Редактор Анастасия Маркелова
Главный редактор «Альпина. Дети» Л. Богомаз
Руководитель проекта А. Маркелова
Арт-директор П. Плавинская
Корректор З. Скобелкина
Компьютерная верстка О. Макаренко
Дизайн обложки А. Должницкая
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Яна Летт, 2022
© ООО «Альпина Паблишер», 2023
Когда я пришла в себя, надо мной чернело звездное небо. Сначала мне показалось, что звезды – совсем близко ко мне, и я протянула руку, чтобы их коснуться. Ничего не вышло, зато я обнаружила, что пальцы перед лицом расплываются и дробятся.
Некоторое время я продолжала бездумно лежать, слушая рокот волн и жадные крики птиц, чувствуя прикосновения ветра, жесткость гальки под спиной – и запахи. Десятки, сотни запахов. С непривычки это сбивало с толку. Морская соль, гниющие водоросли, остывающий от дневного солнца песок, камни, дым, хвоя, кора, цветущие кусты – я не могла вспомнить, как именно они называются.
Я бы лежала так и дольше, но стало холодно. Пришлось осторожно, медленно подняться – руки и ноги не слушались, тряслись мелкой дрожью, и меня слегка знобило – может, от лежания на камнях. Я понятия не имела, как долго пробыла на побережье.
Кругом был мрак – черное небо над головой, черное море за спиной, черный лес впереди. Ничего похожего на человеческое жилье – ни дыма над одинокой хижиной, ни отдаленного шума приморского города, ни света маяка.
Необходимо было найти хоть кого-то, чтобы попросить помощи, чтобы рассказать… о чем?
Я тщательно осмотрела себя. Длинные светлые волосы – в темноте они казались совсем белыми. Очень бледная кожа – я могла различить прожилки вен на внутренней стороне запястья. Худоба – впалый живот, выпирающие ключицы. Маленькая грудь. Внутреннее чутье, повинуясь которому я думала о себе в женском роде, не подвело: я определенно была женщиной, но, судя по всему, очень молодой. Девушкой. Возможно, почти девочкой.
Высокой или низкой? Не с кем было сравнить.
Одета я оказалась в простые штаны теплого, кирпичного цвета и такую же рубашку с завязками на груди. На ногах – веревочные сандалии; неудивительно, что пальцы совсем заледенели.
Я сделала несколько неуверенных шагов в сторону леса и заметила большую белую птицу, которая сидела на древней серой коряге, торчавшей из песка. Через несколько мгновений в голове всплыло название птицы – «чайка».
Чайка смотрела мрачно, и в ее крепком желтом клюве мне почудилась угроза. Я почувствовала запах птицы – тяжелый, резкий, неприятный. К нему примешивался душок тухлой рыбы.
– Я тебе зла не желаю, – сказала я и впервые услышала свой голос – гортанный, высокий. На чайку он не произвел никакого впечатления: она только склонила голову набок и быстро моргнула, затянув желтые глаза морщинистыми серыми веками.
– Пойду к лесу, – сообщила я чайке, чтобы наверняка убедить ее в своей безобидности. – Может, найду других… – я несколько секунд потратила на то, чтобы вспомнить, как назывались «другие», – людей. Не то чтобы мне не нравятся чайки… Но вряд ли у тебя найдется еда?
И тут же – вспомнив о существовании еды – я почувствовала, что голодна.
Чайка ничего не ответила. Конечно, я помнила, что птицы не умеют говорить, – и все-таки теперь одиночество ощущалось еще острее.
– Позволь представиться, – сказала я, решив, что, если пошучу – пусть даже никто, кроме чайки, не услышит, – мне станет легче. – Меня зовут…
И тут я поняла, что не помню своего имени… Как и многого другого. И если названия всего, что я видела вокруг, постепенно всплывали в памяти, то собственное имя оставалось чернеющим провалом.
– Я сейчас вспомню, – заявила я чайке. – Только…
– Не старайся. – У меня за спиной хрустнула ветка, и чайка тут же подпрыгнула, тяжело взмахивая крыльями, и полетела в сторону моря.
Я обернулась. Человек, стоявший у меня за плечом, появился будто из ниоткуда. Одет он был еще хуже, чем я: его серый балахон был весь в прорехах и потертостях. В сумке через плечо, судя по запаху, лежали сухие водоросли. Он был босым – видимо, морская прохлада была ему нипочем.
Я смутно помнила, что люди должны выглядеть иначе. У людей не должно быть таких кроличьи-алых глаз, белоснежных волос, прозрачной кожи. И с чертами лица было как будто что-то не так – они ускользали от взгляда, казались слишком тонкими, слишком простыми… Впечатление создавалось такое, будто, лепя это лицо, кто-то руководствовался самыми нейтральными представлениями о том, как должен выглядеть человек. Это делало стоявшего передо мной мужчину не уродливым, а скорее… безликим. Ни родинок, ни шрамов; в лице – идеальная симметрия. И рот, и нос, и глаза, окрашенные белыми ресницами, с белыми тонкими бровями над ними, – все усредненное, никакое.
– Здравствуйте, – пробормотала я, делая маленький шаг назад. В конце концов, я не могла знать, чего ожидать от этого человека. – Как вас зовут?
Человек нахмурился:
– Ты, видно, только пришла в себя, так, что ли, да?
Я неуверенно кивнула.
– Вот уж повезло так повезло, – пробормотал он. – Удивительное совпадение. Ладно… Можешь звать меня Никто. Неплохое имя, а? Тебе придется придумать себе другое. Это занято. Я сам его выдумал.
– О, – осторожно отозвалась я. – Понятно. Хорошо. – Я подумала, что у Никто определенно не все дома, – впрочем, сейчас и я была немного не в себе.
Но он мог помочь мне. Может быть, даже знал, что именно со мной произошло – и кто я такая.
– Что ж, – сказал он, поправляя сумку, – идем со мной, раз так. Пустышки должны помогать друг другу, а? Но только если от тебя не будет проблем, – вдруг добавил он. Вид у него стал обеспокоенным, а голос зазвучал почти умоляюще. – Ведь не будет, а?
– Нет-нет. Конечно, не будет.
– Вот и хорошо. – Никто впервые улыбнулся, отчего лицо его стало еще более странным, а потом поманил меня за собой. – Тогда пошли.
И я побрела за ним в сторону леса. Некоторое время мы шли плечом к плечу, но потом узкая тропинка, петлявшая среди тощих сосен, вынудила меня пойти за ним следом. Двоим здесь было не разойтись. Может, кроме Никто, здесь никто и не ходил?
Мы шли, должно быть, с четверть часа – я вспомнила, что кроме часов бывают секунды, минуты и дни, – а потом свернули за невысокий кустарник, скрывающий еще одну тропу, уже прежней.
Никто начал напевать – я вздрогнула от неожиданности. В его песенке не было слов, только мотив, и он тянул его на одной высокой, тоскливой ноте. Было в этом что-то безнадежное, тревожное. Я старалась не слушать.
В общем, мне было на что отвлечься. Вот бурая птичка – листвянка. Темно-синий лоскуток, плавно спикировавший откуда-то сверху и растворившийся во мраке, – летучая мышь. Длинное черное создание, мелькнувшее в траве, – змея. Я успела почувствовать ее запах – отвратительный, как и она сама, – и содрогнулась.
– Зловонные создания, – сказал Никто, не оборачиваясь, – эти змеи, да?
Ступая на несколько шагов впереди меня, бубня свой монотонный мотив, он почувствовал запах змеи в траве – или услышал шуршание – и безошибочно определил его источник?
– Кто вы такой?
Он погрозил мне пальцем через плечо:
– Не так быстро, маленькая пустая. Не все сразу! Любопытство! Любопытство! Любопытство еще никого не довело до добра, что бы там ни твердили служители Отпустившего.
Я сразу почувствовала, что, если бы Никто решил записать свои слова, «Отпустивший» был бы написан с заглавной буквы…
И тут же я вспомнила о буквах. Я определенно умела писать и читать, но, как ни силилась, пока не смогла бы назвать ни одной прочитанной книги. Будто устав от усилий, заболела голова.
Как-то внезапно из-за кустов на нас выпрыгнула хижина. Невысокая и покосившаяся на один бок, с глиняными стенами, увитыми ползучими растениями, которые почти полностью скрывали ее от посторонних глаз, с видавшей виды соломенной крышей и темным остовом того, что когда-то было изгородью. Я заметила, что к паре опиравшихся друг на друга досок привязан пучок пятнистых перьев и тонких птичьих косточек.
– Что это?
– Ох уж это любопытство… – снова пробормотал Никто. – Это оберег. Я собрал его сам. С ним меня не найдут, не найдут… Повезло тебе, маленькая пустая, очень повезло… Ну, хватит глазеть и стоять на пороге. Заходи.
Вслед за ним я пересекла заваленный хламом двор и зашла в хижину. По сравнению с Никто я была очень невысокой, но даже мне пришлось пригнуться, входя.
Внутри было еще хуже, чем снаружи. Каменная кособокая печь, темный дым от которой стлался по полу, стены, закопченные до черноты, грязный пол. В одном углу – куча тряпок, служившая постелью. В другом – деревянный стол, заваленный одеждой и утварью вперемешку, и ящик, который Никто, видимо, использовал вместо табурета.
Пахло тут ужасно.
– Давненько я не прибирался, – усмехнулся Никто, бочком, как краб, пробираясь к столу. – Зато у меня есть еда. Настоящий хлеб. Я добыл его, целую краюху, и теперь осталось мало – но я дам тебе кусочек, маленькая пустая, если ты расскажешь мне все, что помнишь. Видишь, я тоже могу быть любопытным, да-да, могу…
Он дал мне каменную на ощупь краюшку и поставил на угли в очаге котелок с вмятиной на боку, куда бросил пучок сухих трав. Уже через минуту в лачуге стало пахнуть лучше.
– Отвар согреет тебя. А пока можешь взять плед, закутаться и сесть поближе к очагу…
Мне не хотелось показаться неблагодарной, поэтому я стянула с ложа нечто грязное и местами дырявое и, накинув этот «плед» на плечи, уселась прямо на пол – потому что ящик занял Никто, а больше ничего, похожего на стулья, в хижине не было. От очага ко мне текли тепло и запах трав, и, не без труда вонзив зубы в краюшку, я почувствовала себя почти счастливой. Хлеб оказался невероятно вкусным – я долго перекатывала каждый кусочек во рту, прежде чем разжевать и проглотить.
– Я ничего не помню. Открыла глаза – а я лежу на берегу, на камнях… Я пошла в сторону леса. Думала найти людей. А потом встретила вас.
Никто разочарованно вздохнул:
– Так я и думал, но все равно надеялся на историю поинтереснее. Думаешь, часто мне выдается такая возможность, маленькая пустая?
– Почему вы все время называете меня пустой? – спросила я наконец, прикончив хлеб. – Мне это не нравится.
– А кому бы понравилось? – Никто пожал плечами. – Но придется привыкать. – Он поднялся со своего ящика и принялся рыться в горе хлама на столе, приговаривая: «Сейчас… Где-то оно точно было… Да-да», – пока что-то под его пальцами ломалось, хрустело, шуршало и шелестело.
– Ага! Вот оно, наконец!
Я рефлекторно отшатнулась, увидев, что в его руке блестит что-то острое, и Никто хихикнул.
– Не бойся. Это просто зер-ка-ло, видишь? Зеркало. Чтобы смотреть на себя.
Треугольный осколок и впрямь немудрено было принять за оружие. Я осторожно приняла его из рук Никто и взглянула на себя.
Мои волосы не «казались» белыми – они действительно были такими. Белой была и кожа, и брови, и ресницы. Даже губы – они лишь немного розовели. Глаза были не ярко-алыми, как у Никто, скорее темно-бордовыми, как спелые черешни, – и все равно смотрелось это жутко, неестественно, отталкивающе. Черты моего лица были такими же неправдоподобно-симметричными, как у хозяина хижины.
Я не помнила, как выглядела до того, как очутилась на берегу… Но точно не так. Не так!
– Что это? – прошептала я, едва ворочая языком. – Что?..
Никто вытащил осколок зеркала из моих ослабевших пальцев и вложил в руки жестяную кружку, над которой поднимался душистый пар.
– Вот, выпей. Выпей-выпей, все равно уже ничего не сделаешь – а так хоть согреешься и душу отведешь…
Я машинально и покорно сделала глоток – и почувствовала, как почти сразу же отвар Никто начал дурманить голову. Меня потянуло в сон, а увиденное в зеркале перестало казаться таким уж страшным. Огонь в очаге разгорелся ярче, от него шел жар. Я сделала еще глоток и расслабилась, позволяя теплу растекаться по жилам. Завороженно я изучала собственную руку – яркую карту вен на белоснежном запястье.
– Спи тут, у очага, – сказал Никто, и его голос донесся до меня издалека, как сквозь подушку. – Да-да, спи до утра, раз уж так вышло, маленькая пустая. От одной ночи проблем быть не должно, ведь так? Мне проблемы не нужны, не нужны… Да-да…
Я с трудом сделала еще один глоток и отставила чашку в сторону. Пол был твердым, но теплым и сухим. Никто снова затянул свою бессловесную песню. Я уснула.
Никто был осторожен – и уж конечно, подбирая меня на том пустынном берегу, не планировал пускать под свой кров надолго. Судя по диковатому виду, он уже очень давно жил один.
Много раз он повторял, как важно сторониться людей, – но, думаю, в конечном счете устал от одиночества.
Как и я, он ничего не помнил о прошлом. Сам он пришел в себя в подвале городского дома и почти сразу столкнулся с людьми. Эта встреча и дальнейшее пребывание в городе, о котором он толком не рассказывал, раз и навсегда отбили у него желание продолжать водить с ними знакомство.
– Они ненавидят нас! – говорил Никто, уча меня ставить силки в лесу или вязать сетки для ловли морской рыбы. – Ненавидят всех пустых – безо всякой причины, да-да! Только за то, какие мы есть. Все из-за надмагии… Когда я вылез из того подвала и подошел к первому же попавшемуся…
Я быстро усвоила, что за этим предисловием всегда следует невеселая история о криках, оскорблениях и камнях, один из которых угодил Никто в голову. Неизвестно, тронулся ли он умом именно тогда или это случилось раньше – когда он стал пустым.
Несмотря на недуг, он многое умел, и умел хорошо – ловить рыбу и охотиться, ставить ловушки и прятаться в лесу, сушить травы и делать из них мази и порошки, большая часть которых пылилась потом в пузырьках на столе среди хлама. Но не раз мне пришлось убедиться в их эффективности.
Всему этому Никто начал учить меня уже через пару недель – видимо, смирился, что я здесь надолго. Вместе мы добывали еду и бесконечно чинили хижину, которая, казалось, могла развалиться от порыва ветра. Никто не сам построил ее – нашел заброшенной и поселился здесь, не дождавшись хозяев. Кто жил в ней прежде, он не знал, но предполагал, что это был одинокий отшельник, поклонявшийся Отпустившему богу без посредничества храмовых служителей. К такому выводу Никто пришел, обнаружив за печью целую стопку религиозных изданий – и Крылатую книгу, и многочисленные истории о чудесах Отпустившего, и собрания молитв и подробнейших руководств о проведении ритуалов.
– Не читай эту чушь, – бормотал он, опасливо косясь на меня каждый раз, когда видел с книгой. – Надо было сжечь все это давным-давно, да-да-да…
Думаю, несмотря на презрение к служителям культа, сжечь книги Никто попросту побоялся.
Я читала их все, а Крылатую книгу – даже несколько раз, потому что ничего другого у Никто не было – а мне ужасно понравилось читать, хотя я понятия не имела, любила ли это раньше. Кроме того, мне хотелось дополнить свои представления об устройстве мира – за пределами нашего леса. Рассказов Никто не всегда было достаточно – он отвечал на мои вопросы редко и неохотно.
Тем не менее от него я узнала, что страна, в которой мы находимся, называется Бирентией. Имени здешнего правителя Никто не помнил или не знал, но говорил, что за него частенько принимает решения некий Слепой Судья, наделенный огромной властью, и что возвысился он после большой войны, которая долгие годы шла между Бирентией и соседней страной, Артой. Из-за чего конкретно началась война, Никто объяснить не сумел, но упомянул надмагов, умеющих взывать к силам, заключенным в природе, и ставить их себе на службу. Надмагов в Арте любили, а в Бирентии нет, и это стало одним из поводов для затяжного конфликта. Звучало дико и подозрительно; с другой стороны, некоторые истории в Крылатой книге были не лучше.
– Не любят здесь надмагов неспроста, – говорил Никто, назидательно поднимая палец. – На какие только злодейства они не способны… Ведь и пустых – вот таких, как мы, – тоже делают надмаги. После войны их было очень много, но одних убили, другие умерли сами. Здоровье у таких, как мы, слабое, да-да… Поэтому учись, учись, маленькая пустая. Травы и корешки – да-да – могут спасти тебе жизнь.
– Как это «делают»?
– А? – Если я перебивала его, Никто замирал, растерянно хлопая глазами, и долго не мог поймать ускользнувшую мысль.
– Ты сказал, что пустых «делают» надмаги. Как это?
– А! – Его помутневший взгляд прояснился, и он радостно улыбнулся. – Страшные проклятия. Чтобы их делать, нужен материал – люди… Из отработанного материала пустые и получаются. Долго не живут, болеют… Но некоторым везет. Например, нам с тобой повезло.
– У меня от солнца глаза режет, – пожаловалась я. – И кожа как будто зудит и чешется…
Никто только рукой махнул:
– Все это мелочи. Бывает куда хуже. Если ты не кашляешь кровью и кости у тебя не ломаются от каждого движения – считай, повезло, да-да. Ты выглядишь совсем здоровой – если будешь осторожна, можешь прожить лет пятьдесят. Почти как человек… Дольше наши живут редко – но вдруг тебе повезет? Дольше – редко, да-да… Я слышал от другого… Тоже пустого. Встретил его до того, как прийти сюда.
– Расскажи мне о нем. – Но Никто потряс головой и надолго умолк.
Как-то, когда мы вместе чинили сети на берегу, я спросила Никто о запахах.
– Другие люди чувствуют их так же, как я? Запахи земли, змей, реки… Так же остро и сразу все?
– Нет. Надмагия многое забирает у пустых, но кое-что отдает взамен, да… Думаешь, можешь чуять только запахи травок и грязи, а? Ты можешь чуять страх. Боль. Надмагию. Только нужно научиться отличать их друг от друга. Пустые на солнце щурятся – но во мраке и во втором слое видят больше, чем люди. Это все потому, что в нас остались следы надмагии.
– Во втором слое?
– Я это придумал, – с заметной гордостью отозвался Никто. – Если знать, как смотреть, можно увидеть больше. На это способна кошка или черная кобыла. Люди – нет. Они живут только в первом слое, да-да… Видят мало. Глупые. Плохие… – Лицо его исказилось, как от сильной боли, и я поспешила перевести разговор на другую тему.
– Как смотреть? Ты расскажешь мне?
Никто хитро заулыбался. Он любил, когда я его упрашиваю, но в этот раз ответил почти сразу.
Отложив в сторону сеть, он долго рылся в бездонных карманах мешковатых брюк, пока наконец не извлек осколок синего стекла.
– Вот, – торжественно произнес он, вручая мне стекло. – Смотри сквозь него. Синий цвет помогает нашим глазам… Делает скрытое явным.
– И все? Так просто? – Я осторожно взяла стеклышко и посмотрела сквозь него на море. Темные, тревожные волны потемнели еще сильнее, но в целом все осталось как прежде. Я перевела взгляд на лес. Скрюченные ветки, лоскуты мха, мокрая полоса песчаного пологого пляжа…
– Я ничего не вижу.
– А это потому, что там ничего и нет. – Никто вернулся к сетям, резко потеряв к разговору всякий интерес. – Ну, хватит. Бери сети, маленькая пустая. Рыба сама в котелок не прыгнет.
– Не называй меня маленькой пустой.
– Тогда придумай себе имя, маленькая пустая. – Никто хихикнул. – Никтошка? Пустышка? Безымянная девчонка?
– Я найду себе имя получше, – пробормотала я. Синее стеклышко разочаровало меня, и насмешки Никто окончательно испортили настроение. – Например, в Крылатой книге.
– Все еще читаешь ее? Надо было давно выбросить эту мерзость. Да-да, выбросить!
Я не разделяла негодование Никто.
Мне нравилась Крылатая книга, ее пожелтевшие ломкие страницы с причудливыми картинками, странные истории, смысл которых не всегда был понятен, но завораживал.
Я нашла уютное местечко для чтения – у берега моря, на небольшом, но крутом обрыве, в гнезде из корней сосны, высоких и суставчатых, как ноги гигантского насекомого… Как будто сосна пыталась вылезти из земли и убежать прочь. Солнце нагревало песок под ней, а небо над золотистым прямым стволом было особенно высоким и синим. Вдыхая запахи хвои, тепла и соли, я уходила в чтение с головой. В такие моменты я чувствовала себя почти счастливой, и мне казалось, что, возможно, именно так и стоит прожить отпущенный мне срок – вдали от шума внешнего мира, вместе с Никто, который, несмотря на ворчание, полюбил меня; я знала.
Крылатая книга повествовала о том, как давным-давно бог принял решение перестать опекать людей – и по своей воле отпустил из прекрасного сада, на который была похожа жизнь под его защитой. Против этой идеи выступил Гневный бог, но Отпустивший победил в противостоянии. Он подарил людям свободу воли и выбора, принял имя «Отпустившего» – раньше его, выходит, звали иначе, но в книге не говорилось, как именно, – и со временем предоставил их собственной судьбе.
Я читала истории о прекрасной Ленне, которая первой подарила людям науку. Сам Отпустивший бог выбрал ее и учил вместе с другими десятью последователями.
Читала о том, как его ученики строили города, воздвигали храмы в его честь, учили и лечили, изобретали и созидали – пока наконец Отпустивший не счел, что дальше люди справятся и без него.
Многие истории в Крылатой книге рассказывали о надмагах – о том, как своим умением говорить с природой и использовать ее силу они оскорбили все, что было свято для последователей Отпустившего. Их силы не имели отношения к науке, не управлялись разумом – и, может, оттого так часто выходили из-под контроля и несли миру разрушение и смерть.
Я читала о страшных эпидемиях и катастрофах, устроенных ими, и все острее ощущала собственную, маленькую катастрофу – все сильнее злилась на то, что они сделали со мной.
В честь угодной Отпустившему Ленны я взяла свое первое имя – первое, но далеко не последнее. Правда, тогда я не могла об этом знать. Читая странные сказки Крылатой книги, прижимаясь к нагретой солнцем сосновой коре, я мало думала о будущем, как будто само собой разумелось, что у меня его не было – так же, как и прошлого. До поры до времени меня не беспокоило ни то ни другое. Я жила в настоящем моменте – но по крупицам вытягивала из Никто все, что могла, о мире за пределами нашего леса и побережья, и рано или поздно это должно было дать свои плоды.
Однажды вечером, когда я сидела с книгой у очага, а Никто растирал плоды сливнянки в ступке у стола, я наконец осмелилась спросить:
– Ты никогда не хотел пойти туда, за лес, увидеть людей еще раз? Попробовать поговорить с ними?
Его лицо вытянулось, и я поспешила уточнить:
– Я бы попыталась выяснить, кто я и почему стала пустой. Может, тем, кто живет здесь, рядом, что-то об этом известно, а? – В глубине души я надеялась, что кто-нибудь узнает меня, несмотря на то, как сильно исказила мои черты надмагия.
– Ничего они не знают! – сказал Никто непривычно грубо, а потом затараторил: – Нечего и думать об этом, нечего, нечего! Хочешь, чтобы Никто остался один опять? Хочешь избавиться от него, а? Или привести их сюда, чтобы они тут все разрушили, разломали? Украли все наши травы или… – Голова у него затряслась, и он принялся усиленно тереть ее над правым ухом, в том самом месте, куда угодил когда-то камень.
– Нет, нет! Я ничего такого не хочу, честно… Я только хотела ненадолго пойти туда, чтобы посмотреть, нельзя ли…
И тут он вдруг заплакал – слезы закапали прямо в ступку, белые волосы упали на лоб. Никто закрыл лицо руками – и я почувствовала себя так, будто умираю. Это был первый раз, когда мне стало так больно за другого и так стыдно – за себя: ведь это я заставила его плакать.
Я не знала, как его успокоить, но на одной из картинок в Крылатой книге Ленна обнимала бедную старушку, потерявшую дом из-за наводнения. Я поступила так же – подошла к Никто, обняла его и стала утешать. Он него пахло немытым телом, травами, страхом и горем – теперь я знала, каков их аромат, – и я говорила, что не пойду ни за лес, ни дальше по побережью. Не оставлю его одного.
В конце концов он успокоился и повеселел. Тогда я не вернулась к книге – весь вечер Никто посвящал меня в секреты трав, а потом мы легли спать. К тому времени у меня уже была собственная лежанка. Никто щедро поделился тряпьем, и спать было тепло и уютно.
После этого я долго не решалась повторить попытку, хотя не перестала тайком думать о том, как его убедить. Мечтая о походе в город, я представляла высокую красивую женщину, похожую на Ленну с самой красивой картинки, которая находила меня и заключала в объятия. У всех героев Крылатой книги были матери – они всегда спасали своих детей, защищали, жалели и любили. Одна из них, Ллаила, узнала своего заколдованного сына, превращенного жестоким надмагом в свинью, из сотни других.
Если моя мать была жива, она не могла не вспомнить меня, и именно о таком чуде я мечтала чаще всего. Несколько раз это мне даже снилось. Каждый раз в этих снах мать выглядела по-другому – но мне было одинаково грустно просыпаться.
Шло время. С деревьев облетели листья, похолодало. Мы с Никто с утра до вечера готовились к зиме, и мне стало не до мыслей о матери и городе, будущем и прошлом. Целыми днями я запасала хворост и ставила силки, ловила рыбу и обрабатывала шкуры, утепляла стены хижины и чинила одежду, рубила корешки и варила настойки. Никто научил меня всему – если бы не он, я бы не пережила ту зиму.
Когда выпал первый снег, мы вернулись к разговору о чудесных свойствах синего стекла. Понюхав воздух недалеко от древних каменных плит, поросших мхом, Никто поманил меня к себе и протянул стеклышко.
– Здесь, может, и увидишь что интересное, пустая Ленна.
Я приложила стекло к глазам и чуть не выронила его от неожиданности. Передо мной, облокотившись на каменную плиту, стояла высокая темноволосая девушка, бесплотная, полупрозрачная. Там, где следовало быть ногам, клубился туман. Девушка смотрела сквозь меня и лес – на что-то, что мне не дано было разглядеть даже через синее стекло.
– Кто это? – прошептала я.
– Призрак. – Никто осторожно убрал собственное стеклышко в карман. – Они безопасны… Чаще всего. Если не накормить их кровью, так точно. Всего про них я не знаю. Но знаю, что… как и мы, они – след надмагии.
– Они тоже не помнят себя?
– Это мне неизвестно. Но думаю, что они постоянно живут во втором слое, да… И сдается мне, что там, во втором слое, они помнят себя куда меньше, чем мы – здесь.
Я не знала, позавидовать призрачной девушке или посочувствовать. Никто быстро потерял к ней интерес и продолжил проверять наши ловушки, а я еще долго стояла, держа синее стекло в дрожащих от холода пальцах, пока призрак не растаял в воздухе.
В тот же вечер Никто рассказал мне, какие травы могут изгнать призрака, а еще как выглядят следы надмагии через синее стекло.
Холода крепчали, а снег перестал таять. Иногда по утрам в нашей хижине было так холодно, что вода в кадке для питья и умывания схватывалась тонкой корочкой льда. Я не могла заставить себя вылезти из-под горы тряпья, и Никто приходилось подолгу будить меня.
– Давай, пустая Ленна, вставай. Хочешь, чтобы Никто один все делал сегодня? Не выйдет! Нет-нет!
Однажды я промочила ноги и заболела. У меня был сильный жар, а голова казалась налитой железом. В тот день Никто не стал говорить: «Давай, пустая Ленна, вставай!» Сквозь тяжелую болезненную дрему я слышала, как он ахал, охал и суетился вокруг, подбрасывая драгоценный хворост в очаг и подтаскивая мою лежанку поближе. Он поил меня отварами и вытирал лоб, заставлял меня пить, пить, пить и укутывал во все тряпье, что было в доме, чтобы вместе с потом вышла болезнь. Я не думала, что выкарабкаюсь, но Никто был уверен, что я смогу, и под его «да-да-да» я пошла на поправку. После этого еще целую неделю я не могла делать ничего полезного, но Никто и слова не говорил мне в укор – только приносил к лежаку еду и отвары да уносил пустую посуду. Даже положил рядом книги, включая Крылатую, – так был рад, что я поправилась.
Но именно тогда, в неделю слабости и безделья, я поняла, что мысли о встрече с людьми вернулись и не желают оставлять меня в покое.
Мысли эти отравляли мою жизнь – и, когда однажды я увидела в лесу людей, стало только хуже.
Тогда я не решилась им показаться, но бесшумно, как учил Никто, следовала за ними. Мужчина и женщина были одеты бедно – а может, намеренно выбрали что попроще для прогулок в лесу. Мужчина нес объемистую корзину, женщина – корзину поменьше. Оба были вооружены короткими ножами и трубчатыми палочками. Никто тоже использовал такие, чтобы отличать ядовитые грибы от съедобных.
Грибники явно чувствовали себя не в своей тарелке, забравшись так далеко в лес. Вздрагивали от каждого шороха и треска, нервно перешучивались, с деланной беззаботностью смеялись… Но даже из своего укрытия в кустах я чуяла их страх.
Я подошла настолько близко, насколько могла, не рискуя быть замеченной, и услышала обрывок разговора.
– …храм новый, а хлеб привозят через раз. Вот тебе и вся забота правителя.
– Говорят, все этот Слепой Судья, который засел, как змеюка на горе золота, в Уондерсмине. Вроде как он очень набожный, а правитель во всем на него полагается… Ну и вот… О, дымовик! Рядом должны быть еще.
– Ты в это веришь?
– А то. Бабка мне рассказывала, что дымовики всегда растут толпой…
– Да я не про дымовики, Арн, не придуривайся… А про Судью.
– Судью-то? Кто его знает. Одно тебе скажу: ни за что не поверю в набожность тех, кто наверху засел… Если человек к власти сумел пробиться, он ничего просто так не делает. Даже кошку погладит с умыслом… О! Еще один! Что я говорил?
Беседуя, они снова углубились в лес – туда, откуда пришли. Я следовала за ними до опушки – дальше не осмелилась.
И вот что странно: Арн и его спутница не говорили ни о чем особенно интересном – но желание пойти за ними, окликнуть, завести разговор было мучительным, как сильная жажда или физическая боль.
Мне нужны были люди – даже если Никто был прав и ни один из них не мог мне помочь.
Я не могла вспомнить ни единого города, где бывала, но что такое город, помнила хорошо – тени повозок, механических или запряженных лошадьми, витали в моей памяти, а над ними нависали высокие дома с покатыми крышами и вывесками… Написанное на вывесках было не разобрать.
И повсюду были люди – молодые, старые, высокие, низкие, толстые, худые, мужчины, женщины… Когда-то я была одной из них, своей, частью целого, и мне не хотелось мириться с тем, что этому пришел конец.
Я предприняла еще одну попытку за праздничным ужином – мы с Никто торжественно встречали приход весны, угощаясь вяленой олениной и грибами. Оленина была редким гостем на нашем столе – за полгода нам удалось добыть оленя только дважды. Никто уверял, что до моего появления ему везло на охоте больше, но я подозревала, что он, как случалось частенько, хвастает.
– Никто, – сказала я очень осторожно, – ты ведь ходил туда, за лес, верно? Ходил?
Спрашивала я только для вида – ответ был мне известен. Несколько раз Никто пропадал надолго, а потом возвращался с вещами, которые никак нельзя было раздобыть в лесу. Один раз он неохотно подтвердил, что ворует – но делает это очень осторожно и только тогда, когда никого из людей нет поблизости.
– Ну, ну… – пробормотал он с набитым ртом, и я, ободренная успехом, продолжила:
– И что там? Деревня? Или большой город? Тот, где ты был однажды? Ты видел людей? Или…
Нетерпеливость сыграла со мной злую шутку – Никто с досадой швырнул нож на стол, рыча, как лисица.
– Опять ты за свое, маленькая пустая! – Когда Никто злился, он наотрез отказывался называть меня Ленной. – Я ведь велел, велел, велел тебе даже не думать об этом! Никто предупреждал тебя, что ничего хорошего люди нам не сделают, но ты, да-да, ты… – Он вдруг резко ткнул ножом в сторону двери. – Иди. Иди сейчас! Но не вздумай возвращаться! Я знал, знал, что не следует впускать тебя, что добром это не кончится, и вот… Я ведь знал! – Голос его дрожал, и он с силой тер голову. Пахло от него болью.
Я успокаивала Никто и просила прощения, но это не помогало. Он только качался из стороны в сторону, и выл, и причитал, и то прогонял меня, то называл «пустой Ленной», и в конце концов случилось то, чего никогда прежде не случалось: я вышла из себя.
– Ах так! – крикнула я, вскакивая с ящика так, что он заскрипел, как сосны на ветру. – Ну и ладно! Хватит с меня! Хватит с меня этой хижины, этого леса, всего этого! Хватит с меня тебя! – Кричать и плакать открыто оказалось таким наслаждением, что я почти не соображала, что говорю.
Никто смотрел на меня, нелепо разинув рот, и его подбородок трясся, будто он снова собирался расплакаться.
– Я устала подбирать слова, устала тебя упрашивать! Может, там, за лесом, меня ждет мама! Может, она узнает меня, как в той сказке… Может, эти люди знают чего-то, чего ты не знаешь. Может, они помогут мне и я… я перестану быть пустой! Стану снова нормальной, обычной… Как все! – Это впервые пришло мне в голову, но я тут же осознала, что больше всего на свете хочу именно этого.
Никто затрясло сильнее прежнего, но плакать он не стал – наоборот, вдруг захихикал, закачался, как в припадке:
– Вот что ты придумала, маленькая пустая? Вот что? Думаешь, бывает как в сказках, да? Да-да-да! Я скажу тебе, как будет! Ты – пустая! Тебя не узнает даже родная мать, если и увидит, да-да! Они тебе не помогут, они ничего не изменят! Никто желал тебе только добра, всегда только добра, и вот чем ты платишь! Я знал, знал, что, если впустить кого-то, это принесет одни только беды! Горе, горе и беды!
Теперь трясло и меня – и мы замерли друг напротив друга, дрожа, как от холода, хотя сквозь окна хижину заливало яркое весеннее солнце, а в очаге весело, наперекор всему, трещал под огнем хворост.
– Я только хочу попытаться, – наконец сказала я, и мой голос прозвучал в наступившей тишине жалко, просительно. – Только попытаться… И если ты прав…
Но Никто больше не желал меня слушать. Я пыталась обнимать его, но он отбрасывал мои руки. Пыталась говорить – затыкал уши. То отворачивался от меня, качался, тер голову, то вдруг начинал жаловаться, глядя в никуда, на мою неблагодарность…
В конце концов я почувствовала, что больше не могу это выносить. Я уже не думала о том, чтобы идти в город, – мне просто хотелось уйти куда глаза глядят, лишь бы все это прекратилось.
На подгибающихся ногах я вышла из хижины и пошла в глубь леса. С собой я не взяла ничего, и очень скоро мне захотелось пить – давала знать о себе оленина, – но возвращаться казалось как-то глупо, хотя мой гнев на Никто уже иссяк.
Сама не заметив как, я добралась до опушки – дальше я никогда прежде не заходила. Мои ноги промокли, в волосы набились веточки и жуки, пробудившиеся после зимы.
Перед тем как продолжить путь, я тщательно извлекла все это и заплела волосы в косу. Хорошо, что по случаю праздника весны я надела все лучшее – те самые штаны и рубаху, которые были на мне, когда Никто нашел меня на берегу. Обвязки поверх старых сандалий смотрелись, может, и не слишком хорошо, зато я перевила их зелеными лентами с глиняными бусинками. На шее у меня болтались бусы, которые Никто смастерил для меня из полых разноцветных камешков и сушеных ягод, мух в янтаре и ярких птичьих перьев.
Сделав глубокий вдох, я двинулась вперед. Судя по солнцу, перевалило за полдень, и пригревать стало сильнее.
– Здравствуйте, – прошептала я себе под нос, – меня зовут… Меня зовут Ленна. Я очнулась недалеко отсюда, на побережье… – Тут я осеклась, решив, что Никто бы это точно не одобрил, и поправилась: – Очнулась недалеко отсюда. Это было чуть больше полугода назад… – Я помедлила, считая на пальцах, но после решила, что это не слишком важно. – Я знаю, что таких, как я, здесь не любят, но, поверьте, я не желаю вам зла, я только хочу узнать, не могли бы вы мне помочь…
Я шепотом повторяла свою речь, раз за разом, на все лады, ища те самые, правильные слова.
Лес светлел. Мне начали попадаться чистые, приятно пахнущие срубы пней, поваленные стволы, очищенные от коры и веток. Здесь прошли лесорубы. Чуть дальше я наткнулась на хижину – куда более чистую и красивую, чем домишко Никто. Судя по запаху, внутри никого не было, но я все равно не решилась зайти внутрь.
Лес поредел, и мне стало не по себе, хотя небо было ярко-синим, а солнце светило вовсю. До сих пор я не видела поле, но сразу узнала его. Возможно, в прежней жизни я любила поля?
Мне захотелось представить это место летом: яркие цветы, запахи разнотравья, и всюду жизнь – жужжат пчелы, деловито бегают туда-сюда хомяки и мыши…
Я моргнула. Не время было мечтать о настоящем лете, которое я толком не застала – когда Никто нашел меня, оно было уже на излете.
Поле оказалось шире, чем я думала, – мне здорово напекло голову, пока я пересекала его, и открытая кожа противно зудела. Я старалась не смотреть вверх – солнце полосовало глаза, как ножом.
И вот наконец я увидела настоящие дома – высокие, с двумя, а то и тремя этажами, с покатыми крышами и высокими изгородями, с разноцветными стеклами в окнах. Мне стало не по себе. Людей видно не было. Дома были до странности молчаливы – не так я представляла себе городскую суету. Ни детей на дорожках, ни стариков во дворах, никого. Кое-где на веревках сушилось влажное белье – если бы не оно да поднимавшийся кое-где из труб дым, я бы подумала, что город вымер.
Я ступила на узкую улочку, и изгороди сдавили меня с двух сторон, как тиски. Даже дышать было трудно – так не похоже на лес, где всегда дышалось легко. Из-за одного из заборов раздалось вдруг глухое рычание – я рефлекторно отпрыгнула в сторону и замерла, переводя дух… Но это была собака, только собака – я вспомнила о том, какими они бывают, еще до того, как увидеть ее в щели между досок – грязную, кудлатую, в кожаном ошейнике на тощей шее.
– Ну-ну, – прошептала я, – я не враг, собака. Вовсе не враг…
Но она продолжала рычать на меня, пока я не миновала ее владения.
Запах людей возник неожиданно – и, едва появившись, заполнил ноздри.
Людей было много, очень много. Еще пахло луком, чем-то сладким – кажется, яблоками в сахаре – и железом, лошадиным потом, машинным маслом, воздушной кукурузой, тканями, специями, орехами, возбуждением, весельем, жадностью… Там, куда я шла, в центре городка, варилось пестрое ярмарочное варево.
Теперь я поняла, почему на окраине было так пустынно.
Голос тревоги стал громче, и в нем явно звучали нотки речитатива Никто.
«Это плохая идея, как ты не понимаешь? Подойти к кому-то одному, кому-то неопасному, с тем чтобы, чуть что, снова скрыться в лесу, – еще куда ни шло, но… Они все увидят тебя разом, все, разозленные, страшные, и тебе некуда будет деться… Поверни назад, пока не поздно, маленькая пустая, и возвращайся домой».
Впервые, пусть в собственных мыслях, я назвала мрачную хижину Никто домом, и на душе стало смутно. Неужели мне так и придется всю жизнь провести в лесу, вдали от всего и всех? Если так, однажды я буду такой же, как Никто. Полубезумной. Мнительной. Странной.
Может, я уже такая и есть?
Эти мысли заставили меня против воли прибавить шагу. Запахи становились резче, а мерный гул – громче. А потом… Музыка!
Инструменты звенели и тонко плакали, гудели и гремели, и ноги сами собой пошли быстрее. Улица, по которой я шла, становилась все уже, а потом вдруг сделала крутой поворот и вывела меня на площадь – резко, как будто макнула в холодный прибой.
Лошади, оседланные и запряженные в повозки, пронзительно ржали, пара старых машин плевались паром и гудели, взволнованно кудахтали в своих клетушках куры…
Люди были повсюду. Я и подумать не могла, что их может собраться столько в одном месте. Они смеялись, галдели, покупали, продавали, говорили… А потом увидели меня.
Мне показалось, что тишина опустилась на площадь сразу – резко, как после дождя ложится на землю туман. Они будто одновременно умолкли, оставили свои дела и вытаращились на меня, разинув рот, – все как один.
Конечно, они бросились в мою сторону не все разом – мне так только показалось с испугу… От толпы отделилось, должно быть, человек двадцать. Но из-за того, что они окружили меня плотным кольцом, и из-за того, что все они были выше меня – взрослые, крепкие мужчины и женщины, – меня словно взяла в кольцо вся толпа. Целый город.
– Это пустышка!
– Пустая!
– Без тебя вижу.
– Откуда она взялась?
– Надо ее прогнать.
– В Борре пустым не место!
– Ты! Ты слышишь меня? Откуда ты взялась?
– Иди отсюда!
Впоследствии, думая о том дне, я вспоминала и другие голоса, звучавшие из-за сомкнувшихся вокруг меня спин. Они звучали гораздо тише, и их было меньше – два или, может, три.
– Да оставьте вы ее…
– Совсем ведь девчонка.
– Глай говорил, если что, вести к нему. Что вы тут устраиваете?
Но в тот миг мое чутье – чутье окруженного зверя – подсказывало: эти голоса мне не помощники. Слишком тихие, слишком разрозненные. Громкую толпу, напиравшую со всех сторон, им было не перекричать.
– Я – Ленна, – прошептала я. – Я только хотела…
Конечно, меня никто не услышал. Глупо было думать, что имя защитит меня, сделает одной из них. Глупо было приходить сюда – теперь я поняла, что Никто был прав, прав все это время.
– Уберите ее отсюда!
– Она накличет беду!
– Пустышка!
– Пустышка!
Я зажала уши, но кто-то с силой схватил меня за руки.
– Она что, проклятие наводит?
– Пустышка, надмаг – все одно.
– Держи ее!
– Мы сейчас…
Я завизжала – так громко, что на миг даже самые высокие отпрянули.
– Довольно!
Человек, шедший сквозь толпу, был невысоким и полным, невзрачным с виду, но все расступались перед ним, как перед великаном. Одет он был в темно-синюю форму.
– Блюститель Глай… Тут, глядите…
– Я и сам вижу. – Теперь он стоял прямо передо мной. Я не решилась поднять на него взгляд – и смотрела только на черные сапоги. К правому прилип ком грязи.
– Иди за мной. А вы продолжайте… веселиться. Не на что здесь смотреть. И думать не о чем.
Я повиновалась – потому что ничего другого мне не оставалось, – но, следуя за блюстителем, слышала, как за моей спиной они продолжают говорить:
– Откуда эта пакость пришла?
– Со стороны леса.
– Сколько она там пряталась?
– Подумать только, значит, в любой момент могла…
– …чтобы неповадно было…
У меня не было времени по-настоящему испугаться за Никто или за себя – потому что вскоре Глай привел меня к невысокому каменному дому с красной дверью. Внутри оказалось чисто и светло, но я почти ничего не запомнила из обстановки – только большой стол и стопки бумаг на нем.
Глай не предложил мне сесть. Устроившись в кресле, принялся расспрашивать меня – сухо, деловито. «Ты помнишь свое настоящее имя?» «Где именно ты пришла в себя?» «Когда это случилось?» «Где надмаг, который это сделал?»
Я не могла ответить ни на один из его вопросов – чего-то не знала, чем-то боялась навредить нам с Никто, – и Глай начал злиться. Я поняла это по запаху – внешне он ничем себя не выдал.
– Очень хорошо, – сказал он, наклоняясь над бумагами. – Раз не желаешь сотрудничать, будь по-твоему. Адрик!
В комнату зашел еще один человек в темно-синей форме – молодой, высокий. Увидев меня, он замер.
– Ну, что встал? – ворчливо спросил Глай. – Пустая не желает говорить по-хорошему. Придется пробовать по-плохому.
Адрик подошел ко мне – я успела заметить, что глаза у него светлые, не чета моим, – а потом пощечина оглушила меня, и я уже ничего больше не видела.
Он ударил меня еще несколько раз – не слишком больно, скорее унизительно. Почему-то мне казалось очень важным не расплакаться. Я держалась за мысль об этом изо всех сил – и не вымолвила ни слова уже не потому, что мне так хотелось что-то скрыть, а потому, что пощечины меня ошеломили.
– Ладно, брось это, – брезгливо сказал Глай, и все прекратилось так же внезапно, как и началось. – Она то ли дурочка, то ли и вправду совсем ничего не помнит.
Он что-то начеркал на листке, а потом кивнул Адрику:
– Уведи ее подальше из города… К тракту, например, отведи, к двум столбам. Нам здесь пустых не надо.
Адрик о чем-то спросил его – так тихо, что даже я не услышала, и Глай с досадой замотал головой:
– Ты в своем уме, парень? Просто оставь там, и все. Делай, как я сказал. Тот приказ, который Судья спустил… Если узнают про самосуд, будет плохо, а ее весь город видел.
Адрик снова заговорил, и на этот раз я расслышала: «Сразу к нему».
– Делать мне больше нечего – за свой счет ехать в Уондерсмин, – фыркнул старший блюститель. – Где столица и где мы? Недели пути ради пустой дурочки? Не смеши меня, парень. Я уже написал «убежала». Давай, живее.
Адрик схватил меня за локоть и выволок из дома.
– Идем. – Больше он ни слова мне не сказал – ни пока тащил меня через толпу, закрывая собой от взглядов любопытствующих, ни после, когда мы вышли за черту города. Мы шли, наверное, час, и пот стал заливать мне лицо, а Адрик даже не запыхался.
Наконец мы остановились – город остался далеко позади, а передо мной расстилалась широкая дорога, у которой высились два каменных столба, испещренных надписями на незнакомом языке.
Только тогда Адрик наконец открыл рот:
– В Борр не возвращайся. А не то… – Не договорив, он развернулся и пошел в сторону домов, оставив меня одну.
У меня подкосились ноги. Я осела на землю у одного из столбов и некоторое время сидела, привалившись к нему, бездумно ощущая, как солнце обжигает кожу. Мыслей не было. Над головой, по синему-синему небу, проплывали длинные белые облака. Травинка щекотала локоть, но я не пошевелилась, чтобы ее убрать.
В себя я пришла, только когда большое темное облако закрыло солнце и стало холоднее. Тогда в моей голове впервые с момента, как блюститель оставил меня у столба одну, вспыхнула мысль, яркая, невыносимая.
Я встала на ноги, пошатываясь: все тело затекло. Но время терять было нельзя – и я заковыляла вперед, чувствуя, как по лицу катятся слезы.
Возвращаться через город я не решилась – огибала его по широкой дуге, по обочинам дорог. Теперь Никто не пришлось бы дважды просить меня избегать людей.
Я добралась до хижины, когда стемнело. Еще издалека почувствовала запах. Люди были здесь – много людей. Но теперь они ушли, и я вздохнула с облегчением. Никто – хитрый, умный, даже несмотря на свою голову. Он почувствовал приближение людей заранее и успел спрятаться. Он наверняка дуется и от души помучает меня, чтобы доказать свою правоту, – и уж точно не выйдет из своего укрытия сразу.
Я осторожно обошла хижину, ожидая, что в ноздри ударит волна знакомого запаха и Никто выскочит из-за куста или остатков изгороди, чтобы напугать меня.
Две новые доски выпали из изгороди и лежали втоптанные в грязь – еще пару недель назад мы с Никто с большим трудом вкопали их поглубже после того, как они рухнули под грузом снега зимой.
Помедлив, я вошла в хижину. Все в ней было перевернуто вверх дном. Ящик, на котором Никто любил сидеть по вечерам, был разломан на куски. Склянки и мисочки, сброшенные со стола, превратились в груду осколков. Рядом валялись поникшие сухоцветы и затоптанные тряпки. Наши с Никто постели были опрокинуты, а Крылатая книга с ее чудесными рисунками, как и остальные книги, изорвана в клочки. Машинально я подобрала одну страницу. На ней оказалась изображена Ленна, обнимающая старуху. Поверх обеих отпечатался грязный след сапога. Я как можно бережнее вытерла рисунок, сложила страницу вчетверо и, убрав ее в карман, на негнущихся ногах вышла из хижины. Теперь я уловила запах Никто, до сих пор перебиваемый смрадом ярости, и он повел меня в сторону моря.
Я шла через кусты, не различая дороги, перебиралась через черные валуны, поваленные деревья и горы гниющих водорослей, выброшенных на берег прибоем.
Неподалеку от дерева, рядом с которым я так любила читать, наткнулась на старый револьвер. От него пахло Никто – еще недавно он сжимал его крепко, вспотев от страха. Я понятия не имела, где он прятал его от меня все это время. В хижине я ни разу не видела оружия.
Судя по взрытому песку неподалеку, Никто споткнулся об корень и выронил револьвер из рук – а потом, должно быть, слишком торопился вернуться за ним.
Помедлив, я осторожно подняла револьвер, не зная, куда его лучше засунуть – за пояс или в карман. Мне казалось, он может выстрелить в любой момент. Он сам и мысль о том, чтобы пустить его в ход, пугали меня даже больше, чем подозрение, что преследователи Никто могут быть где-то рядом. И все же разбрасываться оружием не стоило.
След привел меня к кромке воды – и сначала я испугалась, что Никто могли бросить в воду, но от песка не пахло кровью – зато в воздухе я уловила слабый запах мокрой собачьей шерсти.
Вот как все было – во всяком случае, мне хотелось верить, что все случилось именно так: люди пришли с собаками и искали Никто. Он тихонько вышел из избушки, прихватив револьвер – свой самый большой секрет, последний аргумент, который скрывал даже от меня. Он уходил от них так тихо и ловко, что они ни за что не напали бы на его след, – но с ними были собаки. Или собака – может быть, как раз та, лающая за забором.
Никто услышал или учуял собаку и побежал быстрее – так он потерял револьвер. Он ушел по воде, чтобы сбить погоню со следа. Так он сбил со следа и меня – я долго ходила вдоль берега, но не уловила ничего, кроме запаха горькой морской воды, песка и водорослей.
Много часов я плакала на пустынном берегу, где о моем горе не узнал никто, кроме волн и чаек.
Еще несколько дней, вздрагивая от каждого шороха и держа револьвер под боком – я очень боялась, что люди придут снова, – я провела в нашей хижине, надеясь, что Никто вернется искать меня. Но он не вернулся. Потому что не смог, потому что не захотел? Неизвестно.
На исходе пятого дня мне пришлось признать: ждать его дольше бессмысленно.
Целый вечер я потратила на то, чтобы тщательно прибрать разгром, устроенный людьми. Никто наверняка не понравилось бы, что я бросаю все в таком беспорядке.
На случай, если он все же вернется, я оставила в хижине записку, припасы, которые могли храниться дольше других, и страницу из Крылатой книги с изображением Ленны, испачканным сапогом. Кое-что из полезного, что осталось цело, я забрала с собой: синие стеклышки и мешочки с травами, несколько пузырьков и уцелевшие страницы книг, нож и револьвер, немного еды и одежды. Все это я сложила в старую сумку Никто, которую повесила на плечо. С тем и покинула тот берег и тот лес.
Я въехала в город Рокк на рассвете – хотя это и городом было не назвать, так, десяток-другой кирпичных домов, прилепившихся к захолустному полустанку. Может, когда-то здесь и кипела жизнь, но это явно осталось в прошлом. Наверное, поезда проезжали здесь нечасто… Недостаточно для того, чтобы вдохнуть в эти покосившиеся развалины жизнь. Зато на окраине стоял небольшой аккуратный храм с красной крышей. Новехонький.
Городские ворота были испещрены узором вмятин, как леопардовая шкура – пятнами. Здесь была битва. Я не знала, чего ради, – городок не выглядел лакомым куском. Но, как бы то ни было, он выстоял.
С тех пор как я покинула хижину Никто, мне многое пришлось повидать. Несмотря на случившееся, я еще не раз пыталась подружиться с людьми – и каждая попытка убеждала меня в его правоте… Этот новый город тоже не сулил ничего хорошего.
– Доброе утро. – Рыжий паренек лет десяти с ведром в руках одновременно зевал и с любопытством разглядывал нас с Руной. – Вам комната нужна? Или, может, завтрак?
– Доброе утро. Было бы здорово. – Я не сняла капюшон – напротив, наклонила голову пониже: приятно для разнообразия хоть недолго почувствовать себя обычным человеком.
– У моей мамы таверна неподалеку. Единственная в Рокке. Желтый дом вон там, у поворота, видите? С красной крышей и флюгером.
– Да, спасибо.
– Мама как раз готовит завтрак. – Видимо, мальчик был не прочь поболтать.
Его любопытный взгляд продолжал исследовать меня. Я плотнее запахнула плащ, но поздно.
– Это у вас что, револьвер или что-то вроде того? Ух ты!
– На трактах небезопасно, – ответила я сдержанно, но почему-то на душе стало тепло, хотя его интерес – детский, мальчишеский – я знала, очень скоро угаснет. Примерно через мгновение после того, как он увидит мое лицо.
– Мама тоже так говорит, – с энтузиазмом подхватил мальчик. – Она даже думает переезжать в город… Ну, настоящий город. В Минту или даже Уондерсмин, к Прют… Говорит, поезда после войны все равно почти не ходят, а на горе, – он понизил голос, – творятся странные вещи… Народу здесь остается все меньше… Уезжают кто куда. А по дорогам опасные люди бродят.
– Твоя мама права. – Кажется, Руну эта беседа начала утомлять, потому что она переступила на месте, встряхнула головой.
– Можно погладить?
– Да. Конечно.
Я натянула капюшон пониже, когда мальчик подошел ближе к лошади. Он пах едой и очагом, молоком и мылом.
Он провожал меня взглядом до самого дома с красной крышей, и этот взгляд был как маленький талисман на удачу. Я постаралась его сохранить.
У коновязи никого не было, поэтому щербатое корыто с водой – вроде чистой – оказалось целиком и полностью в распоряжении Руны.
Колокольчик над дверью из светлого дерева, изрядно запачканной – судя по всему, ее часто открывали пинком, – звякнул, и мне пришлось пригнуться, чтобы войти внутрь. Закопченные стены давно стоило бы побелить. Темные поверхности трех столов у стойки были вытерты до царапин от жесткой щетки. Тускло мерцали пузатые бутылки – зеленые, с надписями на этикетках. Пахло чабрецом и мятой – у печи сушились, головками вниз, пучки цветов и трав. И едой – рот мгновенно наполнился слюной при мысли о жарящемся где-то за стойкой беконе. В деревянной лохани с водой перед печью плескался розовый блестящий младенец – наверное, годовалый или около того. При виде меня он улыбнулся и ударил по воде маленькой растопыренной пятерней. Полная рыжеволосая женщина у стойки вытерла не очень чистым полотенцем раскрасневшиеся от кухонного жара руки в веснушках.
– День добрый! Проходите, проходите, кого там гнев принес… Завтрак скоро будет.
– Спасибо. – Внутри было тепло и сухо, и запахи еды, трав, младенца и кухни сливались в один – запах дома. Я вдыхала его, надеясь, что женщина не заметит моей жадности.
– Повесьте плащ к огню – кажется, его неплохо бы просушить. Сырость, Гневный ее побери…
Ага, вот оно. Я покорно стащила плащ, щелкнула застежкой у горла, сбросила капюшон и повернула к трактирщице лицо – уж лучше поскорее.
– А, ты из этих. – Она не выгоняла меня, уже неплохо, но сразу перешла на «ты», а в голосе поубавилось приветливости. – Пустышка.
Я кивнула:
– Да. Мне лучше пойти поискать завтрак где-то еще?
Женщина фыркнула:
– Не глупи. Нигде больше здесь не подают… – Ее голос смягчился, может, оттого, что она бросила взгляд на младенца, который как раз ударил по воде так, что пол у лохани стал совсем мокрым. – Так что садись… Если у тебя есть деньги. Есть?
Я кивнула. Несколько месяцев назад я повстречала в горах Руну, лишившуюся седока. В седельной сумке были деньги – значит, на всадника напали не разбойники. Оставалось лишь гадать, что именно с ним случилось.
– Ну и хорошо. Деньги есть деньги – а уж от кого, мне не так важно. Отпустивший и Гневный одним стежком шьют.
Я сделала шаг в сторону печи, но женщина проворно обошла стойку и выхватила плащ у меня из рук.
– Я сама повешу.
Не хотела, чтобы я подходила к ребенку. Чтобы не тревожить ее, я обогнула печь по широкой дуге, села за самый дальний стол.
– Положи оружие на стойку, пожалуйста. – Теперь она попросила вежливо. Револьвер творит с манерами окружающих чудеса. – Такие правила.
– Конечно, сейчас, – отозвалась я и улыбнулась, сняла револьвер с пояса, достала из-за голенища нож. Нож можно было и оставить – вряд ли она его заметила, но мне хотелось быть дружелюбной. – Спасибо, что впустили.
Я надеялась, что вежливость ее смягчит, – было бы так хорошо получить комнату, чтобы не проводить очередную ночь под открытым небом. Последние пару дней к вечеру моя голова просто горела, а горло побаливало – я снова начинала заболевать, а ночная сырость не слишком способствует быстрому выздоровлению.
Хозяйка поставила передо мной жестяной поднос – тарелка с яичницей и беконом, два ломтя серого хлеба, подтаявший кусок жирного желтого масла, немного меда в глиняном горшочке, кофе – судя по цвету, разбавленный и с молоком, но все-таки настоящий. Губы женщины были сжаты в упрямую жесткую линию, а брови нахмурены, но на ее щедрости это не сказалось.
Пахла еда умопомрачительно.
– А горячего вина нет? Со специями? – это могло бы помочь горлу, но хозяйка поняла меня по-своему.
– В такую рань? Сколько тебе, собственно, лет? – Она запнулась и хмыкнула. – Ладно, вопрос глупый.
Я посмеялась, хотя смешно мне не было, и, похоже, это слегка растопило лед.
– С виду лет семнадцать, как моей старшей, – сказала хозяйка, возвращаясь за стойку. – Она несколько месяцев назад уехала учиться в Уондерсмин. Если справится, будет помощницей доктора, а то и доктором – кто его знает… Даже если медсестрой – все лучше, чем сидеть здесь… Отсюда многие уезжают.
Я удержалась и не спросила о горе.
– Не опасно путешествовать одной по этим проклятым дорогам? – спросила женщина. Видимо, мысли о дочке снова склонили чашу весов в мою пользу – чуть-чуть.
– Да, конечно. – Яичница была божественна – и прямо сейчас мне казалось, что она компенсирует все пережитые опасности с лихвой. – Но люди сторонятся пустых…
– Ну, значит, во всем есть свои преимущества, так? – Хозяйка перегнулась через стойку и подлила мне кофе.
– Наверное.
Младенец весело заагукал, и еще немного воды пролилось на пол.
– На западной развилке я наткнулась на разбойников. Видимо, перешли границу. Но Руна – это моя лошадь – очень быстрая. Нам повезло, успели уйти. Только палатку потеряли… И часть вещей.
– Западная развилка. – Хозяйка покачала головой. Сейчас она явно говорила сама с собой. – Эти, из Арты, совсем страх потеряли. Власти должны что-то делать… Иногда мне кажется, что про эти земли решили забыть.
Политика – спасение для тех, кому не о чем говорить. Притворись, что разделяешь взгляды собеседника, – получи несколько очков в свою пользу.
Я многому научилась с тех пор, как покинула хижину Никто. Ему бы это не понравилось.
Конечно, я больше не повторяла той глупости – не заходила в города как ни в чем не бывало, у всех на виду. Но тракты и захудалые деревушки – совсем другое дело. Там другие законы и люди дружелюбнее… Или они просто слишком заняты своими проблемами, чтобы обращать внимание на «маленькую пустую».
– Может быть, – кивнула я. – Я не видела ни одного сторожевого отряда за много дней пути. Ни пограничных, ни блюстителей, никого…
– Вот как. – Хозяйка протирала стаканы, и ее ловкие, отточенные движения отвлекли меня от еды. Она брала стакан кончиками пальцев, протирала снаружи и внутри – всего два стремительных движения, – ставила на подставку и тут же хватала следующий. – Ну, этого следовало ожидать. Что же привело тебя сюда, да еще через пограничье?
Я молчала, думая, как лучше ответить, но, к счастью, хозяйкам трактира ответы не нужны.
– Гора, верно? – Новый стакан. – Я и раньше видела девчонок, шедших к пику Кошки. Ты тоже?
Я кивнула:
– Да, мне нужно туда попасть. Я слышала…
– Ну и зря. – Хозяйка покачала головой. – Другие возвращались оттуда такие, что глядеть больно… Или не возвращались вовсе. Старая песня… Она сидит там, на горе, с тех пор, как старый Эдд открыл свою лавку на границе. И уже тогда слухи про гору ходили недобрые. Если думаешь, что там тебе помогут… ошибаешься. От надмаги помощь принимать – себе дороже.
– Другим там помогали.
– Ага. Девчонкам, попавшим в беду. – Хозяйка понизила голос, косясь на младенца, как будто он мог понять ее слова. – Да и то не всем. А что стало с теми, кто не пришел назад? Лучше езжай куда-нибудь еще… Может, где-то тебе помогут. Не здесь.
– Если и не вернусь, никто не будет плакать. Так что рискну, наверное… Но спасибо вам за совет. – Я изо всех сил старалась быть вежливой.
– Совет не бесплатный, – буркнула хозяйка. – Включен в стоимость завтрака.
Я выложила на стол пару монет:
– Этого хватит? Если добавлю еще одну, смогу получить комнату? Я бы хотела переночевать в городе, прежде чем… идти к ней. Пожалуйста.
– Добавь две – и оставайся, дело твое. – Хозяйка пожала плечами и, обойдя стойку, достала из лохани притихшего младенца. – Но в доме все комнаты заняты. Можешь переночевать на конюшне, если хочешь. Там сухо и тепло, и я дам тебе одеяло. Коня можешь там же поставить.
– Спасибо.
Я слишком устала, чтобы спорить, несмотря на то что была готова держать пари: других гостей в доме нет.
Дверь скрипнула. Стоящий на пороге рыжий паренек смотрел на меня во все глаза – и теперь его взгляд сильно отличался от того, которым он наградил меня на улице.
– А, Сидди. Уже отнес? Проводи ее, – хозяйка кивнула, избавляя себя от необходимости думать, как именно меня назвать, – на конюшню. И захвати серое одеяло из кладовки. Ну, что застыл? Пошевеливайся, малый.
– Ладно, мам. – На меня мальчик старался не глядеть.
В молчании, забрав с собой Руну, мы прошествовали к конюшне через широкий двор.
Город просыпался – за покосившимся забором послышались крики детей, суетливо забормотали куры, тонко заржал конь, и Руна отозвалась.
– Ты пустая, да?
Не думала, что мальчик заговорит, – а он решился. Удивительное дело. И перешел на ты, как и его мать, – видимо, то, что я пустая, перевесило то, что я старше.
– Вроде того.
Я скосила глаза в его сторону – рыжая макушка разве что не дымилась. Как и говорил Никто, любопытство было сильнее страха.
– И что, правду про вас говорят?
– О чем? Про пустых много чего рассказывают.
– Ну, что вы все прокляты или вроде того. За что-то наказаны.
Конюшня выглядела богаче, чем дом. Может, его пристроили к ней после войны.
– Люди становятся пустыми по разным причинам.
– А ты?
– Что – я? – Я прекрасно поняла, о чем он спрашивает, но говорить о себе мне не хотелось.
– Ну, ты за что-то наказана?
– Не знаю. Я ничего не помню.
– Совсем ничего? – В его голосе слышалось явственное разочарование, и он был слишком мал, чтобы скрыть его – хотя бы из вежливости. – Прямо совсем-совсем…
– Ничего. – Я постаралась сказать твердо, и этого хватило – на несколько минут.
Хозяйка не обманывала – в конюшне действительно было тепло и сухо. Денники, мимо которых мы проходили, пустовали; только в дальнем углу слышалось лошадиное всхрапывание.
– Это Черныш, – пояснил мальчик. – А я – Сидд. А тебя как зовут?
– Тебе не стоит со мной говорить. – Я сняла с Руны вещевой мешок, открыла ворота одного из денников – скрипучие, давно пора смазать. – Думаешь, твоя мама разрешила бы?
– Я уже большой.
– Правда?
– Да, мне десять. – Сидд ковырнул носком ботинка засохший навоз. – А тебе сколько?
– Я очень устала, – пробормотала я, забирая у него одеяло. – Прости… Но я и вправду хочу отдохнуть.
Когда он ушел, я поставила Руну через стойло от Черныша, остававшегося невидимым во мраке своего денника, а сама разместилась в соседнем: завернулась в одеяло, подложила под голову мешок с вещами, а револьвер – под бок и почти сразу провалилась в сон.
Думала, что буду спать без сновидений, как обычно после сильной усталости, но вышло по-другому. Мне снился лес Никто – и пожар. Огонь с хрустом перекусывал ветки, пылали листья, фейерверками трещали хвойные лапы. Я бегала по лесу и искала Никто, чтобы вывести из огня, но его нигде не было. От пламени шел жар, и было трудно дышать. Когда я проснулась, лоб и спина промокли от пота – но, кажется, это было наименьшей из проблем.
– Она здесь! Здесь, я ее на конюшню пустила… – Голос хозяйки был совсем не похож на утренний – плачущий, высокий… Звучало так, как будто она до смерти напугана.
Судя по тому, что сквозь щели в досках не проникали лучи света, наступил вечер. Я проспала весь день.
– Вот умница, – отвечал ей мужской голос – низкий, клокочущий, как грохот камнепада в горах. – Ведь все говорят – не имей дел с пустышками, от них одни беды! Допрыгалась…
Я судорожно сжала пальцы на рукояти пистолета. Пальцы были влажными. До Руны не добраться. Что же делать? Палить во все стороны?..
Ворота моего денника открылись. На пороге стояла хозяйка – заплаканная, бледная, как сова, с взъерошенными рыжими волосами. У ее ног крутился Сидд – дрожащий, запыхавшийся, он выглядел младше, чем утром. Рядом с ними стоял обладатель громового голоса – широкоплечий, высокий, лысый, но с огромными черными усами. Если бы мне надо было придумать голос для этого человека, я бы подобрала как раз такой, камнепадный.
– На выход. – У него в руках была двустволка – с виду старая, но от этого не менее смертоносная. – И револьвер давай сюда… Только медленно.
– Хорошо. – Спросонья собственный голос казался глухим, незнакомым. – Можно узнать, в чем меня обвиняют?..
– Сейчас узнаешь, – пообещал усач, и его интонации не внушали оптимизма. – Все узнаешь, пустая. Давай сюда оружие. Без глупостей.
Я подтолкнула к нему револьвер и медленно поднялась на ноги. Я отлежала ногу, и икра гудела – было бы очень нелепо погибнуть, думая об этом.
Руна почуяла неладное и тонко заржала, ударила копытом – ворота ее денника жалобно всхлипнули.
– Выйдем на улицу, – усач качнул ружьем, – давай-давай, пошла.
– Где он? – Женщина оттолкнула его плечом, не обращая внимания на ружье. – Где он? Зачем он тебе? Ну зачем, Гневный тебя раздери? Я верну тебе деньги… Где…
– Мама, прекрати. – Сидд потянул ее за рукав, не сводя с меня взгляда. В его глазах был ужас – как будто увидел ядовитую змею посреди дороги.
– Я ничего не брала, – пробормотала я – негромко, потому что выражение лица у трактирщицы было такое, словно пропал весь дом вместе с крышей, не меньше. Мне стало не по себе. – Я только хотела заночевать здесь, и все. Клянусь.
– Все знают, чего стоит клятва пустышки. – Усач снова качнул ружьем. – Выходи. Еще раз повторять не стану, гнев…
Руна просто с ума сходила, пока я выползала из своего денника, прижимая к себе сумку. Шагая вслед за хозяйкой трактира – усач все это время держал меня под прицелом, – я думала: если меня убьют, что станет с Руной?
Здесь живут небогатые люди – они будут только рады оставить лошадь. Ее ждет хорошая жизнь.
– Что это? – Усач уже перетряхнул мою сумку, и теперь моя единственная смена одежды лежала в грязи. Из кожаного кошелька выпало несколько монет – он небрежно наступил на них ногой, чавкнула жирная грязь.
Им нужны были не деньги. Я задрожала – дождь оказался холодным.
– Я задал вопрос. – В руках усач сжимал мою папку. Зарисовки, записи, страницы Крылатой книги – все.
– А кто вы такой? Почему вы вообще так со мной… – Жалкая попытка, он даже договорить не дал.
– Глава местных блюстителей, Говардс, если уж это тебя интересует. Может, тебе еще бумаги мои показать, чтобы ты начала говорить?
Хозяйка за его плечом всхлипнула. Ее глаза покраснели от слез – и именно потому, что мне стало ее жаль, а не из-за Говардса, я заговорила.
– Это мои записи. И рисунки. Здесь кое-что… что я изучаю.
Говардс пролистал несколько страниц, и по изменившемуся выражению его лица я поняла: дела плохи.
– Об этом позже. Пока меня интересует всего один вопрос, и, поверь, пустая, тебе лучше ответить на него правильно, быстро и четко. Где ребенок?
Я молчала. У меня не было для него правильного, быстрого и четкого ответа, и дела мои действительно были плохи – хуже, чем я думала.
Я посмотрела на женщину – рыжие волосы успели промокнуть от дождя, облепить лицо, как щупальца. Сидд стоял за ее спиной – потерянный, беспомощный. Я вспомнила: маленькая растопыренная пятерня, громкое агукание, мыльная пена на полу перед печью.
– Послушайте. – Я старалась смотреть женщине прямо в глаза, хотя это было непросто. – Я не имею к этому никакого отношения. Клянусь. Я ничего не знаю…
– Молчать. – Говардс тряхнул ружьем, но усилием воли я заставила себя не смотреть в его сторону.
– Вы же знаете. – Я заговорила тише. Чем тише говоришь, тем лучше люди тебя слышат. – Знаете, что я остановилась здесь только на одну ночь. Что я иду на гору. Пик Кошки, помните? Я бы ушла утром…
– Не сомневаюсь. – Говардс все не унимался – кажется, дай ему волю, уже расстрелял бы меня из своей двустволки и пошел бы домой спать.
– Я ведь не старше вашей дочери. Может быть, младше. Я не стала бы причинять вред ребенку. Я не стала бы причинять вред вашему ребенку, клянусь.
Я повторяла эти слова, как заклинание, не глядя на Говардса, и взгляд хозяйки начал понемногу проясняться. Только тогда я повернулась к Говардсу, и дуло его ружья уперлось мне в живот.
– Я знаю, вы не любите пустых… Никто не любит. Но так ребенка не вернете. Если бы я его взяла – разве стала бы спать на конюшне как ни в чем не бывало?
– Кто тебя знает, – буркнул Говардс, но в его грохочущем голосе поубавилось уверенности.
– Я не похищаю детей. Я только хотела переночевать здесь, прежде чем идти к горе.
Некоторое время все молчали – только всхлипывала хозяйка. Интересно, где ее муж? Почему не поддерживает ее в такой страшный час, не выбивает из меня дух, требуя рассказать, где сын?
Дождь не прекращался – на месте Говардса я бы ушла под крышу хотя бы для того, чтобы сберечь оружие. Кажется, он подумал о том же, потому что, сурово хмуря брови, дернул головой в сторону дома.
– Иди внутрь. Маффи, ты тоже. Незачем под дождем стоять.
Кадка, в которой утром купали младенца, все еще стояла у печи, и при взгляде на нее у хозяйки задрожали руки.
– Сделай нам чаю, Сидд. Живей. – Говардс уселся за стол, кивнул Маффи. – Садись. Ты тоже.
В обычных обстоятельствах я бы порадовалась, что сижу за одним столом с людьми, неподалеку от очага, а на кухне готовится чай.
– Зачем ты идешь на гору?
В помещении Говардс стал казаться больше.
– Не ври. Время может быть дорого. Зачем ты идешь на гору? Что о ней знаешь?
Глаза Сидда, поставившего чайник на огонь, сверкнули. Совсем ребенок – его брат пропал, а он думает только о том, как подслушать очередную байку о пике Кошки.
– Я знаю, что там живет надмага. И я думаю… что она может мне помочь.
– Помочь в чем?
Я колебалась: не привыкла рассказывать личное, но, кажется, выбора не было.
– Вспомнить что-то о себе. Узнать, что со мной случилось… как я стала пустой.
Если мои слова и вызвали у Говардса сочувствие – на что я втайне надеялась, – он этого никак не показал.
– Почему ты решила, что она сможет помочь?
– Слухи ходят… По ту сторону границы один человек рассказывал, что на горе ему вернули зрение. Он был слепым и прозрел… У его товарища – они вместе сражались в Зимней битве – не выходило забыть то, что он там увидел… Ему тоже помогла та, что живет на горе, и он смог жить дальше в мире. Тот бывший слепец рассказал об этом одной женщине, торговке пряностями… А она рассказала мне.
Строго говоря – она рассказала об этом при мне.
Говардс и Маффи быстро переглянулись, а Сидд, кажется, забыл, как дышать, – так усердно вслушивался.
– Я подумала, что если та… женщина сумела вернуть кому-то зрение и забрать дурные воспоминания… то, возможно, поможет и мне.
– Чем же ты думала расплатиться за такую услугу, а? – Говардс сверлил меня взглядом.
– Я бы сделала, что она скажет… И у меня были деньги.
– Были?
– Ну да. Вы их забрали вместе с сумкой. Теперь они, наверное, уже утонули в грязи.
Говардс поморщился:
– Соберем их позже. Давай-ка еще немного потолкуем. Так, говоришь, сделала бы все, что она прикажет, да?
Ладони вдруг разом стали горячими и мокрыми.
– Да, но…
– Дело ясное, хозяйка, – теперь он говорил с Маффи, – она действовала по приказу надмаги с горы. Забрала мальца, чтобы получить что нужно. У этих пустышек ни стыда ни совести. Откуда взяться совести у того, кто не знает себя? Сейчас позову ребят, и мы…
– Нет.
Маффи смотрела прямо на меня, и ее губы дрожали, но глаза были сухими.
– Гнев… Она совсем ребенок… И… Я не думаю, что это она. Она не виновата.
Кажется, ее слова на миг породнили нас с Говардсом – на лицах у нас было написано одинаковое недоумение.
– Маффи, да тут же все одно к одному сходится…
Хозяйка упрямо покрутила головой и вдруг стала очень красивой, несмотря на заплаканное лицо.
– И близко нет. Ты сам знаешь, к горе не подобраться никак – только через город. Она не могла пройти туда незаметно, а потом вернуться сюда. Словом… Я не позволю тебе замять дело и не искать моего малыша.
Говардс побагровел.
– Маффи! Я понимаю, ты расстроена, но…
– Не думаю. Говардс, разговор окончен. Я на это не поведусь. Собирай парней. Я уверена, ты сделаешь все, чтобы найти Крисса, иначе – поверь – ни ты, ни кто-то еще из вашей братии в жизни не переступит порог моего дома! – Ее голос сорвался, но хозяйка больше не плакала.
Она напоминала огромную медведицу – замученную погоней, раненую, попавшую в западню, но все еще очень опасную. Кажется, Говардс тоже это почувствовал.
– Ладно. – Он примирительно потрепал хозяйку по плечу. – Мафальда, я все сделаю… А пустышку все равно заберу с собой. Пусть пересидит у нас, пока…
– Нет. Тогда твои люди будут охранять ее… вместо того, чтобы искать моего мальчика.
Возможно, моя мать была похожа на нее. Мне хотелось бы в это верить.
Говардс, пятившийся к выходу как рак, бросал на меня злобные взгляды, но я все равно не удержалась:
– Блюститель Говардс, можно мне получить мое оружие назад? Пожалуйста.
Только оружие давало мне иллюзию защищенности, терять которую не хотелось.
Под тяжелым взглядом Маффи он неохотно протянул мне револьвер рукояткой вперед и бросил сумку к моим ногам.
– Проваливай отсюда. Не путайся под ногами. Сейчас мы пойдем искать мальчика… Но если, когда вернемся, я застану тебя в городе, ты легко не отделаешься. Невиновные пустые, ха… Все пустышки в чем-то да виноваты. И в моем городе они не нужны. Поняла?
Я кивнула.
Когда дверь за ним захлопнулась, хозяйка уронила голову на руки и зарыдала. Ее сын топтался у печи. Он поставил чайник и явно не знал, что делать дальше.
Мне следовало уйти, но я была перед Мафальдой в долгу.
– Налей своей маме чаю. – Сидд не сразу послушался, но все же взялся за жестяную банку.
Мне очень хотелось перегнуться через стол и погладить плачущую женщину по плечу – или даже обнять, как я обнимала только Никто, но я боялась, что она меня оттолкнет.
– Я сейчас уйду, – пробормотала я, стараясь не смотреть на ее плечи, которые содрогались от рыданий, как извергающийся вулкан. – Мне жаль… Спасибо, что защитили меня.
– Постой. – Ее глаза припухли, но смотрели ясно. – Не уходи. Сидди, налей чаю нам обеим. Поживей, малый, поживей… Я не просто так помогла тебе. – Женщина вытерла мокрое лицо краем рукава. – Ты знаешь, если бы не я, они бы тебя растерзали. Им только дай повод разобраться с пустышкой… Тебя бы и судить не стали.
В этом я не сомневалась.
Чай, который Сидд принес в глиняных синих кружках с нарисованными сбоку кошачьими мордами, пах мятой и медом. Всего один глоток – и я перестала дрожать.
– Что я могу для вас сделать? Я бы помогла искать ребенка, но Говардс и его люди…
– Да, ты можешь помочь искать. – Она собрала волосы в узел на затылке, помассировала веки кончиками пальцев. – Говардс и его люди даже носки у себя под кроватью найти не в состоянии… Но ты… Я знаю, что вы умеете. Тетка рассказывала мне…
– Рассказывают еще, что тот, кто прибегнет к помощи пустышки, будет проклят, – со слабой надеждой напомнила я.
Хозяйка со свистом втянула воздух носом:
– Сейчас это меня не заботит… Даже если это и правда так. – Она помедлила, бросив взгляд на Сидди, побледневшего от страха и любопытства. – А это так?
Я пожала плечами:
– Если честно, я ничего об этом не знаю. Надеюсь, что нет.
– Я рискну. Посмотри дом так, как вы умеете… Прошу тебя.
День был щедр на неприятности. Мне нужно было двигаться к горе, где меня с большой вероятностью ждало очередное разочарование – или кое-что похуже. Меня все еще знобило, палатки и части теплых вещей больше не было, Говардс явно точил на меня зуб… Согласиться помочь Маффи значило ввязаться в проблемы.
– А у вас есть синее стекло? У меня было, но я потеряла в дороге.
Лицо хозяйки стало озадаченным:
– Синее?.. – Она бросила взгляд в сторону стойки, над которой поблескивали тусклые ряды слегка запылившихся бутылок – янтарных и темно-зеленых.
– У меня есть! – подскочил вдруг Сидд.
– Принесешь?
Маффи кивнула, и мальчик убежал.
– Что еще нужно?
– Мне нужно… подумать.
Отвернувшись от хозяйки, я тщательно принюхалась. Запахи дома казались прежними только поначалу.
Теперь же к ароматам очага и хлеба, бекона и травяного чая прибавился новый – тонкий, едва ощутимый… Запах гнили.
Гниль. Мертвечина. Призраки? Мог ли призрак унести ребенка? Мог ли он быть связан с надмагой на горе?
Я вспомнила тех немногочисленных призраков, которых мне доводилось увидеть. Бесплотных. Молчаливых. Отрешенных.
Но пока что у меня не было других идей.
Я помолчала, вспоминая советы Никто.
– Шалфей – я видела, висит у печи… И кусок хлеба – лучше, если сегодня испекли, соль… Пока все.
– Через минуту принесу. – Она торопливо вытерла руками заплаканное лицо, отбросила волосы с лица.
Кажется, Маффи относилась к людям, которые мигом успокаивались, получив четкий план действий.
Сидд принес синие стекла – два больших осколка бутылки с округлыми, неострыми краями – видимо, долго лежали в реке или ручье.
С одним из этих стекол, крепко зажатым в руке, я вышла во двор. Хозяйка и Сидд последовали за мной.
Дождь перестал – переливающиеся на солнце капли подрагивали на листьях. Над горами заклубился легкий туман.
– А зачем шалфей? – прошептал Сидд. Кажется, он обращался к матери, но я рискнула ответить:
– Пока что он не нужен, но, если мы имеем дело с призраками, может пригодиться.
Сидд, восторженно ахнув, подался вперед, но Маффи одернула его, прижала к себе.
– А можно я посмотрю через стекло?..
– Ты не увидишь. – Я приблизила стекло к лицу, прищурила один глаз. – У нас с тобой зрение по-разному устроено.
Поначалу и я ничего не видела. Молчаливые горы за городком, укутанные саваном тумана, белесые просветы – снег, темные тени елей на склонах, яркие пятна крыш… А потом я различила неяркое сияние. Слишком далеко, чтобы почувствовать запах… Но этот блеск, однажды увидев, было ни с чем не перепутать. Его не показывал мне Никто – так что я совершила это открытие самостоятельно.
– Это пик Кошки?
Хозяйка кивнула.
Он действительно напоминал формой кошачью мордочку, и самой высокой точкой было острое оттопыренное ухо.
– Скажите, где был ребенок до того, как пропал?
Тонкий, с волос, светящийся след, похожий на лунный луч, вел в сторону дома – прямо в печную трубу. И все же я хотела убедиться.
– Крисс был у печи, – шмыгнув носом, сказала хозяйка. – Играл с камушками, а я…
– Малыша забрали на пик Кошки. – Я старалась говорить быстро, чтобы поскорее разобраться с самым неприятным, и не решалась смотреть на побелевшее лицо хозяйки. – Видимо, та, что живет на горе… Надмага.
Некоторое время мы молчали. Хозяйка закрыла лицо руками.
– Пустая. – В замке рук голос женщины звучал глухо. – Послушай… Как тебя зовут? То есть… Я знаю, что… Но ведь как-то ты себя называешь?
– Лекра. – Я несколько раз придумывала себе имена, одно красивее другого. Крисиния, Агелла, Летисия… Все они сидели на мне как корона на деревенщине. Ни одно из них так и не стало по-настоящему моим – поэтому я назвала Маффи не имя, а старобирентийское слово, означающее «пустая». Оно мне тоже не нравилось, но хотя бы было честным.
– Лекра… Хорошо… Послушай. – Маффи нервно сглотнула. – Ведь ты все равно собиралась идти на гору, не так ли. Я дам тебе еды, вина, чего хочешь… Денег… Оставайся в моем доме сколько нужно, только…
– А как же Говардс?.. Он хотел, чтобы я ушла. И разве он сам не пойдет на гору, чтобы…
– Говардс может отправляться к Гневному, – с неожиданной горячностью отозвалась хозяйка. – В моем доме командую только я. Говардс – трус… Как и все здесь. С тех пор, как я поселилась тут еще маленькой девочкой, ни один мужчина не поднимался на гору. Все знают о надмаге, но никто ничего не делает, потому что она помогает прикрывать их грешки… Они будут искать здесь по колодцам и кустам, а потом скажут, что ребенок пропал в лесу… – Помедлив, она тихо добавила: – Здесь такое уже случалось. Помоги мне… Верни его. Я в долгу не останусь. И я покажу тропу, которая ведет к горе… Говардс тебя не увидит.
– Кажется, вы его недолюбливаете, – пробормотала я.
– Он – отец Крисса, – сказала она, нахмурившись, и щеки Сидда заалели. – Так ты поможешь или нет?
Я оставила Руну у Мафальды – побоялась, что на узких горных тропах она подвернет ногу. Большую часть вещей я тоже оставила. Взяла только револьвер, хлеб и шалфей, соль, синее стекло, спички и компас, свитер потеплее и шерстяные носки – в горах, судя по клубящемуся туману, было холодно. Маффи дала мне старую мужскую куртку, серую, незаметную среди камней, и еще одни толстые носки. Кроме того, положила в дорогу целый каравай хлеба, пакет сушеных яблок, сыр и с десяток кусков мясного рулета в коричневой бумаге, а еще фляги с водой и горячим чаем.
– Верни его мне, – сказала она, когда провожала меня до начала тропы, отмеченного ярко-белыми брызгами шиповника, цеплявшегося за камни. – Я люблю всех своих детей, но Крисс… – Ее голос сорвался.
– Я сделаю, что могу, – осторожно ответила я, взвешивая каждое слово: мне вовсе не хотелось давать ей ложную надежду.
– Возьми это. – Она вложила мне в руку большую монету, и я с недоумением уставилась на нее: вряд ли деньги могли помочь на горе надмаги.
– Счастливый соверен… Его хранила еще моя бабка. Он убережет от беды.
В этом я сильно сомневалась, но все равно убрала монету в сумку.
Идти мне предстояло пару часов, а значит, я должна была успеть до темноты.
В горах было холоднее, чем я ожидала, а тропа заросла травой. Ботинки промокли почти сразу. Что ж, Говардс будет доволен: я вряд ли вернусь в город. Если меня не убьет надмага, точно доконает пневмония.
Уже очень скоро сумка стала казаться неподъемной, и мне захотелось вернуться. Но потом я вспомнила лицо трактирщицы. Интересно, она защитила меня из сострадания или из-за наивной веры в то, что пустышки способны вернуть утраченное?
Начало темнеть. Пока что это была ненастоящая темнота, только ее предвестник, легкое изменение соотношения света и тени. С горы подул холодный ветер – ветви маленьких кривых сосен колыхались, как морские волны. Гора как будто ходила ходуном – здесь мне были не рады.
Я думала о том, чтобы съесть кусок хлеба с сыром и выпить немного чая, – скорее чтобы отвлечься, чем от голода, когда сбоку от тропы мне вдруг почудилось легкое движение.
Никого. Только слегка шуршали ветви стланика.
Мне стало не по себе. Пальцы в кармане нащупали синее стеклышко. Я поднесла его к глазам – и сразу вслед за этим из зарослей стланика на тропу вышла девочка. Совсем маленькая, может быть, четырех- или пятилетняя.
Одета она была не для прогулки в горах. Светлое платье, босые ноги. На длинной тонкой лодыжке – царапина. В волосах – сосновая иголка, похожая на причудливую серьгу. Но самое удивительное – девочка была пустой, как и я.
Поймав мой взгляд, она слабо улыбнулась.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я, стараясь говорить мягко, как с Руной, когда та была напугана. – Ты здесь одна?
Девочка продолжала слабо улыбаться, а потом сунула палец в рот, как маленькая. С горы снова повеяло холодом.
По шее пробежали мурашки, и, не отводя от девочки взгляда, я опустила синее стекло.
Рядом со мной никого не было.
Я снова медленно поднесла стекло к глазам. Девочка стояла передо мной, безмятежно улыбаясь.
– Кто ты? Ты призрак? – Мне было страшно и, кроме того, очень грустно: дети не должны становиться ни призраками, ни пустыми.
Девочка молча вытянула руку в мою сторону – я невольно отшатнулась, – а потом повела ею вверх.
– Я же и так иду туда, – сказала я, но девочка покачала головой и снова поманила меня. На этот раз ее рука указывала чуть вбок от тропы.
Я колебалась – в высокой траве ботинки промокнут окончательно, – но что-то подсказывало мне, что с девочкой лучше не спорить. Я последовала за ней, с тоской думая о чае, хлебе и сыре, – судя по тому, что теперь вперед меня вел бестелесный ребенок, я нескоро смогу их отведать.
Тропа пропала из виду. Штаны промокли до колена, и на одном из крупных камней я подвернула ногу. Я до боли сжимала рукоять револьвера, как будто он мог помочь в схватке с призраком или надмагой.
Впрочем, он бы и в схватке с человеком вряд ли пригодился: стрелять я толком не умела, да и патронов у меня оставалось немного. Пустая, вооруженная револьвером, – для того, чтобы убедить кого-то продать мне хлеба и яиц, образ был достаточно грозным, несмотря на мой малый рост. Однако там, куда я шла, оружие вряд ли поможет.
Мы прошли насквозь лесок из редких черных елей, а после долго карабкались по белым булыжникам, которые грозили окончательно добить подвернутую лодыжку.
А потом я увидела дом, стоявший на возвышении, похожий на нахохлившуюся птицу на ветке.
С виду самый обычный, какой строят крестьяне. Приземистый, потемневший от времени, с выстланной сухой травой крышей и пузатой печной трубой, выплевывающей облака дыма, как стариковская трубка. Вот только дым был какой-то странный – не летел вверх, как положено, а тек вниз по пологой стене водопадом и вязко стлался по земле. У двери – укрытая от дождя поленница и колода с торчащим из нее топором. Рядом – пара сарайчиков, пристроенных к стене дома.
Обычно крестьянские дома украшают цветами на окнах и у подъездной дорожки – здесь ничего подобного не было. Ни деревянных кружевных наличников на окнах, ни традиционного колокольчика над дверью, ни занавесок, расшитых белыми, синими и красными петушками или цветочками.
Безликий дом. Пустой, как я.
Мутные окна глядели слепо и настороженно, пока я взбиралась на возвышение, хватаясь за торчащие из земли корни и пучки осоки. Чем кормится здесь надмага? На горе вряд ли можно вырастить что-то, кроме сосен и стланика. Разводит коз, птицу? Я не слышала ни блеянья, ни звяканья бубенцов, ни даже лая собаки.
Все время маячившая впереди, у самого дома пустая девочка растворилась в воздухе. Дверь дома открылась.
Во рту стало горько, как от полынного отвара. Из открытой двери доносился запах трав – терпкий, резкий. У меня закружилась голова.
Изнутри дом походил на крестьянский не больше, чем снаружи. Земляной пол, посыпанный потемневший древесной стружкой. Длинный стол, заваленный сухими пергаментами, бутылочками из зеленого стекла, костями животных, мотками веревки. Черная от сажи печь – но никакой кухонной утвари. Посреди стола, рядом с потемневшим от долгого использования котлом на треноге, стояла фигура – прямиком из ночных кошмаров: собранная из костей, увенчанная крупным вороньим черепом. Разномастные кости были прихотливо соединены друг с другом пряжей с вплетенными в нее сушеными растениями. Я различила кости птиц и мелких животных… Но были и покрупнее. Фигура опиралась на четыре конечности, скрипуче тянула вперед длинную костяную шею. Между когтистыми лапами лежал маленький горшок, плотно накрытый крышкой. Кажется, тварь не была наделена рассудком, но я все равно постаралась встать от нее подальше. Пустые глазницы таращились на меня, и костяное существо жалко открывало рот, из которого не доносилось – и не могло бы донестись – ни звука.
– Нравится? – Хозяйка дома появилась бесшумно – будто из воздуха. Фигура, закутанная в темный плащ, со странным голосом, высоким, как у ребенка. – Он не укусит… Пока я не скажу. Пик Кошки – место с сильной надмагией. Песни земли здесь слышны громко, и все они принадлежат мне. Так что не бойся, красавица… Подойди ближе, к свету. – Она махнула рукой, и на столе запылали свечи. – Дай поглядеть на тебя.
Я послушно сделала шаг вперед, опустила капюшон. Хозяйка тихо рассмеялась:
– Вот как… Не красавица. Пустая. Значит, пришла не за тем, за чем обычно приходят эти, из деревень… Жаль. Или кто-то польстился?..
– Я показала свое лицо. – Она не поздоровалась, поэтому я не стала отвечать тем же. Я старалась говорить смело, но мне было очень страшно. – Покажите свое… Чтобы мы говорили на равных.
Женщина снова рассмеялась.
– Какая дерзкая пустышка. Последний нищий не сядет за один стол с тобой – люди в этой стране так суеверны… А ты хочешь говорить на равных со мной? Со мной, надмагой, которая держала в страхе Бирентию. Которая казнила и миловала. Которая одна могла победить сотню солдат. Со мной, которая оградила от смерти дюжину надмагов проклятием – такой была моя сила… Со мной?
Костяное чудище щелкнуло клювом еще раз – как будто присоединилось к веселью хозяйки.
– Ладно. – Голос женщины зазвучал мягче, напоминая кошачье мурлыканье. – Почему бы и нет. Ты все равно никому обо мне не расскажешь. Я об этом позабочусь.
Она опустила капюшон. Я ожидала увидеть согбенную старуху или чудовищную горбунью – но под плащом скрывалась самая обыкновенная женщина, молодая – лет тридцати, не больше. Румяные щеки, русая коса, круглые голубые глаза, налитая белая грудь над корсетом алого платья – слишком роскошного для дома на горе. Белая кожа как будто светилась изнутри мягким неярким светом. Ее можно было принять за богатую горожанку – здесь, среди запустения, костей и темноты.
«С тех пор, как старый Эдд открыл лавку на границе». Маффи говорила, что женщина давно поселилась на горе. Она должна быть гораздо старше.
– Зачем пришла ко мне, пустая? – Она сделала шаг к столу, рассеянно провела пальцем по его темной поверхности, как будто проверяя, не скопилась ли на ней пыль. – Я так понимаю, не из-за ненужного младенца, м?
– Я пришла из-за младенца. – Я старалась не смотреть в сторону костяного чудища. – Сына Мафальды… хозяйки трактира из города внизу.
Женщина махнула рукой, будто отгоняя надоедливую муху.
– Скука… Скажи истинную причину. Сейчас, или я пожалею, что решила тебя впустить.
– Я хочу снова стать обычным человеком. – Я не собиралась говорить это ей – само вылетело, будто мной управляли… Возможно, так оно и было. – И хочу узнать, кто поступил так со мной… и почему.
Я ожидала, что женщина снова засмеется, но она молчала с озадаченным видом.
– И ты пришла за этим ко мне? С чего бы?
– Я знаю, что вы… делаете то, что не могут делать другие. Я слышала… что вы делали пустых.
Вид у женщины снова стал скучающим.
– Возможно. – Она погладила костяное существо по черепу. – Что с того? Сделать что-то и исправить это – разные вещи. Ты совершила большую ошибку, придя сюда. То, что случилось с тобой, необратимо.
– Нет. – Комната закружилась, как будто я стояла на шаткой палубе, в глазах задвоилось. Наверное, от горького запаха трав. – Если это вы превратили меня… я хочу знать почему. И я не верю, что нельзя…
– Вот назойливая. – Она обращалась к костяному чудищу, и оно со скрежетом открыло и закрыло клюв, как будто соглашаясь. – Думаешь, я в ответе за всех пустышек в Бирентии? Была бы ты умнее, шла бы в столицу, где затеряться легко… К тем, кто клепал подобных тебе забавы ради или на заказ, как Малли Бликвуд. Интересно, жива ли еще пройдоха, перебежчица, спасла ли ее лисья хитрость? – Взгляд женщины затуманился, словно она вспоминала что-то очень приятное. – Ладно, неважно. Тебе это выяснить не суждено.
Мне вдруг показалось, что из-за перегородки за ее спиной доносится детский плач – тонкий, хныкающий, – всего на мгновение.
– Вы сказали, это необратимо. – Теперь я говорила торопливо, слишком торопливо. – Почему? Раз уж все равно хотите убить меня… скажите. Пожалуйста.
Костяное чудовище катнуло горшочек передней лапой, с неожиданной скрипучей ловкостью перехватило его задней и издало гортанный клекот – низкий, угрожающий.
Женщина резко подалась вперед – я невольно отпрянула – и точным движением сбила на земляной пол стоявший на краю стола зеленый флакончик. На полу замерцали осколки – между ними, как змея, поползла к моим ногам темно-зеленая жидкость, от которой шел пар.
– Собери зелье обратно в этот флакон. – Женщина поправила волосы, вздохнула утомленно. – И тогда я скажу, как опять наполнить пустую. Ну, теперь хватит разговоров.
Земляной пол втягивал зелье, как губка. За перегородкой снова послышался тонкий плач. От женщины в красном запахло опасностью – в руке блеснул тонкий длинный нож. Я отпрянула – а потом костяное чудище с протяжным криком спрыгнуло со стола и приземлилось прямо передо мной. Молниеносное движение тонкой костяной шеи – крепкий вороний клюв щелкнул и впился в мою икру. Брызнула кровь, и я закричала – боль пришла с запозданием, такая острая, что побелело в глазах.
А потом входная дверь открылась нараспашку, как от сильного порыва ветра, и в дом хлынула призрачная толпа.
Дети. Бесчисленный сонм пустых детей – и на сей раз я видела их даже без синего стекла; может, дело было в надмагии этого дома?
Впереди – девочка в белом платье, с развевающимися, как от сильного ветра, светлыми косами. Ее ноги не шевелились, но она двигалась быстро, будто летела по воздуху, не касаясь земли. За ней мчались другие… Белые одежды, одинаковые прозрачные глаза, одинаково широко открытые рты. Совсем маленькие, многие младше Крисса – такие и на ноги не сумели бы встать.
Они заполняли комнату, как заполнял бы ее туман или дым от костра. Пустым призрачным младенцам не было конца, и, когда их стало слишком много, уже влетевшие в дом фигуры стали искажаться, гнуться так, как не могут гнуться люди, чтобы вместить всех.
Они безмолвно кричали, просили о помощи… меня.
– А ну пошли прочь! – прошипела женщина в красном. – Не до вас. Прочь! – Но фигуры не слушались, и от нее запахло растерянностью. Не глядя на меня, она отступила за перегородку.
Костяное чудище, переставшее терзать мою ногу, отступило назад – вид, как и у хозяйки, у него был обескураженный. В спешке оно задело костистой лапой пол – когти чиркнули воздух совсем рядом с моим лицом, и я почувствовала запах трав, вплетенных в связующую существо пряжу…
Запах шалфея.
Дрожащими руками я достала из кармана синее стеклышко. Без него призраки были видимы, но почти прозрачны. С ним – стали очень четкими, как из плоти и крови.
«Как мне помочь вам? Как?»
Женщина появилась из-за перегородки. На этот раз я и на нее смотрела сквозь синее стекло – если бы не красное платье, я бы ее не узнала. Дряблые груди утонули в корсете. Платье висело мешком. Лицо покрывали морщины. Глаза тускло мерцали глубоко в глазницах, как кусочки черного агата. Растрепавшаяся коса, перекинутая через плечо, была белой, как совиное оперенье.
Я отвела стекло в сторону и снова увидела красавицу – русые волосы, румяные щеки, ясные голубые глаза.
К груди женщина прижимала корзину, из которой доносилось хныканье – тихое, но непрерывное. Призрачная толпа оживилась, задвигалась быстрее. Пустые дети словно забыли обо мне, увидев Крисса.
– Вот, – сказала женщина в красном ворчливо, – сейчас вы получите нового брата… Заберете его, и проваливайте.
Маленькие пустые призраки беззвучно застонали, заколыхались, как волны.
Я вспомнила, как Никто рассказал мне, что пустые – то, что остается после сотворения особенно сильных проклятий. И эта противоестественная, долгая молодость…
Девушки, приходившие на гору, чтобы избавиться от нежеланных детей, – знали ли они, на какую участь их обрекают? Маффи сказала, что не все возвращались назад. Пытались передумать? Вот только вряд ли она позволяла им уйти.
То, чему я не могла помешать, должно было случиться с минуты на минуту. Бестелесная толпа подбиралась ближе к корзине, завороженно глядя на нож в руке надмаги. И тут я увидела взгляд светловолосой девочки – той самой, что привела меня. Самая старшая из призраков, она, видно, была единственной, кто пытался противиться чарам женщины. Поймав мой взгляд, она кивнула на костяное чудище, горшочек между его лапами.
Я действительно никогда не была метким стрелком. Более того, чехол для револьвера я сшила сама, выглядел он так себе, да и оружие в нем постоянно застревало. Но в тот день я выхватила его легко и быстро, так быстро, что женщина в красном не успела отдать приказ костяному чудищу.
Первая пуля снесла ему половину черепа – теперь в меня слепо таращилась только одна пустая глазница. Вторая – оторвала одну из ног, и костяное тело подломилось, упало на бок.
Женщина в красном поняла, что происходит, – слишком поздно, уронила корзину на пол, завизжала – бесполезно. В тот день в тире на городской ярмарке я могла бы выиграть главный приз. Третья – и последняя – пуля попала прямо в горшочек. Он разбился на десятки осколков. Прах, серый, легкий, разлетелся на комнате, осел на земляной пол… В тот же миг, как первые мельчайшие частицы праха коснулись земли, призрачные фигуры исказились, задрожали, стали плавиться, как воздух в сильную жару.
Я успела увидеть взгляд светловолосой девочки – спокойный, благодарный. Она улыбнулась, а потом ее лицо растворилось в воздухе.
– Дрянь! Дрянь!
Призрачные младенцы таяли один за другим, и женщина в красном когтила воздух растопыренными скрюченными пальцами, как будто пытаясь удержать их, и кричала, кричала, кричала… Она тоже менялась. С каждым исчезающим призраком ее облик все больше походил на настоящий, тот, что показало мне синее стекло. Кожа сморщилась, истончилась и высохла. Волосы поседели, поредели; глаза потемнели, угасли, спина сгорбилась.
– Дрянь… Дрянь…
Теперь ее голос звучал тихо, как шелест листьев или скрежет ветки по стеклу.
Костяное существо с негромким стуком обрушилось на стол, разом превратившись в безобидную груду мертвых костей.
Последние прозрачные фигуры растворялись в воздухе – и из корзинки послышался тихий безнадежный плач ребенка. Я со стоном приподнялась – укус на ноге продолжал кровоточить, – взяла корзину за соломенную ручку, подтянула к себе.
Хозяйка дома не пыталась меня остановить. Она опустилась на землю, обхватила свою поседевшую голову руками и глухо, по-звериному стонала и хныкала, раскачиваясь из стороны в сторону, как будто лишилась рассудка.
– Что ты натворила? Что ты натворила? – Она слепо таращилась на меня, размазывая слезы по щекам. – Столько лет их прах питал меня… Столько лет… Нужно было сразу убить тебя…
Я вдруг почувствовала, что сыта по горло этим домом и женщиной в красном. Теперь она меня не пугала – хотя, возможно, все еще была опасна. Зажимая рану на ноге и придерживая локтем корзину, я вытащила из сумки хлеб, соль и шалфей.
– Скольких детей вы убили? Они сохраняли вам молодость? Давали силу?
– Эти дети никому не были нужны! – Теперь она напоминала крысу. Огромную крысу в нарядном платье. – Матери приносили их сюда по доброй воле, чтобы сбежать от позора. Некоторые даже рожали их здесь, у меня, в тишине гор, и я заботилась о них и давала им денег на обратный путь. Девушки возвращались к своим семьям или женихам… А детям все равно не суждено было жить на свете.
– Как насчет Крисса? – Я плотнее прижала корзину. У меня не было сил спорить с ней про других детей, «ненужных». – Его мать не отдавала его. Он был ей нужен…
– Каждый год эти девушки заявлялись сюда, иногда и не по одной. Что с того, что я убивала их младенцев, – те и так-то не сознавали себя, а уж опустев, и подавно, – бормотала женщина. Кажется, она меня больше не слушала. – А что еще мне было делать, скажи на милость? Они сами шли ко мне… А если нет… мне приходилось спускаться в город, но так редко… – Она подняла на меня взгляд, и ее лицо исказилось уродливой гримасой. – И ведь это было и для их пользы! Разве жалко им иногда дать одного ребеночка? Ведь я же им помогала, глупая ты дрянь! Почему, думаешь, они так долго мирились с тем, что я живу здесь, на горе? Я была нужна им! Я…
– Понятно. – Я с трудом поднялась на ноги, раскрошила на пол – туда, куда упал прах, – хлеб и соль, потерла в пальцах шалфей. – Я ухожу. И забираю ребенка. Если вы что-то… я выстрелю. – У меня не было патронов, но она не могла этого знать.
Она как будто не слышала – скрюченные пальцы бессильно сгребали прах, перемешавшийся с землей и стружкой. Она была права: невозможно наполнить разбитый флакон. Что ж, разделить землю и прах – тоже.
– Уходи, – наконец проскрипела она. – Череп был отравлен. Даже если спустишься с горы, вас обоих не пустят в город… и вы все равно подохнете. Медленно.
И она улыбнулась – впервые с того момента, как рассеялись призраки, – сытой, довольной улыбкой.
Я ушла, не оборачиваясь.
Крисс в корзине лежал очень тихо.
Смеркалось. Белый, как будто жидкий туман стремительно стекал с горы вниз. Ветер волновал ветки сосен и редких кустиков неизвестного мне горного растения – с жесткими листьями и белыми цветками. Днем я его не заметила – сейчас, в полумраке, листья замерцали, освещая путь.
Стоило поторопиться. Даже если надмага не станет преследовать нас, ночь настигнет неминуемо. Шансы не найти тропу, подвернуть ногу, навсегда остаться здесь в объятиях сырого тумана – очень велики. И меньше всего мне хотелось ночевать на горе.
Нога болела – с каждой минутой сильнее. Как-то меня укусила одичавшая собака, вышедшая ночью из леса к моему костру. Тогда я промыла и обработала рану сразу, но она заживала долго и мучительно… Но не так мучительно, как сейчас. Ногу как будто поджаривали на медленном огне. Стоило промыть рану, перевязать тряпицей. Поможет ли все это, если на клюве был яд?
Мне не верилось, что я могу умереть. Я двигалась, дышала и отчаянно хотела добраться до города, вернуть ребенка матери, увидеть ее глаза.
Отойдя подальше от дома, я отогнула края одеяла, которым был прикрыт ребенок, и голова закружилась сильнее.
«Вас обоих не пустят в город».
Он все еще хныкал, но уже совсем тихо, как будто лишился всякой надежды. Я вспомнила краснощекого улыбчивого мальчика, который помахал мне ручкой еще утром, – кажется, с тех пор для него прошла вечность.
Он бессильно сжимал и разжимал крохотные кулачки и тяжело дышал. Его глаза – какими они были? – со светло-лиловой, почти розовой радужкой, таращились на меня из оперения белоснежных ресниц. Брови тоже стали белыми – как и хохолок волос на затылке. Бледная кожа, тонкая, как бумага для самокруток, казалось, едва заметно пульсировала под напором тока крови. Светло-голубые жилки картой легли на тонкие руки с крохотными белыми ноготками. Его лицо больше не было лицом Крисса.
Конечно, в глубине души я знала, что увижу. И все же…
Я достала ребенка из корзины – он только негромко, покорно вздохнул – и прижала к себе. Сама не знаю, почему я это сделала. Стояла, обнимая ребенка, под сгущающимся сумраком ночи, защищала его от холодного тумана, идущего с гор.
Никто как-то упоминал, что девять из десяти пустых не выживали. Может, многие дети погибали сразу и женщине в красном не приходилось довершать дело. Странно, что Крисс вообще жив.
Мгновение я думала: не забрать ли его с собой? Пропади пропадом городок у горы, так долго закрывавший глаза на то, что здесь творится. Пропади пропадом Говардс, Маффи и все остальные, косившиеся на меня только потому, что когда-то мне не повезло.
Будем только мы – я и ребенок, которому я заменю мать, сестру, друга. Я уберегу его, дам ему новые воспоминания и новое имя – и впервые после Никто появится кто-то, кто будет меня любить.
Нога выстрелила болью, и я тихо зашипела – ребенок прижался ко мне, цепко ухватил за воротник. Наверное, ему было холодно. Я осторожно опустила его обратно в корзину, отцепив маленькие пальчики от себя по одному, плотнее укутала. Потом достала из сумки воду во фляге, соверен Мафальды, спички.
Несколько веток, кусок мха – огонь занялся не сразу, но – слава Отпустившему – занялся. Я положила счастливый соверен Мафальды в центр крохотного костерка, надеясь, что он не расплавится. Пока он грелся, я закатала штанину, стиснув зубы, полила рану водой. Монета раскалилась достаточно. Я замотала руку платком. В горле стоял ком, колючий, как шишка.
Нужно было сделать все, чтобы не умереть. Все, чтобы донести младенца до города. Если женщина в красном права и нас обоих в город не пустят – донести туда, где его примут.
Я выхватила монету из огня и прижала к ране. Не успела подумать о том, чтобы зажать что-то в зубах, – мой крик, наверное, был слышен не то что женщине в красном – Руне в конюшне у подножия горы.
Пахло паленым, но я прижала соверен еще раз – на ту часть раны, которую с первого раза не закрыла. Монета обожгла мне кончики пальцев сквозь платок, и я уронила ее на землю.
Крисс плакал, отвечая на мой крик, и я тоже плакала, и так продолжалось, кажется, вечность, пока я не затихла, уткнувшись лицом в мох.
Я побоялась перевязывать ногу: представила, как платок прилипнет к ране, как придется его отдирать, и содрогнулась. Постаралась осторожнее опустить штанину, не задевая ногу. Каждое движение причиняло боль: залить костерок, повесить сумку на плечо, поднять корзину с Криссом. Было бы легче достать ребенка и нести на руках, но я боялась, что потеряю сознание от боли и уроню его. Корзина хотя бы защитит Крисса от удара о камни.
Несмотря на мои опасения – женщина в красном точно слышала мои крики, – никто нас не преследовал. Она пыталась собрать прах? Оплакивала безвозвратно утраченную молодость? Была уверена, что я скончаюсь в муках? Лишилась сил и попросту не могла нас догнать?
Как бы то ни было, я продолжала идти вниз и успела вернуться на тропу до того, как стемнело окончательно. Я шла медленно, на ощупь, проверяя каждый камень перед тем, как ступить на него. Почему-то я не чувствовала холода – может быть, потому что запыхалась, а может, потому, что у меня начинался жар. Простуда? Действие яда? Заражение крови?
Мысли путались. Голова кружилась, и в какой-то момент я вдруг запаниковала – впереди было так темно, что я засомневалась, что иду в правильном направлении. Могла ли я сойти с тропы?
Возможно, я шла в никуда, обрекая ребенка на верную смерть.
И все же я упрямо шагала под гул крови в ушах, корзина плыла где-то рядом со мной в сгущающемся тумане, и я крепко держалась за нее, чтобы не потеряться в этом тумане. Где-то плакал ребенок, и я подумала: кто принес ребенка сюда, в горы?
Видимо, на несколько мгновений я потеряла сознание, потому что пришла в себя на земле – и корзины у меня в руках не было.
– Крисс? – позвала я, как будто он мог отозваться. – Крисс?
Он заплакал – слава Отпустившему. Корзина стояла у одной из сосен прямо передо мной. Я сделала шаг вперед, чтобы подобрать ее, и в этот миг луч света ударил в землю рядом со мной.
– Так-так-так. Вот и ребятенок. Мы нашли его, парни!
В появившийся на тропе круг света ступил Говардс с масляной лампой в руках. Рядом с ним было еще трое или четверо, чьих лиц я не различала во мраке – они держались позади.
Говардс наклонился к корзине – луч света в его руках скользнул к одеяльцу.
– Не трогай. – Стоило промолчать. В конце концов, это был его сын. Он и его люди могли даже не заметить меня в темноте.
Но я видела глаза Говардса там, у подножия горы, видела, как он смотрел на меня. Как и абсолютное большинство жителей Бирентии, он ненавидел пустых – может, из-за связи с надмагами.
А может, потому, что людям всегда нужно кого-то ненавидеть, а надмагов и Арты стало недостаточно.
Хорошо было бы встретить Говардса достойно, держась прямо и высоко задрав голову, – вот только попробуйте сделать это после того, как отравленная тварь цапнула вас за ногу, которую после пришлось собственноручно прижечь раскаленным железом.
– Так-так-так. Какая встреча. Кажется, я говорил тебе, что будет, если не уберешься? Или у пустых и со слухом проблемы?
Безликая компания за его спиной захихикала.
– Я вытащила Крисса. Мне нужно отнести его вниз…
– Ну, точно проблемы, – бросил Говардс через плечо. – Слыхали, что там пробубнила эта пустышка?
– Нет. – Стоявший ближе всех к Говардсу оказался парнем с огромными кулаками. Местный кузнец? – Я слышал только, как ветер гуляет на этой поганой горе. А вы, ребята?
Мужчины согласно загудели.
– Я помогла. – Я уже понимала, к чему идет дело, но все еще на что-то надеялась. В конце концов, Говардс все же повел своих людей на гору – гору, которой они боялись до полусмерти. Возможно, ему все же был дорог сын.
– Я помогла, – тупо повторила я. – Женщина с горы… Она больше не опасна. Но я ранена. Пожалуйста. Крисс тоже… пострадал. Его нужно показать матери… не разворачивая. Это может быть опасно. Пожалуйста… сделайте, как я прошу.
Кажется, мгновение Говардс колебался. Но у него за спиной были люди, колебаться перед которыми ему явно не пристало.
– Что-то раньше не слышал, что такого может случиться с ребенком, на что можно глядеть матери, но нельзя взглянуть отцу.
– Отойди. – Я подняла револьвер.
Меня занесло – возможно, – но отступать было поздно. Я слишком ярко представила, как корзина, кувыркаясь, летит вниз по камням… и края одеяльца трепещут, как крылья подбитой птицы.
– Отойди, или я выстрелю. Я отнесу ребенка матери… и вы мне не помешаете.
– Успокойся. – Он не выглядел напуганным. А потом меня сильно толкнули в спину – один из людей Говардса подобрался сзади.
Говардс ударил меня по рукам – револьвер полетел на камни. Корзина захныкала – зашевелилось одеяльце. У меня перед глазами все плыло, и я бы упала, если бы кто-то из людей Говардса – тот самый, похожий на кузнеца – не держал меня.
– Ну, посмотрим, что там случилось. – Говардс подошел к корзине. – Да тише ты, парень, тише…
Он осекся.
– Что с ребенком? – спросил державший меня, и его голос как будто камнем по голове стукнул. – А?
Говардс резко запахнул одеяльце, взялся за ручки корзины.
– Ничего. Ничего страшного… Мы отнесем его Маффи. Да? Она его мать, если я вернусь без него… – Говардс на миг осекся, размышляя. – Да, я верну его ей, и все тут. Парни, есть у кого веревка? Свяжем пустую и оставим здесь – горный воздух пойдет ей на пользу… И сваливаем. Без вопросов.
– Ну нет, Говардс. – На этот раз говорил вышедший вперед высокий и худой мужчина с острым носом, придававшим ему свойство с городским голубем. – Без вопросов уже не получится. Что с мальцом? Если это какая-то зараза? Нельзя тащить его в город, если это опасно. Покажи ребенка – и вместе решим.
– Иди к черту, Смайлс, – отозвался Говардс, но не очень уверенно.
Я почти слышала скрип шестеренок в его голове. Он уже пожалел о том, что решил вернуть ребенка Мафальде. Как отреагирует мать, неизвестно – а его авторитет мог здорово пострадать, если из-за маленького пустого начнутся проблемы.
– Покажи. – Теперь заговорил державший меня.
Видимо, огромные кулаки придавали его словам большую убедительность, потому что Говардс неохотно отогнул край одеяла. Мужчины подошли ближе – теперь я хорошо видела их лица. У одного из них, рыжего, как будто за всю жизнь не побывало ни единой мысли в голове. Я подумала: неужели вот эти лица будут последним, что я увижу в жизни?
Голова все еще гудела после удара. Я потеряла сознание.
Очнулась от того, что мне в щеку впилось что-то острое, и сквозь забытье с ужасом подумала: они режут мне лицо. Но это были всего лишь сосновые иголки. Я лежала на земле – они меня даже связывать не стали, видимо, решили, что я не скоро приду в себя. Я закрыла глаза, надеясь, что никто из них ничего не заметил.
Стало светлее – судя по всему, они спорили не меньше часа.
– Это же ребенок. Что он мог успеть забыть такого важного?
К моему изумлению, это говорил не Говардс, а тот рыжий молодчик, что показался мне бездумным.
– Какая разница? – это был Смайлс. – Маленький, большой… Вырастет он пустым. Выглядеть будет пустым. Кроме того, все знают – то, что с ними случается, на них по-разному влияет. Что, если он будет делать странные вещи? Если он вырастет идиотом? Думаешь, Мафальда порадуется?
– Мафальда сама решит. – Рыжий укоризненно покачал головой. – А девчонка? Я на такое не подписывался…
– Смайлс дело говорит. Пустым у нас не место – ни большим, ни мелким. – Голос того, что уже дважды приложил меня по голове, был гулким, как удары кузнечным молотом по листу железа.
У меня раскалывалась голова. Сильно тошнило. Сотрясение мозга? Скорее всего, это уже не имело значения. Нога болела так сильно, как будто целиком, до самого бедра, была объята пламенем.
Я осторожно нащупала ближайший ко мне камень. Может, это будет последним, что я сделаю в жизни, но мысль о том, что я успею огреть Смайлса по голубиной черепушке, все равно грела.
Я крепче сжала камень.
– Папа?
На границе между тьмой и светом, рядом с корзиной, из-за которой разгорелся спор, стоял Сидд. Рыжие волосы стояли дыбом – видимо, улегся в постель для вида, а потом вылез через окошко. За спиной – большой рюкзак, в руке – маленькая тяжелая керосиновая лампа, на поясе – перочинный нож.
– Сидд? – Рыжий мужчина шагнул к мальчику, опустился на одно колено. – Ты что тут забыл? Думаешь, маме одной пропажи мало? Она же там с ума сходит!
– Я пришел искать брата. – Сидд насупился, а потом заметил меня – брови приподнялись домиком, рот открылся в театральной гримасе. – Ой… Это же та пустая, пап, она у нас была… Ты в порядке?
Наверное, сам Отпустивший надоумил его – и, к счастью, Говардс и его люди соображали слишком медленно.
– Я ранена! Я вернула твоего брата! И мне нужно к твоей маме, она меня сама отправила, помнишь?
– Сидд, отправляйся домой. – Вот теперь Говардс заговорил – сделал шаг вперед, нахмурился – взрослый, облеченный властью. Сердце мое упало. – Все не так, как кажется. Мы разберемся сами и придем… Возвращайся домой!
Корзина хныкнула.
– Крисс! – Сидд с мольбой посмотрел на рыжего, потом на меня. – Это мой братик! Мы вернем его маме?..
– Да, вернем, – это говорил рыжеволосый, и на этот раз его лицо не показалось мне глупым. Да, простым – россыпь солнечных брызг на носу, нос картошкой… Но не глупым.
Он притянул Сидда к себе, потрепал его рыжие волосы, посмотрел на Говардса, Смайлса и кузнеца, покачал головой.
– Все, мужики. Хватит. Я забираю своего сына – и твоего, раз уж у тебя самого не хватает духу его взять. Пусть Маффи решает – у нее смелости побольше, чем у всех нас, вместе взятых.
– Зря ты это, Френ. – Смайлс мрачно сощурился. – Очень зря…
– Что же ты предлагаешь, а? Мой сын уже видел и малыша, и девчонку. – Френ понизил голос. – Дальше предложишь оставить в горах его? Потом меня? Отойди с дороги. Прошу по-хорошему…
Худощавый Френ не смог бы одолеть троих взрослых и крепких мужчин, но в его голосе не мне одной послышалось что-то такое, что все они – даже Смайлс – отступили.
Френ поднял корзину, бережно поправил одеяльце одной рукой, кивнул Сидду:
– Возьми его, Сидди. Да не поднимай одеяло… Ветер холодный, он может простудиться.
Затем Френ подошел ко мне.
– Поднимайся. – Он подал мне руку – Смайлс громко выдохнул через стиснутые зубы, как будто при нем кто-то лизнул лягушку.
– Простите… я не смогу идти. У меня нога очень болит… и голова так… – Меня стошнило ему под ноги.
Это было ужасно – запах ужасный и то, как они все смотрели на меня. Я бы заплакала, наверное, но слишком сильно устала. Кажется, устала от всего – в этот момент мне стало плевать, что со мной дальше сделают. Я была уверена, что Френ меня оттолкнет, но он слегка согнул колени, закинул мою руку к себе на плечо, прижал к себе:
– Давай-ка, не раскисай. Я тебе помогу. Сидд, отдай лампу кому-нибудь из мужиков… и пошли.
Говардс потянулся было к корзине, но Сидд помотал головой:
– Братика я сам понесу.
И все покорно пошли вниз: впереди притихший Говардс с лампой, за ним – Смайлс и Гаррт, Сидд с корзиной. Замыкали шествие мы с Френом – шатаясь, как пьяные, из стороны в сторону, мы спускались по тропе, как по винтовой лестнице.
Мы вернулись в город вместе с рассветом. Мафальда ждала нас у куста шиповника: волосы растрепаны, глаза широко раскрыты, губы дрожат. Она бросилась к сыновьям с тихим криком, упала на колени прямо в пыль, обняла, прижала к себе Сидда и корзину. Я увидела, как она отогнула в сторону одеяло и замолчала, до боли прикусила губу, побледнела так сильно, как будто это она сама, а не ее сын, опустела.
Я очнулась в комнате, обшитой светлым деревом. За окном ярко светило солнце, пробивалось через неплотно задернутые голубые занавески. У постели, в которой я лежала, на тумбочке, в зеленой бутылке из-под вина, стоял букет полевых цветов – и от них пахло медом и дождем. Рядом с букетом лежали свернутые кульками бинты, мази в баночках, пучки сухоцветов; дымилась легким паром глиняная кружка с чем-то горячим. Я потянула носом: куриный бульон. Мои руки казались особенно белыми поверх темно-красного стеганого одеяла. Я чувствовала себя слабой и легкой, как туман. Сколько же времени я провела в этой комнате?
Даже повернуть голову оказалось нелегко. Рядом со мной стоял стул. Я осторожно потрогала вышитую подушечку – теплая. Кто-то сидел здесь, рядом со мной, совсем недавно.
– Ты очнулась.
На пороге стояла Мафальда. Раскрасневшаяся – видимо, только что с кухни – с круглым подносом в руках. Значит, я была в ее доме. Но почему?
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Кажется, она была растеряна: не знала, что сказать. Наконец приняла решение – фыркнула, твердым шагом прошествовала через комнату к постели и грохнула об тумбочку подносом.
– Принесла еды – так и подумала, что ты сегодня очнешься. Тут каша на молоке, кофе, сыр, а на тумбочке – бульон. Живо поставит тебя на ноги… Это было не просто, гнев раздери твою рану… Но я все же справилась. Что за дрянь в ней была?
– Не знаю. – Собственный голос звучал непривычно тихо, как будто сквозь толщу воды. – Она сказала, какой-то яд…
Трактирщица кивнула:
– Так и подумала. Славно, что рану прижгли, но выглядело все плохо. Я позвала Эсти – это наша травница, – сказала, что Сидда укусила змея. Она дала зеленой мази из ночных бражников – хорошо вытягивает яды. Все равно пришлось попотеть, но… Раз уж я приняла тебя в своем доме, решила: сделаю, что могу. Болит?
– Я пока не знаю…
– Пошевели пальцами. Ну?
И я вдруг заплакала. Сама не знаю почему – наверное, просто потому, что никогда до этого не лежала в такой мягкой и чистой – домашней – постели и полная женщина, похожая на маму, не приносила мне кашу и бульон. Она поняла меня по-своему и ахнула:
– Раз больно, так не шевели, не шевели! Куда спешить-то? Спешка хороша – комарье бить, а тебе куда спешить… Ну-ну, не плачь. Съешь лучше кашки!
Я расплакалась еще сильнее – было стыдно, но ничего не могла с собой поделать. Мафальда села на край кровати и вдруг обняла меня – прижала к себе и покачала, как качают маленьких детей. Слезы высохли – видимо, от неожиданности.
Прижатая к ее необъятной груди, я затаила дыхание, вдыхая запахи кухни, сушеных трав, конюшни.
– Я знаю, что это ты вытащила его, – сказала Мафальда моей макушке. – Френ мне все рассказал, и Сидд тоже. Так и знала, что на этих, – она сказала непечатное слово, – полагаться нельзя. Спасибо.
– Не за что. – Теперь мой голос звучал еще и придушенно.
– Говардс пытался вякать. Требовал, чтобы тебя выкинули из города. Это его Смайлс науськивал, я-то знаю… Своей башки на плечах у него нет – одна видимость, все в мускулы ушло. Ну, я сказала, куда им идти, можешь мне поверить. Пустая, не пустая – совсем девчонка… Как она тебя отделала – еще и на голове такой синячина…
Итак, Френ не стал выдавать их. Да, он привел меня в город, защитил – хотя я до сих пор не знаю и не узнаю никогда, хватило бы у него на то смелости, не появись так вовремя Сидд. Но ссориться с остальными ему не хотелось… В конце концов, рано или поздно я уйду – а Френ останется с ними.
– Я давно здесь?
Мафальда разомкнула объятия, взбила подушку у меня за спиной, сунула мне в руки теплую миску с кашей.
– Две недели. Ешь кашу.
– Две недели?!
– Ну, пятнадцать дней, если хочешь точно. Ешь!
Каша была еще теплой – и очень вкусной.
– А Руна?
– Кто?.. А, твоя лошадь. С ней все хорошо. Отрабатывает стол и кров – повезла моего соседа в город… Надеюсь, ты не против. Спросить тебя я все равно не могла… Я и плащ твой заштопала – решила, ты против не будешь. Своим фирменным стежком – точно не разойдется. Еще кое-что из одежды починила… Кое-что пришлось сжечь. Ты несколько раз приходила в себя, но несла какую-то околесицу. Ты не помнишь?
– Нет.
Пятнадцать дней. До спасения Крисса она не дала мне даже одну ночь заночевать под своей крышей – потому что боялась осуждения соседей или, может быть, из-за собственных предрассудков… А теперь эта чужая женщина приняла меня в своем доме, лечила, кормила, мыла. Я коснулась своих волос – чистые, мягкие. Такими они не были уже давно. Пальцы наткнулись на ткань на затылке.
– Примочка из солнце-травы. Ты уже в порядке, но синяк сошел не до конца.
– Спасибо…
Мафальда нахмурилась:
– Ни к чему. – Тогда мне показалось, что она чем-то недовольна. Уже позже я поняла, что, должно быть, ее смутило выражение моего лица.
– Это я должна тебя благодарить… за Крисса.
Я осторожно отставила в сторону миску.
– Как он?
Губы трактирщицы страдальчески изогнулись, толстые пальцы судорожно вцепились в оборку на переднике.
– В порядке. – Она вздохнула и зябко поежилась, хотя в комнате было тепло. – Все наладится…
– Он вас узнаёт? – Наверное, жестоко было расспрашивать – ее плечи согнулись, как будто вспомнив о тяжкой ноше.
– Пока нет. Ни меня, ни Сидда… Надеюсь, Прют вернется домой на каникулы. Может, чего посоветует. У нас здесь нет нормального врача, гнев раздери эту дыру, но, может, Прют, она у меня умница…
– Врач здесь не поможет, – пробормотала я, снова взяв в руки миску с кашей. – Но Крисс такой маленький… Он полюбит вас заново. У него все будет хорошо.
– Может, и так. – Мафальда упорно не смотрела мне в лицо – только куда-то мимо. – Вот только… Что, если он вырастет нездоровым? Говорят, такое бывает. Если станет видеть то, чего не следует? Или… станет не таким, каким… мог бы стать?
– Вы все равно этого не узнаете. – Кажется, утешитель из меня был так себе, но я слишком редко говорила с людьми по душам. – Говорят, пустые теряют себя… Но я этого совсем не чувствую. В смысле… я не знаю, какой я была, но я точно есть сейчас. Я грущу, радуюсь… мечтаю. И я бы привязывалась к людям… если бы было к кому.
– Но ты… – Мафальда нервно потерла обтянутое фартуком круглое колено. – Ну… чувствуешь себя нормально? Тебе… не больно?
– Нет. – Я испугалась, что снова заплачу, сама не знаю почему. Столько я не плакала уже давно. – Нет, совсем не больно…
Я не стала рассказывать ей о том, сколько часов я провела, обхватив себя за плечи и качаясь, качаясь, качаясь. О том, как порой просыпаюсь от резкого ощущения потери опоры. Ночью пол подо мной как будто становится морскими волнами. Внутри все пустеет, и ветер начинает гулять в груди, как в комнатах давно покинутого дома. И тогда я чувствую боль – фантомную боль на месте воспоминаний, которые у меня забрали.
– Глаза и кожа очень чувствительны к солнцу – поэтому я стараюсь носить капюшоны или шляпы с полями, одежду с длинными рукавами. У меня и очки были, но их разби… они разбились. Кожа тонкая, легко поставить синяк… Но у многих такая. В остальном я как все. Только очень везучая… Многие, кто проходит то, через что прошли я и Крисс, не выживают. Я слышала, девять из десяти.
– И ты видишь… всякое.
– Да. Если бы не видела, не смогла бы помочь Криссу. Но не все пустые что-то видят. Бывают и другие… побочные эффекты. Ну а то, что белые волосы, что лицо меняется… Некрасиво, да, но…
– Не так уж некрасиво, – сказала вдруг Маффи. – Сначала, когда тебя увидела, подумала: Отпустивший, страшненькая какая. А сейчас… присмотрелась, наверное. И вроде ничего. Смотреть можно. Да ты ешь кашу. С голодухи красоты точно не прибавится, поверь мне.
И я взялась за ложку.
Я прожила у Мафальды еще почти целый месяц – нога заживала медленно и плохо. Честно говоря, бывали дни, когда мне хотелось, чтобы нога не зажила вовсе.
Это было все равно что жить в семье, в собственном доме. Сидд ко мне совсем привык – сыпал вопросами о том, каково быть пустой, о том, что мне довелось увидеть в дороге. Кажется, в глубине души он даже завидовал тому, что я, такая юная, странствую одна, со мной то и дело происходят приключения – то, что ему таковыми казалось. Завидовать было нечему – но я радовалась, что в кои-то веки мне есть кому рассказать свои истории – все, кроме самой первой. Про Никто.
В доме было два входа: тот, что вел в трактир, и другой, черный ход, – с высоким трухлявым крыльцом, которое давным-давно пора было отремонтировать. Как я поняла, раньше использовались оба. Теперь, с моим появлением, черный ход притих, как древнее чудище в пещере, затаившееся до поры до времени. Говардс и Смайлс в трактир больше не заглядывали. А вот Френ приходил – каждый раз приносил с собой букет цветов, которые собирал неподалеку. Желтые петушки с кудрявыми лепестками, душистые молочники с длинными белесыми пестиками, алые полюби-меня. Он заворачивал их в большие зеленые листья, и так же, завернутыми, Мафальда ставила их в глиняный горшок на полке под большим зеркалом с заложенными за темную раму пожелтевшими открытками.
– Спасибо, дорогуша, – говорила она, и выражение лица у Френа делалось таким, словно он был котом, которого взяли с улицы в дом.
Наверное, знал бы он, что его решение спасти ребенка и меня обернется такой признательностью Мафальды, с самого начала схватил бы нас в охапку и примчал сюда, не тратя времени на споры.
Чтобы угодить ей, он стал держаться со мной так, словно я – член семьи или по меньшей мере дальняя родственница. Улыбался и кивал мне при встрече и иногда оставался на ужин, несмотря на то что я тоже сидела за столом.
Крисс привязался ко мне сильно и по-настоящему. Может, он чувствовал во мне что-то родственное?
Даже спустя месяц он оставался абсолютно равнодушным к Маффи. Она купала его, кормила, часами пыталась развлекать игрушками, от которых прежде он был без ума. Крисс хмурился, сжимал кулачки. Он напоминал крохотного старичка. Его светло-розовые глаза смотрели сквозь Мафальду. Это приводило ее в отчаяние. Так же равнодушен он был к Френу и Сидду.
Зато, завидев меня, он сразу начинал улыбаться и гулить. Его белое личико переставало выглядеть отстраненным. Я играла с ним – Мафальда дала мне деревянного петушка, кожаный мячик, лаковую повозочку с крохотным ватным коньком, все его любимые игрушки. Наверное, надеялась, что они помогут пробудить в нем утраченные воспоминания.
Думаю, вначале она приютила меня, чтобы уязвить Говардса. Но постепенно – и, наверное, Крисс сыграл в этом не последнюю роль – она стала действительно хорошо относиться ко мне. Я почувствовала разницу – как будто из прохладного подземного ключа выплыла в нагретую солнцем воду. Может, кто-то другой, избалованный любовью, этой разницы и не заметил бы… Но не я.
Вечерами я плавала в этом тепле, в ароматах заваренных трав и ягодного отвара. Мы собирались у очага после закрытия трактира. Маффи домывала посуду. Кипел чайник. Крисс сидел со своим деревянным петушком у камина, бездумно глядя в огонь. Рядом, в кресле, Френ раскуривал трубку, любуясь на Мафальду – на ее раскрасневшееся от работы лицо, прилипшие ко лбу рыжие пряди. Каждый вечер он предлагал ей помощь, и каждый вечер она фыркала и отмахивалась, а он с удовлетворенным видом откидывался в кресле. Кажется, ему тоже нравилось воображать, что он здесь – дома.
Я рассказывала, как встретила в дороге банду артийцев, пересекших границу ради грабежа, как ускользнула от патруля блюстителей, принявших меня в темноте за вражеского лазутчика. Про то, как спасла от браконьеров очень большого волка и как он шел за мной еще несколько дней, по вечерам подходя очень близко к костру, а потом однажды отстал. Про то, как однажды я обнаружила, что в большом доме на холме в Липте засел призрак, который сводил с ума всех потомков именитого рода, живших там… Про то, как я – тогда я была еще неопытна – предложила семье свою помощь, а они выгнали меня из города.
Я не рассказывала ни о Никто, ни о том, как доверялась тем, кому не следовало. Мне не хотелось, чтобы меня жалели.
Глаза Сидда и Френа одинаково сверкали, когда я говорила о чем-то интересном или опасном, и они то и дело просили подробностей.
Однажды, когда их не было рядом, я осмелилась спросить у Мафальды, не хочет ли она выйти за Френа замуж. За него или еще кого-то из ухажеров, постоянно крутившихся рядом с ней в трактире. В ответ Мафальда расхохоталась и хохотала так долго, что мне стало неловко.
– Ну что за ерунда, – сказала она, отсмеявшись. – Ты же видела их в деле. Этих смельчаков… Так о чем разговор? Чтобы я отдала кому-то из них трактир, себя и своих детей в придачу? Да никогда в жизни, гнев их раздери. Для женщины нет ничего важнее ее детей и ее дела – кто считает иначе, хлебнет в жизни горя, попомни мои слова, Лекки.
Она не смогла привыкнуть к «Лекре» («Это и не имя вовсе!») и переименовала меня по-своему.
Спустя неделю после того, как я очнулась, вернулась из города Руна. Сесть в седло я пока все равно не могла, поэтому лошадь продолжила работать на Маффи – развозить заказы вместо Черныша, которому давно пора было уйти на покой.
Когда моя нога стала заживать, Маффи заявила, что мне нужно заняться делом, чтобы быстрее поправиться, и я стала помогать ей в таверне. Мыла тарелки, мешала суп в огромном котле, резала овощи для летнего салата, отжимала домашний сыр.
Днем мне не было места в таверне. Жители городка приходили сюда поесть и обменяться сплетнями.
– Сама понимаешь, слухи начнутся: у нее еду готовит пустышка… Оно, конечно, многие продолжат ходить – больше некуда… Но лишние проблемы нам ни к чему.
«Лишние проблемы». Маффи ничего не говорила о тех проблемах, что уже приобрела, приютив меня, но я прекрасно понимала, что они есть. Кольцо молчаливого – пока – неодобрения наверняка сжималось вокруг Мафальды. Сколько оставалось времени – месяц? Две недели? Неделя?.. До того, как маленький дом с таверной превратится в крепость в осадном положении?
В каком-то смысле Мафальда была воительницей всю свою жизнь. Родившей пятерых – и похоронившей двоих – детей, железной рукой державшей трактир, не вышедшей замуж, несмотря на обычаи, осуждение женщин и осаждавших ее ухажеров. Она рассказывала, что в юности была красавицей. По мне, она ею и оставалась – несмотря на седые пряди в рыжих волосах.
– Его звали Виккор, – рассказывала она мне, бесконечно мучая гибкое белое тесто на сосновой доске. – Он приехал из соседнего города, совсем рядом с границей. Приметил меня – только, думаю, мое хозяйство ему понравилось даже больше. Он был поставщиком рыбы, а мне как раз нужен был подходящий. Хороводили с ним вокруг да около – и настырный был, гнев его побери! Я ему говорю: привезешь хвостовника с меня ростом – подумаю. Привез! Когда мы его выпотрошили, все окрестные коты еще две недели жили в нашем дворе – одурели от рыбного запаха и потрохов и лежали, как будто их самих там потрошили. Ну, он опять ко мне. Я говорю – молодая тогда была – перепляшешь, подумаю. Вся улица собралась глядеть. Как он плясал! Искры у него из-под ног летели. На что я была плясунья, я его не переплясала.
– Неужели он совсем не понравился?
– О, еще как понравился, Лекки, можешь мне поверить. Хорош собой, молод, силен – да и дела у нас сочетались… Он рыбу поставляет, я готовлю… Все, что я ни просила, делал – и отговорок не осталось… За нашей войной уже весь город следил – нельзя было не сдержать слова. Наконец сговорились: заключаем контракт на поставки на несколько сезонов вперед, а потом играем свадьбу. Вит – это наш служитель в храме – ох и рад был. Я ему как кость поперек горла – с тех самых пор, как Прют родилась, а мужики продолжали из-за меня драться. Все пытался сочетать меня законным браком, хоть бы с жабой. В назначенный день у храма все собрались… Жених принес огромный букет крестовника – и где только нарвал?.. Ты неправильно управляешься с тестом. Шире движения, шире… Вот так. Теперь сносно.
– И что было потом?
– Я пришла с Прют, ну и говорю: раз жених меня с дочкой берет, пусть покажет, что сможет стать ей отцом. Сунула ему девицу в руки – она тогда еще в пеленки делала. Она ну реветь! Он ее – успокаивать. И так, и эдак… Козу делал, улюлюкал… Ну и дурацкий у него был вид, у бедолаги. – Мафальда показала, какой именно у него был вид, и я не удержалась – хихикнула.
– И что, так и не успокоил?
– Нет, конечно. Я сунула ей в пеленку острого перца – где ей было успокоиться? – Мафальда хохотала так, что не засмеяться вместе с ней было невозможно. – Пришлось ему убираться ни с чем. А мне что – договор на рыбу уже был подписан.
– Но он же понравился? – спросила я. – Тогда почему?..
– Именно поэтому! – Она наставительно подняла палец в муке. – Понравится кто-то – дашь ему себя поймать. А кто бы тебя ни поймал… ты все одно в ловушке.
Я промолчала, но про себя подумала: хорошо, когда кто-то мечтает тебя поймать.
Да, Мафальда могла превратить трактир в крепость – и эта крепость, видит Отпустивший, устояла бы даже перед самым сильным войском. Рано или поздно это должно было случиться – и она готовила оружие, расставляла по бойницам ведра с горячей смолой и своих стрелков: Френа, Сидда, еще нескольких горожан, которых со временем посвятила в тайну Крисса.
Крепость устоит – потому что Мафальда, которая привыкла добиваться своего, собиралась защищать сына, кем бы он ни стал, несмотря на то что она сама еще не могла знать этого точно. Мне бы очень хотелось быть одним из ее бойцов, встать с ней плечом к плечу за частоколом из презрительных взглядов, острых слов и непоколебимой твердости… Но я прекрасно понимала, что буду открытым флангом. Никого я не могла защитить – потому что сама нуждалась в защите.
Спустя почти два месяца после событий на горе Мафальда сказала – мы с ней как раз нарезали для утренних пирогов целую гору душистых зеленых яблок:
– Ты можешь остаться, Лекки. Если хочешь… оставайся здесь. Работа для тебя найдется. А эти… привыкнут. И к тебе привыкнут, и к Криссу, никуда не денутся.
Комок подкатил к горлу – так сильно мне хотелось остаться.
– Спасибо, Мафальда. Вы… так добры ко мне. Я этого не забуду. Но у вас и так проблем хватает… Я знаю. К тому же мне нужно двигаться дальше. Не могу я остановиться.
Она ни на мгновение не перестала резать – деловито, как дятел, стучал нож, кроша яблоки в ароматную начинку для пирога.
– Ты правда думаешь, что найдешь того, кто это с тобой сделал? Лекки… Надмагия и все, что с ней связано, преследуется законом. Люди, которые могли совершить такое… хорошо прячутся.
– Женщина в красном…
– Никому особенно не мешала. – Горечь в ее голосе не вязалась со спокойным выражением лица. – Мы близко к границе… Патрули и блюстители из центра до нас не доезжают. А местным куда проще было делать вид, что это просто очередная травница, которая делает запрещенные операции. Справедливости ради… – Маффи на миг остановилась, сунула палец в доходящее рядом в кадушке тесто. – Никто и вправду не знал, что именно она делает. Догадывались, что дело нечисто, но связываться никому не хотелось.
– Я видела такое и раньше, в других городах. Обычно, если тех, кого подозревают, не сдают властям сразу… то люди делают вид, что ничего особенного не происходит.
– Ну, ясное дело. Если что-то и выяснится, проще сделать вид, что ни о чем знать не знал. Лекки… Ты говорила о себе. Своих путешествиях… Думаю, ты рассказала не все…
В комнате стало прохладно, несмотря на жар от печи, – я зябко поежилась.
– …И все же достаточно. До сих пор твои поиски ни к чему не привели. У тебя нет даже новых слухов, чтобы понять, куда двигаться дальше. Зачем бродить по дорогам вслепую? Не отворачивайся, послушай меня. Я кое-чего в жизни понимаю. До сих пор тебе везло. Но если продолжишь в том же духе, рано или поздно тебя убьют. Да, убьют – чтобы ограбить или просто потому, что ты – пустая. Заслуженно, незаслуженно… Таких, как ты, не любят. Доказывать что-то миру бесполезно – мир не изменится. Но ты можешь измениться – ради того, чтобы выжить. И, может быть, даже стать счастливой.
– Спасибо, – прошептала я. Я не ожидала, что она будет отговаривать меня, и не была к этому готова. Думала, просто вздохнет с облегчением – просто сделает вид, что ей жаль. – Но я хочу поехать в Уондерсмин. Та женщина упомянула Малли Бликвуд… Я хочу ее найти.
– Ясно. – Нож снова пустился прыгать по доске. – В столице слухов как у кошки блох. Но столица – не наша дыра. Там для любой девчонки опасно… – Мафальда покачала головой. – Власть в городе сейчас полностью в руках Слепого Судьи. Даже храмы его опасаются… правитель дал ему полную свободу действий. А Слепой Судья делает все, чтобы очистить Уондерсмин от надмагов. Может, той, что ты ищешь, уже нет в живых. Пустую там, должно быть, и не тронут… Уверена, что готова рискнуть?
Я ничего не могла ответить – только кивнула. Мне очень хотелось рассказать ей о Никто, о том, что, если остановлюсь в своих поисках, получится, что я подвела его понапрасну, – но рот будто льдом сковало.
– Дело твое. – Мафальда резким движением ножа отправила горку яблок в тесто. – Когда собираешься отправиться?
– Завтра. – Я боялась, что, если задержусь еще, не смогу заставить себя уехать.
– Хорошо. Завтра сосед едет в Гарт-Бул, сможешь доехать туда с ним вместе. Хоть часть пути, да безопаснее…
– Мафальда… Я хочу кое-что рассказать. Это про Говардса, Смайлса и того, третьего… Не подумайте, что я хочу испортить им жизнь или что-то вроде того… Но, думаю, это может быть важно – для Крисса.
Крисс, возившийся рядом с нами на полу, поднял голову и загулил. Мафальда улыбнулась – радовалась, что он откликнулся на свое имя.
Сейчас он играл с клубками шерсти из большой корзины. Осторожно, по одному, доставал их и ровными рядами раскладывал на полу. Затем, некоторое время полюбовавшись на творение своих рук, так же медленно и осторожно, словно клубки могли укусить, по одному укладывал их обратно.
– Раньше они ему нравились, – вздохнула Маффи, поймав мой взгляд. – Катал их по всей комнате, как котенок…
– Они и сейчас ему нравятся.
– Да брось. – Она с досадой дернула головой. – Так что там с Говардсом и его дружками?
И я поведала о том, как мужчины обсуждали, не оставить ли в лесу меня – да и ребенка тоже. На протяжении всего моего рассказа Мафальда, не останавливаясь, мешала тесто с яблоками – изредка меняя направление ложки, как будто вместе с тем меняя и направление мыслей. Она выглядела спокойной и, когда я закончила, кивнула:
– Я так и думала, что случилось что-то вроде этого… Хотя не ожидала, что им хватит подлости бить девчонку. Хорошо, что рассказала. Но не беспокойся… Больше они здесь никому вреда не причинят.
Что-то в ее голосе подсказывало, что развивать тему не стоит.
– Что же до тебя, Лекки… Раз решила ехать – езжай. Под Уондерсмином живет Прют. Учится на врача в университете… Остановишься у нее.
– Мафальда, я…
– Без разговоров. – Прозвучало это зловеще, и я впервые подумала, что в отношениях с матерью бывает не только ласка. – Если узнаю от нее, что ты не приезжала… лучше тебе не попадаться мне на глаза. Понятно?
Не дождавшись ответа, она продолжила:
– Не подумай, что это ради тебя, дорогуша. За Прют тоже присмотр нужен – уже несколько месяцев в столице! В письмах говорит, что все прекрасно, но что еще можно написать родной матери?
– Вы что, хотите, чтобы я за ней шпионила?
– Ни в коем случае! – Маффи закатила глаза. – Просто убедись, что с ней все хорошо, присматривай, пока будешь у нее жить, а если что не так – сразу напиши мне.
– Звучит как…
– Гнев раздери, если мне есть дело до твоих умозаключений, Лекки. – Маффи накрыла тесто деревянной крышкой. – Есть и еще одно дело… Расскажи Прют о том, что случилось. Расскажи о Криссе. Прют задержали по учебе – так она, во всяком случае, утверждает… Домой она приедет нескоро. Я передам с тобой письмо – почтой не хочу. Ты поняла меня?
Я медленно кивнула.
– Ты, я знаю, веришь, что медицина делу не поможет… Но Крисс – ее брат. Если есть способ, она его найдет. Если же ты найдешь способ…
Я коснулась ее руки – это было страшно, потому что я не привыкла касаться кого-то, но Маффи крепко пожала мою ладонь в ответ.
– Я вернусь и расскажу все, что узнаю. Клянусь.
– Не сомневаюсь. Но, Лекки, не лезь туда, куда не следует, – ни ради него, ни ради себя.
Я уткнулась лбом ей в плечо – здорово все же знать, что тебя не оттолкнут. Она чмокнула меня в лоб, как могла бы мать, – лоб перепачкался в муке, и от нас обеих теперь пахло яблоками.
– Возвращайся, если тебе некуда будет идти… Пустых ведь сейчас не трогают… по закону. А что до мужиков… К тому времени, как вернешься, я здесь наведу порядок, будь спокойна.
– Не сомневаюсь. – Я старалась запомнить то, как она сказала: «Возвращайся, если тебе некуда будет идти».
Может, когда я уеду и перестану быть ее проблемой, Маффи только порадуется, что не отговорила меня. И все равно теперь я узнала это чувство: мне есть куда вернуться.
– И еще кое-что. – Маффи сдула с лица прядь волос, подошла к стенному шкафу и достала из выдвижного ящика знакомую папку – кожаную, стянутую светлыми шнурками. Шнурки, правда, теперь изрядно потемнели – видимо, после валяния в грязи.
– Мои бумаги! Я думала, пропали…
– Ну, часть совсем расплылась. Говардс их на улице оставил, а я собрала. И высушила перед огнем, пока ты валялась наверху. Убрала сюда, чтобы Сидд не утянул… и все забывала отдать.
Я провела по папке ладонью – теплая, как будто кто-то долго грел ее в ладонях. Отряхнула муку об штаны, чтобы не перепачкать страницы. Чего-то действительно не хватало – но большая часть была тут…
– Светишься, как собака, у которой хозяйка стала за фигурой следить, – сказала Маффи, подозрительно хмурясь. – Что это?
– Вы не смотрели?
– Вот еще! Я в чужие бумаги не смотрю. Не приучена, знаешь ли. – Вид у нее был оскорбленный, и я поежилась. Сложно общаться с людьми, когда совсем этого не умеешь, – никогда не знаешь, где ошибешься.
– Извините…
– Ну ладно, первые несколько страниц просмотрела. Не думала, что ты религиозна. И эти списки… Прют понравится.
– Я не… Это про другое.
«Давно пора было сжечь эту ерунду, да-да-да».
– А что до списков… У пустых со здоровьем бывает неважно. Если мне удается узнать что-то новое про травы – записываю. Чтобы… жить дольше. Если вдруг когда-нибудь… Но вы не переживайте, – поспешно добавила я. – Я же говорила, что везучая. Даже от яда вы меня вылечили. И Крисс тоже везучий – ведь у него есть вы. Мы оба будем в порядке, с травами или без.
Мы помолчали – только гулил Крисс, шипела сковородка на огне и доносилось издалека храмовое пение, а потом Мафальда коснулась моего плеча:
– Ни один человек не знает, суждено ли ему дожить до старости. И никто, даже правитель, не может купить здоровье ни за какие деньги. – Мафальда охнула. – Заболтались. Пирогам давно пора в очаг! Живее, Лекки, живее.
И мы принялись за работу.
Я отправилась в путь на следующий день, рано утром. В горах снова разливался туман – как молоко из кувшина. Воздух был очень прозрачным, и мир казался четче, резче обычного – словно контуры всех предметов прочертили остро отточенным карандашом.
Занавески на некоторых окнах подрагивали – скорее всего, некоторые жители города проснулись пораньше специально, чтобы поглазеть на меня и Маффи.
Я пыталась убедить ее оставить Руну себе – в благодарность за помощь, но она только отмахнулась. Я говорила, что в каком-то смысле с Руной мне даже опаснее – хорошая лошадь привлекает внимание, но Мафальда на это не купилась.
Снаряжала меня в путь весь вечер – отдала старые сумки на ремнях и набила их таким количеством сушеных яблок и грибов, сухарей, вяленого мяса и рыбы – видимо, из поставок бедолаги Виккора, – что хватило бы на несколько недель. Фляги наполнила питьевой водой. Почти всю мою одежду, оказывается, она сожгла в печи – остался только черный плащ с большим капюшоном, скрывающим лицо.
– А что ты хочешь? – пробурчала она. – Иногда проще выбросить, чем починить.
Так что уезжала я одетая Мафальдой. Темно-серые узкие штаны и такая же кофта, а поверх еще широкая шерстяная юбка до колен – все принадлежало когда-то Прют. Судя по всему, она была гораздо выше меня. От юбки я пыталась отказаться, но Мафальда была непреклонна:
– Нечего, нечего. Пустая или нет, а ты – девушка. И не надо об этом забывать. К тому же в ней теплее.
Юбку я решила снять сразу, как окажусь от Маффи подальше. Не хотелось расстраивать ее, объясняя, что в дороге лучше не акцентировать внимание на том, что ты – девушка.
Кроме того, Мафальда отдала мне собственные старые, но крепкие сапоги, а еще – пару смен белья, длинный полосатый шарф – в желтую, красную и белую полоску, похожий на лесную змею, и шапку – ярко-желтую, не подходящую для тракта, но и об этом я ей говорить не стала.
Она не взяла с собой Сидда и Крисса провожать меня до ворот. Френ тоже не пришел, но Мафальда передала от него пакет мятного чая, коробку патронов – и наилучшие пожелания.
– Не захотел, чтобы на него таращились, – фыркнула она, демонстративно обнимая меня перед тем, как распрощаться. – Ну и Отпустивший с ним.
– Спасибо, – прошептала я ей на ухо, обняв ее в ответ крепко-крепко, и она похлопала меня по спине:
– Удачи тебе. Помоги Криссу… и себе, если сможешь. Напиши сразу, как доберешься. Передай письмо и пакет Прют, не забудь… И – если что-то пойдет не так – возвращайся. Я тебя понимаю, Лекки, поверь. Счастье не важнее гордости… А вот жизнь – важнее. Пожалуйста, не забывай об этом.
Я знаю, что она смотрела мне вслед, когда я уезжала, – но, как бы ни было трудно, я не стала оборачиваться.
Несколько часов мы с соседом Мафальды ехали вместе, но у указателя на Гарт-Бул его черный мерин повернул налево, а мы с Руной – направо.
Припасов теперь должно было хватить до самой столицы, а лишний раз пересекаться с людьми не хотелось. Долгие недели в доме Мафальды расслабили меня, заставили на время забыть о том, что любой человек может оказаться опасен. Пообщайся с хорошими людьми немного, и быстро размечтаешься, что и остальные такие же. Я это понимала – и потому решила держаться вдвое осторожнее обычного.
Я сверилась с картой сразу после указателя. Двигаться по главному тракту не хотелось. Одинокая путница на лошади, да еще и с сумками припасов, – лакомый кусочек для большой дороги, которая привыкла пережевывать и выплевывать недостаточно осторожных. Поэтому я решила двигаться по Лиловой дороге – предстояло сделать небольшой крюк, огибая невысокую горную гряду, но дальше двигаться параллельно главному тракту.
Большую часть пути ехать предстояло вдоль леса, а в лесу всегда можно спрятаться и устроиться на ночлег. Именно так я и решила поступить перед тем, как идти на Лиловую дорогу, – уже начинало темнеть. Если все пройдет гладко, то через пару-тройку дней пути я должна была снова вернуться на главный тракт у городка под названием Минта. От Минты можно было двигаться по тракту – дальше от границы, чаще бывают патрули, а значит, и ехать безопаснее.
Итак, два дня – ну, самое большее три – по Лиловой дороге, затем с неделю по главному тракту, и я наконец окажусь в столице!
Но с самого начала все пошло не так, как я ожидала.
В первую же ночь на тракте я проснулась от тихого пения. Открыв глаза, я не сразу поняла, что происходит. Надо мной мерцали звезды, вокруг гудел лес, колыхались под ночным ветром светлые цветы. Пахло странно – к запахам гор и ночи примешивался другой, пряный, сложный – похожий на него я ощущала в доме на пике Кошки.
Пение не смолкало – высокое, прозрачное, нечеловеческое, без слов… Я не сразу поняла, что поет мир вокруг. Пели звезды – жемчужные, холодные, пели прозрачные ночные цветы, и камни под слоем прошлогодней хвои, и стланик, и сама земля.
Запах, струившийся вокруг, был запахом надмагии – это она поднималась отовсюду, пела, сияла, взывала ко мне. Я хотела достать из кармана синее стеклышко, но пальцы не слушались. Я была как будто в сонном оцепенении и не могла пошевелиться.
Надмагия звала меня – значило ли это, что в прошлом я имела к ней отношение? Может быть, была надмагой? Эта мысль поразила меня, и мне захотелось плакать, но слез не было. Может быть, колдовство гор не отпускало меня? Или это был только сон?
Мысли путались, и вскоре я уснула глубоким крепким сном, а наутро так и не смогла понять, снилось мне это или нет.
Лиловая дорога – названная так, видимо, из-за моря люпинов, растущих вдоль обочины, – выглядела забытой. Обочины заросли высоким колючим кустарником и травой мне по пояс. Слева – горы, не такие высокие, как пик Кошки, но достаточно высокие, чтобы сорвавшийся сверху камень мог убить зазевавшегося путника. Справа – лес, хвойный, темный. Стволы деревьев увивал плющ с какими-то серыми, будто присыпанными пылью листьями, похожий на паутину. Сама дорога, покрытая колдобинами, ямами и рытвинами, с крупными булыжниками, была как минное поле для всадника. Ехать предстояло медленно, чтобы не подвергать Руну опасности. Кажется, она тоже это поняла, потому что громко вздохнула и встряхнула гривой, стоило нам ступить на Лиловую дорогу сразу за проржавевшим указателем. С указателя в сторону гряды спорхнула ворона. Руна тонко заржала и повернула голову, посмотрела на меня укоризненно.
– Сейчас. – Пальцы были скользкими от пота. – Сейчас. – Синее стеклышко, которое я забрала с собой, как живое, рвалось из пальцев, когда я подносила его к глазам.
Ничего. Только слабое розоватое мерцание среди деревьев. Следы призраков?
– Когда-то здесь была битва, – объяснила я Руне. – Погибли люди… Много людей. Здесь, у границы, было много сражений… Война, понимаешь?..
Но Руна не желала ничего понимать – плясала под седлом и прядала ушами, как будто отгоняла невидимых мух.
– Извини, – прошептала я, и мой собственный голос показался слишком громким. – Но по главному тракту будет еще хуже… Наверное.
Лошадь недоверчиво всхрапнула, но двинулась вперед. Чтобы отвлечься, я продолжала говорить с ней:
– Не бойся. Никакой засады здесь нет и быть не может… Тут, кроме нас, никто и не ездит. Если разбойники и сидели тут в засаде, они давно умерли от голода или скуки.
Кажется, Руну успокоили звуки моего голоса, потому что она пошла пободрее. А вот мне было неспокойно. Воздух был каким-то разреженным, как перед грозой, вот только, судя по небу, дождем и не пахло.
Несколько часов мы двигались вперед без происшествий, и постепенно я немного расслабилась, хотя тревога осталась где-то под кожей, как память о недавней боли.
Я старалась не поддаваться тревоге – вместо этого вспоминала Мафальду, Крисса, Сидда, гадала, какой окажется Прют – примет ли меня? Мне не хотелось навязываться незнакомке, поэтому отчасти я даже надеялась, что она сразу выставит меня вон.
Начинало темнеть, и стоило подумать о ночлеге.
Руна продолжала неохотно идти вперед, но как раз тогда, когда я размышляла о незнакомой студентке, вдруг заартачилась.
– Тише, тише…
Фигуры возникли одновременно перед нами и позади нас, еще несколько двигались сбоку, и все новые и новые появлялись из леса.
Дрожащими пальцами я нащупала револьвер. Приземистый мужчина со шрамом поперек лица отделился от остальных. Выглядел он так, что, если бы в театре искали актера на роль главаря бандитской шайки, его бы взяли тут же, без прослушивания. Одет он был в камзол армии артийцев, запачканный подозрительными бурыми пятнами. Его люди приблизились, вышли из тени леса, и стало видно, что и они тоже одеты в артийские камзолы. Но на артийцев они совсем не были похожи – светлая кожа, русые или светлые волосы, как у большинства местных деревенских.
– Ну-ка, что тут у тебя, парнишка? Никак, оружие?.. Давай-ка, не глупи, без резких движений… – Он откашлялся, как будто вспомнив о чем-то, и заговорил новым голосом, замогильным, зловещим: – Ни один треклятый бирентиец не ступит на эту обагренную артийской кровью землю…
Его спутники, окружившие нас с Руной, оказались главарю под стать. Перепачканные мукой или белой пылью и чем-то бурым – видимо, это должно было выглядеть как кровь, в военном рванье… Мне не нужно было синее стекло, чтобы понять сразу: призраками здесь и не пахнет. Это были люди, притворявшиеся призраками, – что куда опаснее. И все же я быстро посмотрела в стеклышко, зажатое в потной ладони, – окружившие меня действительно были людьми.
Где-то за ними, впрочем, маячил-таки один артиец, отрешенный, полупрозрачный, – единственный настоящий призрак, видимо, прибившийся к знакомым камзолам. Сомневаюсь, что лжеартийцы знали о его присутствии.
– Давай, парень, поживее. – Главарь сделал еще шаг к Руне. – Не заставляй нас повторять… Брось револьвер.
Их было больше – если начать стрелять, добром для меня дело точно не кончится. Но бросать револьвер я не стала – вместо этого медленно вложила его обратно в кобуру, демонстративно громко щелкнула кнопкой.
– Я просто мимо проезжал. – Я постаралась, чтобы голос звучал ниже. – И не хочу неприятностей…
Слишком поздно сообразила, что лучше было притвориться напуганной, поверившей в их ложь.
– Сдается мне, – сказал главарь, – парень нас не боится… Сними-ка капюшон, малец. Что стесняешься, как девица?
Они засмеялись.
Ладони вспотели сильнее обычного – синее стеклышко выскользнуло из пальцев, с глухим стуком упало на землю, в мягкие объятия палых листьев.
– Ну, хватит уже. – Главарь мертвой хваткой вцепился в уздечку Руны. Не вырваться. – Последний раз повторяю: снимай…
Зловещий, нечеловеческий вой со стороны леса заставил его осечься. Его люди зароптали и отступили к лесу – на пару шагов, как тараканы, завидев луч света в щелке приоткрытой двери.
– Что это, ребята? А?..
Больше голос главаря не звучал замогильно. Вой повторился – высокий, переливистый, не похожий ни на волчий, ни на человеческий. И кроме воя появились зеленые огни. Зародившись в глубине леса, в самом сердце переплетения темных ветвей, они приближались – неумолимо, ровно.
– Берд, я такого раньше не слышал, – теперь говорил кто-то из-за плеча главаря, так и оставшийся для меня невидимым, неразличимым в толпе одинаковых рваных камзолов. – Что это такое? Гнев…
Вой снова повторился – гораздо громче, страшнее, чем в прошлый раз, теперь он был просто оглушительным. К вою присоединился новый звук – треск ломаемых
Редактор Анастасия Маркелова
Главный редактор «Альпина. Дети» Л. Богомаз
Руководитель проекта А. Маркелова
Арт-директор П. Плавинская
Корректор З. Скобелкина
Компьютерная верстка О. Макаренко
Дизайн обложки А. Должницкая
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Яна Летт, 2022
© ООО «Альпина Паблишер», 2023
Глава 0
Никто
Когда я пришла в себя, надо мной чернело звездное небо. Сначала мне показалось, что звезды – совсем близко ко мне, и я протянула руку, чтобы их коснуться. Ничего не вышло, зато я обнаружила, что пальцы перед лицом расплываются и дробятся.
Некоторое время я продолжала бездумно лежать, слушая рокот волн и жадные крики птиц, чувствуя прикосновения ветра, жесткость гальки под спиной – и запахи. Десятки, сотни запахов. С непривычки это сбивало с толку. Морская соль, гниющие водоросли, остывающий от дневного солнца песок, камни, дым, хвоя, кора, цветущие кусты – я не могла вспомнить, как именно они называются.
Я бы лежала так и дольше, но стало холодно. Пришлось осторожно, медленно подняться – руки и ноги не слушались, тряслись мелкой дрожью, и меня слегка знобило – может, от лежания на камнях. Я понятия не имела, как долго пробыла на побережье.
Кругом был мрак – черное небо над головой, черное море за спиной, черный лес впереди. Ничего похожего на человеческое жилье – ни дыма над одинокой хижиной, ни отдаленного шума приморского города, ни света маяка.
Необходимо было найти хоть кого-то, чтобы попросить помощи, чтобы рассказать… о чем?
Я тщательно осмотрела себя. Длинные светлые волосы – в темноте они казались совсем белыми. Очень бледная кожа – я могла различить прожилки вен на внутренней стороне запястья. Худоба – впалый живот, выпирающие ключицы. Маленькая грудь. Внутреннее чутье, повинуясь которому я думала о себе в женском роде, не подвело: я определенно была женщиной, но, судя по всему, очень молодой. Девушкой. Возможно, почти девочкой.
Высокой или низкой? Не с кем было сравнить.
Одета я оказалась в простые штаны теплого, кирпичного цвета и такую же рубашку с завязками на груди. На ногах – веревочные сандалии; неудивительно, что пальцы совсем заледенели.
Я сделала несколько неуверенных шагов в сторону леса и заметила большую белую птицу, которая сидела на древней серой коряге, торчавшей из песка. Через несколько мгновений в голове всплыло название птицы – «чайка».
Чайка смотрела мрачно, и в ее крепком желтом клюве мне почудилась угроза. Я почувствовала запах птицы – тяжелый, резкий, неприятный. К нему примешивался душок тухлой рыбы.
– Я тебе зла не желаю, – сказала я и впервые услышала свой голос – гортанный, высокий. На чайку он не произвел никакого впечатления: она только склонила голову набок и быстро моргнула, затянув желтые глаза морщинистыми серыми веками.
– Пойду к лесу, – сообщила я чайке, чтобы наверняка убедить ее в своей безобидности. – Может, найду других… – я несколько секунд потратила на то, чтобы вспомнить, как назывались «другие», – людей. Не то чтобы мне не нравятся чайки… Но вряд ли у тебя найдется еда?
И тут же – вспомнив о существовании еды – я почувствовала, что голодна.
Чайка ничего не ответила. Конечно, я помнила, что птицы не умеют говорить, – и все-таки теперь одиночество ощущалось еще острее.
– Позволь представиться, – сказала я, решив, что, если пошучу – пусть даже никто, кроме чайки, не услышит, – мне станет легче. – Меня зовут…
И тут я поняла, что не помню своего имени… Как и многого другого. И если названия всего, что я видела вокруг, постепенно всплывали в памяти, то собственное имя оставалось чернеющим провалом.
– Я сейчас вспомню, – заявила я чайке. – Только…
– Не старайся. – У меня за спиной хрустнула ветка, и чайка тут же подпрыгнула, тяжело взмахивая крыльями, и полетела в сторону моря.
Я обернулась. Человек, стоявший у меня за плечом, появился будто из ниоткуда. Одет он был еще хуже, чем я: его серый балахон был весь в прорехах и потертостях. В сумке через плечо, судя по запаху, лежали сухие водоросли. Он был босым – видимо, морская прохлада была ему нипочем.
Я смутно помнила, что люди должны выглядеть иначе. У людей не должно быть таких кроличьи-алых глаз, белоснежных волос, прозрачной кожи. И с чертами лица было как будто что-то не так – они ускользали от взгляда, казались слишком тонкими, слишком простыми… Впечатление создавалось такое, будто, лепя это лицо, кто-то руководствовался самыми нейтральными представлениями о том, как должен выглядеть человек. Это делало стоявшего передо мной мужчину не уродливым, а скорее… безликим. Ни родинок, ни шрамов; в лице – идеальная симметрия. И рот, и нос, и глаза, окрашенные белыми ресницами, с белыми тонкими бровями над ними, – все усредненное, никакое.
– Здравствуйте, – пробормотала я, делая маленький шаг назад. В конце концов, я не могла знать, чего ожидать от этого человека. – Как вас зовут?
Человек нахмурился:
– Ты, видно, только пришла в себя, так, что ли, да?
Я неуверенно кивнула.
– Вот уж повезло так повезло, – пробормотал он. – Удивительное совпадение. Ладно… Можешь звать меня Никто. Неплохое имя, а? Тебе придется придумать себе другое. Это занято. Я сам его выдумал.
– О, – осторожно отозвалась я. – Понятно. Хорошо. – Я подумала, что у Никто определенно не все дома, – впрочем, сейчас и я была немного не в себе.
Но он мог помочь мне. Может быть, даже знал, что именно со мной произошло – и кто я такая.
– Что ж, – сказал он, поправляя сумку, – идем со мной, раз так. Пустышки должны помогать друг другу, а? Но только если от тебя не будет проблем, – вдруг добавил он. Вид у него стал обеспокоенным, а голос зазвучал почти умоляюще. – Ведь не будет, а?
– Нет-нет. Конечно, не будет.
– Вот и хорошо. – Никто впервые улыбнулся, отчего лицо его стало еще более странным, а потом поманил меня за собой. – Тогда пошли.
И я побрела за ним в сторону леса. Некоторое время мы шли плечом к плечу, но потом узкая тропинка, петлявшая среди тощих сосен, вынудила меня пойти за ним следом. Двоим здесь было не разойтись. Может, кроме Никто, здесь никто и не ходил?
Мы шли, должно быть, с четверть часа – я вспомнила, что кроме часов бывают секунды, минуты и дни, – а потом свернули за невысокий кустарник, скрывающий еще одну тропу, уже прежней.
Никто начал напевать – я вздрогнула от неожиданности. В его песенке не было слов, только мотив, и он тянул его на одной высокой, тоскливой ноте. Было в этом что-то безнадежное, тревожное. Я старалась не слушать.
В общем, мне было на что отвлечься. Вот бурая птичка – листвянка. Темно-синий лоскуток, плавно спикировавший откуда-то сверху и растворившийся во мраке, – летучая мышь. Длинное черное создание, мелькнувшее в траве, – змея. Я успела почувствовать ее запах – отвратительный, как и она сама, – и содрогнулась.
– Зловонные создания, – сказал Никто, не оборачиваясь, – эти змеи, да?
Ступая на несколько шагов впереди меня, бубня свой монотонный мотив, он почувствовал запах змеи в траве – или услышал шуршание – и безошибочно определил его источник?
– Кто вы такой?
Он погрозил мне пальцем через плечо:
– Не так быстро, маленькая пустая. Не все сразу! Любопытство! Любопытство! Любопытство еще никого не довело до добра, что бы там ни твердили служители Отпустившего.
Я сразу почувствовала, что, если бы Никто решил записать свои слова, «Отпустивший» был бы написан с заглавной буквы…
И тут же я вспомнила о буквах. Я определенно умела писать и читать, но, как ни силилась, пока не смогла бы назвать ни одной прочитанной книги. Будто устав от усилий, заболела голова.
Как-то внезапно из-за кустов на нас выпрыгнула хижина. Невысокая и покосившаяся на один бок, с глиняными стенами, увитыми ползучими растениями, которые почти полностью скрывали ее от посторонних глаз, с видавшей виды соломенной крышей и темным остовом того, что когда-то было изгородью. Я заметила, что к паре опиравшихся друг на друга досок привязан пучок пятнистых перьев и тонких птичьих косточек.
– Что это?
– Ох уж это любопытство… – снова пробормотал Никто. – Это оберег. Я собрал его сам. С ним меня не найдут, не найдут… Повезло тебе, маленькая пустая, очень повезло… Ну, хватит глазеть и стоять на пороге. Заходи.
Вслед за ним я пересекла заваленный хламом двор и зашла в хижину. По сравнению с Никто я была очень невысокой, но даже мне пришлось пригнуться, входя.
Внутри было еще хуже, чем снаружи. Каменная кособокая печь, темный дым от которой стлался по полу, стены, закопченные до черноты, грязный пол. В одном углу – куча тряпок, служившая постелью. В другом – деревянный стол, заваленный одеждой и утварью вперемешку, и ящик, который Никто, видимо, использовал вместо табурета.
Пахло тут ужасно.
– Давненько я не прибирался, – усмехнулся Никто, бочком, как краб, пробираясь к столу. – Зато у меня есть еда. Настоящий хлеб. Я добыл его, целую краюху, и теперь осталось мало – но я дам тебе кусочек, маленькая пустая, если ты расскажешь мне все, что помнишь. Видишь, я тоже могу быть любопытным, да-да, могу…
Он дал мне каменную на ощупь краюшку и поставил на угли в очаге котелок с вмятиной на боку, куда бросил пучок сухих трав. Уже через минуту в лачуге стало пахнуть лучше.
– Отвар согреет тебя. А пока можешь взять плед, закутаться и сесть поближе к очагу…
Мне не хотелось показаться неблагодарной, поэтому я стянула с ложа нечто грязное и местами дырявое и, накинув этот «плед» на плечи, уселась прямо на пол – потому что ящик занял Никто, а больше ничего, похожего на стулья, в хижине не было. От очага ко мне текли тепло и запах трав, и, не без труда вонзив зубы в краюшку, я почувствовала себя почти счастливой. Хлеб оказался невероятно вкусным – я долго перекатывала каждый кусочек во рту, прежде чем разжевать и проглотить.
– Я ничего не помню. Открыла глаза – а я лежу на берегу, на камнях… Я пошла в сторону леса. Думала найти людей. А потом встретила вас.
Никто разочарованно вздохнул:
– Так я и думал, но все равно надеялся на историю поинтереснее. Думаешь, часто мне выдается такая возможность, маленькая пустая?
– Почему вы все время называете меня пустой? – спросила я наконец, прикончив хлеб. – Мне это не нравится.
– А кому бы понравилось? – Никто пожал плечами. – Но придется привыкать. – Он поднялся со своего ящика и принялся рыться в горе хлама на столе, приговаривая: «Сейчас… Где-то оно точно было… Да-да», – пока что-то под его пальцами ломалось, хрустело, шуршало и шелестело.
– Ага! Вот оно, наконец!
Я рефлекторно отшатнулась, увидев, что в его руке блестит что-то острое, и Никто хихикнул.
– Не бойся. Это просто зер-ка-ло, видишь? Зеркало. Чтобы смотреть на себя.
Треугольный осколок и впрямь немудрено было принять за оружие. Я осторожно приняла его из рук Никто и взглянула на себя.
Мои волосы не «казались» белыми – они действительно были такими. Белой была и кожа, и брови, и ресницы. Даже губы – они лишь немного розовели. Глаза были не ярко-алыми, как у Никто, скорее темно-бордовыми, как спелые черешни, – и все равно смотрелось это жутко, неестественно, отталкивающе. Черты моего лица были такими же неправдоподобно-симметричными, как у хозяина хижины.
Я не помнила, как выглядела до того, как очутилась на берегу… Но точно не так. Не так!
– Что это? – прошептала я, едва ворочая языком. – Что?..
Никто вытащил осколок зеркала из моих ослабевших пальцев и вложил в руки жестяную кружку, над которой поднимался душистый пар.
– Вот, выпей. Выпей-выпей, все равно уже ничего не сделаешь – а так хоть согреешься и душу отведешь…
Я машинально и покорно сделала глоток – и почувствовала, как почти сразу же отвар Никто начал дурманить голову. Меня потянуло в сон, а увиденное в зеркале перестало казаться таким уж страшным. Огонь в очаге разгорелся ярче, от него шел жар. Я сделала еще глоток и расслабилась, позволяя теплу растекаться по жилам. Завороженно я изучала собственную руку – яркую карту вен на белоснежном запястье.
– Спи тут, у очага, – сказал Никто, и его голос донесся до меня издалека, как сквозь подушку. – Да-да, спи до утра, раз уж так вышло, маленькая пустая. От одной ночи проблем быть не должно, ведь так? Мне проблемы не нужны, не нужны… Да-да…
Я с трудом сделала еще один глоток и отставила чашку в сторону. Пол был твердым, но теплым и сухим. Никто снова затянул свою бессловесную песню. Я уснула.
Никто был осторожен – и уж конечно, подбирая меня на том пустынном берегу, не планировал пускать под свой кров надолго. Судя по диковатому виду, он уже очень давно жил один.
Много раз он повторял, как важно сторониться людей, – но, думаю, в конечном счете устал от одиночества.
Как и я, он ничего не помнил о прошлом. Сам он пришел в себя в подвале городского дома и почти сразу столкнулся с людьми. Эта встреча и дальнейшее пребывание в городе, о котором он толком не рассказывал, раз и навсегда отбили у него желание продолжать водить с ними знакомство.
– Они ненавидят нас! – говорил Никто, уча меня ставить силки в лесу или вязать сетки для ловли морской рыбы. – Ненавидят всех пустых – безо всякой причины, да-да! Только за то, какие мы есть. Все из-за надмагии… Когда я вылез из того подвала и подошел к первому же попавшемуся…
Я быстро усвоила, что за этим предисловием всегда следует невеселая история о криках, оскорблениях и камнях, один из которых угодил Никто в голову. Неизвестно, тронулся ли он умом именно тогда или это случилось раньше – когда он стал пустым.
Несмотря на недуг, он многое умел, и умел хорошо – ловить рыбу и охотиться, ставить ловушки и прятаться в лесу, сушить травы и делать из них мази и порошки, большая часть которых пылилась потом в пузырьках на столе среди хлама. Но не раз мне пришлось убедиться в их эффективности.
Всему этому Никто начал учить меня уже через пару недель – видимо, смирился, что я здесь надолго. Вместе мы добывали еду и бесконечно чинили хижину, которая, казалось, могла развалиться от порыва ветра. Никто не сам построил ее – нашел заброшенной и поселился здесь, не дождавшись хозяев. Кто жил в ней прежде, он не знал, но предполагал, что это был одинокий отшельник, поклонявшийся Отпустившему богу без посредничества храмовых служителей. К такому выводу Никто пришел, обнаружив за печью целую стопку религиозных изданий – и Крылатую книгу, и многочисленные истории о чудесах Отпустившего, и собрания молитв и подробнейших руководств о проведении ритуалов.
– Не читай эту чушь, – бормотал он, опасливо косясь на меня каждый раз, когда видел с книгой. – Надо было сжечь все это давным-давно, да-да-да…
Думаю, несмотря на презрение к служителям культа, сжечь книги Никто попросту побоялся.
Я читала их все, а Крылатую книгу – даже несколько раз, потому что ничего другого у Никто не было – а мне ужасно понравилось читать, хотя я понятия не имела, любила ли это раньше. Кроме того, мне хотелось дополнить свои представления об устройстве мира – за пределами нашего леса. Рассказов Никто не всегда было достаточно – он отвечал на мои вопросы редко и неохотно.
Тем не менее от него я узнала, что страна, в которой мы находимся, называется Бирентией. Имени здешнего правителя Никто не помнил или не знал, но говорил, что за него частенько принимает решения некий Слепой Судья, наделенный огромной властью, и что возвысился он после большой войны, которая долгие годы шла между Бирентией и соседней страной, Артой. Из-за чего конкретно началась война, Никто объяснить не сумел, но упомянул надмагов, умеющих взывать к силам, заключенным в природе, и ставить их себе на службу. Надмагов в Арте любили, а в Бирентии нет, и это стало одним из поводов для затяжного конфликта. Звучало дико и подозрительно; с другой стороны, некоторые истории в Крылатой книге были не лучше.
– Не любят здесь надмагов неспроста, – говорил Никто, назидательно поднимая палец. – На какие только злодейства они не способны… Ведь и пустых – вот таких, как мы, – тоже делают надмаги. После войны их было очень много, но одних убили, другие умерли сами. Здоровье у таких, как мы, слабое, да-да… Поэтому учись, учись, маленькая пустая. Травы и корешки – да-да – могут спасти тебе жизнь.
– Как это «делают»?
– А? – Если я перебивала его, Никто замирал, растерянно хлопая глазами, и долго не мог поймать ускользнувшую мысль.
– Ты сказал, что пустых «делают» надмаги. Как это?
– А! – Его помутневший взгляд прояснился, и он радостно улыбнулся. – Страшные проклятия. Чтобы их делать, нужен материал – люди… Из отработанного материала пустые и получаются. Долго не живут, болеют… Но некоторым везет. Например, нам с тобой повезло.
– У меня от солнца глаза режет, – пожаловалась я. – И кожа как будто зудит и чешется…
Никто только рукой махнул:
– Все это мелочи. Бывает куда хуже. Если ты не кашляешь кровью и кости у тебя не ломаются от каждого движения – считай, повезло, да-да. Ты выглядишь совсем здоровой – если будешь осторожна, можешь прожить лет пятьдесят. Почти как человек… Дольше наши живут редко – но вдруг тебе повезет? Дольше – редко, да-да… Я слышал от другого… Тоже пустого. Встретил его до того, как прийти сюда.
– Расскажи мне о нем. – Но Никто потряс головой и надолго умолк.
Как-то, когда мы вместе чинили сети на берегу, я спросила Никто о запахах.
– Другие люди чувствуют их так же, как я? Запахи земли, змей, реки… Так же остро и сразу все?
– Нет. Надмагия многое забирает у пустых, но кое-что отдает взамен, да… Думаешь, можешь чуять только запахи травок и грязи, а? Ты можешь чуять страх. Боль. Надмагию. Только нужно научиться отличать их друг от друга. Пустые на солнце щурятся – но во мраке и во втором слое видят больше, чем люди. Это все потому, что в нас остались следы надмагии.
– Во втором слое?
– Я это придумал, – с заметной гордостью отозвался Никто. – Если знать, как смотреть, можно увидеть больше. На это способна кошка или черная кобыла. Люди – нет. Они живут только в первом слое, да-да… Видят мало. Глупые. Плохие… – Лицо его исказилось, как от сильной боли, и я поспешила перевести разговор на другую тему.
– Как смотреть? Ты расскажешь мне?
Никто хитро заулыбался. Он любил, когда я его упрашиваю, но в этот раз ответил почти сразу.
Отложив в сторону сеть, он долго рылся в бездонных карманах мешковатых брюк, пока наконец не извлек осколок синего стекла.
– Вот, – торжественно произнес он, вручая мне стекло. – Смотри сквозь него. Синий цвет помогает нашим глазам… Делает скрытое явным.
– И все? Так просто? – Я осторожно взяла стеклышко и посмотрела сквозь него на море. Темные, тревожные волны потемнели еще сильнее, но в целом все осталось как прежде. Я перевела взгляд на лес. Скрюченные ветки, лоскуты мха, мокрая полоса песчаного пологого пляжа…
– Я ничего не вижу.
– А это потому, что там ничего и нет. – Никто вернулся к сетям, резко потеряв к разговору всякий интерес. – Ну, хватит. Бери сети, маленькая пустая. Рыба сама в котелок не прыгнет.
– Не называй меня маленькой пустой.
– Тогда придумай себе имя, маленькая пустая. – Никто хихикнул. – Никтошка? Пустышка? Безымянная девчонка?
– Я найду себе имя получше, – пробормотала я. Синее стеклышко разочаровало меня, и насмешки Никто окончательно испортили настроение. – Например, в Крылатой книге.
– Все еще читаешь ее? Надо было давно выбросить эту мерзость. Да-да, выбросить!
Я не разделяла негодование Никто.
Мне нравилась Крылатая книга, ее пожелтевшие ломкие страницы с причудливыми картинками, странные истории, смысл которых не всегда был понятен, но завораживал.
Я нашла уютное местечко для чтения – у берега моря, на небольшом, но крутом обрыве, в гнезде из корней сосны, высоких и суставчатых, как ноги гигантского насекомого… Как будто сосна пыталась вылезти из земли и убежать прочь. Солнце нагревало песок под ней, а небо над золотистым прямым стволом было особенно высоким и синим. Вдыхая запахи хвои, тепла и соли, я уходила в чтение с головой. В такие моменты я чувствовала себя почти счастливой, и мне казалось, что, возможно, именно так и стоит прожить отпущенный мне срок – вдали от шума внешнего мира, вместе с Никто, который, несмотря на ворчание, полюбил меня; я знала.
Крылатая книга повествовала о том, как давным-давно бог принял решение перестать опекать людей – и по своей воле отпустил из прекрасного сада, на который была похожа жизнь под его защитой. Против этой идеи выступил Гневный бог, но Отпустивший победил в противостоянии. Он подарил людям свободу воли и выбора, принял имя «Отпустившего» – раньше его, выходит, звали иначе, но в книге не говорилось, как именно, – и со временем предоставил их собственной судьбе.
Я читала истории о прекрасной Ленне, которая первой подарила людям науку. Сам Отпустивший бог выбрал ее и учил вместе с другими десятью последователями.
Читала о том, как его ученики строили города, воздвигали храмы в его честь, учили и лечили, изобретали и созидали – пока наконец Отпустивший не счел, что дальше люди справятся и без него.
Многие истории в Крылатой книге рассказывали о надмагах – о том, как своим умением говорить с природой и использовать ее силу они оскорбили все, что было свято для последователей Отпустившего. Их силы не имели отношения к науке, не управлялись разумом – и, может, оттого так часто выходили из-под контроля и несли миру разрушение и смерть.
Я читала о страшных эпидемиях и катастрофах, устроенных ими, и все острее ощущала собственную, маленькую катастрофу – все сильнее злилась на то, что они сделали со мной.
В честь угодной Отпустившему Ленны я взяла свое первое имя – первое, но далеко не последнее. Правда, тогда я не могла об этом знать. Читая странные сказки Крылатой книги, прижимаясь к нагретой солнцем сосновой коре, я мало думала о будущем, как будто само собой разумелось, что у меня его не было – так же, как и прошлого. До поры до времени меня не беспокоило ни то ни другое. Я жила в настоящем моменте – но по крупицам вытягивала из Никто все, что могла, о мире за пределами нашего леса и побережья, и рано или поздно это должно было дать свои плоды.
Однажды вечером, когда я сидела с книгой у очага, а Никто растирал плоды сливнянки в ступке у стола, я наконец осмелилась спросить:
– Ты никогда не хотел пойти туда, за лес, увидеть людей еще раз? Попробовать поговорить с ними?
Его лицо вытянулось, и я поспешила уточнить:
– Я бы попыталась выяснить, кто я и почему стала пустой. Может, тем, кто живет здесь, рядом, что-то об этом известно, а? – В глубине души я надеялась, что кто-нибудь узнает меня, несмотря на то, как сильно исказила мои черты надмагия.
– Ничего они не знают! – сказал Никто непривычно грубо, а потом затараторил: – Нечего и думать об этом, нечего, нечего! Хочешь, чтобы Никто остался один опять? Хочешь избавиться от него, а? Или привести их сюда, чтобы они тут все разрушили, разломали? Украли все наши травы или… – Голова у него затряслась, и он принялся усиленно тереть ее над правым ухом, в том самом месте, куда угодил когда-то камень.
– Нет, нет! Я ничего такого не хочу, честно… Я только хотела ненадолго пойти туда, чтобы посмотреть, нельзя ли…
И тут он вдруг заплакал – слезы закапали прямо в ступку, белые волосы упали на лоб. Никто закрыл лицо руками – и я почувствовала себя так, будто умираю. Это был первый раз, когда мне стало так больно за другого и так стыдно – за себя: ведь это я заставила его плакать.
Я не знала, как его успокоить, но на одной из картинок в Крылатой книге Ленна обнимала бедную старушку, потерявшую дом из-за наводнения. Я поступила так же – подошла к Никто, обняла его и стала утешать. Он него пахло немытым телом, травами, страхом и горем – теперь я знала, каков их аромат, – и я говорила, что не пойду ни за лес, ни дальше по побережью. Не оставлю его одного.
В конце концов он успокоился и повеселел. Тогда я не вернулась к книге – весь вечер Никто посвящал меня в секреты трав, а потом мы легли спать. К тому времени у меня уже была собственная лежанка. Никто щедро поделился тряпьем, и спать было тепло и уютно.
После этого я долго не решалась повторить попытку, хотя не перестала тайком думать о том, как его убедить. Мечтая о походе в город, я представляла высокую красивую женщину, похожую на Ленну с самой красивой картинки, которая находила меня и заключала в объятия. У всех героев Крылатой книги были матери – они всегда спасали своих детей, защищали, жалели и любили. Одна из них, Ллаила, узнала своего заколдованного сына, превращенного жестоким надмагом в свинью, из сотни других.
Если моя мать была жива, она не могла не вспомнить меня, и именно о таком чуде я мечтала чаще всего. Несколько раз это мне даже снилось. Каждый раз в этих снах мать выглядела по-другому – но мне было одинаково грустно просыпаться.
Шло время. С деревьев облетели листья, похолодало. Мы с Никто с утра до вечера готовились к зиме, и мне стало не до мыслей о матери и городе, будущем и прошлом. Целыми днями я запасала хворост и ставила силки, ловила рыбу и обрабатывала шкуры, утепляла стены хижины и чинила одежду, рубила корешки и варила настойки. Никто научил меня всему – если бы не он, я бы не пережила ту зиму.
Когда выпал первый снег, мы вернулись к разговору о чудесных свойствах синего стекла. Понюхав воздух недалеко от древних каменных плит, поросших мхом, Никто поманил меня к себе и протянул стеклышко.
– Здесь, может, и увидишь что интересное, пустая Ленна.
Я приложила стекло к глазам и чуть не выронила его от неожиданности. Передо мной, облокотившись на каменную плиту, стояла высокая темноволосая девушка, бесплотная, полупрозрачная. Там, где следовало быть ногам, клубился туман. Девушка смотрела сквозь меня и лес – на что-то, что мне не дано было разглядеть даже через синее стекло.
– Кто это? – прошептала я.
– Призрак. – Никто осторожно убрал собственное стеклышко в карман. – Они безопасны… Чаще всего. Если не накормить их кровью, так точно. Всего про них я не знаю. Но знаю, что… как и мы, они – след надмагии.
– Они тоже не помнят себя?
– Это мне неизвестно. Но думаю, что они постоянно живут во втором слое, да… И сдается мне, что там, во втором слое, они помнят себя куда меньше, чем мы – здесь.
Я не знала, позавидовать призрачной девушке или посочувствовать. Никто быстро потерял к ней интерес и продолжил проверять наши ловушки, а я еще долго стояла, держа синее стекло в дрожащих от холода пальцах, пока призрак не растаял в воздухе.
В тот же вечер Никто рассказал мне, какие травы могут изгнать призрака, а еще как выглядят следы надмагии через синее стекло.
Холода крепчали, а снег перестал таять. Иногда по утрам в нашей хижине было так холодно, что вода в кадке для питья и умывания схватывалась тонкой корочкой льда. Я не могла заставить себя вылезти из-под горы тряпья, и Никто приходилось подолгу будить меня.
– Давай, пустая Ленна, вставай. Хочешь, чтобы Никто один все делал сегодня? Не выйдет! Нет-нет!
Однажды я промочила ноги и заболела. У меня был сильный жар, а голова казалась налитой железом. В тот день Никто не стал говорить: «Давай, пустая Ленна, вставай!» Сквозь тяжелую болезненную дрему я слышала, как он ахал, охал и суетился вокруг, подбрасывая драгоценный хворост в очаг и подтаскивая мою лежанку поближе. Он поил меня отварами и вытирал лоб, заставлял меня пить, пить, пить и укутывал во все тряпье, что было в доме, чтобы вместе с потом вышла болезнь. Я не думала, что выкарабкаюсь, но Никто был уверен, что я смогу, и под его «да-да-да» я пошла на поправку. После этого еще целую неделю я не могла делать ничего полезного, но Никто и слова не говорил мне в укор – только приносил к лежаку еду и отвары да уносил пустую посуду. Даже положил рядом книги, включая Крылатую, – так был рад, что я поправилась.
Но именно тогда, в неделю слабости и безделья, я поняла, что мысли о встрече с людьми вернулись и не желают оставлять меня в покое.
Мысли эти отравляли мою жизнь – и, когда однажды я увидела в лесу людей, стало только хуже.
Тогда я не решилась им показаться, но бесшумно, как учил Никто, следовала за ними. Мужчина и женщина были одеты бедно – а может, намеренно выбрали что попроще для прогулок в лесу. Мужчина нес объемистую корзину, женщина – корзину поменьше. Оба были вооружены короткими ножами и трубчатыми палочками. Никто тоже использовал такие, чтобы отличать ядовитые грибы от съедобных.
Грибники явно чувствовали себя не в своей тарелке, забравшись так далеко в лес. Вздрагивали от каждого шороха и треска, нервно перешучивались, с деланной беззаботностью смеялись… Но даже из своего укрытия в кустах я чуяла их страх.
Я подошла настолько близко, насколько могла, не рискуя быть замеченной, и услышала обрывок разговора.
– …храм новый, а хлеб привозят через раз. Вот тебе и вся забота правителя.
– Говорят, все этот Слепой Судья, который засел, как змеюка на горе золота, в Уондерсмине. Вроде как он очень набожный, а правитель во всем на него полагается… Ну и вот… О, дымовик! Рядом должны быть еще.
– Ты в это веришь?
– А то. Бабка мне рассказывала, что дымовики всегда растут толпой…
– Да я не про дымовики, Арн, не придуривайся… А про Судью.
– Судью-то? Кто его знает. Одно тебе скажу: ни за что не поверю в набожность тех, кто наверху засел… Если человек к власти сумел пробиться, он ничего просто так не делает. Даже кошку погладит с умыслом… О! Еще один! Что я говорил?
Беседуя, они снова углубились в лес – туда, откуда пришли. Я следовала за ними до опушки – дальше не осмелилась.
И вот что странно: Арн и его спутница не говорили ни о чем особенно интересном – но желание пойти за ними, окликнуть, завести разговор было мучительным, как сильная жажда или физическая боль.
Мне нужны были люди – даже если Никто был прав и ни один из них не мог мне помочь.
Я не могла вспомнить ни единого города, где бывала, но что такое город, помнила хорошо – тени повозок, механических или запряженных лошадьми, витали в моей памяти, а над ними нависали высокие дома с покатыми крышами и вывесками… Написанное на вывесках было не разобрать.
И повсюду были люди – молодые, старые, высокие, низкие, толстые, худые, мужчины, женщины… Когда-то я была одной из них, своей, частью целого, и мне не хотелось мириться с тем, что этому пришел конец.
Я предприняла еще одну попытку за праздничным ужином – мы с Никто торжественно встречали приход весны, угощаясь вяленой олениной и грибами. Оленина была редким гостем на нашем столе – за полгода нам удалось добыть оленя только дважды. Никто уверял, что до моего появления ему везло на охоте больше, но я подозревала, что он, как случалось частенько, хвастает.
– Никто, – сказала я очень осторожно, – ты ведь ходил туда, за лес, верно? Ходил?
Спрашивала я только для вида – ответ был мне известен. Несколько раз Никто пропадал надолго, а потом возвращался с вещами, которые никак нельзя было раздобыть в лесу. Один раз он неохотно подтвердил, что ворует – но делает это очень осторожно и только тогда, когда никого из людей нет поблизости.
– Ну, ну… – пробормотал он с набитым ртом, и я, ободренная успехом, продолжила:
– И что там? Деревня? Или большой город? Тот, где ты был однажды? Ты видел людей? Или…
Нетерпеливость сыграла со мной злую шутку – Никто с досадой швырнул нож на стол, рыча, как лисица.
– Опять ты за свое, маленькая пустая! – Когда Никто злился, он наотрез отказывался называть меня Ленной. – Я ведь велел, велел, велел тебе даже не думать об этом! Никто предупреждал тебя, что ничего хорошего люди нам не сделают, но ты, да-да, ты… – Он вдруг резко ткнул ножом в сторону двери. – Иди. Иди сейчас! Но не вздумай возвращаться! Я знал, знал, что не следует впускать тебя, что добром это не кончится, и вот… Я ведь знал! – Голос его дрожал, и он с силой тер голову. Пахло от него болью.
Я успокаивала Никто и просила прощения, но это не помогало. Он только качался из стороны в сторону, и выл, и причитал, и то прогонял меня, то называл «пустой Ленной», и в конце концов случилось то, чего никогда прежде не случалось: я вышла из себя.
– Ах так! – крикнула я, вскакивая с ящика так, что он заскрипел, как сосны на ветру. – Ну и ладно! Хватит с меня! Хватит с меня этой хижины, этого леса, всего этого! Хватит с меня тебя! – Кричать и плакать открыто оказалось таким наслаждением, что я почти не соображала, что говорю.
Никто смотрел на меня, нелепо разинув рот, и его подбородок трясся, будто он снова собирался расплакаться.
– Я устала подбирать слова, устала тебя упрашивать! Может, там, за лесом, меня ждет мама! Может, она узнает меня, как в той сказке… Может, эти люди знают чего-то, чего ты не знаешь. Может, они помогут мне и я… я перестану быть пустой! Стану снова нормальной, обычной… Как все! – Это впервые пришло мне в голову, но я тут же осознала, что больше всего на свете хочу именно этого.
Никто затрясло сильнее прежнего, но плакать он не стал – наоборот, вдруг захихикал, закачался, как в припадке:
– Вот что ты придумала, маленькая пустая? Вот что? Думаешь, бывает как в сказках, да? Да-да-да! Я скажу тебе, как будет! Ты – пустая! Тебя не узнает даже родная мать, если и увидит, да-да! Они тебе не помогут, они ничего не изменят! Никто желал тебе только добра, всегда только добра, и вот чем ты платишь! Я знал, знал, что, если впустить кого-то, это принесет одни только беды! Горе, горе и беды!
Теперь трясло и меня – и мы замерли друг напротив друга, дрожа, как от холода, хотя сквозь окна хижину заливало яркое весеннее солнце, а в очаге весело, наперекор всему, трещал под огнем хворост.
– Я только хочу попытаться, – наконец сказала я, и мой голос прозвучал в наступившей тишине жалко, просительно. – Только попытаться… И если ты прав…
Но Никто больше не желал меня слушать. Я пыталась обнимать его, но он отбрасывал мои руки. Пыталась говорить – затыкал уши. То отворачивался от меня, качался, тер голову, то вдруг начинал жаловаться, глядя в никуда, на мою неблагодарность…
В конце концов я почувствовала, что больше не могу это выносить. Я уже не думала о том, чтобы идти в город, – мне просто хотелось уйти куда глаза глядят, лишь бы все это прекратилось.
На подгибающихся ногах я вышла из хижины и пошла в глубь леса. С собой я не взяла ничего, и очень скоро мне захотелось пить – давала знать о себе оленина, – но возвращаться казалось как-то глупо, хотя мой гнев на Никто уже иссяк.
Сама не заметив как, я добралась до опушки – дальше я никогда прежде не заходила. Мои ноги промокли, в волосы набились веточки и жуки, пробудившиеся после зимы.
Перед тем как продолжить путь, я тщательно извлекла все это и заплела волосы в косу. Хорошо, что по случаю праздника весны я надела все лучшее – те самые штаны и рубаху, которые были на мне, когда Никто нашел меня на берегу. Обвязки поверх старых сандалий смотрелись, может, и не слишком хорошо, зато я перевила их зелеными лентами с глиняными бусинками. На шее у меня болтались бусы, которые Никто смастерил для меня из полых разноцветных камешков и сушеных ягод, мух в янтаре и ярких птичьих перьев.
Сделав глубокий вдох, я двинулась вперед. Судя по солнцу, перевалило за полдень, и пригревать стало сильнее.
– Здравствуйте, – прошептала я себе под нос, – меня зовут… Меня зовут Ленна. Я очнулась недалеко отсюда, на побережье… – Тут я осеклась, решив, что Никто бы это точно не одобрил, и поправилась: – Очнулась недалеко отсюда. Это было чуть больше полугода назад… – Я помедлила, считая на пальцах, но после решила, что это не слишком важно. – Я знаю, что таких, как я, здесь не любят, но, поверьте, я не желаю вам зла, я только хочу узнать, не могли бы вы мне помочь…
Я шепотом повторяла свою речь, раз за разом, на все лады, ища те самые, правильные слова.
Лес светлел. Мне начали попадаться чистые, приятно пахнущие срубы пней, поваленные стволы, очищенные от коры и веток. Здесь прошли лесорубы. Чуть дальше я наткнулась на хижину – куда более чистую и красивую, чем домишко Никто. Судя по запаху, внутри никого не было, но я все равно не решилась зайти внутрь.
Лес поредел, и мне стало не по себе, хотя небо было ярко-синим, а солнце светило вовсю. До сих пор я не видела поле, но сразу узнала его. Возможно, в прежней жизни я любила поля?
Мне захотелось представить это место летом: яркие цветы, запахи разнотравья, и всюду жизнь – жужжат пчелы, деловито бегают туда-сюда хомяки и мыши…
Я моргнула. Не время было мечтать о настоящем лете, которое я толком не застала – когда Никто нашел меня, оно было уже на излете.
Поле оказалось шире, чем я думала, – мне здорово напекло голову, пока я пересекала его, и открытая кожа противно зудела. Я старалась не смотреть вверх – солнце полосовало глаза, как ножом.
И вот наконец я увидела настоящие дома – высокие, с двумя, а то и тремя этажами, с покатыми крышами и высокими изгородями, с разноцветными стеклами в окнах. Мне стало не по себе. Людей видно не было. Дома были до странности молчаливы – не так я представляла себе городскую суету. Ни детей на дорожках, ни стариков во дворах, никого. Кое-где на веревках сушилось влажное белье – если бы не оно да поднимавшийся кое-где из труб дым, я бы подумала, что город вымер.
Я ступила на узкую улочку, и изгороди сдавили меня с двух сторон, как тиски. Даже дышать было трудно – так не похоже на лес, где всегда дышалось легко. Из-за одного из заборов раздалось вдруг глухое рычание – я рефлекторно отпрыгнула в сторону и замерла, переводя дух… Но это была собака, только собака – я вспомнила о том, какими они бывают, еще до того, как увидеть ее в щели между досок – грязную, кудлатую, в кожаном ошейнике на тощей шее.
– Ну-ну, – прошептала я, – я не враг, собака. Вовсе не враг…
Но она продолжала рычать на меня, пока я не миновала ее владения.
Запах людей возник неожиданно – и, едва появившись, заполнил ноздри.
Людей было много, очень много. Еще пахло луком, чем-то сладким – кажется, яблоками в сахаре – и железом, лошадиным потом, машинным маслом, воздушной кукурузой, тканями, специями, орехами, возбуждением, весельем, жадностью… Там, куда я шла, в центре городка, варилось пестрое ярмарочное варево.
Теперь я поняла, почему на окраине было так пустынно.
Голос тревоги стал громче, и в нем явно звучали нотки речитатива Никто.
«Это плохая идея, как ты не понимаешь? Подойти к кому-то одному, кому-то неопасному, с тем чтобы, чуть что, снова скрыться в лесу, – еще куда ни шло, но… Они все увидят тебя разом, все, разозленные, страшные, и тебе некуда будет деться… Поверни назад, пока не поздно, маленькая пустая, и возвращайся домой».
Впервые, пусть в собственных мыслях, я назвала мрачную хижину Никто домом, и на душе стало смутно. Неужели мне так и придется всю жизнь провести в лесу, вдали от всего и всех? Если так, однажды я буду такой же, как Никто. Полубезумной. Мнительной. Странной.
Может, я уже такая и есть?
Эти мысли заставили меня против воли прибавить шагу. Запахи становились резче, а мерный гул – громче. А потом… Музыка!
Инструменты звенели и тонко плакали, гудели и гремели, и ноги сами собой пошли быстрее. Улица, по которой я шла, становилась все уже, а потом вдруг сделала крутой поворот и вывела меня на площадь – резко, как будто макнула в холодный прибой.
Лошади, оседланные и запряженные в повозки, пронзительно ржали, пара старых машин плевались паром и гудели, взволнованно кудахтали в своих клетушках куры…
Люди были повсюду. Я и подумать не могла, что их может собраться столько в одном месте. Они смеялись, галдели, покупали, продавали, говорили… А потом увидели меня.
Мне показалось, что тишина опустилась на площадь сразу – резко, как после дождя ложится на землю туман. Они будто одновременно умолкли, оставили свои дела и вытаращились на меня, разинув рот, – все как один.
Конечно, они бросились в мою сторону не все разом – мне так только показалось с испугу… От толпы отделилось, должно быть, человек двадцать. Но из-за того, что они окружили меня плотным кольцом, и из-за того, что все они были выше меня – взрослые, крепкие мужчины и женщины, – меня словно взяла в кольцо вся толпа. Целый город.
– Это пустышка!
– Пустая!
– Без тебя вижу.
– Откуда она взялась?
– Надо ее прогнать.
– В Борре пустым не место!
– Ты! Ты слышишь меня? Откуда ты взялась?
– Иди отсюда!
Впоследствии, думая о том дне, я вспоминала и другие голоса, звучавшие из-за сомкнувшихся вокруг меня спин. Они звучали гораздо тише, и их было меньше – два или, может, три.
– Да оставьте вы ее…
– Совсем ведь девчонка.
– Глай говорил, если что, вести к нему. Что вы тут устраиваете?
Но в тот миг мое чутье – чутье окруженного зверя – подсказывало: эти голоса мне не помощники. Слишком тихие, слишком разрозненные. Громкую толпу, напиравшую со всех сторон, им было не перекричать.
– Я – Ленна, – прошептала я. – Я только хотела…
Конечно, меня никто не услышал. Глупо было думать, что имя защитит меня, сделает одной из них. Глупо было приходить сюда – теперь я поняла, что Никто был прав, прав все это время.
– Уберите ее отсюда!
– Она накличет беду!
– Пустышка!
– Пустышка!
Я зажала уши, но кто-то с силой схватил меня за руки.
– Она что, проклятие наводит?
– Пустышка, надмаг – все одно.
– Держи ее!
– Мы сейчас…
Я завизжала – так громко, что на миг даже самые высокие отпрянули.
– Довольно!
Человек, шедший сквозь толпу, был невысоким и полным, невзрачным с виду, но все расступались перед ним, как перед великаном. Одет он был в темно-синюю форму.
– Блюститель Глай… Тут, глядите…
– Я и сам вижу. – Теперь он стоял прямо передо мной. Я не решилась поднять на него взгляд – и смотрела только на черные сапоги. К правому прилип ком грязи.
– Иди за мной. А вы продолжайте… веселиться. Не на что здесь смотреть. И думать не о чем.
Я повиновалась – потому что ничего другого мне не оставалось, – но, следуя за блюстителем, слышала, как за моей спиной они продолжают говорить:
– Откуда эта пакость пришла?
– Со стороны леса.
– Сколько она там пряталась?
– Подумать только, значит, в любой момент могла…
– …чтобы неповадно было…
У меня не было времени по-настоящему испугаться за Никто или за себя – потому что вскоре Глай привел меня к невысокому каменному дому с красной дверью. Внутри оказалось чисто и светло, но я почти ничего не запомнила из обстановки – только большой стол и стопки бумаг на нем.
Глай не предложил мне сесть. Устроившись в кресле, принялся расспрашивать меня – сухо, деловито. «Ты помнишь свое настоящее имя?» «Где именно ты пришла в себя?» «Когда это случилось?» «Где надмаг, который это сделал?»
Я не могла ответить ни на один из его вопросов – чего-то не знала, чем-то боялась навредить нам с Никто, – и Глай начал злиться. Я поняла это по запаху – внешне он ничем себя не выдал.
– Очень хорошо, – сказал он, наклоняясь над бумагами. – Раз не желаешь сотрудничать, будь по-твоему. Адрик!
В комнату зашел еще один человек в темно-синей форме – молодой, высокий. Увидев меня, он замер.
– Ну, что встал? – ворчливо спросил Глай. – Пустая не желает говорить по-хорошему. Придется пробовать по-плохому.
Адрик подошел ко мне – я успела заметить, что глаза у него светлые, не чета моим, – а потом пощечина оглушила меня, и я уже ничего больше не видела.
Он ударил меня еще несколько раз – не слишком больно, скорее унизительно. Почему-то мне казалось очень важным не расплакаться. Я держалась за мысль об этом изо всех сил – и не вымолвила ни слова уже не потому, что мне так хотелось что-то скрыть, а потому, что пощечины меня ошеломили.
– Ладно, брось это, – брезгливо сказал Глай, и все прекратилось так же внезапно, как и началось. – Она то ли дурочка, то ли и вправду совсем ничего не помнит.
Он что-то начеркал на листке, а потом кивнул Адрику:
– Уведи ее подальше из города… К тракту, например, отведи, к двум столбам. Нам здесь пустых не надо.
Адрик о чем-то спросил его – так тихо, что даже я не услышала, и Глай с досадой замотал головой:
– Ты в своем уме, парень? Просто оставь там, и все. Делай, как я сказал. Тот приказ, который Судья спустил… Если узнают про самосуд, будет плохо, а ее весь город видел.
Адрик снова заговорил, и на этот раз я расслышала: «Сразу к нему».
– Делать мне больше нечего – за свой счет ехать в Уондерсмин, – фыркнул старший блюститель. – Где столица и где мы? Недели пути ради пустой дурочки? Не смеши меня, парень. Я уже написал «убежала». Давай, живее.
Адрик схватил меня за локоть и выволок из дома.
– Идем. – Больше он ни слова мне не сказал – ни пока тащил меня через толпу, закрывая собой от взглядов любопытствующих, ни после, когда мы вышли за черту города. Мы шли, наверное, час, и пот стал заливать мне лицо, а Адрик даже не запыхался.
Наконец мы остановились – город остался далеко позади, а передо мной расстилалась широкая дорога, у которой высились два каменных столба, испещренных надписями на незнакомом языке.
Только тогда Адрик наконец открыл рот:
– В Борр не возвращайся. А не то… – Не договорив, он развернулся и пошел в сторону домов, оставив меня одну.
У меня подкосились ноги. Я осела на землю у одного из столбов и некоторое время сидела, привалившись к нему, бездумно ощущая, как солнце обжигает кожу. Мыслей не было. Над головой, по синему-синему небу, проплывали длинные белые облака. Травинка щекотала локоть, но я не пошевелилась, чтобы ее убрать.
В себя я пришла, только когда большое темное облако закрыло солнце и стало холоднее. Тогда в моей голове впервые с момента, как блюститель оставил меня у столба одну, вспыхнула мысль, яркая, невыносимая.
Я встала на ноги, пошатываясь: все тело затекло. Но время терять было нельзя – и я заковыляла вперед, чувствуя, как по лицу катятся слезы.
Возвращаться через город я не решилась – огибала его по широкой дуге, по обочинам дорог. Теперь Никто не пришлось бы дважды просить меня избегать людей.
Я добралась до хижины, когда стемнело. Еще издалека почувствовала запах. Люди были здесь – много людей. Но теперь они ушли, и я вздохнула с облегчением. Никто – хитрый, умный, даже несмотря на свою голову. Он почувствовал приближение людей заранее и успел спрятаться. Он наверняка дуется и от души помучает меня, чтобы доказать свою правоту, – и уж точно не выйдет из своего укрытия сразу.
Я осторожно обошла хижину, ожидая, что в ноздри ударит волна знакомого запаха и Никто выскочит из-за куста или остатков изгороди, чтобы напугать меня.
Две новые доски выпали из изгороди и лежали втоптанные в грязь – еще пару недель назад мы с Никто с большим трудом вкопали их поглубже после того, как они рухнули под грузом снега зимой.
Помедлив, я вошла в хижину. Все в ней было перевернуто вверх дном. Ящик, на котором Никто любил сидеть по вечерам, был разломан на куски. Склянки и мисочки, сброшенные со стола, превратились в груду осколков. Рядом валялись поникшие сухоцветы и затоптанные тряпки. Наши с Никто постели были опрокинуты, а Крылатая книга с ее чудесными рисунками, как и остальные книги, изорвана в клочки. Машинально я подобрала одну страницу. На ней оказалась изображена Ленна, обнимающая старуху. Поверх обеих отпечатался грязный след сапога. Я как можно бережнее вытерла рисунок, сложила страницу вчетверо и, убрав ее в карман, на негнущихся ногах вышла из хижины. Теперь я уловила запах Никто, до сих пор перебиваемый смрадом ярости, и он повел меня в сторону моря.
Я шла через кусты, не различая дороги, перебиралась через черные валуны, поваленные деревья и горы гниющих водорослей, выброшенных на берег прибоем.
Неподалеку от дерева, рядом с которым я так любила читать, наткнулась на старый револьвер. От него пахло Никто – еще недавно он сжимал его крепко, вспотев от страха. Я понятия не имела, где он прятал его от меня все это время. В хижине я ни разу не видела оружия.
Судя по взрытому песку неподалеку, Никто споткнулся об корень и выронил револьвер из рук – а потом, должно быть, слишком торопился вернуться за ним.
Помедлив, я осторожно подняла револьвер, не зная, куда его лучше засунуть – за пояс или в карман. Мне казалось, он может выстрелить в любой момент. Он сам и мысль о том, чтобы пустить его в ход, пугали меня даже больше, чем подозрение, что преследователи Никто могут быть где-то рядом. И все же разбрасываться оружием не стоило.
След привел меня к кромке воды – и сначала я испугалась, что Никто могли бросить в воду, но от песка не пахло кровью – зато в воздухе я уловила слабый запах мокрой собачьей шерсти.
Вот как все было – во всяком случае, мне хотелось верить, что все случилось именно так: люди пришли с собаками и искали Никто. Он тихонько вышел из избушки, прихватив револьвер – свой самый большой секрет, последний аргумент, который скрывал даже от меня. Он уходил от них так тихо и ловко, что они ни за что не напали бы на его след, – но с ними были собаки. Или собака – может быть, как раз та, лающая за забором.
Никто услышал или учуял собаку и побежал быстрее – так он потерял револьвер. Он ушел по воде, чтобы сбить погоню со следа. Так он сбил со следа и меня – я долго ходила вдоль берега, но не уловила ничего, кроме запаха горькой морской воды, песка и водорослей.
Много часов я плакала на пустынном берегу, где о моем горе не узнал никто, кроме волн и чаек.
Еще несколько дней, вздрагивая от каждого шороха и держа револьвер под боком – я очень боялась, что люди придут снова, – я провела в нашей хижине, надеясь, что Никто вернется искать меня. Но он не вернулся. Потому что не смог, потому что не захотел? Неизвестно.
На исходе пятого дня мне пришлось признать: ждать его дольше бессмысленно.
Целый вечер я потратила на то, чтобы тщательно прибрать разгром, устроенный людьми. Никто наверняка не понравилось бы, что я бросаю все в таком беспорядке.
На случай, если он все же вернется, я оставила в хижине записку, припасы, которые могли храниться дольше других, и страницу из Крылатой книги с изображением Ленны, испачканным сапогом. Кое-что из полезного, что осталось цело, я забрала с собой: синие стеклышки и мешочки с травами, несколько пузырьков и уцелевшие страницы книг, нож и револьвер, немного еды и одежды. Все это я сложила в старую сумку Никто, которую повесила на плечо. С тем и покинула тот берег и тот лес.
Часть I. По дорогам Бирентии
Глава 1
Ребенок
Я въехала в город Рокк на рассвете – хотя это и городом было не назвать, так, десяток-другой кирпичных домов, прилепившихся к захолустному полустанку. Может, когда-то здесь и кипела жизнь, но это явно осталось в прошлом. Наверное, поезда проезжали здесь нечасто… Недостаточно для того, чтобы вдохнуть в эти покосившиеся развалины жизнь. Зато на окраине стоял небольшой аккуратный храм с красной крышей. Новехонький.
Городские ворота были испещрены узором вмятин, как леопардовая шкура – пятнами. Здесь была битва. Я не знала, чего ради, – городок не выглядел лакомым куском. Но, как бы то ни было, он выстоял.
С тех пор как я покинула хижину Никто, мне многое пришлось повидать. Несмотря на случившееся, я еще не раз пыталась подружиться с людьми – и каждая попытка убеждала меня в его правоте… Этот новый город тоже не сулил ничего хорошего.
– Доброе утро. – Рыжий паренек лет десяти с ведром в руках одновременно зевал и с любопытством разглядывал нас с Руной. – Вам комната нужна? Или, может, завтрак?
– Доброе утро. Было бы здорово. – Я не сняла капюшон – напротив, наклонила голову пониже: приятно для разнообразия хоть недолго почувствовать себя обычным человеком.
– У моей мамы таверна неподалеку. Единственная в Рокке. Желтый дом вон там, у поворота, видите? С красной крышей и флюгером.
– Да, спасибо.
– Мама как раз готовит завтрак. – Видимо, мальчик был не прочь поболтать.
Его любопытный взгляд продолжал исследовать меня. Я плотнее запахнула плащ, но поздно.
– Это у вас что, револьвер или что-то вроде того? Ух ты!
– На трактах небезопасно, – ответила я сдержанно, но почему-то на душе стало тепло, хотя его интерес – детский, мальчишеский – я знала, очень скоро угаснет. Примерно через мгновение после того, как он увидит мое лицо.
– Мама тоже так говорит, – с энтузиазмом подхватил мальчик. – Она даже думает переезжать в город… Ну, настоящий город. В Минту или даже Уондерсмин, к Прют… Говорит, поезда после войны все равно почти не ходят, а на горе, – он понизил голос, – творятся странные вещи… Народу здесь остается все меньше… Уезжают кто куда. А по дорогам опасные люди бродят.
– Твоя мама права. – Кажется, Руну эта беседа начала утомлять, потому что она переступила на месте, встряхнула головой.
– Можно погладить?
– Да. Конечно.
Я натянула капюшон пониже, когда мальчик подошел ближе к лошади. Он пах едой и очагом, молоком и мылом.
Он провожал меня взглядом до самого дома с красной крышей, и этот взгляд был как маленький талисман на удачу. Я постаралась его сохранить.
У коновязи никого не было, поэтому щербатое корыто с водой – вроде чистой – оказалось целиком и полностью в распоряжении Руны.
Колокольчик над дверью из светлого дерева, изрядно запачканной – судя по всему, ее часто открывали пинком, – звякнул, и мне пришлось пригнуться, чтобы войти внутрь. Закопченные стены давно стоило бы побелить. Темные поверхности трех столов у стойки были вытерты до царапин от жесткой щетки. Тускло мерцали пузатые бутылки – зеленые, с надписями на этикетках. Пахло чабрецом и мятой – у печи сушились, головками вниз, пучки цветов и трав. И едой – рот мгновенно наполнился слюной при мысли о жарящемся где-то за стойкой беконе. В деревянной лохани с водой перед печью плескался розовый блестящий младенец – наверное, годовалый или около того. При виде меня он улыбнулся и ударил по воде маленькой растопыренной пятерней. Полная рыжеволосая женщина у стойки вытерла не очень чистым полотенцем раскрасневшиеся от кухонного жара руки в веснушках.
– День добрый! Проходите, проходите, кого там гнев принес… Завтрак скоро будет.
– Спасибо. – Внутри было тепло и сухо, и запахи еды, трав, младенца и кухни сливались в один – запах дома. Я вдыхала его, надеясь, что женщина не заметит моей жадности.
– Повесьте плащ к огню – кажется, его неплохо бы просушить. Сырость, Гневный ее побери…
Ага, вот оно. Я покорно стащила плащ, щелкнула застежкой у горла, сбросила капюшон и повернула к трактирщице лицо – уж лучше поскорее.
– А, ты из этих. – Она не выгоняла меня, уже неплохо, но сразу перешла на «ты», а в голосе поубавилось приветливости. – Пустышка.
Я кивнула:
– Да. Мне лучше пойти поискать завтрак где-то еще?
Женщина фыркнула:
– Не глупи. Нигде больше здесь не подают… – Ее голос смягчился, может, оттого, что она бросила взгляд на младенца, который как раз ударил по воде так, что пол у лохани стал совсем мокрым. – Так что садись… Если у тебя есть деньги. Есть?