая.
Повторю, почти никто, кроме самого Ленина и небольшой группы его товарищей по партии – профессиональных революционеров, упорно изучавших Маркса и Энгельса, – тогда и знать не знал, что это такое…
И вот, уверял других Ленин, как только полыхнет эта самая социалистическая, тогда для всех-всех-всех – ну кроме, конечно, буржуев и богатеев (оба эти просторечных слова ввел в русскую официальную речь именно Ленин) – начнется прекрасная жизнь.
Месяцы с февраля до октября 1917 года историки считают временем наибольшей свободы в России.
Ни до, ни тем более позже 1917 года такой полной свободы слова, печати, митингов и шествий, а также свободы совести (то есть свободы исповедовать ту или иную веру или не исповедовать вовсе никакой) уже в России не было.
Такие свободы – вот это и есть демократия. Именно из них она и состоит.
«Россия в одночасье стала одной из самых демократических стран в мире, – пишут авторы книги “Развилки родной истории” (Карацуба И., Курукин И. и Соколов Н.). – Упразднены были полиция и корпус жандармов, отменены смертная казнь, все вероисповедные и национальные ограничения в имущественных правах и в выборе места проживания…»
О «месте проживания» – это про так называемую черту оседлости. Эта черта отделяла территории, где имели право жить евреи (главным образом – Украина и Белоруссия), от тех, где им жить было не положено. Напомню – кто еврей, а кто нет, в Российской империи определяли не по крови – не по национальности мамы и папы (как впоследствии делали нацисты, уничтожая евреев за эту кровь), а по вероисповеданию: евреями считали только иудеев. То есть исповедующих религию иудаизма, чуждую официальной религии Российской империи – православию. А чужда она была тем, что из двух книг, составляющих Библию, иудеи чтут Ветхий Завет наравне с христианами, но не признают Новый Завет, поскольку не верят в Иисуса Христа. Но любому умному человеку должно быть понятно, что это не причина, чтобы человеку нельзя было жить в Петербурге, Москве и вообще нигде, кроме западных областей России. Но – увы – именно так и было; потому множество молодых евреев становилось революционерами (огромные препятствия для иудеев были и при поступлении в университеты, а тяга к образованию в еврейских семьях была традиционной). Исключение делалось для купцов 1-й гильдии и тех, кто закончил университет, – они могли жить где хотели.
После Февраля 1917 года это ограничение на места проживания было отменено.
Была отменена цензура.
И кроме того, граждане России могли теперь свободно объединяться в общества и проводить любые собрания в любом месте, за исключением рельсовых путей…
Ликвидировался государственный контроль над православной церковью. То есть был распущен Святейший синод – правительственный орган (своего рода министерство), в течение двух столетий руководивший православной церковью (православие было в России официальной религией, потому церковь управлялась светской, то есть не церковной властью – она не была самостоятельной; главою церкви был император).
Любые собрания в любом месте
Возвращалось патриаршество, отмененное Петром Первым, – церковью вновь должен был руководить патриарх, а не правительственные органы – не чиновники. Патриарха собирались избирать в Успенском соборе в Кремле в конце лета 1917 года.
Но большевики, возглавляемые и вдохновляемые Лениным, ни в коей мере не считали все эти «буржуазные» свободы ценностью. Ленин в любой момент готов был их уничтожить ради гораздо большей, с его точки зрения, ценности – мировой революции. А революция – это насилие одних людей над другими, а насилие – это в первую очередь убийство безоружных вооруженными (в отличие от войны, где вооружены обе воюющие стороны).
Под таким названием Ленин сразу же по прибытии в Россию стал читать в Петрограде доклады – рассказывать о том, что именно сейчас, после отречения царя, надлежит делать всем социалистам.
Оказывается, в первую очередь – убеждать армию прекратить оборонять от немцев Россию.
Почему? Да потому, что оборонять свою страну – это значит защищать агрессивных русских империалистов. А это российскому пролетариату, который должен думать исключительно о мировой революции, совсем не подходит.
И самые известные социалисты назвали ленинские «Апрельские тезисы» бредом.
Плеханов, самый уважаемый в России марксист, учивший и Ленина марксизму в давнюю пору, написал статью под названием «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен». Он цитирует слова Ленина о «войне, которая со стороны России и при новом правительстве… безусловно остается грабительской, империалистской войной в силу капиталистического характера этого правительства» (Временного правительства). Поэтому, по Ленину, нечего и защищать Россию-грабителя от немецкой армии.
Но это, пишет Плеханов, логика человека, «ведущего свои рассуждения в том психическом состоянии, которое прекрасно характеризовал Поприщин (герой «Записок сумасшедшего» Гоголя. – М. Ч.) своей пометой: “Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает, что такое”».
Кто же не знает, что война объявлена была не Россией – Германии, а, наоборот, Германией – России». Следовательно, не Россия намеревалась грабить Германию, а Германия – Россию.
Но позиция Ленина, для образованных людей лишенная логики, оказалась очень даже близкой полуграмотным солдатам-крестьянам, замученным тремя годами жизни в окопах и под пулями на полях сражений. Агитаторы-большевики легко донесли до них ленинскую установку: оказывается, вовсе и не надо больше защищать Россию от немца! По домам, ребята!
И скоро мы увидим, куда именно это завело.
…И в апреле 1917 года в тыл устремились с фронта десятки тысяч дезертиров. В основном это были, повторю, крестьяне.
В ту весну ожидался давно намеченный очередной передел земли. (Поскольку Столыпина убили, он не довел свою реформу до конца и землей в деревне по-прежнему распоряжалась община.) И мужики в солдатских шинелях, конечно, никак не хотели это дело пропустить – не надеялись, что жены справятся без них с этим вполне мужским занятием – отвоевыванием нужного семье куска земли.
Как пишет один из мемуаристов: «Всех их как магнит притягивала “земля”». И вовсе не было уже желания идти в бой – под несущие смерть пули.
Бегущие толпы – уже толпы! – солдат-дезертиров по дороге убивали офицеров: один только вид золотых погон вызывал у солдат темную, необъяснимую ярость… Грабили местных жителей.
Все начинало выглядеть так, будто на территорию России вторглась чужеземная оккупационная армия. А ведь это были свои. Вот что бывает на свете!
Как пишут историки России, «русское воинство превратилось в дикое и разнузданное стадо» (Зубов А. Б.) – не без участия активных агитаторов-социалистов.
Многими из тех, кто находился у власти, овладевало чувство безнадежности и отчаяния.
Зато Ленин был настроен исключительно бодро. Он видел, что все идет как раз так, как ему надо. И следует лишь подливать масло в огонь, пока не полыхнет настоящий пожар.
Поэтому, когда 4 июня 1917 года на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов лидер меньшевиков Церетели сказал, что сейчас нет такой партии, которая могла бы (то есть ощущала бы свое моральное право!) взять единолично власть в свои руки, Ленин крикнул с места: «Есть такая партия!»
Зал встретил его выкрик смехом.
Почему? Да потому, что все хорошо знали, во-первых, весьма ничтожный, как сегодня мы бы сказали, рейтинг партии большевиков. Во-вторых, хорошо представляя себе ситуацию в стране, делегаты съезда понимали, что никакая одна партия не могла и даже не имела морального права взять на себя в этот момент истории всю полноту ответственности за судьбу страны, подошедшей к краю пропасти. Недаром Россия готовилась избрать Учредительное собрание – из разных партий.
Но большевики (точнее, Ленин) об ответственности и морали не думали. Они стремились к своей цели, а это совсем-совсем другое дело. И ради достижения своей цели они действительно готовы были взять власть целиком в свои руки в любую минуту.
Солдаты и матросы на галерке одобрительно зашумели в ответ на ленинский возглас: им понравилась такая смелость и решительность, игра по-крупному!
Ленин, едва въехал в Россию, провозгласил лозунг – «Вся власть Советам!», противопоставляя Советы (красивое, хорошо для русского слуха звучащее слово!) Временному правительству.
Да, слово звучало красиво…
Это звучание с большим юмором, но и очень точно, с верным чувством родного языка – в том числе и его неправильностей – пояснял когда-то писатель и литературовед Андрей Синявский (получивший в 1966 году семь лет советского лагеря за то, что посмел отправить свою собственную повесть для печатания за границу, не спросив разрешения у «советской» власти):
«Неважно, что советской власти – нет. Это все давно знают, что ее нет, и все без нее прекрасно обходятся. Главное не в том, кто конкретно правит и машет руками с мавзолея. Главное – слово-то больно хорошее и со смыслом: “совет” – “свет” – “светлый” – “свой” – “свойский” – “свояк” – “совейский”. То есть – наш, то есть – добрый».
Надо иметь в виду, что сам-то Ленин ни минуты не сомневался в том, что его лозунг – обман, что в случае победы его партии «вся власть» будет в руках именно этой победившей партии, но никак не у Советов. Но продолжал – и успешно! – свою игру.
На съезде Советов был избран ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов. Вот этот самый ВЦИК, или сокращенно ЦИК, и олицетворял в нашей стране «советскую» власть (вплоть до 1938 года), на деле – повторю! – не имея никакой реальной власти и только послушно исполняя волю правящей партии большевиков. Точно так же было в течение пятидесяти трех лет (с 1938 года) существования сменившего его Верховного Совета депутатов… Колхозники, колхозницы и рабочие приезжали на сессию из разных мест страны, на их лицах светилась радость: они в Москве, в прекрасной гостинице; им объясняли, за что именно они должны поднимать руку, и им и в голову не приходило, что они могут выступить с какими-то возражениями. Постепенно были образованы две палаты – Совет Союза и Совет национальностей, была разработана строгая процедура разрешения споров и разногласий между ними, но ни споров, ни разногласий ни разу не возникло. Обе палаты единодушно принимали продиктованные им органами правящей партии законы, нередко ужасные: закон 1939 года о приравнивании к вредительству (а все тогда знали, что бывает за вредительство: много лет каторги или расстрел) выпуска некомплектной (!) и некачественной продукции; в 1940 году – о запрете самовольного ухода с предприятия (крепостное право, возродившись, распространилось уже с крестьян на рабочих); в 1947 году – о принудительном труде в колхозах, когда за невыработку нормы трудодней грозила высылка всей семьи! Этот же Верховный Совет единодушно принимал с 1941 по 1944 год беспрецедентные, как их называют сегодня, указы о депортации целых народов.
В июне 1917 года большевики составляли всего лишь седьмую часть членов этого ВЦИКа. В его Президиум в том году вошел всего один большевик – Л. Б. Каменев. Впоследствии член политбюро правящей коммунистической партии и даже глава Моссовета.
Уточним – эти чины он имел до поры до времени.
Давайте покинем на время 1917 год и заглянем в будущее (в «советское время» любили говорить в газетных статьях и речах – светлое будущее). В то, которое Лев Каменев, революционер с юных лет, активно помогает строить в этом самом 1917 году.
Например, в то будущее, которое ожидало хотя бы именно этого убежденного большевика и его близких (только из-за родства с ним!).
Семнадцать лет спустя, а именно в 1934 году Каменев арестован. За что же? Он кого-нибудь убил? Сильно избил? Ограбил? Нет-нет – за расхождение во взглядах с верхушкой своей партии. И получает от товарищей по партии за это расхождение пять лет тюрьмы.
На следующий год его тюремный срок увеличен до десяти лет, чтоб никому из коммунистов неповадно было иметь свое мнение, отличное от мнения партийного большинства.
Но исправить свое неправильное поведение Лев Каменев, даже если и захотел, уже бы не успел: в августе 1936 года он получил от своих недавних товарищей по партии (впрочем, многие из них за последний год уже расстреляны недавними единомышленниками) пулю в затылок. И уже не смог увидеть то «светлое будущее», которое, как он был уверен, строил. Ему всего 53 года – обидно, наверное, было умирать так рано и ни за что.
А его близкие? Первая его жена (сестра революционера Троцкого) развелась с Каменевым еще в 1927 году. Но это ее не спасло. Правда, расстреляна не сразу, а в начале Великой Отечественной войны, 13 октября 1941 года, когда немцы подходили к Орлу. Не одна, а вместе со многими революционерами, заключенными Сталиным в орловскую тюрьму.
Лев Каменев не увидел то «светлое будущее», которое строил: в 1936 году он получил от своих товарищей по партии пулю в затылок
Двое их с Каменевым сыновей расстреляны много раньше – в 1937 и 1938 годах; уж не знаю, докатилась ли в тюремную камеру матери эта ужасная весть. Оба они казнены исключительно из-за отца, хотя уже несколько лет «советские» газеты без конца с восхищением цитировали слова Сталина, сказанные им 1 декабря 1935 года на совещании почетных комбайнеров: «Сын за отца не отвечает». Это была наглая ложь. Но ей многие поверили, потому что очень хотели поверить. А колымские и другие северные лагеря продолжали наполняться детьми врагов народа.
Вторая жена Каменева расстреляна в 1937 году. Семилетний их сын только по малолетству был не расстрелян, а отправлен в детдом. Спустя двадцать лет, в 1956 году, Владимир Каменев скажет: «Из моих 27-ми лет семнадцать я провел в ссылках и лагерях».
Был расстрелян и брат Каменева Николай, а также его жена и их сын – опять-таки только и исключительно за злополучное родство с новообъявленным врагом народа.
…В той царской (как называли ее после Октября 1917 года) России, которую старательно разрушали Ленин, Каменев и их единомышленники, чтобы вести народ, повторю, к «светлому будущему» (как будто можно прийти к чему-то светлому по дороге, заваленной трупами!), таких семейных историй не просто не было – люди тогдашней России не могли себе такого даже вообразить.
В июне военный министр России А. Ф. Керенский готовил широкое наступление на фронте.
Он разъезжает по воинским частям, произносит пылкие речи – и получает прозвище главноуговаривающего.
«– Товарищи солдаты, матросы и офицеры. Вас я зову вместе со мной на тяжелый, страшный подвиг… показать перед всем миром, что русская армия и русский флот… это сила, которая своей народной мощью и величием духа… сумеет показать, что свободная Россия – это не Россия самодержавных проходимцев…»
Заметим, Керенский с юности был противником монархии, сторонником демократической республики, был близок к эсерам и одно время даже к их боевой террористической части.
«…Это Россия, которая заставит уважать всех и каждого во имя свободной русской республики…»
Солдаты и матросы, может, были и не против уважения, но отдавать за него жизнь уже совсем не были готовы.
«…Процессы разложения в армии, – пишут историки, – начатые в марте Приказом № 1, к июню зашли уже слишком далеко. Части Юго-Западного фронта начали в массовом порядке митинговать и отказываться идти в наступление, резко возрастает дезертирство». Все это не могло не радовать Ленина – и побуждало его к действиям.
3 июля прекращается наступление двух русских армий. А через две недели начинается их отход.
Летом 1917 года в России готовился вооруженный переворот.
Были большие уличные бои. Немало офицеров и солдат защищали законное правительство – например, Союз офицеров армии и флота, Союз георгиевских кавалеров и другие. Считается, что с обеих сторон погибли едва ли не сотни людей.
В подготовке восстания участвовали разные деятели. Некоторые из них были арестованы, и их судили. Должны были арестовать и Ленина. Но он в последний момент получил информацию о том, что вот-вот за ним придут юнкера, и успел отправиться на поезде в Сестрорецк, не очень далеко от Петрограда.
В эти дни главой Временного правительства стал Керенский. Он понимал, что опасность исходит в первую очередь от Ленина – с его решительностью и безоглядной нацеленностью на революцию.
В июле 1917 года Керенский назначил Верховным главнокомандующим генерала Лавра Георгиевича Корнилова. Он тоже (если помнить о Ленине) был известен своей решительностью. К тому же армия любила его – войскам очень нравилась легендарная (то есть широко известная) личная храбрость генерала. В 1916 году в плену у противника оказалось 60 генералов. А бежать из плена сумел один Корнилов… Такие вещи помнят в армии!
Керенский надеялся, что генерал поможет навести порядок и на фронте, и в стране.
Новый главнокомандующий объявил свою программу решительных мер. Его речь встретили аплодисментами. Новой революции в России не хотел, пожалуй, никто, кроме большевиков. Многие надеялись вернуть в Россию хоть какой-то порядок.
Корнилов принял решение подтянуть к Петрограду боевые, подчиняющиеся приказам части. Это был Конный корпус под командой генерала А. М. Крымова и Дикая дивизия, состоявшая из горцев Северного Кавказа. В те далекие времена этих мужчин отличала верность однажды данному слову и принятой присяге. К тому же горцы плохо знали русский язык и поэтому почти не были затронуты революционной пропагандой. Они считались в Ставке Верховного главнокомандующего самой надежной из частей.
25 августа Корнилов заявил, что ему должна быть передана вся военная и гражданская власть. Керенскому же – нынешнему премьеру – Корнилов отводил роль министра юстиции или заместителя премьера.
Повеяло военной диктатурой.
И вот тут вмешались человеческие амбиции (это – обостренное самолюбие, желание первенства во что бы то ни стало). Керенский увидел угрозу своей личной власти.
Тут вот что важно понять – да, угроза диктатуры была вполне реальной! Корнилов был человек жесткий. Но дело-то в том, что среди тогдашних деятелей России один Корнилов был по силе личности сопоставим с Лениным – и мог остановить его.
Однако Керенский не смог сопоставить опасность для России и для себя лично и впрямь назревавшей диктатуры Корнилова с угрозой надвигавшейся на Россию диктатуры большевиков.
И это понятно. Ведь большевики, в отличие, скажем, от будущих нацистов, не обнажали своей истинной сути! А самые честные из них и не осознавали ее.
И Керенский принял поистине роковое для дальнейшей судьбы России решение: он сместил Корнилова с поста, обвинив в измене революции. А Корнилов, по-видимому лучше Керенского чувствовавший грозившую его родине реальную опасность, отказался подчиниться приказу о смещении. И двинул войска на Петроград, полный решимости спасти страну от новой и опасной революции.
Генерал Корнилов был по силе личности сопоставим с Лениным – и мог остановить его
Тогда Керенский принял второе роковое решение: чтобы остановить движение Корнилова к Петрограду, он решил объединиться с большевиками!
А людям России объявили, что Корнилов – человек, который хочет восстановить царизм и отобрать землю у крестьян. Таким он и войдет на долгие десятилетия в «советские» учебники истории – нам будут все время рассказывать на уроках про нехорошую корниловщину.
…Есть такое мнение: увидев, что Керенский предал Корнилова, немалая часть офицерства и казачества – та, что в июле встала было на защиту законной власти от мятежников, – теперь отвернулась от Керенского: он, увы, недооценил популярность Корнилова в войсках.
Это сильно облегчило Ленину захват власти в октябре.
…И никто-никто не мог подсказать в тот момент Керенскому, что любой диктатор лучше той диктатуры, которую энергично, с огромным азартом готовил стране Ленин. Правда, будем справедливы, он следовал за Марксом и был стопроцентно уверен, что это и есть самое лучшее будущее – не только для России, но для всего человечества.
Александр Керенский принял роковое для судьбы России решение: он объединился с большевиками
Впоследствии известный историк России Дж. Биллингтон (1929–2018), многолетний директор главной в США Библиотеки Конгресса, напишет о «невероятной идее, что абсолютная диктатура способна хоть где-нибудь (не говоря уже о том, чтобы везде) дать людям абсолютное счастье».
Да, Керенский понимал опасность, исходящую от Ленина. Но видимо, не до конца.
…Если бы появился в этот момент в Петрограде волшебник и сказал Керенскому: «Я дам тебе возможность увидеть, какой станет Россия, если ты объединишься с большевиками против Корнилова. Я покажу тебе, но всего по две минуты красивую золотую осень трех лет: 1921-го, 1933-го и 1937-го. Подойди к круглому окошечку в стене и внимательно гляди…»
Не приходится сомневаться в том, что после этого шестиминутного документального фильма с невиданным количеством трупов сограждан – жертв голода и массового большевистского террора – Керенский забыл бы все свои амбиции и на любых условиях объединился бы с Корниловым против большевиков. А если бы Корнилов отказался, Керенский объединился бы против Ленина хоть с самим дьяволом.
Но – увы! – волшебник не появился и окошечко в будущее не открылось. И Россия семимильными шагами двинулась к своей гибели. Я нисколько не преувеличиваю, говоря именно о гибели.
А что она, как мы знаем, не погибла окончательно – так это уже особая судьба нашего с вами отечества!
Напомним, за июльское вооруженное восстание, жертвами которого стали примерно 700 человек – число немалое! – Временное правительство арестовало нескольких инициаторов (Троцкого и др.) и разыскивало Ленина. Товарищи по партии советовали ему пойти под арест и защищать на суде свою позицию. Но Ленин предпочел скрыться.
Несколько поколений «советских» людей со школьного детства знают о том, как Ленин, спасаясь от ареста «буржуазным» Временным правительством, сел в Петрограде 9 июля 1917 года на поезд и утром 10 июля был в Разливе. Там верный человек, потомственный рабочий и давний член партии Николай Емельянов поселил его у себя в сарае (в доме шел ремонт), потом перевел в шалаш. Там, кроме койки, был еще столик, за которым Ленин писал свои работы… Шалаш впоследствии был заключен в огромный стеклянный футляр и стал в 1928 году музеем.
И начиная с 30-х годов в последующие десятилетия все знали, что Ленин один ночью ехал в поезде из Петрограда, спасаясь от ареста и суда. Потом один как перст жил в шалаше (и в музейном шалаше была уже одна койка, а не две, как в реальности) и один уехал в Финляндию, когда в Разливе стало опасно. Так и изучали этот эпизод жизни Ленина в «советской» школе с 1930-х годов до начала 1990-х – почти 60 лет. Немало! Несколько поколений школьников подросло за это время.
И попробуйте сегодня сказать кому-то из пожилых людей, что Ленин в Разливе жил вовсе даже не один, а вдвоем, – они на вас руками замашут! И это несмотря на то, что писатель Э. Казакевич уже в 1957 году работал над повестью «Синяя тетрадь», где описано, как дружно, хотя и в политических спорах, жили Ленин с Зиновьевым в Разливе. А в 1961 году эта совершенно неожиданная для многих «советских» граждан повесть опубликована в журнале «Октябрь». Но повесть повестью, а школьные уроки истории идут своим чередом. Там – все по-другому. И они-то – хочешь не хочешь – запоминаются надолго. И человека уже трудно убедить, что в «советском» учебнике была ложь. И что надо же когда-то узнать правду!
И тут обязательно кто-то спросит: «А зачем?.. Какая от этого польза?» Ответ мой будет очень простой.
Правда не бывает бесполезной!
Вот и все. Запомните это! Может пригодиться…
Вернемся к году основания музея в Разливе – 1928-й. Уж не знаю, была ли тогда в музейном шалаше вторая койка, но знаю, что с конца 1917 года до середины 1920-х Зиновьев в новой уже России занимает высокие посты. Но в 1925 году после выступления против Сталина его лишают всех постов, исключают из партии и высылают. А в 1928 году, когда он покаялся, что был совсем-совсем не прав, его в партии восстановили. Но через четыре года опять исключили – и даже арестовали (за мнения, не совпавшие с мнением партийного большинства) и отправили в ссылку в Кустанай. Так что насчет второй койки у администрации музея были, надо думать, большие сомнения… Потому что в новой – «Советской» – России очень быстро сложилась такая ситуация: важна не историческая правда, а соответствие сегодняшней политике партии.
В 1933 году – еще один поворот в судьбе сотоварища Ленина по шалашу, быстро превращающегося в невидимку: в 1933 году его извлекают из ссылки и восстанавливают в партии. И он в начале 1934 года на съезде партии, теперь давно уже правящей (а не скрывающейся по шалашам), выступает с покаянием – объясняет, как он неправильно мыслил, а вот теперь – правильно! – и со славословием товарища Сталина…
А надо вам пояснить, что после пятидесятилетия Сталина, необыкновенно широко отмеченного в декабре 1929 года, началось то самое, что потом назвали культом личности и что продолжалось, нарастая и нарастая, до самой смерти Сталина в марте 1953 года.
А все-таки – какова же была судьба соседа Ленина по шалашу в Разливе?
О том, что вообще происходило дальше (а также и с Зиновьевым), лучше всего говорят цифры.
В начале 1934 года в Москве проходил XVII съезд партии большевиков, когда-то подпольной, но давно уже правящей, потому и съезд стали называть «съезд победителей».
На него приехали делегаты – общим числом 1961, около двух тысяч «победителей».
В ближайшие три-четыре года 1108 делегатов было арестовано, то есть более половины «победителей».
Из арестованных – 848 человек расстреляны (восемьсот – сорок – восемь… Осознайте число живых людей, превращенных по желанию Сталина в трупы!).
Из ста тридцати девяти большевиков, избранных в высший орган – Центральный комитет своей партии, 97 (!) были в ближайшие годы казнены, двое, не дожидаясь неминуемой казни, покончили с собой.
Здорово, значит, ошиблись члены партии с большим стажем – делегаты съезда, если навыбирали в высший орган партии Бог знает кого! Ведь почти 100 человек признались (их бывших товарищей не информировали, что – под пытками), что они – шпионы разных иностранных государств.
Впоследствии, когда в 1956 году преступления Сталина были наконец обнародованы, этот съезд стали называть «съезд расстрелянных».
Среди делегатов съезда был и Зиновьев. Расстреляли его после полутора лет пыток 26 августа 1936 года (реабилитирован, то есть посмертно оправдан, только спустя полвека – в 1988 году). Я никак не хочу сказать, что Зиновьев (как и другие расстрелянные) был хорошим человеком. Но в человеческом обществе есть правило – нельзя расстреливать или разносить на куски бомбой (как Каляев великого князя) за то, что это – плохой человек. А также нельзя подвергать пыткам никого – даже очень плохих людей и самых настоящих преступников.
При расстреле Зиновьева присутствовал некто Паукер – начальник личной охраны Сталина. И Сталин любил, чтобы тот перед его гостями изображал сцену, виденную им в натуре: как Зиновьев ползал по полу и целовал сапоги расстрельщиков, умоляя их пощадить его. И Сталин всегда весело хохотал – вместе со своими гостями. Этот театральный номер никогда ему не надоедал.
…Сегодня 50 % взрослых граждан России поставили Сталина – по его значению в истории России – рядом с великим Пушкиным.
Мне кажется, если бы они знали один только этот абсолютно реальный эпизод, они бы очень устыдились своей симпатии к садисту.
Сталин ввел такой порядок: имена убитых им или даже сосланных людей нельзя было упоминать ни в печати, ни в устной речи – они изымались из истории страны.
Так Ленин и оказался в Разливе в одиночестве.
Зато это стало прямо-таки любимой темой живописцев – десятки картин воплотили этот сюжет. И едва ли не первым – в 1934 году – взялся за этот сюжет замечательный художник Аркадий Рылов, прославившийся главным образом как пейзажист и в первую очередь – своей картиной «В голубом просторе», с белоснежными лебедями, летящими, раскинув крылья, над синим морем. Взялся без большой охоты – писал своему приятелю, что ее ему заказали (отдел Ленинградского Совета, занимавшийся пропагандой). Но картина, в которой главенствует пейзаж, получилась удачной, особенно если забыть, что примерно в это же время, когда художник пишет Ленина на берегу озера, того его сотоварища по Разливу, кто незримо находится с Лениным рядом, уже пытают и его ожидает расстрел. А также если забыть, что Ленин жил в Разливе с заранее сбритыми (еще в Петрограде) усами и бородкой, в парике и картузе – и не слишком был похож на человека, изображенного художником.
Зато после войны, в 1946–1947 годах, у Ленина в Разливе появился наконец – по крайней мере на полотнах художников – собеседник.
Одна за другой возникали картины «Ленин и Сталин в Разливе», где два друга-большевика увлеченно беседуют. Если не знать, что Сталин никогда не был в Разливе, то все в порядке.
А узнать об этом «советским» людям, знакомым только с фальсифицированной, то есть лживой, историей своей страны, было неоткуда, до тех пор пока не появились после смерти Сталина в 1953 году Самиздат и Тамиздат.
В начале подпольной жизни в Разливе Ленин и Зиновьев ночевали у Емельянова на чердаке – вместе с его детьми. У него было семеро сыновей – от семнадцатилетнего Александра до трехлетнего Гоши.
Рассказывали, что Ленин, показывая на маленького Гошу, пошутил: «А вот этот не выдаст?» На что жена Емельянова Надежда Кондратьевна серьезно ответила: «Нет, он уже видел на своем коротком веку обыски жандармов. Если сказать, что папку повесят, язык отрежь – не скажет».
У всех сыновей Емельяновых были свои обязанности по отношению к Ленину (который, конечно, был главным там лицом). Ленин и Зиновьев прикидывались косцами; с ними на сенокосном участке оставались Емельянов и тринадцатилетний Николай – он должен был ловить рыбу, собирать сучья, разводить костер, кипятить чай, но главное – быть дозорным, зорко следить за окрестностью. А сын Кондратий сопровождал тайно приехавших товарищей по партии к шалашу, а также привозил со станции на лодке свежие газеты и корреспонденцию.
Ленин понимал, что Емельянов рискует и собою, и детьми, но, когда заводил об этом разговор, слышал в ответ: «Что там, Владимир Ильич! Это честь для меня».
…В своем лесном кабинете Ленин планировал октябрьские события. Несколько месяцев спустя старший Николай Емельянов уже принимал в них прямое участие.
Прошли годы и годы.
В 1932 году Николай Емельянов вышел на пенсию. Его шалаш стал музеем, его и его детей воспринимали как живую легенду, и они охотно рассказывали о лете 1917 года. А в 1934 году вышла книжка нескольких авторов, и среди них Емельянов, «Последнее подполье Ильича». Там было правдиво рассказано, кто и где жил в это время в Разливе. Но история страны уже вовсю заменялась мифом. И в музее стояла одна кровать, на которой Ленин к тому же никогда не спал. Словом, в конце декабря 1934 года Емельянова и его жену арестовали (сбылось обещание Ленина, что партия его не забудет). Оба самоотверженных помощника Ленина были осуждены на десять лет лагерей.
На следствии от Емельянова требовали, чтобы он подтвердил – товарищ Сталин приезжал к Ленину в Разлив. Емельянов, конечно, это отрицал. Но когда перешли к пыткам, «признался», что – да, дважды приезжал…
Тогда же был арестован старший сын Емельяновых Александр, бывший ленинский связной. Получил четыре года лагерей в Воркуте. После этого жил в Омске, куда была выслана его семья. В 1941 году ушел на фронт, был дважды ранен. В 1951 году ночью вновь забрали из дома – под истошный крик жены. Получил еще десять лет. Но к счастью многих и многих, через два года умер Сталин. Александр, как и сотни тысяч других, освобожден и реабилитирован (то есть государство признало, что сидел он зазря).
С его братом Кондратием (в далекие годы Ленину нравилось его уменье кричать совой) дело кончилось хуже. В шестнадцать лет он вступил в партию. Потом Ленин написал ходатайство в Военно-инженерную академию, куда Кондратий и поступил.
С 1934 года (подготовившего Большой террор) Ленина продолжали славословить, но его характеристики других членов партии теперь потеряли всякое значение и не мешали их расстреливать. В этом, как и во множестве других деталей общественного быта, и проявлялось лицемерие «советской» власти – важнейшая ее черта.
Кондратия арестовали тогда же; отправили в северный лагерь. Летом 1937 года он оттуда бежал. Его поймали, снова судили – и расстреляли в феврале 1938 года.
Третий сын Емельяновых, Алексей, сидел дважды и очень подолгу: 1934–1947, затем 1949–1954.
Четвертый – Николай-младший (тот самый, что варил Ленину уху) – был арестован в декабре 1937 года и почти сразу расстрелян.
Процитирую дословно, что пишут исследователи (не указывая, к сожалению, своего имени, только сайт: Сообщество «Антисоветская лига») о пятом сыне несчастных родителей: «Бесследно исчез Анатолий Емельянов, на которого пришла официальная бумага, отпечатанная на машинке: “Затерялся на просторах Родины”».
Шестой сын – Георгий (помните трехлетнего, но очень опытного подпольщика Гошу?) – отсидел под арестом три года и затем погиб на фронте.
Таков итог жизни маленьких помощников Ленина, к которым он, надо сказать, относился с редкой теплотой: двое – отсидели в лагерях (Алексей около двадцати лет), двое – расстреляны, один погиб на фронте, один – затерялся, спасаясь от цепких рук «органов», на просторах родины.
Не сидел, не был расстрелян, не погиб и не пропал из семерых братьев Емельяновых лишь один – Лев: он переехал в Москву до начала Большого террора. А брали (такие тогда употребляли глаголы: взяли, забрали…) тогда только на месте постоянного жительства, там, где человек числился в списках: явно не хватало рук искать обреченных по всей стране.
В апреле 1954 года (через год после смерти Сталина) Военная коллегия Верховного суда СССР реабилитировала супругов Емельяновых. То есть родная «советская» власть и родная партия сказали им: «Вы десять лет жизни в лагерях провели – ну, извините, ошибочка вышла! Вы, оказывается, ни в чем решительно не виноваты!»
…Все годы, пока Емельянов мучился в лагерях безо всякой вины, экскурсоводы музея поясняли экскурсантам: «Спасший Ленина доблестный рабочий Емельянов, в доме которого мы сейчас и находимся, теперь на руководящей работе в Москве».
Реабилитация произвела на старого большевика такое впечатление, что он надолго слег с обширным инфарктом. Встав на ноги, он мечтал вернуться в Разлив. И они с женой отправились туда.
В своих воспоминаниях Емельянов так описывал приезд в родные места:
«С дороги увидал сарай и дом. И снова беспокойство: пустят ли? (Беспокойство зэка, за много лет несвободы привыкшего к своему полному бесправию, незнакомому гражданам демократических стран. – М. Ч.) Во дворе столпотворение. Молодой экскурсовод заканчивал: “Если б герой Емельянов не спас вождя от охранки, Великая Октябрьская революция могла и не случиться”. На застекленной веранде родного дома пили чай музейные работники. Мы с Надеждой Кондратьевной поднялись на крыльцо, но экскурсовод вежливо объяснил, что выставка на сегодня закрыта.
– Постойте… Мы же и есть Емельяновы.
– Не шутите так. Товарищ Емельянов погиб на фронте как герой, – пожурил меня комсомолец».
Жить было негде. Соседи боялись пустить даже на ночлег: «За своих детей боимся». Сегодня этот страх уже не очень понятен. А тогда – бывшие зэки… Может, за ними снова придут – как бы и нас не забрали…
Только одинокая старушка выделила бывшим соседям курятник – в три раза меньше, чем сарай Ленина. Разрешила разбить огород. Емельянова взяли электриком в музей. Но супруги в прямом смысле слова нищенствовали. Вообще, они были там не ко двору – со своей исторической правдой, давно замененной мифами.
Секретарь Ленинградского обкома партии так и ответил на просьбу как-то улучшить их положение: «Считаю оставление семьи Емельяновых в Разливе нецелесообразным».
Искренне жалел, наверное, партработник о смерти Сталина – посадили бы, а лучше – расстреляли, и нет проблемы.
Спас последние годы жизни Емельяновых – представьте себе! – глава Югославии (сейчас такой страны на карте мира нет; в начале 1990-х годов она распалась на несколько входивших в нее стран: Сербия, Черногория, Хорватия, Босния и Герцеговина, Словения, Македония) маршал Иосип Броз Тито.
Глава Югославии Иосип Броз Тито впервые приехал в СССР с официальным визитом в 1956 году. Он заявил, что хочет осмотреть ленинские места и непременно – Разлив
После смерти Сталина, с которым отношения у Тито были разорваны, и главное – после XX съезда, на котором в докладе Хрущева впервые было публично сказано о злодеяниях Сталина, Тито приехал в СССР с официальным визитом в июне 1956 года. Среди прочего он заявил, что хочет осмотреть ленинские места и непременно – Разлив.
Вот тут забегали советские чиновники: как предъявить столь важному гостю полунищего спасителя революции?
И тут же назначили Емельянову персональную пенсию, выдали орден Ленина, а жене – Красного Знамени.
…Известно только, что Разлив посетила и осмотрела шалаш жена Тито – сохранились фото. Но пенсию Емельянову на два остававшиеся ему года жизни, кажется, все-таки сохранили. И на том спасибо родной (как нередко ее называли в газетах и лозунгах на плакатах и транспарантах – ведь кто-то первый додумался до этого слова!) партии и «советской» власти.
Ленин вернулся в Петроград, видимо, близко к середине октября 1917 года – нелегально. Он скрывался по разным квартирам: Временное правительство еще управляло страной и угроза ареста Ленина оставалась.
Он интенсивно встречался с товарищами по партии и убеждал их в необходимости немедленного вооруженного переворота в стране.
Но устраивать такую неслыханную встряску в огромной, поистине бескрайней да еще и воюющей России хотел, в сущности, один Ленин.
Большинство революционеров с большим стажем борьбы с царским правительством, тюрем и ссылок понимало, что просчитать все катастрофические последствия этого шага просто невозможно.
Сегодня можно смело сказать – Ленина это нисколько не волновало. Ради своей заветной цели – развязывания мировой революции – он был готов решительно на все. После десятичасовых (!) ночных споров ему удалось переломить сопротивление членов Центрального комитета его партии.
Незаурядность Ленина отрицать невозможно – почти нечеловеческая воля, напор и редкая в России решительность.
Для нас ведь, людей России, более свойственно принять решение – и тут же погрузиться в сомнения и колебания… Ленин принимал решения исключительно для того, чтобы сразу начать выполнять их – любой ценой.
И утром 23 октября было принято решение о вооруженном восстании против правительства. Вновь напомним – это в стране, которая ведет войну! У которой противником захвачена уже немалая часть ее территории.
В резолюции, наскоро написанной Лениным карандашом на листке, вырванном из ученической тетради (историки называют этот листок одним из судьбоносных документов XX века), одной из причин необходимости спешного вооруженного восстания названо «нарастание во всей Европе всемирной социалистической революции…».
Вспышки в разных странах – были. Но никакого «нарастания» и близко не было. Однако Ленин удивительным образом сам продолжал верить в этот миф и убеждать – довольно успешно – в его реальности других.
Ленин надеялся одним ударом уничтожить все прежнее: армию, чиновничество, полицию. Национализировать банки, то есть отнять у людей их вклады, накопленные многолетним трудом. Отнять землю у землевладельцев, доставшуюся от прапрадедов. А фабрики – у фабрикантов. И как поется в «Интернационале»:
Для людей определенного склада – тех, кто действительно был «ничем», – это звучало очень, очень заманчиво.
А кто же возьмет на себя функции управления заводами, фабриками да и всей страной?
Для Ленина здесь никакой проблемы не было – вооруженный народ. Он утверждал (и, скорее всего, непостижимым образом верил в свои абсурдные утверждения), что руководству хозяйством огромной страны нужно обучить всех (кроме «богатых»), что необходимо «к обучению делу государственного управления ‹…› немедленно начать привлекать всех трудящихся, всю бедноту». Самое интересное здесь – слово «всех»…
Некоторые его заявления тех лихорадочных дней просто трудно осознать – в своем ли уме человек, который это пишет? «Для нас важно привлечение к управлению государством поголовно (! – М. Ч.) всех трудящихся. Это – гигантски трудная задача…»
И главное, добавим, не только невыполнимая, но и совершенно ненужная! Если все будут управлять, кто же будет учить детей и лечить больных?
В ночь на 25 октября Ленин в парике и в повязке на щеке как бы от зубной боли (напоминаю – он еще скрывался от суда Временного правительства) пришел в Смольный.
Лев Троцкий рассказал ему, как идут дела: почти все мосты через Неву в руках восставших, захвачены городской почтамт (на деле он был занят только в полвторого ночи), центральная телефонная станция (лишь в семь утра), все вокзалы, кроме Финляндского. Троцкий сказал Ленину, что надеется взять город без единого выстрела.
Троцким все было продумано до мельчайших деталей. Ему помогал большевик Антонов-Овсеенко. «Ленин не принимал никакого участия в составлении плана переворота, – пишут историки. – …Он не слишком верил в возможность бескровного переворота». Так и хочется сказать – его прямо-таки пьянил запах крови.
К восьми часам утра 25 октября 1917 года стало ясно, что Петроград взят. В руках правительства оставался только Зимний и небольшой Мариинский дворец.
Ленин написал текст обращения «К гражданам России!». В десять утра 25 октября 1917 года Военно-революционный комитет распространил это воззвание – по радио, телеграфу, тысячами листовок: «Временное правительство низложено. …Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством… это дело обеспечено.
Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»
(Ленин опережал события: ультиматум правительству был предъявлен только в 19 часов…) Вслед за этим воззванием Керенский, поняв, что ему опасно оставаться в Петрограде, отправился на автомобиле на фронт, надеясь убедить войска пойти на защиту столицы. Он проехал свободно по улицам Петрограда.
Но новая власть, еще даже не победив полностью, сразу же активно стала создавать свою мифологию. Эта мифология продержалась (как мы показывали на примере «Ленина в Разливе») долгие десятилетия (и в какой-то степени держится, к сожалению, до сих пор). В течение всех послевоенных школьных лет я, например, верила «советским» учебникам истории, что Керенский при наступлении большевиков бежал из Зимнего дворца в женском платье… Это ж надо было придумать! Значит, уже тогда власти помогали умелые политтехнологи.
В течение оставшегося в истории дня 25 октября признаков совершавшейся революции нигде не было видно. Министры все еще заседали в Зимнем дворце – руководивший переворотом Троцкий не спешил их арестовывать.
Накануне вечером, как описывает ситуацию замечательный историк Е. В. Анисимов, город тоже «жил привычной жизнью, в театрах шли спектакли (в тот вечер в Мариинском пел Федор Шаляпин). Люди возвращались с лекций, концертов, а навстречу им по улицам двигались какие-то непонятные отряды с красными повязками…»
В два часа ночи 26 октября отряды Антонова-Овсеенко с минимальными потерями заняли резиденцию Временного правительства и арестовали его членов.
Никакого кровопролитного штурма Зимнего, многократно изображенного на живописных полотнах и в ярких, запоминающихся кинокадрах «советского» времени, не было (хотя погибшие юнкера, увы, были). «Власть буквально упала в руки большевиков» (Анисимов Е. В.).
Через несколько лет реальные черты происходившего в Петрограде 25 октября 1917 года были стерты из национальной памяти.
Это было сделано сознательными усилиями одного, но очень заинтересованного в мифологизации истории Октября человека.
«Советская» власть сама – в лице Сталина – определила способ изображения важнейшего события в истории России XX века.
Девять лет спустя Сталин объявил Троцкого (главного, как вы уже видели, деятеля Октября) врагом – и выслал из страны. А много лет спустя (не забыл! Всегда, видимо, с неутихающей ненавистью помнил о его роли в Октябре!) и вовсе подослал к нему в Мексику убийцу.
Одним из лидеров Октября был Лев Троцкий
Отряды большевика Антонова-Овсеенко заняли резиденцию Временного правительства и арестовали его членов
А Антонова-Овсеенко в октябре 1937 года арестовали, несколько месяцев пытали, 8 февраля 1938 года приговорили к расстрелу за участие в «троцкистской террористической и шпионской организации» и 10 февраля 1938 года расстреляли. Его имя из истории Октябрьского переворота исчезло.
Зато в советской историографии («Краткий курс ВКП(б)», 1938 – был отредактирован лично Сталиным) появился некий созданный будто бы 16 октября 1917 года Партийный центр по руководству восстанием…
И возглавил его кто? Правильно – товарищ Сталин.
Сталин с необычайным старанием вписывал свое имя в историю Октября, к которой он, строго говоря, не имел отношения.
Теперь об этом всей огромной стране рассказывалось так: 24 октября, когда Керенский вздумал было закрыть центральный орган партии большевиков – газету «Рабочий путь» – и послал броневики к типографии, «к 10 часам утра по указанию тов. Сталина (курсив мой. – М. Ч.) красногвардейцы и революционные солдаты оттеснили броневики и установили усиленную охрану у типографии и редакции».
Восстание будто бы началось.
24 октября ночью в Смольный прибыл, сказано в «Кратком курсе…» (именно «прибыл», а не пешком пришел, как мы только что узнали, в парике и псевдозубной повязке. – М. Ч.), Ленин, непосредственно взявший в свои руки руководство восстанием (ничего подобного, как старались мы пояснить ранее, не было. – М. Ч.). Всю ночь (! – М. Ч.) к Смольному подходили революционные войсковые части… Их направляли большевики, стремясь окружить «Зимний дворец, где окопалось (какой выразительный советизм! Не Сталин ли вписал своей рукой?! – М. Ч.) Временное правительство».
Теперь, то есть в сталинском «Кратком курсе…», большевистском катехизисе (который с 1938 года до смерти Сталина следовало заучивать наизусть или же очень близко к тексту), Зимний уже брали штурмом:
«Революционные части войск, подготовленные к восстанию работой большевиков, точно выполняли боевые приказы и дрались (как мы видели, драться особенно не пришлось. – М. Ч.) бок о бок с Красной гвардией. Морской флот не отстал от армии.
…Крейсер “Аврора” громом своих пушек, направленных на Зимний дворец, возвестил 25 октября начало новой эры – эры Великой социалистической революции».
«Вечером того дня, – пишут историки, – открывшийся II съезд Советов оформил передачу власти большевикам. Ленин огласил два первых декрета нового, ставшего с тех пор советским, правительства: Декрет о мире и Декрет о земле».
Долгожданный Декрет о мире гласил, что рабоче-крестьянское правительство «предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире» – «без аннексий и контрибуций», то есть без захвата чужих территорий и без денежной компенсации понесенных потерь.
Кому же это не понравится? Перестаем палить друг в друга, разъезжаемся наконец по домам. Бог с ними и с деньгами – с компенсациями-репарациями… Многие расположились после этого Декрета к большевикам и к Ленину – они ж и представить себе не могли, что он готовит им гораздо более кровопролитную войну, которая будет идти не в далеких окопах и на полях сражений, а придет непосредственно в их дома.
Октябрь 1917 года в Москве оказался совсем иным, чем в Петрограде. Здесь все было гораздо сложнее и кровопролитнее, чем в тогдашней столице.
Получив известие о восстании в Петрограде, Московская городская дума вечером 25 октября собрала специальное заседание для рассмотрения вопроса – как «должно реагировать Московское городское самоуправление на захватную политику Советов рабочих и солдатских депутатов». Понятно, что после таких формулировок большевистская часть Московской думы покинула заседание.
По решению остальных партий для защиты Временного правительства был создан Комитет общественной безопасности. Но тем же вечером параллельно был избран боевой центр московских Советов – Военно-революционный комитет – для «организации поддержки» вооруженного выступления в Петрограде.
В ночь на 26 октября этот комитет издал приказ о приведении всех частей Московского гарнизона в состояние боевой готовности. В Кремль были вызваны роты запасного полка. Но подходы к Кремлю успели заблокировать юнкера – в Москве было несколько военных училищ и около 20 тысяч юнкеров, настроенных антибольшевистски.
27 октября офицеры, готовые сопротивляться большевистскому восстанию, юнкера и студенты заняли подступы к Александровскому военному училищу со стороны Смоленского рынка (конец Арбата), Поварской и Малой Никитской улиц и западную сторону Большой Никитской вплоть до Московского университета и Кремля. Добровольческий отряд студентов получил название «Белая гвардия» в противовес «Красной гвардии». Есть мнение, что это и было первое употребление словосочетания, надолго вошедшего в оборот. Михаил Булгаков назовет свой первый роман «Белая гвардия».
Кадеты старших классов заняли оборону 1-го кадетского корпуса в Лефортове. Юнкера захватили почтамт на Бульварном кольце (это громадное здание и сегодня можно увидеть в Москве на углу Мясницкой и Чистопрудного бульвара).
Утром 28 октября в Кремль вошли две роты юнкеров и выбили оттуда солдат (по разным оценкам было убито с обеих сторон от пятидесяти до трехсот человек).
29 октября на улицах Москвы появились окопы и баррикады. Начались упорные бои за центр Москвы – за Крымский и Каменный мосты, за Остоженку и Пречистенку. Вооруженные рабочие, Красная гвардия (у нее была артиллерия) воевали с Белой – с офицерами, юнкерами и студентами. Но, вопреки «распространенному мнению, – пишет историк Алексей Мишин, – большинство рабочих второй столицы оказалось достаточно безразлично к происходившим событиям, они были заняты своей жизнью и вообще не понимали смысла выступать на той или другой стороне. Именно поэтому большевики делали серьезную ставку на лояльные (то есть хорошо относившиеся, доверявшие. – М. Ч.) к ним воинские части в столице».
И на помощь красным подходили новые части. В течение трех-четырех суток у белых был отвоеван почти весь центр Москвы. Юнкера перешли в Кремль и в здание сегодняшнего Исторического музея.
1 ноября большевики усилили артиллерийский обстрел Кремля.
А в эти самые дни в Кремле проходил первый за неполные 300 лет Поместный собор. Он принял 28 октября 1917 года решение о восстановлении в России патриаршества.
Собор обратился к противоборствующим сторонам:
«Во имя Божие Всероссийский Священный Собор призывает дорогих наших братьев и детей ныне воздержаться от дальнейшей ужасной кровопролитной брани».
Собор призвал также не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу «…во имя спасения дорогих всей России святынь, разрушения и поругания которых русский народ никогда и никому не простит».
В те годы у всех на памяти были строки Федора Глинки:
Мужчины в головном уборе в Кремль не входили – как в церковь.
В ночь на 2 ноября 1917 года юнкера сами ушли из Кремля – по многим воспоминаниям, чтобы избежать его полного разрушения. Большевики не остановились бы перед этим: уже повреждены были колокольня Ивана Великого, патриаршая ризница, стояла без вершины Беклемишевская башня, пробита была Спасская башня… На ней остановились знаменитые куранты.
2 ноября, узнав об артиллерийском обстреле Кремля, подал в отставку народный комиссар (нарком) просвещения – член только что созданного советского правительства А. В. Луначарский.
Он заявил, что не может смириться с разрушением важнейших художественных ценностей, а также с тысячами жертв, с ожесточением борьбы «до звериной злобы».
По его собственным воспоминаниям, Ленин, узнав об этом, сказал ему буквально следующее (на мой взгляд, плохо укладывающееся в голове):
«Как вы можете придавать значение тому или другому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем только могли мечтать в прошлом?»
В этом рассуждении поражает среди прочего узость культурного кругозора – слепая вера в идею прогресса, ошибочно распространенную и на искусство.
А ведь, казалось бы, любому думающему человеку понятно, что совершенство античных статуй, живопись Рафаэля, красота Успенского собора в Московском Кремле – все это так и не было превзойдено в последующие века, несмотря на очевидный технический прогресс!..
Боевые действия шли всю ночь на 3 ноября.
Кремль окончательно был взят только утром.
По всей Москве началось разоружение юнкеров. Оно сопровождалось массовыми расстрелами – большевики быстро входили во вкус новых способов обращения с согражданами.
5 ноября 1917 года по всем церковным правилам избрания патриарха слепой старец Зосимовой Пустыни Алексий в храме Христа Спасителя (тогда еще не взорванном) перед Владимирской иконой Божией Матери вынул жребий – из трех священнослужителей он пал на митрополита Тихона. Он и стал патриархом.
Ему предстояло в последующие годы сыграть важную и тяжелую роль в жизни страны.
10 ноября 1917 года погибших большевиков (красных) хоронили у Кремлевской стены. Так как было очень много красных флагов, с того дня Красная площадь, название которой было связано с одним из давних значений русского слова «красная» – «красивая» (красна девица русских сказок), теперь связалась с красным цветом – любимым цветом новой власти: с ее Красной гвардией, Красной армией и прочее.
А через три дня, 13 ноября, в церкви Вознесения Господня у Никитских Ворот (Большое Вознесение; в ней, как известно, венчался с Натальей Гончаровой Пушкин) отпевали более двухсот юнкеров, кадетов и офицеров, погибших главным образом в боях у Никитских Ворот.
По преданию, едва ли не в тот же день под впечатлением панихиды и похорон Вертинский написал песню, надолго ставшую в России любимой (но не исполнявшейся по «советскому» радио):
…Вокруг церкви Вознесения собралась многотысячная толпа. После отпевания похоронная процессия двинулась по Тверскому бульвару, а затем по Тверской и Петроградскому шоссе (нынешнему Ленинградскому проспекту) на Всероссийское военное братское кладбище героев Мировой войны – близ церкви Всех Святых (за нынешней станцией метро «Сокол»).
Во всех церквах (тогда их было немало – еще не началось их уничтожение новой властью и превращение в клубы или склады) по пути следования процессии служили панихиды, отовсюду слышался колокольный звон. Большую часть гробов несли на руках.
К вечеру, в темноте, после многокилометрового пути по Москве процессия вступила на кладбище и в свете факелов гробы предали земле.
В следующем году неизвестный автор написал «Гимн памяти юнкеров»:
…Да, сыграли свою роль необыкновенные, можно смело сказать – уникальные в нашей стране свойства его личности, прежде всего – нечеловеческая целеустремленность. Нечеловеческая – то есть целеустремленность не человека, а пули, которая летит к цели, не замечая ничего живого вокруг.
Но не меньшую, если не большую роль сыграло иное: те, кто пытался противостоять Ленину и большевикам, не сумели предложить российскому большинству привлекательной идеологии.
Люди, составлявшие Временное правительство, продолжали говорить о войне до победного конца. А толпы – и солдаты, и штатские – уже, увы, просто не могли этого больше слышать.
Крестьяне хотели мира – и земли.
Именно это и предложил им Ленин.
Неискушенные в хитросплетениях политики, люди ведь не предполагали, что, завершая одну войну, Ленин давно решил втравить их в другую, гораздо более ужасную, – где брат пойдет с ружьем на брата, сын – на отца…
Декрет о мире, прочитанный Лениным на открывшемся вечером 25 октября II съезде Советов и 28 октября напечатанный в газетах, засвидетельствовал готовность России в одностороннем порядке выйти из войны.
И все-таки.
В Петрограде было 50 тысяч офицеров. Историки полагают – им ничего не стоило разметать неорганизованные толпы вооруженных людей. Почему офицеры остались дома в роковые часы истории отечества?!
Ответ, пожалуй, один: они не поняли, что бьют именно роковые часы.
Самый важный для подавляющего большинства российского населения – крестьянства – Декрет был оглашен лично Лениным в ночь на 26 октября.
Переняв (а проще сказать, присвоив) программу эсеров, самой популярной партии в крестьянской среде, Ленин обещал крестьянам землю:
«…Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа».
Помещичьи имения, монастырские и церковные земли переходили в распоряжение Советов крестьянских депутатов – до Учредительного собрания.
А вот досталась ли русским крестьянам обещанная земля – другой вопрос.
Один из пунктов Декрета ясно показывал, насколько мало собирался Ленин и его преемники считаться с тем, что сами же они людям обещали: «Формы пользования землей должны быть совершенно свободны…»
Это и называется демагогией – когда политики дают любые привлекательные для людей обещания, при этом совершенно не собираясь их выполнять.
Ленин прекрасно знал, что в той России, которую он предполагал построить на развалинах нынешней, «формы пользования землей» отнюдь не будут свободными. Земля отнималась у помещиков, монастырей и церквей, обращалась из частной во всенародную – точнее же, государственную собственность. Она переходила в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов… Крестьяне, конечно, не сразу расчухали, что земли им не видать. Поэтому Декрет о земле (вслед за Декретом о мире) сумел сыграть свою огромную роль в острый момент истории России – он привел крестьян под знамена большевиков.
Начались погромы помещичьих имений.
Через двенадцать лет после крестьянских бунтов 1900-х годов, когда бунтари жгли усадьбы, но не трогали владельцев, картина была совсем другая… Теперь владельцев усадеб выкидывали из окон их наследственных домов, жгли и убивали.
«В разгромной волне, начавшейся весной 1917 г. и не остановившейся осенью, исчезли все сколько-нибудь развитые формы аграрного капитализма, в том числе и многие культурные хозяйства, имевшие большую культурную ценность. Погибали богатейшие библиотеки, собрания произведений искусства, особенно живописи и скульптуры» (Данилов В. П.).
Маяковский в одном из своих сочинений этих лет сохранил сказанные ему в те дни тихим голосом слова Александра Блока: «…сожгли… // у меня… // библиотеку в усадьбе…»
Усадьба Пушкина в Михайловском сожжена русскими крестьянами в феврале 1918 года.
27 октября 1917 года был издан Декрет о печати. Этим декретом запрещалась в России так называемая буржуазная пресса. А другой в России, где издавалось около двух тысяч газет и журналов, практически и не было. Декрет лицемерно (как очень скоро уяснилось) утверждал:
«Как только новый порядок упрочится – всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону».
(В последующие десять-пятнадцать лет «новый порядок» явно упрочился – путем насилия. Но в этих обстоятельствах «административные воздействия на печать» только усиливались.)
Закрытию подлежали газеты и журналы, «сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов».
…Я думаю, даже если читателю этих страниц только девять-десять лет, он все равно неглуп и понимает, как легко в условиях вооруженной диктатуры (то есть насилия одних людей, вооруженных, над другими – безоружными) обвинить любого редактора или автора в «извращении фактов» – для этого достаточно, чтобы приведенные в статье факты не понравились власти.
Литераторы России приняли это предостережение к сведению. И литература стала так или иначе приспосабливаться к новым условиям.
Но любое приспособление к власти – запомните это на всю свою, надеюсь, очень долгую жизнь, мои юные читатели! – губит литературу. Потому что литература так уж устроена: она может быть только свободной. Другая – никому не нужна. А любые попытки приспособиться мешают свободному развитию замысла поэта или писателя. И значит – противопоказаны искусству.
Декрет о печати переломил развитие русской литературы. Она потеряла важнейшее условие своего существования – независимость.
А теперь скажите-ка, мои умные читатели (обращаюсь к умным, поскольку уверена, что ленивые умом – а таких немало, и им грозит, что они из-за лености ума никогда не поумнеют! – эту книжку не читают), когда же было выполнено обещание Ленина и в Россию вернулась «полная свобода» печати? Ась?
Он ведь обещал – громогласно всему народу России – «как только новый порядок упрочится…»? Ну вот 1950-е годы (в конце их я как раз начинала печататься и прекрасно помню весьма сложные условия печатания), 60-е, 70-е… Что, «новый порядок», то есть так называемая советская власть, так и не упрочился, что ли? Почему во дворе цензурного управления в Китайгородском проезде в начале 80-х годов, незадолго до Горбачева и перестройки, мешками сжигали верстки не допущенных цензурой к печати книг и статей? Это чистая правда – мне рассказывал тот, кто этим сам занимался! Сжигали – потому что верстки запрещенных цензурой произведений даже не принимали на хранение в архивы!
«Предварительная цензура», которая у нас действовала после Октября и до конца «советской» власти, ужасна тем, что преграждает путь к читателю готовому произведению – и порою, как было в нашей стране, на долгие годы, а то и до конца жизни автора – Михаил Булгаков, Василий Гроссман… При этом само слово «цензура» было в нашей стране в «советское» время запрещено к употреблению и устно, и печатно. У нас, в «советской» стране, цензуры нет и быть не может!
Так вот, большевики во главе с Лениным обманули людей. Они скрыли от них, что «новый порядок», установленный ими после Октября, то есть диктатура, то есть насилие (вплоть до расстрела) одних людей над другими (смысла слова «диктатура» Ленин как раз никогда не скрывал), прямо связан с непременной цензурой.
И свобода печати вернулась в нашу страну Россию не тогда, когда «новый порядок» упрочился, как обещали в Декрете о печати в 1917 году, а как раз тогда, когда режим, введенный в конце 1917 года, наконец рухнул! (Напомню тем, кому взрослые не рассказали, – в конце августа 1991 года.)
Вскоре после этого, в 1993 году, когда странная аббревиатура СССР исчезла наконец с карты мира и на нее вернулась Россия, в Конституции Российской Федерации появилась статья 29, часть 5, где сказано: «…Цензура запрещается».
Я очень горжусь этой статьей Конституции моей страны. За нее лучшие люди России отдавали свою свободу. А некоторые и жизнь.
А теперь вернемся немножко назад и посмотрим, а какую именно Россию застал Октябрь 1917 года? То есть – так ли уж он был ей нужен?
«В 1917 году Россия занимала ключевые позиции почти во всех перспективных научных отраслях, определивших облик науки и техники XX века. Взлет русской науки, образования и промышленности был прерван революцией» (Сапрыкин Д.).
Это надо понять и, что называется, крепко-накрепко запомнить. Не думать больше – после того, как вы это только что прочитали (а это не чьи-то домыслы, а точный исторический факт), – что Октябрь принес свет просвещения в невежественную Россию… А многие люди даже сегодня именно так и думают, да еще и стараются внушить это детям. Но это совсем не так.
В 1901 году учреждена была Нобелевская премия. В первые же годы ее получили два русских ученых за достижения в области физиологии и медицины – Павлов и Мечников!
«В расцвете была Петербургская математическая школа, называемая еще “школой Чебышева”. С 1912 года бурно развивалась Московская математическая школа Николая Николаевича Лузина. Большая часть известнейших советских математиков были его учениками. (Через двадцать с лишним лет академика подвергли травле, открывшейся статьями в «Правде» в июле 1936 года – «О врагах в советской маске», «Враг, с которого сорвана маска» и другими, где объявлялось, что Лузину «принадлежит, быть может, первое место среди врагов советской науки и советской страны…» – М. Ч.) Расцвет русской математики не ограничивался столицами. Казань, Варшава, Харьков, Киев, Томск, Одесса были научными центрами мирового уровня. ‹…› В металлургии, зарождавшейся тогда науке о материалах, физической химии русские ученые тогда занимали ведущие позиции. Огромное влияние на мировую науку оказали работы русских экономистов начала XX века».
В первую очередь здесь имеется в виду научная деятельность замечательных русских ученых Чаянова и Кондратьева. Оба погибли в расцвете научных сил от пули в затылок в середине 30-х – в годы убийственного для нашей страны сталинского массового террора, то есть бессмысленного уничтожения людей, среди которых было немало талантливейших, тех, которыми Россия должна была по праву гордиться.
Поэтому не только ошибочно, но и позорно думать, что именно большевики подняли с колен отсталую страну.
Только самый ленивый не ругал Столыпина за его будто бы неудавшуюся реформу, за мучительное для крестьян переселенчество (заметьте – по доброй воле! Не как насильственные депортации при Сталине!) в Сибирь. Добавим к уже приведенным нами ранее цифрам добросовестных исследователей: в 1906 году горячих обедов для переселенцев отпущено под 200 тысяч… А вскоре после этого в «советское» время тела умерших от голода и болезней детей и взрослых депортируемым насильно людям не давали хоронить – выбрасывали из поезда на ходу.
Задаем вновь вопрос – была ли неизбежна, необходима России Октябрьская революция? Ответ однозначен.
Историк Михаил Давыдов называет важный источник – «Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам», который «дает полную информацию по основным товарным группам с 1894 года. ‹…› Опыт этого двадцатилетия (то есть с 1894 по 1914 год. – М. Ч.) ломает привычную схему о неизбежности революции и демонстрирует, что Россия была способна вполне успешно идти в сторону построения правового государства и полноценного гражданского общества. Этот путь был бы долгим и трудным, однако не невозможным. И уж не труднее, чем путь “построения социализма”…»
Умные, знающие российские историки показывают, что «советская» власть сплошь и рядом отнюдь не начинала новые внушительные стройки, чем она долгие десятилетия хвалилась, а продолжала начатое Российской империей…
«– Конечно, продолжала, – говорит в интервью историк Мих. Давыдов, – начиная с московского метро, завода Лихачева, ДнепроГЭСа. В начале 1910-х разрабатывались грандиозные проекты в Средней Азии, в Закавказье, шли гидро-геологические изыскания в степном крае (во многом это будущая целина). И Турксиб, гордость 1-й пятилетки, – это завершенная Семиреченская железная дорога. Ее строительство прервала революция».
Интервьюер задает историку вопрос про «прославленную» индустриализацию: «– Как могли за следующие двадцать лет прийти к тому, что Сталинградский тракторный завод вместо 2100 машин в месяц (по плану) – выпускал 35? И каждая вместо 2,5 тыс. руб. обходилась в 60 тыс. руб.?
(Мих. Давыдов.) Причем данные – из газеты “Советская индустрия”. Там и по другим предприятиям сходные цифры… Сейчас опубликовано много источников. Свидетельства – безумные. Из 12-тонной болванки делали деталь весом в тонну, остальное шло в стружку. И ради этого крестьяне погибали: потому что хлебный экспорт 1920–1930-х (техника ведь в большой степени снова покупалась за границей – и за золото) был воистину голодным экспортом. (То есть технику нельзя было купить за “советские” деньги, только за валюту, приравнивавшуюся к золоту, а ее выручали за продажу зерна, которого не хватало уже самим. – М. Ч.)
Гражданская война, мягко скажем, сильно проредила и кадры квалифицированных рабочих, и кадры инженеров. За последних уже в 1920-х гг. активно взялось ОГПУ. Плюс эмиграция. ‹…› Я старался показать неправомерность, порочность вновь возникшей моды на сопоставление Российской империи и СССР. ‹…› Я в 2012 году слышал на вполне научной конференции доклад дамы, сообщившей, что 20 % столыпинских переселенцев умирали в пути. Со спецпереселенцами, что ли, спутала?
(Интервьюер.) Надо говорить об этом. И о том, что число расстрельных приговоров, подписанных тт. Сталиным и Молотовым только в один день, 12 сентября 1938 года (3173 штуки), – больше числа всех смертных приговоров, вынесенных военно-окружными и военно-полевыми судами Российской империи за 9 лет – в 1905–1913 гг.».
После Октябрьского переворота надо было формировать новое правительство – взамен арестованных министров Временного правительства (многие из них вскоре стали сотрудничать с «советской» властью).
Ленин размышлял, как его назвать. «Только не министрами: гнусное, истрепанное название».
Троцкий предложил – комиссары! Не верховные, а народные. Совет народных комиссаров.
Ленину очень понравилось. «Это превосходно: ужасно пахнет революцией!» Похоже, он и правда любил этот запах – запах вытекающей из еще живого человека крови, для многих решительно нестерпимый. Он безоглядно верил, что поток крови вынесет человечество к светлому будущему, и стремился этому способствовать.
Так появились народные комиссары – наркомы (название, через много лет вновь измененное на министры) и Совет народных комиссаров (сокращенно Совнарком) – новое правительство.
25 октября 1917 года восставшие под руководством большевиков захватили Государственный банк России. Но служащие банка, верные правительству, совсем не торопились выдавать деньги захватчикам. И, по легенде, новому правительству – Совнаркому – нечем было даже оплатить канцелярские принадлежности… Тогда банковских сотрудников арестовали и 16 ноября под угрозой применения оружия отобрали ключи от сейфов или от кладовых. В Москве это же проделали еще раньше.
Декретом от 14 декабря «О национализации банков» банковское дело (в котором было немало и частных банков) было объявлено государственной монополией.
Взяв насильственным путем полный контроль над банками, новая власть пошла дальше: она конфисковала банковские вклады и денежные средства людей. Конфисковывали все золото и серебро в монетах и слитках. Но также и бумажные деньги – с замечательным пояснением: если они превышали сумму в 5 тысяч рублей и были нажиты «нетрудовым путем».
А теперь поясним: трудовым или нетрудовым – это определяли после Октябрьского переворота люди, которые трудом считали только труд физический, да еще тяжелый – копать землю или косить. А например, водить перышком по бумаге – это они за труд не считали, поскольку сами этого делать не умели.
Тут надо признать, что оплата за неквалифицированный тяжелый физический труд и квалифицированный умственный отличалась очень сильно.
Грузчики в начале XX века получали, скажем, от 8 до 15 рублей в месяц. И для них сумма в 5 тысяч рублей была заоблачной. И способна была вызвать раздражение (если не ненависть!) против тех, кто имел ее на своем счете… Этим и пользовались люди, пришедшие к власти путем переворота и понимавшие, что сохранить ее поможет только ненависть одного слоя общества к другому.
А между тем учителя старших классов в гимназиях получали от 80 до 100 рублей в месяц и за десять-пятнадцать лет труда вполне могли накопить такую сумму и не помышляя о каких-либо нетрудовых доходах. Не говорим уж о военнослужащих – полковник царской армии получал 320 рублей в месяц.
Так что 5 тысяч можно было заиметь на счете и без нетрудовых доходов, но не думаю, что кому-то в конце 1917 года это удалось доказать: не такое это было время и не таким людям доверил Ленин решать эти вопросы.
Прочитаем лучше письмо реального свидетеля и участника происходящего – будущего замечательного писателя, а в то время – земского врача в Вязьме, Смоленской губернии, киевлянина Михаила Булгакова.
«Дорогая Надя, поздравляю тебя с Новым годом и желаю от всей души, чтоб этот новый не был похож на старый. ‹…›
Я в отчаянии, что из Киева нет известий».
Он знал, что в ноябре в его родном городе шли ожесточенные бои, в которых не мог не участвовать, защищая законную власть, его младший брат – юнкер Николай. Старший брат волновался за его судьбу, а также за судьбу самого младшего брата и матери.
«А еще в большем отчаянии я оттого, что не могу никак получить денег из Вяземского банка и послать маме. У меня начинает являться сильное подозрение, что 2000 р. ухнут в море русской революции. Ах как пригодились бы мне эти две тысячи! Но не буду себя излишне растравлять и вспоминать о них!..
Что касается дяди Коли, то его, вероятно, тоже ждет хорошая штука: с захватом банков его в награду за его каторжную жизнь ждет, вероятно, потеря всего, что он имеет».
Поясним эти строки насчет пропавших заработков двух человек, которые вели в высшей степени трудовую жизнь.
В те годы в маленьких сельских больницах (в какой и работал Булгаков, прежде чем был переведен в городскую больницу в Вязьме), где был один фельдшер, он получал 55 рублей. Врач, один на всю больницу, – терапевт, хирург, акушер и все остальное – в два-три раза больше. Он мог за год работы накопить приличную сумму.
А пациенты доктора Булгакова располагались в радиусе 100 километров от села Никольского, где он работал, то есть ехали к нему больные от километра до ста дальности… И его жена Татьяна Николаевна (я трижды ездила к ней в Туапсе и записывала ее крайне важные для создания биографии Булгакова рассказы) говорила мне, что бывали дни, когда к нему на прием приезжали в течение дня на лошадях 100 человек.
А уж как работал едва ли не лучший гинеколог Москвы, брат матери писателя Н. М. Покровский (жизнь его Булгаков в письме к сестре недаром называет «каторжной») – тоже понятно: свои немалые деньги не зазря получал. Отсюда и диалог в знаменитой (напечатанной на родине, правда, через шестьдесят два года после написания) повести Булгакова «Собачье сердце».
Там Шариков – пес Шарик, очеловеченный хирургическим мастерством профессора Преображенского (узнаваемым для многих москвичей прототипом которого послужил известный врач Н. М. Покровский – он даже на какое-то время поссорился за это с племянником, рассказывала мне Татьяна Николаевна), заявляет профессору, что председатель домового комитета (новый орган власти, появившийся после национализации частного жилья) Швондер «интересы защищает.
– Чьи интересы, позвольте осведомиться?
– Известно чьи – трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
– Почему же вы – труженик?
– Да уж известно – не нэпман».
Вот и весь сказ.
Филиппу Филипповичу было от чего выкатить глаза: он ведь лучше всех знал, что Шариков не зарабатывает ни копейки и живет на его счет. Но в жизни общества начала 20-х годов не то было важно, трудится ли действительно «трудовой элемент», а важно было то, что он не нэпман.
Продолжим же чтение этого содержательного письма.
Писалось оно в последний день очень важного в истории России 1917 года, столетие которого мы недавно отметили (к сожалению, недостаточно внятно).
Правда, и спустя сто лет не все понимают, что же именно тогда произошло. (Многие бездумно полагают, что нечто очень хорошее.) Вот я и стараюсь помочь это понять хотя бы читателям этой маленькой книжки.
«Придет ли старое время?
Настоящее таково, что я стараюсь жить, не замечая его… не видеть, не слышать!
Недавно в поездке в Москву и Саратов мне пришлось все видеть воочию, и больше я не хотел бы видеть.
Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной руганью бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей, видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… тупые и зверские лица…
Видел толпы, которые осаждали подъезды захваченных и запертых банков, голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров. (А ведь Россия еще продолжала воевать! – М. Ч.)
Видел газетные листки, где пишут, в сущности, об одном: о крови, которая льется и на юге, и на востоке, и на западе, и о тюрьмах. Все воочию видел и понял окончательно, что произошло» (курсив мой. – М. Ч.).
Имейте в виду – очень-очень мало жителей России в декабре 1917 года поняли, что именно произошло!
Прежде всего – они никак не думали, что такое может продолжаться долго. И даже в спешке собираясь в следующем году за границу, они уверяли друзей, что через два-три месяца все это кончится и они вернутся.
То, что последовало за победой большевиков в Петрограде и Москве, «вызвало ужас у всех интеллигентов – тех самых, кто совсем еще недавно был необычайно воодушевлен идеями равенства, свободы, демократии. Тех, кто поддерживал отречение царя и свержение самодержавия. Кто вскоре после этого презирал “слабовольное” правительство Керенского…
…Большевики, движимые утопическими идеями коммунизма, приступили к уничтожению всех прежних основ жизни русского общества.
За несколько дней была разрушена армия, разогнана полиция, выпущены из тюрем заключенные (в том числе и уголовники), прекращено действие законов и ликвидирована вся система судопроизводства» (Анисимов Е. В.).
То есть ликвидировано было все то, что с таким трудом строило российское общество полвека, начиная с Судебной реформы 1864 года.
«Самосуд, массовые убийства полицейских офицеров, чиновников, дворян, священников и вообще всех прилично одетых людей стали обыденным явлением, хотя большевики и приняли декрет об отмене смертной казни. …Типичными стали грабежи магазинов и винных подвалов. Лозунг “Грабь награбленное!”, брошенный в одной из речей Лениным, витал над толпой, оправдывая преступления» (Анисимов Е. В.).
В предшествующие годы, повторим, едва
Художественное электронное издание
Художественное оформление
Валерий Калныньш
© М. О. Чудакова, 2020
© «Время», 2020
Неоценимую помощь оказала автору первая читательница этой книжки, ученица четвертого «Г» класса 170-й школы имени Чехова города Москвы Яна Князева. Внимательно прочитав всю рукопись, она, во-первых, подтвердила: «Отличники поймут!» А я и рассчитываю на хороших учеников: тот, кто не может себя заставить подняться выше тройки, вряд ли захочет читать такую книжку – он, наверное, предпочтет мультики. Во-вторых, Яна подчеркнула все непонятные ей слова – и, основываясь на ее пометах, я составила в конце книжки словарик с их объяснением. Так что большая ей благодарность за помощь! Пока эта книжка готовилась к изданию, Яна окончила пятый класс и, успешно сдав вступительные экзамены, перешла в шестой – лингвистический!
1. Крепостное право и его отмена
В России очень долго держалось крепостное право. Самая большая часть российского населения – крестьяне – была в основном собственностью другой, малой части – помещиков.
Крестьяне работали на них бесплатно или же вместо работы в поле выплачивали регулярно деньги – оброк. Крестьян можно было продавать, причем владельцу позволялось даже мать продать одному помещику, а ее детей – другому, в совсем другие края.
А крестьяне были порою ничуть не хуже своего владельца, а то и много талантливей. Крепостным был, например, художник Тропинин, автор самого знаменитого портрета Пушкина. Он выкупил себя у барина, только когда ему было уже за сорок лет.
Александр II – российский император с 1855 года – отменил крепостное право своим Манифестом от 19 февраля 1861 года. Это событие недаром получило название Великих реформ: реформа была не одна, за главной – отменившей крепостное право – последовало несколько важнейших реформ (о них далее).
Что значит слово «реформа»? Это существенное переустройство нашей жизни, которое ее сильно улучшает, но ни в коем случае не требует предварительного ее разрушения. Этим реформы отличаются от революций.
Об этом отличии четко и ясно сказано в главном гимне революционеров – «Интернационале»:
Позже «разроем» заменили на более понятное «разрушим», но смысл-то один: сначала все «разрыть» или «разрушить» до основанья и только затем, уже на руинах (обломках) – строить новое.
А реформа перестраивает, не разрушая: страну реформируют.
Но надо иметь тут в виду, что XX век нам показал – не все, увы, государственные устройства поддаются реформированию.
И еще одно. Да, в России слишком долго задержалось крепостное право. Она отставала от стран Европы. Но я очень люблю одну фразу историка Михаила Давыдова (дальше я буду еще опираться на его работы): «Да, в России было крепостное право, но я прошу не забывать, что именно крепостная Россия остановила Наполеона».
Историк напоминает – тем, кто забыл, – что гораздо более, как мы теперь выражаемся, продвинутые страны Европы были все покорены Наполеоном, и только мы его остановили, и он вынужден был из России уйти, и это стало началом его конца.
2. Судебная реформа
За отменой крепостного права последовала (в 1864 году) очень важная для России Судебная реформа.
До этого в России дело решал один судья, весьма тесно связанный с администрацией (губернаторы и другие начальники надзирали за процессом, вмешивались в него), и за закрытыми дверями. Профессиональных адвокатов не существовало – вместо них были ходатаи по делам. Дела рассматривались годами, и к моменту Судебной реформы в российских судах было около трех миллионов нерешенных дел.
Теперь процесс стал открытым – любая публика могла прийти в зал, где шел суд, и слушать. А слушали главным образом речи впервые появившихся в российских судах защитников. Профессиональных адвокатов, или, как их тогда называли, присяжных поверенных. Их задачей было найти в деле подсудимого любые обстоятельства, способные смягчить наказание, а то и вовсе привести к оправданию.
Здесь первое слово было за важнейшим нововведением в российских судебных делах – судом присяжных. Его члены назывались присяжными заседателями. Присяжными они назывались потому, что перед началом суда принимали присягу. После Октября Ленин отменил суд присяжных. Но в 1991 году (после конца «советской» власти) суд присяжных был восстановлен, и сегодня они вновь принимают присягу.
Приведем ее полностью (она близка к прежней):
«Приступая к исполнению ответственных обязанностей присяжного заседателя, торжественно клянусь исполнять их честно и беспристрастно, принимать во внимание все рассмотренные в суде доказательства, как уличающие подсудимого, так и оправдывающие его, разрешать уголовное дело по своему внутреннему убеждению и совести, не оправдывая виновного и не осуждая невинного, как подобает свободному человеку».
После оглашения этой присяги называют по фамилии каждого заседателя. И он произносит: «Клянусь».
Присяжные заседатели (в отличие от присяжных поверенных) не были юристами (это правило сохраняется и сегодня). Они знакомились с обстоятельствами дела и должны были исключительно на основе своего житейского опыта, здравого смысла и совести вынести короткий вердикт – виновен или не виновен.
Вердикт присяжных был решающим. Его никто не мог оспорить. Если присяжные утверждали: «Не виновен!» – подсудимого освобождали тут же, в зале суда.
Вердикт – это не приговор. Если присяжные решали: «Виновен» – то приговор, то есть назначение конкретной меры наказания, выносил уже судья, опираясь на законы.
Адвокаты произносили в суде страстные речи, обращаясь при этом не к судье, а именно к присяжным заседателям, надеясь своим красноречием расположить их к подсудимому и смягчить его судьбу.
И с конца 1860-х годов Россия ходила на судебные заседания – слушать высокопарные, но выразительные речи известных всей стране адвокатов: Спасовича, Андреевского, князя Урусова, Плевако…
3. Самая короткая речь Плевако
Мой отец, в 1910-е годы ученик Первой русской классической гимназии в Порт-Петровске (сегодня – Махачкала), хорошо помнил рассказы учителей о скончавшемся в 1908 году самом знаменитом в России адвокате. В детстве на меня сильное впечатление произвел один такой его рассказ – из него я впервые узнала о Плевако (за десять классов моей советской школы имя его, как и других знаменитых российских адвокатов, не прозвучало на уроках ни разу).
– Плевако, – рассказывал мой отец, – защищал одного сельского священника. Его обвиняли в хищении небольшой суммы денег, принадлежащих церкви. Вина подсудимого была полностью доказана. Непонятно было, как защищать бедного священника (а сельские священники и правда были обычно в России довольно бедными – и нередко многодетными). И Плевако произнес самую короткую свою речь: «Господа присяжные заседатели! Сколько раз этот человек отпускал вам ваши грехи… Отпустите вы ему один раз его грех!»
Присяжные единодушно вынесли вердикт – не виновен.
4. Военная реформа
Позже всех – после Судебной и Земской реформы (после нее в России появилось местное самоуправление, которое принесло с собой земские школы и земские больницы, – до этого в русских селах и деревнях не было врачей) – в 1874 году произведена была очень важная для России военная реформа.
С 1699 года военная служба в России была пожизненной для всех сословий, кроме дворянства. В солдаты уходили навсегда. Отправляемые на военную службу назывались рекрутами. В рекруты брали мужчин от двадцати до тридцати пяти лет. Крестьяне, женившиеся в пятнадцать-семнадцать лет, оставляли семью с множеством детей и жену – солдатку, соломенную вдову (так ее называли обычно в родной деревне). Она оставалась навсегда без мужа, а выйти за другого, разумеется, не могла – ведь она же была обвенчана. Развестись с мужем и венчаться второй раз можно было только по разрешению архиерея. Трудно представить, чтобы солдатка поехала из села в столицу к архиерею.
С воцарением Александра II служить в армии стали 15 лет – по тогдашним временам это было очень даже большое послабление!
Упомяну – в отличие от будущего «советского» времени, единственного сына у матери в солдаты не забирали!
Военная реформа вводила наконец-то всеобщую воинскую повинность.
Что это значило для России того времени? Вместо того чтобы малая часть мужского населения страны (те, кого сдали в рекруты) служила почти всю жизнь, а большая часть ни одного дня, теперь отслужить должны были все дееспособные мужчины. И срок службы стал гораздо более коротким: шесть лет – в армии, семь – во флоте.
Военная реформа пошла неостановимо. И к началу Мировой войны (1914) в пехоте и артиллерии действительная служба составляла три года, то есть столько же, сколько в советское время; в остальных родах сухопутных войск – четыре года, во флоте – пять лет.
5. Появление в России террора
Террор – это бессудные убийства людей, причем нередко лично ни в чем и ни перед кем не виновных. Не ищите там и обычных мотивов уголовных преступлений – грабеж, личная месть, ревность, домогательства сексуальных маньяков… Цель террора – запугивание, устрашение либо целой страны, либо отдельного слоя ее населения. В России середины XIX века объектом запугивания стали правительственные (их еще называли – царские) чиновники, то есть люди, состоявшие на государственной службе, имеющие чин (титулярный советник, статский советник и т. д.).
Террор бывает массовым или индивидуальным. Массовый террор применяет обычно власть в тоталитарной стране – то есть там, где она решила не подчиняться никаким законам и стала властью тиранической. (Это время в нашей стране было тогда не за горами.)
В истории России было два наиболее очевидных инициатора массового террора – Иван Грозный и Сталин. По их приказу были убиты (при Иване Грозном четвертованы и еще хуже, при Сталине – расстреляны) десятки и сотни тысяч людей. Погибли же – от пыток, голода, холода, непосильного труда в северных лагерях – миллионы.
А индивидуальный террор – это когда человек стреляет или бросает бомбу в другого, стараясь убить именно его одного. И убийцу обычно не смущало, что одновременно могли погибнуть и нередко погибали случайно проходившие мимо люди: благая (с точки зрения террориста) цель, по его мнению, оправдывала любые средства ее достижения.
6. Убийство Александра II
При Александре II общественная атмосфера в России стала гораздо более мягкой, чем при его отце Николае I (чье царствование началось в 1825 году казнью пятерых декабристов, самых активных участников декабрьского восстания). А за освобождение крестьян от крепостного права Александр II получил в России именование Освободитель.
Однако были и недовольные Великой реформой – такие, кто считал, что крестьяне получили недостаточно земли. В 1866 году в Александра II, гулявшего по Летнему саду, стрелял оказавшийся у знаменитой решетки сада студент Каракозов. Когда Каракозова схватили, он успел, по некоторым свидетельствам, сказать негромко и горестно державшим его так называемым простым людям: «Дураки, дураки, ведь это я за вас!..» Искренне верил, что, убивая царя, делает благое дело. Уж корысти (выгоды) точно не искал – был готов расплатиться за свой выстрел жизнью.
Его судили и повесили.
Поэт Герман Плисецкий написал много лет спустя об этом событии такие стихи:
На Александра II было немало покушений. Его просили сменить обычный маршрут поездок к Зимнему дворцу. Но он отвечал, что не может прятаться от своего народа.
1 марта 1881 года в его карету бросил бомбу народоволец Рысаков. Но тогдашние взрывные устройства результативно срабатывали только очень близко к цели. (Поэтому террористы всегда знали, что сами могут погибнуть, – вот почему поэт Герман Плисецкий и говорит про бомбометателя – «герой».)
Император (не очень пострадавший от бомбы) вышел из кареты и пошел осматривать место взрыва, где лежал убитый мальчик (он просто проходил мимо и залюбовался мчавшейся царской каретой). Здесь ожидал царя второй террорист – Гриневицкий. Он бросил бомбу в царя, оказавшегося в двух шагах от него. Взрывом обоим оторвало ноги. Они сидели у решетки сада рядом, истекая кровью.
И царь, и его убийца в течение полутора суток скончались.
На месте взрыва выстроили очень красивый храм – Спас на Крови.
7. Пути России в начале XX века
Через несколько десятилетий после Великой реформы Россия стала правовым государством. Правовым – то есть таким, где гражданина этого государства не могут посадить в тюрьму по приказу какого-то начальника или даже самого императора, а только по закону – по приговору суда.
Наметился и экономический подъем.
Перед Россией открывались два пути в будущее – на выбор: путь реформ и путь революционного насилия.
Главы правительства – Витте и его преемник Столыпин (террористы убьют его в Киеве в 1911 году) – провели очень важные реформы. Все шло к тому, что в России могло сложиться вполне демократическое государство.
…Когда мы говорим о России XX века, неминуемо встает важнейший вопрос – была ли необходима России и неизбежна Октябрьская революция 1917 года?
Сейчас, когда отметили мы столетие Октября, необычайно важно дать ответ на этот вопрос – подвести итоги. Не ждать же, в самом деле, еще сто лет! В нашей стране на эту тему сказано много лжи и мало правды. Так получилось, что с раннего детства (и вовсе не только в «советское», давно ушедшее в историю время, но и в последние десять-двадцать лет) детям закладываются в голову мифические (то есть выдуманные) сведения о предоктябрьской России. Дальше я сделаю – в очень краткой форме – ряд поправок к этим привычным выдумкам, опираясь на работы замечательного историка Михаила Давыдова.
Если сравнить картину столыпинского переселения тех крестьян, которым не хватало земли в Европейской части России, в Сибирь с условиями сталинской депортации целых народов в 40-е годы, то буквально не знаешь, что сказать… В 1906 году детям переселенцев роздано на станциях 76 тысяч с лишним порций «молока с полуфунтом (200 грамм. – М. Ч.) белого хлеба».
Знаменитая Магнитка (будущий Магнитогорск) не придумана большевиками, а запланирована Госсоветом Российской империи в 1915 году.
Историк М. Давыдов считает мифом, что «причиной революции 1917 года было бедственное положение народа». Как только случался крупный неурожай хлеба в нескольких губерниях, автоматически начинал действовать Продовольственный устав. Жители пострадавших районов получали от государства продовольственную помошь (царский паек). На станциях от Пензы до Иркутска в интересах именно переселенцев была организована медпомощь. А через несколько десятилетий при Сталине трупы выкидывали из поездов, не давая хоронить…
Вернемся к главному вопросу и дадим на него уверенный ответ – в 1910-е годы Россия, во многом усилиями своих талантливых премьеров, была готова двигаться дальше по пути реформ.
Революция ей не требовалась.
8. Катастрофа русско-японской войны (1904–1905)
И тут Россия ввязалась в войну с Японией, которая в случае победы не сулила ей никаких решительно выгод. Просто ожил старый комплекс идей империи – расширение территории как постоянная государственная задача России и главное ее благо. А между тем эта задача, стоявшая перед правителями в Средневековье, в XX веке (как и в XXI) была для России уже совершенно неактуальна. Лучше всех об этом сказал современный поэт Игорь Иртеньев:
Достаточно проехать на машине (как это сделала я) по огромным незаселенным пространствам Восточной Сибири, как эта мысль становится совершенно ясной.
Между тем тогдашний военный министр Куропаткин записывал в 1903 году: «У нашего Государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию…»
На Дальнем Востоке два русских судна – крейсер «Варяг» и небольшой «Кореец» – стояли близ Порт-Артура на территории Кореи в распоряжении русского посланника в Корее и знать не знали о начале войны. Утром капитан «Варяга» узнал об этом. Выход из бухты перегородила японская эскадра – шесть больших кораблей и восемь миноносок. Сохранились записи воспоминаний одного из матросов «Варяга» (их цитирует А. Чудаков в своем романе «Ложится мгла на старые ступени»):
«Вернулся командир на крейсер, команду на шканцы собрал. “Вот, братцы, – говорит, – война! Если бы они были порядочные люди, нас бы выпустить должны, а так… Сражаться будем до последней возможности и сдаваться не будем. ‹…› Да что тут долго разговаривать. Осеним себя крестным знамением и пойдем смело в бой за веру, царя и отечество. Ура, братцы!” Тут музыка заиграла, “Боже, царя храни!” (гимн Российской империи до весны 1917 года. – М. Ч.) запели, простились мы друг с другом, каждый другого просил, чтобы домой написал, если меня, к примеру, убьют. И пошли мы с рейда».
Французский контр-адмирал вспоминал:
«После краткой подготовки к бою в 11 часов 10 минут “Варяг” и “Кореец” снялись с якоря. Когда русские корабли проходили по внутреннему рейду, команды иностранных стационеров выстроились во фронт. Военные оркестры играли “Боже, царя храни!”. Когда поравнялись с “Паскалем”, французы сломали строй и, подбрасывая в воздух свои береты, провозгласили: “Виват!” И следом за русским гимном над свинцовыми водами гавани полились величественные аккорды “Марсельезы”… Мы салютовали этим героям, шедшим столь спокойно и гордо на верную смерть…»
После боя, вспоминает матрос, «мы все, кто был жив, сели в шлюпки, что с иностранцев прислали, и открыли кингстоны “Варяга”…».
С самого начала войны сразу же все стало складываться крайне неудачно для России. Надо было понимать – русские люди могут успешно воевать только за свою землю! А тут – на краю своей страны и Бог знает за что, за какие-то арендованные территории… Все было как-то непонятно и боевого духа не вызывало.
В сражении 14 мая 1905 года российский флот был полностью разгромлен. Например, из восьмисот шестидесяти шести человек команды одного из судов остался в живых единственный матрос.
У японцев в этом бою погибло 116 и ранено было 530 человек. Россия потеряла трех адмиралов и четыре с половиной тысячи моряков (по другим данным – более пяти тысяч). 7300 оказались в плену.
9. Три песни
От страшного поражения нам остались три песни, которые поют до сих пор, то есть более ста лет! Не часто такое бывает.
Это прежде всего знаменитый «Варяг»:
Затем – на ту же тему неравной и доблестной битвы крейсера «Варяг»:
И наконец, «На сопках Маньчжурии» – в память погибших под Мукденом:
Сражение под Мукденом (город в Китае четыре года до сражения принадлежал России) было выиграно японцами, но стоило огромного количества потерь с обеих сторон, так что, докладывая императору Японии об итогах сражения, командующий японскими войсками Ноги заплакал и просил у императора позволения совершить харакири (самоубийство).
10. Первая русская революция
После сокрушительного поражения России в войне с Японией – очень небольшим по сравнению с громадной Россией государством – будто снесло запруду.
Россию захлестнули крестьянские волнения. Осенью 1905 года, пишет один из лучших историков крестьянства В. П. Данилов в своей работе «Крестьянская революция в России», «крестьянское движение охватывало свыше половины Европейской России…». Но вот что важно: насилие со стороны крестьян было, но не было крови.
По всем свидетельствам – «людей не убивают», «полное отсутствие случаев насилия над личностью…» Жгли усадьбы, но не людей. В этом было важнейшее отличие этих событий от будущих – 1917-го и последующих лет.
11. Революционный террор в России. Иван Каляев
В 1905 году в России развернулся террор, как сказали бы сегодня, экстремистского крыла революционеров. В основном это были члены Боевой организации партии социалистов-революционеров (эсеров). Они глубоко верили, что убийство большого количества людей, близких к власти, – самое верное средство улучшения жизни народа.
Известны слова молодого революционера Ивана Каляева: «Я верю в террор больше, чем во все парламенты мира».
4 февраля 1905 года он бомбой разорвал на куски московского генерал-губернатора – великого князя Сергея Александровича, родного дядю царя. И где?! В самом что ни на есть центре Москвы – в Кремле, на Ивановской площади. Это не было личным действием: Каляев взял на себя исполнение приговора, вынесенного его партией – эсеров. Он был членом ее Боевой организации, а она взяла на себя исполнение смертных приговоров.
Иван Каляев был членом Боевой организации партии эсеров, которая взяла на себя исполнение смертных приговоров
Каляева тут же схватили – он и не старался скрыться: это было обычно для террористов, готовых заплатить своей жизнью за возможность убить другого, вредного для России, по их мнению, человека.
В камеру к Каляеву приходила вдова убитого им князя – известная благородством души Елизавета Федоровна (вскоре ушедшая в монахини и погрузившаяся в благотворительную деятельность – помощь бедным и больным). Узнав, что Каляев верующий, княгиня подарила ему Евангелие и иконку, простила от имени мужа и уговаривала покаяться. Известно также, что после этого свидания княгиня просила помиловать убийцу своего мужа.
Елизавета Федоровна, вдова великого князя Сергея Александровича, принявшая после его гибели монашество, просила помиловать убийцу своего мужа
Его судили 5 апреля 1905 года. Перед вынесением приговора подсудимому, как положено – в отличие от будущих судов сталинского времени, – была предоставлена возможность сказать последнее слово. Оно было исполнено уверенности подсудимого в правоте своего поступка: «…Преследование всех культурных начинаний, закрытие просветительных обществ, гонения на бедняков-евреев… преследование всех протестующих против современного строя – вот в какого рода деяниях выражалась роль убитого как маленького самодержца Москвы».
Особо выделил Каляев его личное влияние на царя. «Дядя и друг государев» выступает здесь как наиболее беспощадный и неуклонный представитель династии.
«Мое предприятие окончилось успехом. И таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность моей партии, ставящей себе великие и исторические задачи. Я твердо верю в это – я вижу грядущую свободу возрожденной к новой жизни трудовой народной России.
И я рад, я горд возможностью умереть за нее с сознанием исполненного долга.
Я счастлив вашим приговором, надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции».
В одном из последних писем к матери Каляев писал: «…Состояние моего духа неизменно! Я счастлив сознанием, что поступил так, как этого требовал мой долг. Я сохранил в чистоте мою совесть и не нарушил целости моих убеждений».
Невозможно не отдать должное самообладанию молодого революционера перед лицом неминуемой смерти. Большевики, в отличие от эсеров, на смертельный риск не шли – их вождь готовил членов своей партии убивать только других. Причем безнаказанно, в отличие от народовольцев и эсеров, без всякого риска. Но об этом – позже.
…Открытой и всенародной смерти, на которую надеялся Каляев, ему не было суждено. Он не знал, что после реакции народных масс на зрелище публичной казни народовольцев, когда петля прилюдно захлестнулась на нежной девичьей шее ровесницы Каляева Софьи Перовской и толпа сочувственно ахнула, власть приняла решение не проводить публичных казней.
9 мая Каляева привезли на полицейском пароходе в Шлиссельбург – мрачную крепость. В камере он попросил бумагу и перо. Почти весь этот день он писал, но рвал исписанные листки. И уцелели только слова, сказанные Петром I перед Полтавской битвой: «А о Петре ведайте, не дорога ему жизнь, была бы счастлива Россия».
…Прокурор сделал восемь попыток убедить Каляева написать прошение о помиловании – и каждый раз слышал от него категоричное «нет!».
На эшафот Каляев поднимался твердым, уверенным шагом, крест целовать отказался. Его повесили во дворе Шлиссельбургской крепости. Без свидетелей.
12. Похороны великого князя. судьба памятного креста и улицы имени Каляева
На месте гибели князя (ради точности упомянем, что он уже месяц как не был градоначальником, но командовал Московским военным округом) через три года был установлен памятник-крест (по проекту знаменитого художника Васнецова). 1 мая 1918 года, через полгода после Октябрьского переворота и установления в России «советской» власти (почему ставлю это слово в кавычки, скажу коротко – на самом деле власть в нашей стране никогда не принадлежала Советам), крест был снесен. Причем в сносе непосредственно участвовал Ленин. 4 мая 2017 года, то есть совсем недавно, памятник-крест вновь был открыт.
В 1924 году одну из московских улиц назвали Каляевской. Но вскоре после конца «советской» власти – 13 апреля 1992 года – было принято решение Президиума Моссовета о возвращении исторических именований площадям и улицам Москвы. И Каляевская вновь стала Долгоруковской – в память о предшественнике погибшего князя на посту московского генерал-губернатора Владимире Андреевиче Долгорукове. Живет устойчивое мнение, что именно он был самым любимым из московских градоначальников (занимая этот пост четверть века). При нем завершили строительство храма Христа Спасителя и открылась Московская консерватория.
После исчезновения имени Каляева из названия улицы один из современных российских правительственных чиновников, воодушевленный такими переменами, предлагал назвать что-нибудь в Москве именем убитого князя… Но никаких заслуг, ради которых стоило это сделать, за ним, увы, не числится. Современники (включая родственников князя) единодушно отзывались о нем дурно, что, естественно, никак не означает, что его следовало разнести за это на куски бомбой на главной площади Кремля.
Владимир Андреевич Долгоруков занимал пост московского градоначальника четверть века
На похороны великого князя царь с царицей приехать не могли: вдова его, Елизавета Федоровна, родная сестра царицы, умоляла не ехать – боялась за их жизнь.
Таким образом, в 1905 году стараниями террористов Российская империя стала страной, по которой правящий в ней император уже не мог свободно передвигаться. С этим что-то надо было делать. Но что именно делать, никто не знал.
За один год – с 1906-го по 1907-й – революционеры убили 4 126 и ранили более четырех с половиной тысяч правительственных чиновников… Должность губернатора, вице-губернатора, градоначальника стала опасной для жизни.
В это критическое для российской власти время Николай II назначает Столыпина, известного своим умом и решительностью, премьер-министром.
13. Петр Столыпин
До этого Столыпин побывал на нескольких важных должностях. Прибыв в Саратов в качестве губернатора, он в первый же день узнал, что в губернии полыхает бунт, и тут же выехал на место действия. Подъезжая, увидел толпу крестьян и впереди всех здорового парня с большой дубиной в руках. Тут Столыпин проявил два важных качества – несомненное личное мужество и глубинное знание своего народа, всего несколько десятков лет как освободившегося от веков крепостной зависимости. Не дожидаясь охраны, губернатор вышел из кареты и пошел прямо на толпу. На ходу он сбросил с плеч тяжелую, так называемую николаевскую шинель и кинул ее на руки парню с дубиной, приказав:
– Подержи!
Парень выронил дубину и подхватил барскую шинель… (То, что ни в коем случае не сделал бы, утверждаю со знанием дела, юноша с Северного Кавказа, где никогда не было крепостного права.)
А Столыпин заговорил с толпой и быстро сумел снять напряжение.
…Он стал премьером 8 июля 1906 года. И всего месяц с небольшим спустя, 12 августа 1906 года, в приемную в его дачном доме, где толпилось немало посетителей, вошли два человека с портфелями (революционеры-террористы) и с возгласами бросили в людей портфели с бомбами… 33 человека погибли, более 30 были ранены. Обвалился балкон второго этажа – с трехлетним сыном Столыпина, его няней и шестнадцатилетней дочерью премьера. Сын уцелел (хотя эсеры давно приговорили ребенка к смерти), его няня погибла, дочь премьера два года лежала с раздробленными ногами и навсегда осталась инвалидом.
Неделю спустя, 19 августа 1906 года, по общему решению императора и Столыпина, было принято Положение Совета министров о военно-полевых судах. Временно вводились особые суды: председатель и четыре члена суда – офицеры; предание суду – в течение суток после преступления. Приговор выносится в течение сорока восьми часов с начала процесса (не предполагалось ни прокурора, ни адвоката) и приводится в исполнение в течение двадцати четырех часов. Эти суды действовали до 20 апреля 1907 года. После этой даты их сменили суды с обычными процессуальными нормами. За семь с небольшим месяцев по их приговорам повесили и расстреляли (вешали штатских, расстреливали военных) 683 террориста.
Все это в высшей степени печально.
Но нельзя забывать два обстоятельства.
Первое: никто решительно не знал, каким путем можно остановить террор революционеров. А бездействовать было невозможно – погибало множество ни в чем неповинных людей: ведь на даче Столыпина целью революционеров было только его убийство, а сколько народу погибло, включая бедную няню его маленького сына…
И второе: смотря с чем сравнивать! Тогда сравнивать было не с чем – и количество виселиц, конечно, ужасало людей. Но – прошло тридцать с лишним лет. И уже не в России, а в Советском Союзе (его основатель обещал людям исключительно светлое будущее) за один день Сталин и Молотов подписали в несколько раз больше смертных приговоров, чем военно-полевые суды за семь с лишним месяцев…
И это еще не все. Общее количество смертных приговоров – 3173, подписанных Сталиным и его ближайшим подручным Молотовым за один день (и все эти люди были расстреляны – и впоследствии посмертно реабилитированы, то есть полностью оправданы: государство признало, что умертвило их зазря), превосходит число всех смертных приговоров, вынесенных в Российской империи военными судами (в обычных судах смертной казни не было – поясню это дальше) за девять лет – с 1905-го по 1913-й.
В годы столыпинского премьерства, повторю, никто не мог и вообразить себе такой человечьей мясорубки!
Вы, мои умные читатели (а я преподавала в школе и очень хорошо знаю, каким умным можно быть в девять-одиннадцать лет! А глупым остается тот, кому просто лень умнеть), теперь знаете точные и страшные цифры. И вам есть что сказать тому, кто при вас будет расхваливать Сталина – нередко просто потому, что Сталина любит его дорогая бабушка.
Виселицы глубоко возмущали людей. Лев Толстой и другие писатели обращались к царю и к самому Столыпину (а Толстой сражался вместе с отцом Столыпина в Крымской войне в 1852–1853 годах и впоследствии держал маленького Петра на коленях…) – просили остановить казни.
В статье «Не могу молчать!» Толстой писал: «…И нынче это что-то ужасное, для меня, по крайней мере, такое, что я не могу не то что молчать, не могу жить, как я жил, в общении с теми ужасными существами, которые делают эти дела. …Обращаюсь ко всем участникам непрестанно совершающихся под ложным названием закона преступлений, ко всем, начиная от возводящих на виселицу и надевающих колпаки и петли на людей-братьев… и до вас, двух главных скрытных палачей, своим попустительством участвующих во всех этих преступлениях: Петру Столыпину и Николаю Романову.
Опомнитесь, одумайтесь. Вспомните, кто вы, и поймите, что вы делаете. Ведь вы, прежде чем быть палачами, премьерами, царями, прежде всего люди и братья людей…» (Жившие в «советское» время поневоле задумаются, сколько месяцев или даже дней прожил бы Лев Толстой, напиши он такое Сталину.)
История мировой юриспруденции, то есть история судов, приговоров, наказаний, давно доказала – нет зависимости, нет какой-либо связи между жестокостью наказаний и количеством преступлений. Рост или, напротив, снижение преступлений зависит от чего-то другого. Причины преступности гораздо сложнее, чем, скажем, наличие или отсутствие в системе наказаний смертной казни. И помимо других причин – уже поэтому непременно надо быть противником смертной казни.
К моменту введения столыпинских полевых судов в России 200 лет (со времен императрицы Елизаветы Петровны – дочери Петра I) не было казней за уголовные преступления (даже самых страшных убийц не казнили, а ссылали в Сибирь и на Сахалин) – только за посягательство на жизнь помазанника Божия (царя) и за попытку государственного переворота (так были казнены в 1826 году пять декабристов). Но тогдашние государственные деятели просто не знали, как быть, как остановить сотни и сотни убийств правительственных чиновников…
…Депутат Думы Родичев на заседании в присутствии премьера обвинил его в жестокости, назвал петлю виселицы «столыпинским галстуком». Столыпин тут же вызвал его на дуэль. Родичев испугался дуэли и извинился.
…Когда станет кто-то при вас расхваливать Сталина, напомните ему страшные, но точные цифры – число смертных приговоров в один день. Внук палача Молотова живет и действует в сегодняшней жизни российского общества и несколько лет назад публично объявил, что каждому из нас с вами он пожелал бы такого деда.