Amanda Montell
CULTISH
Copyright© 2021 by Amanda Montell. All rights reserved.
© Табенкин М., перевод на руский язык, 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Моему папе
Некоторые имена и подробности были изменены из соображений конфиденциальности.
Все началось с молитвы.
Таше Самар исполнилось 13, когда до ее ушей впервые донеслось чарующее жужжание их голосов. Сначала ее внимание привлекли молитвенные четки и белые балахоны, закрывающие тело с головы до пят, но больше всего девочку манил их загадочный диалект. Она слышала его через окно студии кундалини-йоги, открывшейся в Кембридже (штат Массачусетс).
– Очень странные молитвы, и все на чужом языке, – рассказывает мне Таша, сидя напротив меня за чашкой кофе с макадамией и молоком в одном из уличных кафе Западного Голливуда. Сегодня ей 29. До эпицентра зловещих событий, приключившихся с ней всего каких-то три года назад, отсюда рукой подать. Глядя на ее накрахмаленный кремовый воротничок и переливающийся шелк волос, вы ни за что не угадали бы, что когда-то она завязывала на голове тюрбан с такой же легкостью, с какой любая другая молодая женщина на этом дворе стянула бы волосы в небрежный пучок.
– Ну да, я и сейчас завязала бы его, если бы потребовалось, – спешит заверить меня Таша, и ее изумительные акриловые бусы мелодично звякают о фарфоровую кружку. Таша, русская еврейка, оказавшаяся в Америке в первом поколении, все детские годы маялась от своей неприкаянности, и потому сплоченность этих йогинов тогда так ее поразила, что, неловко просунув голову в приемную, она поинтересовалась у секретарши, кто бы это мог быть.
– Девушка за стойкой начала втолковывать мне азы их учения, и чаще всего в ее речи слышались слова «наука сознания», – вспоминает Таша. – Я не знала, что это значит, но не забывала повторять себе: «Класс! Жуть как интересно попробовать!»
Таша узнала, когда будет следующее занятие, и ее родителям пришлось дать согласие на то, чтобы она посещала студию. Для посещения занятий постоянное членство не требовалось, единственным условием было «открытое сердце». Заучивая и повторяя друг за другом слова молитв на чужом языке, присутствующие склонялись перед мужчиной с длинной жгуче-черной бородой, чья фотография висела на стене студии, освещенной тусклой лампой. Девочка-подросток была очарована всем этим.
– Я словно перенеслась в древний мир, – говорит она. – Словно приобщилась святых тайн.
Кто были эти люди во всем белом? Адепты Сильной, Счастливой, Священной Организации, или 3СО, альтернативной религии, основанной в 1970-е годы и отпочковавшейся от сикхизма. Они проводили занятия по кундалини-йоге во всех североамериканских штатах. Кто был этот чувак с бородой? Харбхаджан Сингх Хальса (или Йоги Бхаджан), их обворожительный и, несомненно, очень влиятельный лидер, который претендовал (к неудовольствию своих противников) на официальное религиозное и административное руководство всеми западными сикхами[1] и к моменту своей смерти в 1993 году успел нажить состояние в сотни миллионов долларов. Что это был за язык? Гурмукхи (письменность современных пенджабцев) и язык священного писания сикхов. Чем являлось это учение? Неукоснительным соблюдением заповедей Йоги Бхаджана, относящихся к одному из ответвлений «Нью-эйдж». Они предполагали, например, воздержание от мясной пищи и алкоголя[2], согласие на договорной брак, подъем каждое утро в половине пятого для чтения священного писания и посещения занятий по йоге, а также запрет на дружбу со всяким, кто не является последователем учения… или вскоре перестанет им быть.
Таша махнула в Лос-Анджелес сразу, как только ей исполнилось 18, ведь там находилось одно из головных подразделений 3СО, и в течение следующих восьми лет целиком посвящала все свое время и силы организации. После ряда изнурительных тренировок она стала инструктором кундалини-йоги на постоянной основе, и уже через несколько месяцев после обучения проводила в Малибу занятия с людьми, чьи имена и сегодня у всех на слуху, со знаменитостями, интересующимися духовными практиками – Деми Мур, Расселлом Брэндом, Оуэном Уилсоном, Эдриеном Броуди. Хотя они не стали идейными последователями учения, их присутствие являлось для 3СО хорошим пиаром. Ташины учителя (свами) молились на нее: ведь она загребала огромные деньжищи, работая с богатыми и знаменитыми, и к тому же непрерывно вела поиск новых клиентов. Там же, в кафе, Таша вынула из кармана телефон и продемонстрировала мне старые фотографии, на которых она и Деми Мур, облаченные в белые мини-шорты и тюрбаны, кружились в танце в пустыне на фоне древовидных юкк (вечнозеленые растения вроде елей), очевидно, дело происходило на каком-то ретрите. Сейчас Таша медленно взмахивает нарощенными ресницами, а на ее лице расцветает недоуменная улыбка, как будто говорящая: надо же, сама не могу поверить, что занималась этой ерундой!
Такая форма послушания, как у Таши, сулила большие перспективы в будущем. Ей достаточно было заучить правильные слова и «присвоить» их. «Это была мантра, направленная на привлечение родственных душ, финансового благополучия, на максимальное улучшение внешности, на рождение более совершенного, более осознанного поколения детей», – поясняет Таша. Ослушались? В следующей жизни вы перевоплотитесь в обличье существа с более низкой вибрацией.
Овладев секретными мантрами и кодовыми словечками 3СО, Таша начинала понимать, что она не такая как все. Избранная. С более высокими вибрациями. Когда каждый член группы получал новое имя, этот акт сплачивал их. В обмен на членский взнос последователи 3СО получали особый код-прозвище, который рассчитывался с помощью так называемой тантрической нумерологии или алгоритма специально обученным человеком, назначаемым Йоги Бхаджаном. Все женщины получали одинаковое среднее имя Каур, а всем мужчинам давали имя Сингх. Все носили одну и ту же фамилию – Хальса, и были как одна большая семья. «Принятие нового имени являлось главным условием, – говорит Таша. – Многие даже меняли имена в водительских правах». Еще в прошлом году в калифорнийском удостоверении личности Таши Самар значилось: Дайя Каур Хальса.
Но часто за безобидными занятиями йогой и покровительством высокопоставленных лиц в 3СО таились очень опасные вещи – психологическое и сексуальное насилие со стороны Йоги Бхаджана, принудительное голодание и лишение сна, угрозы расправой всякому, кто попытается покинуть братство, и даже одно нераскрытое убийство. Как только последователи полностью усваивали жаргон братства, руководство начинало использовать его для контроля. Угрозы оформлялись в виде фраз: «куриные мозги», «негативное сознание», «мозг ящера». Откуси украдкой кусочек от аппетитного мясного бургера у товарища, пропусти занятие по йоге, и вот уже словосочетание мозг ящера, мозг ящера, мозг ящера каруселью кружится в твоей голове. Нередко знакомые фразы, которые когда-то несли позитивный смысл, переиначивались, чтобы обрести некое угрожающее значение. «Например, «старая душа», – говорит мне Таша. Для среднестатистического человека это словосочетание, скорее всего, означает, что кто-то умен не по годам. Это комплимент. Но в 3СО это выражение вызывало ужас. «Оно означало человека, перевоплощающегося из одной жизни в другую, которого эти перевоплощения так ничему и не учат», – объясняет Таша. Вот уже три года, как она спаслась бегством из 3СО, но до сих пор чувствует себя не в своей тарелке, когда слышит эту фразу.
В 2009 году, вскоре после прибытия Таши в Южную Калифорнию, где она собиралась посвятить жизнь 3СО, еще одна ее ровесница в возрасте 18 лет переехала в Лос-Анджелес, также планируя начать новую жизнь. Ее звали Алисса Кларк. Из Орегона она отправилась на калифорнийское побережье и поступила в университет. Чтобы не набрать пресловутые пять килограммов[3], Алисса решила попытаться записаться в фитнес-клуб. Ей никогда не нравилась ее внешность, но она потеряла всякую уверенность в себе, когда осознала, до какой степени развита лос-анджелесская фитнес-культура. Поэтому, встретившись в праздники с родственником, который недавно записался на новую физкультурную программу, но уже успел сбросить тонну веса и теперь под его блестящей кожей перекатывались мускулы, Алисса подумала: «Черт возьми, надо испытать это на себе».
Новый фитнес-клуб прозывался «КроссФит» и арендовал помещение прямо напротив общежития Алиссы. Возвращаясь с перерыва между учебой вместе со своим парнем, она записалась на вводное занятие. Взмокшие, словно изваянные скульптором инструкторы, излучавшие вдохновляющую энергию, открыли Алиссе огромный новый мир, насыщенный неслыханной ею прежде терминологией. Тренажерный зал был не тренажерный зал, а кабинка. Инструкторы не были преподавателями или тренерами, они были коучами. Их упражнения состояли из «функциональных движений». Ученику задавали УД (упражнение дня), которое могло заключаться во взятии штанги на грудь и ее последующем силовом рывке вверх. Ученик выполнял ЖШЛ (жим штанги лежа), ПШП (приседания со штангой на плечах), ПГП (подтягивание груди к перекладине) и наживал ОМС (отложенный мышечный спазм). Кто не любит запоминающихся аббревиатур? Алисса восхищалась мнимой дружностью кроссфитеров (такова была их культура) и жаргонизмами собственного сочинения этих преисполненных решимости людей.
Фотография основателя «КроссФит» Грега Глассмана (посвященные знали его под именем Отец УД или просто Коуч) висела на стене кабинки Алиссы рядом с одной из его самых известных цитат, мантрой фитнеса, которая вскоре отпечаталась в ее мозгу: «Ешь мясо и овощи, орехи и семена, немножко фруктов, горстку мучного и никакого сахара. Принимай пищу в количествах, необходимых для упражнений, но старайся не растолстеть. Практикуйся и тренируйся в подъеме тяжестей… изучай основы гимнастики, катайся на велосипеде, бегай, плавай, занимайся греблей… с упорством и быстротой. Пять или шесть дней в неделю». Алисса дивилась целеустремленности, с которой «КроссФит» формировал мировоззрение учеников не только в кабинке, но и в реальной жизни. Подбадривая учеников, чтобы те занимались с бóльшим упорством, коучи могли рявкнуть: «Жопой к земле!» (мотивационная фраза, которая отдавалась в голове Алиссы во время занятий и даже на работе). Помогая усвоить философию «КроссФит», они повторяли аббревиатуру ВВВ, что означало: «Все во всем».
Когда Алисса обратила внимание, что все в ее кабинке одеты в спортивную одежду от «Лулулемон», она пошла и выкинула 400 долларов на дизайнерское тренировочное барахло. (Даже у «Лулулемон» есть собственный узнаваемый жаргон. Изречения печатаются поперек всех пакетов фирмы[4], так что покупатели, выходя из магазина, уносят с собой не только пакет, но и мантры: «Немногое отличает наркомана от спортсмена-фанатика», «Представьте свою безвременную смерть» или «Друзья важнее, чем деньги» – в чеканных формулировках так называемого «племенного» вождя, основателя компании Чипа Уилсона, возрастной копии «солдата Джо», или того же Грега Глассмана, чьи адепты не менее набожны. Как знать, может быть, фитнес вдохновляет на религиозность?)
Как только Алисса узнала, что многие кроссфитеры придерживаются палеолитической диеты, она исключила из рациона глютен и сахар. Если она планировала загородную поездку и понимала, что пропускает урок, поднимала по тревоге приятеля, пока группа в соцсети не опорочила ее доброе имя за неявку. Все коучи и ученики встречались друг с другом, и поэтому после расставания с парнем Алисса сошлась с тренером, которого звали Флекс (от рождения он звался Энди, но сменил имя, когда записался в кабинку).
А теперь, внимание, вопрос: что общего у историй Алиссы и Таши?
Ответ: и первая, и вторая находились под влиянием культа. Если вы скептически относитесь к присваиванию одного и того же «сектантского» прозвища как 3СО, так и «КроссФиту», то это хорошо. Так и надо сделать. А пока что давайте договоримся: даже если одна из наших героинь разойдется с партнером, потеряет друзей, у нее возникнет ПТСР[5], а другая наживет себе растяжение ахиллова сухожилия, зато найдет покладистого партнера на социальном пособии и с ворохом заоблачно дорогих леггинсов, можете не сомневаться, что однажды Таша Самар и Алисса Кларк проснутся в разных уголках Лос-Анджелеса и поймут, во что вляпались, хотя не смогут сколько-нибудь внятно себе это объяснить.
Несмотря на то что ставки в игре и последствия их пристрастий значительно разнятся между собой, методы защиты власти культа до ужаса идентичны, как-то: выстраивание общности и солидарности, разделение мы – они, ориентация на коллективные ценности, оправдание подозрительного поведения, насаждение определенной идеологии и, наконец, внушение чувства страха.
А самые эффективные техники не имеют ничего общего с наркотиками, сексом, бритоголовостью, коммунами в сельской глуши, греческими туниками или отравленным соком «Кул-Эйд»… нет, они обходятся исключительно лингвистическими средствами.
Для современной американской культуры сектантские группы являются тотальным наваждением. Дебютный роман Эммы Клайн «Девочки» стал литературным открытием 2010 года. В романе описывается хроника летних событий конца 1960-х: скучающая девочка-подросток заигрывает с культом, построенным по модели «семьи» Мэнсона. По отзывам критиков, документальный фильм телеканала HBO о сайентологах «Путь к клиру» (2015) «никого не оставил равнодушным». Аналогично высокую оценку получил документальный сериал Нетфликс «Дикая-дикая страна» (2018). В нем рассказывается о гуру Ошо (Бхагван Шри Раджниш), чья личность вызвала немало споров, о его ашраме Раджнишпурам, причем события сопровождаются хипповым саундтреком и винтажными фотографиями рыжебородых апостолов Ошо. Лента завоевала премию «Эмми», и ее миллион раз просмотрели онлайн. Когда я начала писать эту книгу, все мои друзья только и говорили об ужастике «Солнцестояние» (2019), повествующем в жанре фолк о вымышленном кровожадном дионисийском культе, который практиковался в Швеции и сопровождался психоделическими секс-ритуалами и человеческими жертвоприношениями. А в 2020 году, когда я редактировала эту книгу, только и было разговоров, что о конкурирующих документальных сериалах «Клятва» и «Обольщенные». Речь там, в частности, шла о «Нексиуме», семинаре личностного роста, на самом деле представлявшем собой аферу, участники которой занимались торговлей людьми с целью сексуальной эксплуатации.
Колодец, куда проваливаются творения, чьи авторы вдохновлялись различными культами и интригами вокруг них, бездонен. Когда речь заходит о гуру и их групи, мы просто не можем оторваться от этой темы.
Я слышала, как психологи объясняют, что ротозейство на автострадах[6] вызывает абсолютно реальную физиологическую реакцию: человек наблюдает ДТП или другой несчастный случай (или просто читает газетный заголовок с новостями о несчастном случае), и миндалевидная железа, которая контролирует эмоции и память, отвечая за тактику выживания, начинает посылать сигналы в лобный отдел коры головного мозга, он же центр решения задач, чтобы тот нашел ответ: представляет ли этот несчастный случай непосредственную угрозу для человека? Даже если вы сидите ровно, режим «бей или беги» так или иначе активизируется. Разве не потому миллионы людей увлекаются документалками о культах или ныряют в кроличью нору расследований о Джонстауне и Кью-анон[7], что в нас сидит сгорбленный вуайерист, которого необъяснимо влечет к себе тьма? Все мы насмотрелись автомобильных катастроф и прочли достаточно разоблачительных материалов о культах, и, если бы нас интересовали только истории о привидениях, мы уже зевали бы со скуки. Но нам не скучно, потому что продолжаем охотиться за полноценным ответом на вопрос: с какого перепугу вроде бы нормальные люди вступают и, что важнее, сохраняют членство в фанатичных экстремистских группах с экстремистскими идеологиями? Выискивая опасности в окружающей среде, однажды мы удивляемся: неужели все люди поддаются сектантскому влиянию? Может ли это случиться с тобой? Или со мной? А если это случится с нами, то каким образом?
Обычно наша культура предлагает весьма поверхностные ответы на вопросы о влиянии культов, предпочитая отделываться туманными рассуждениями о «промывании мозгов». Почему погибли эти несчастные в Джонстауне? «Они выпили «Кул-Эйд!» Почему обесчещенные жены-сестры мормона Коди Брауна не пытаются выпутаться из опасной ситуации, как только у них появляется такой шанс? «Они внушаемые!» Ясно как божий день.
Но на самом деле все не так просто. По сути дела, промывание мозгов – это псевдонаучная концепция, разоблачаемая большинством психологов, с которыми мне удалось поговорить (подробнее об этом чуть позже). Менее далекие от истины ответы на вопрос о влиянии культа найдутся только тогда, когда будут заданы правильные вопросы: к каким техникам обращаются харизматичные лидеры, эксплуатируя базовые потребности людей в общении и смыслополагании? Каким образом они культивируют такую власть?
Как выясняется, ответ лежит вовсе не в сфере какой-то безумной, крышесносной магии, чьи адепты обжили забытую Богом коммуну, а участники наряжаются в цветочные венки и пляшут под солнцем (это Коачелла[8]… фестиваль, который тоже является своего рода культом).
Правильный ответ сводится к изобретению слов. От искусного переопределения имеющихся слов (и изобретения новых) до могущественных эвфемизмов, секретных кодов, переименований, модных словечек, песнопений и мантр, «говорения на языках», обетов молчания и даже хэштегов – главным средством всех уровней воздействия, похожего на сектантское, является язык.
Духовные гуру знают об этом, потому что они эксплуатируют психологию людей, но также об этом знают создатели пирамид, политики, генеральные директора стартапов, теоретики онлайн-заговоров, фитнес-тренеры и даже инфлюенсеры в социальных сетях. Как в положительном, так и в отрицательном смысле, «язык культов» – это то, что мы слышим и от чего ежедневно зависит наше настроение. Наша бытовая речь – на работе, занятиях по фитнесу, в социальных сетях – свидетельствует о разных уровнях нашей «культовой» вовлеченности. Просто надо знать, к чему прислушаться. Впрочем, пока мы отвлекаемся на эксцентричные наряды[9] «семьи» Мэнсона и другую китчевую «культовую» иконографию, упускаем из виду такой момент: один из самых важных факторов, приводящих людей к состоянию абсолютной лояльности и удерживающих их в этом состоянии, сокрыт от нашего взгляда.
Хотя у «языка культов» разные личины, все харизматичные лидеры – от Джима Джонса и Джеффа Безоса до инструкторов Цикла души – используют одни и те же основные лингвистические средства. Это книга о языке фанатизма во многих его ипостасях: о языке, который я называю сектантским (как тот же английский, испанский или шведский). В первой части этой книги я рассмотрю язык, который мы используем в разговоре о сектантских группах, одновременно развенчивая некоторые широко распространенные мифы о том, что вообще означает слово «культ». Затем, во второй, третьей, четвертой и пятой частях будут раскрыты ключевые элементы языка сект и их роль в разоблачении последователей таких деструктивных групп, как «Врата Рая» и сайентология… но также в их проникновении в нашу бытовую речь. Мы узнаем, почему на протяжении всей человеческой истории и в наши дни люди становятся фанатиками либо добра, либо зла. Как только поймете, как звучит «язык сект», вы уже не перепутаете его ни с каким другим.
Язык – это харизма лидера. Именно он толкает последнего на создание собственной мини-вселенной (системы ценностей и истин), а затем побуждает последователей прислушиваться к правилам их гуру. В 1945 году французский философ Морис Мерло-Понти писал, что язык – это среда обитания человеческих существ, так же как «вода – это среда обитания рыбы». Так что нельзя сказать, что иностранные мантры Таши и аббревиатуры Алиссы сыграли какую-то второстепенную роль в формировании их «культового» опыта. Скорее, поскольку слова являются средством, с помощью которого создаются, развиваются и крепнут системы верований, фанатизм принципиально не мог бы существовать без них. «Без языка нет верований, идеологии или религии», – писал мне Джон И. Джозеф из Шотландии, профессор прикладной лингвистики Эдинбургского университета. «Этим понятиям необходим язык как условие их существования». Без языка нет и не может быть никаких «культов».
Разумеется, можно придерживаться взглядов, не формулируя их в открытую, и также верно, что если Таша или Алисса не захотели бы уверовать в изречения своих лидеров, то никакой набор слов не смог бы удержать их от осуществления задуманного. Но при желании язык может эффективно подавить самостоятельность мысли, затуманить истины, возродить конформистские предрассудки и осуществить эмоциональную накачку событий, чтобы другой образ жизни выглядел для человека невозможным. Манера общения может многое рассказать нам о том, с кем человек отождествляет себя, кто повлиял на него, где заканчивается его лояльность.
Мотивы языка, в котором звучат сектантские словечки, не всегда являются мошенническими. Иногда они вполне разумные, скажем, направлены на укрепление чувства солидарности или сплачивания людей вокруг гуманитарной миссии. Одна из моих лучших подруг работает в некоммерческой организации помощи больным с онкологией и приносит с работы домой веселенькие истории про модные словечки вроде любовной бомбардировки, а также квазирелигиозные мантры. Сотрудники повторяют их, чтобы сборщики пожертвований не падали духом: «Потом – значит сегодня», «Это наша неделя побед», «Взлетим выше и дальше», «Вы – величайшее поколение воинов и героев в этой головоломной борьбе с онкологией». «Похожим образом выражаются сотрудники организаций многоуровневого маркетинга», – говорит она мне (имея в виду такие культовые компании прямых продаж, как «Мэри Кей» и «Амвей» – об этом чуть позже). – Напоминает культ, но ради благого дела и, кстати, это работает». В пятой части этой книги мы узнаем про все виды песен и гимнов, звучащих в студиях «культового фитнеса», которые могут выглядеть провокационно-сектантскими в глазах непосвященных скептиков, но на самом деле не таких уж деструктивных, если прислушаться.
Какими бы побуждениями мы ни руководствовались, дурными или хорошими, с помощью языка можно подвести членов группы к одной и той же идеологической точке зрения. Помочь им почувствовать себя частью бóльшего. «Язык обеспечивает культуру взаимопонимания», – говорит Эйлин Баркер, социолог Лондонской школы экономики, которая изучает новые религиозные движения. Но везде, где есть фанатично обожаемые лидеры и объединенные верой клики, присутствует и определенное психологическое давление. Эта ситуация может являться банальностью (как, скажем, распространенный случай синдрома упущенной выгоды) или коварством (как принуждение к совершению насильственных преступлений). «Откровенно говоря, язык – это все, – сказал мне приглушенным тоном один бывший сайентолог во время интервью. – Он изолирует человека. Он вынуждает его чувствовать себя особенным, как будто у него имеется знание, потому что имеется другой язык общения».
Однако, прежде чем займемся изучением основ языка культов, мы должны сосредоточиться на ключевом определении: что вообще означает слово «культ», если быть точным? Оказывается, что придумать одно убедительное определение как минимум непросто. Когда я занималась своими исследованиями и писала эту книгу, мне казалось, что я стала хуже понимать это слово. Его смысл стал расплываться. Я не единственный человек, который пришел в замешательство, пытаясь дать точное обозначение слову «культ». Недавно я провела небольшой уличный опрос в районе моего дома в Лос-Анджелесе. Я опросила пару десятков прохожих: что, по их мнению, означает это слово? Ответы варьировались: «группка верующих во главе с лживой фигурой, обладающей абсолютной властью» или «любая группа людей, которые чем-то серьезно увлечены». Были и такие: «допустим, может быть культ чего угодно, я прав? Например, культ кофе или культ серфинга». И ни в одном ответе не сквозило уверенности.
У этого пробела в области поиска смыслов есть своя причина. Она связана с тем, что захватывающая этимология слова «культ» (которую я вскоре изложу) точно соответствует вечно изменчивому отношению нашего общества к духовности, сплоченности, смыслу и идентичности – к отношению, которое становится довольно… странным. Изменения в языке отражают изменения в обществе, и на протяжении 10-летий, по мере того как наши источники солидарности и экзистенциальные цели менялись из-за таких феноменов, как соцсети, ускорение глобализации и отпадение от традиционных религий, мы наблюдали появление большего количества альтернативных подгрупп – одни из них опасны, другие не так чтобы… Понятие «культ» развилось и поглотило их целиком.
Я пришла к выводу, что «культ» стал одним из тех терминов, которые могут обладать совершенно разным смыслом в зависимости от контекста разговора и взглядов говорящего. Его можно использовать или как разоблачительное обвинение, подразумевающее смерть и падение, или как дерзкую метафору, предполагающую не что иное, как несколько одинаковых личин, или как позитивный настрой говорящего, или как практически все промежуточные состояния.
В современном дискурсе кто-то может употребить слово «культ» применительно к новой религии, группе онлайн-радикалов, стартапу, косметическому бренду, и т. д., и т. п. Несколько лет назад, работая в глянцевом журнале, я сразу обратила внимание на то, насколько привычным делом для косметических брендов было использование словечка «культ» в качестве маркетингового термина, вызывающего шумиху при выводе на рынок новой продукции. Беглый поиск этого слова в моем старом рабочем почтовом ящике принес тысячи результатов. «Только взгляните на следующее культовое явление», – говорится в пресс-релизе линии модной косметики, автор которого готов побиться об заклад, что новая пудра так называемой культовой лаборатории «приведет в бешенство не мыслящих себя без красоты и повернутых на макияже». Еще один ход косметической компании «ТрайбТокс»: она готова поклясться, что их «Культовый аресенал фавориток» за 150 долларов, представленный эликсирами, заряженными каннабидиолом, – «это не только уход за кожей, это бесценный подарок, шанс расслабиться, полюбить себя такой, какая ты есть, и справиться с любыми проблемами, на которые не скупится жизнь». Бесценная возможность? Панацея? Обещанные эффекты этого крема для глаз мало чем отличаются от обещаний духовного шарлатана.
Каким бы запутанным ни выглядел этот ассортимент «культовых» определений, похоже, что мы уверенно ориентируемся в нем. Социолингвисты обнаружили, что, как правило, слушатели неплохо соображают, делая контекстуальные выводы о смыслах и ставках игры, подразумеваемых всегда, когда в разговоре звучит знакомое слово. И можно сделать вывод, что, говоря о культе Джонстауна, мы подразумеваем нечто иное, чем «культ» средств по уходу за кожей с каннабидиолом или поклонники Тейлор Свифт. Конечно, может найтись и неверное толкование, как это бывает с языком. Но в целом большинство опытных собеседников понимают, что, описывая фанатов какой-то категории фитнеса как «последователей культа», мы можем подразумевать их глубокую лояльность этому виду фитнеса, которая иногда напоминает религиозность, но, вероятно, мы не будем беспокоиться, что их финансовое благополучие пошатнется и похоронит несчастных под обломками, или же они перестанут разговаривать с близкими (по крайней мере, это не является условием членства в клубе). Что касается поклонников Тейлор Свифт или слушателей курса «Цикл души», здесь слово «культ» может служить метафорой, допустим, можно сравнить школу или работу с тюрьмой, имея в виду репрессивную среду или строгое начальство, не задумываясь, что фрагмент текста о тюремных камерах воспримут буквально.
Когда я впервые обратилась с просьбой об интервью к Тане Лурманн, психологу-антропологу из Стэнфорда и известному специалисту по маргинальным религиям, она ответила: «Дорогая Аманда, я была бы рада поговорить. Я думаю, что «Цикл души» – это культ?». Но потом, вовремя нашего разговора, она уточнила, что это заявление было пародией или еще чем-то в этом роде, и она, конечно же, никогда не заявила бы об этом официально. Что я, разумеется, уже и сама успела понять. Мы еще встретимся с Таней на страницах этой книги.
Когда речь идет о таких группах, как «Цикл души», словом «культ» описывается яростная приверженность участников своему культурному кружку, что вполне может напомнить о некоторых аспектах, связанных с опасными сообществами, близкими к секте Мэнсона, – обязательствах в виде трат денег и времени, конформизме и пафосном лидерстве (все это, безусловно, может оказаться токсичным), но только не о полной изоляции от окружающих или несовместимой с жизнью лжи и насилии. Понятно, что потенциальная гибель членов или их физическая неспособность свести счеты с жизнью здесь не рассматриваются.
Но, конечно, в жизни не существует бинарной пары «хороший культ/плохой культ». Сектантское влияние не выходит за границы определенного диапазона. Стивен Хассан, консультант по психическому здоровью, автор книги «Культ Трампа» и один из крупнейших экспертов по культам в стране, описал континуум влияния, представляющий сектантские группы от здоровых и конструктивных до нездоровых и деструктивных. Хассан говорит, что группы, преследующие деструктивные цели, используют три вида лжи: замалчивание необходимых знаний, искажения ради допустимости любых слов и, наконец, наглая ложь. Одно из основных различий между так называемыми этическими культами (Хассан ссылается на любителей спорта и музыки) и деструктивными культами состоит в том, что этическая группа будет прямо описывать свои предмет веры, а также ожидания от вашего участия в группе. И уход оттуда практически не повлечет за собой серьезных последствий. «Если вы скажете: «я нашел группу получше» или «я больше не увлекаюсь баскетболом», остальные участники не станут вам угрожать, – поясняет Хассан. – У вас не будет иррациональных страхов, что вы сойдете с ума или будете одержимы демонами»[10].
Или, как верила наша бывшая участница 3CO, Таша, ты превратишься в таракана. «До глубины души», – ответила Таша, когда я поинтересовалась, действительно ли она верила, что если совершит серьезный проступок, например, переспит со своим гуру или покончит с собой, то возродится в виде омерзительного насекомого. Более того, Таша верила, что, если ты умрешь в присутствии святого, перевоплотишься на более высоком уровне. Однажды она обнаружила в общественном туалете таракана и была уверена, что это свами, который в прошлой жизни совершил ужасное преступление и пытался вернуться на более высоких вибрациях. «Я подумала: «Боже мой, он пытается умереть рядом со мной, потому что я благородный учитель», – содрогается Таша. Когда таракан шмыгнул в полную воды раковину, Таша открыла пробку, чтобы он не имел чести утонуть рядом с ней. «Я испугалась и выбежала из уборной, – вспоминает она. – Наверное, это была вершина моего безумия».
В свою очередь, наш кроссфитер Алисса Кларк рассказала мне, что больше всего она боялась, что ее обзовут в их группе в соцсети лентяйкой, если она пропустит тренировку. Или, если она решит бросить кабинку и вместо этого займется, скажем, велоаэробикой (не дай Бог), ее старые приятели и любовники могут медленно исчезнуть из ее жизни.
Именно с целью классификации данного широкого спектра культовых сообществ мы придумали речевые определения, такие как «последователь культа», «культовый» и (как же без него?) «сектантский».
На самом деле слово «культы» вовсе не случайно обрело такой хрестоматийный смысловой оттенок.
XXI век породил атмосферу социально-политических волнений и недоверия к таким давно устоявшимся институтам, как церковь, правительство, крупные фармацевтические компании и крупный бизнес.
Это идеальный социальный рецепт создания новых и нетрадиционных групп – от сообществ убежденных холостяков в Reddit до популярных зожников-инфлюенсеров, которые обещают ответить на вопросы, на которые не могут дать ответ стандартные группы, и поэтому первые выглядят свежо и привлекательно на фоне последних. Добавь сюда рост социальных сетей и рост числа разводов, и общекультурная тенденция к изоляции окажется на рекордно высоком уровне. А гражданская активность, наоборот, на рекордно низком[11]. В номере журнала «Форбс» за 2019 год одиночество назвали эпидемией.
Люди очень плохо переносят одиночество. Мы не созданы для него. Еще с первобытных времен[12] человечество с целью выживания объединялось в сплоченные группы, племена единомышленников. Но, помимо явных преимуществ с точки зрения эволюции, находясь в группе, мы ощущаем еще и таинственную вещь, называемую счастьем. Как установили нейробиологи, когда участвуем в сплачивающих религиозных ритуалах, например, в коллективных песнопениях и распевах[13], наш мозг вырабатывает такие приятные химические вещества[14], как дофамин и окситоцин. Наши предки, кочевники-охотники-собиратели, толпились на деревенских площадях, совершая ритуальные пляски[15], хотя никакой практической необходимости в них не было. Современные граждане таких стран, как Дания и Канада, где приоритетны связи внутри общины (благодаря превосходной работе общественного транспорта, соседским кооперативам и т. д.), сообщают о более высоком уровне удовлетворенности и самореализации. Все исследования показывают, что люди изначально являются социальными и духовными существами. Наше поведение обусловлено стремлением к солидарности и цели[16]. Мы – «сектанты» от природы.
Данное основополагающее и непреодолимое желание человека общаться выглядит трогательно, но, если его направить по неверному пути, в некоторых случаях даже здравомыслящий индивид может совершать абсолютно иррациональные поступки. Рассмотрим такое классическое исследование: в 1951 году психолог Соломон Аш из Суортморского колледжа собрал полдюжины студентов, чтобы провести с ними простенький «зрительный тест». Аш показал студентам четыре вертикальные линии, при этом все они, кроме одной, были одинаковой длины. Ученый попросил участников указать на две идентичные линии. Существовал один очевидно правильный ответ, для которого не требовалось никаких навыков, кроме зрительного, но оказалось, что, если первые пять студентов давали очевидно неправильный ответ, то далее 75 % испытуемых игнорировали свои здравые суждения и соглашались с мнением большинства. В некоторой степени, именно из-за сильной боязни остракизма и принуждения к подчинению принадлежность к группе кажется такой правильной. Харизматичные лидеры, от Йоги Бхаджана из 3СO до Грега Глассмана из «КроссФита», научились направлять и использовать эти факторы в своих целях.
Раньше, когда людям требовались сплоченность и ответы на вопросы, они по умолчанию обращались к организованной религии. Сегодня такое случается все реже. Ежедневно все больше и больше американцев отказываются от своей принадлежности к господствующим церквям и разбредаются кто куда. На титул «духовных, но не религиозных» людей претендуют большинство моих друзей старше 20 лет. Согласно данным исследовательского центра Пью в Вашингтоне за 2019 год, четверо из 10 миллениалов[17] не отождествляют себя ни с какой религиозной идентичностью, это почти на 20 % больше[18], чем семь лет назад. В ходе исследования, которое провела Гарвардская школа богословия в 2015 году[19], выяснилось, что молодые люди продолжают стремиться «как к глубокому духовному опыту, так и к общению», чтобы в их жизни появился смысл, но меньше, чем когда-либо, удовлетворяют эти потребности в традиционной вере.
С целью классификации этой стремительно растущей демографической группы отлученных от религии, ученые придумали такие термины, как «Никакие» и «Перемешанные»[20]. Последний термин изобрела Тара Изабелла Бертон, теолог, репортер и автор книги «Странные обряды: новые религии для безбожного мира». Термин «Перемешанные» означает, что современные искатели смешивают и сочетают верования и ритуалы разных групп (религиозных и светских), планируя день по своему духовному графику. Допустим, приложение для утренней медитации, дневной «Цикл души», а затем ультра-реформистская пятничная вечерняя встреча шаббата с друзьями.
Иногда духовный смысл учения никак не связан с Богом. В исследовании Гарвардской школы богословия «Цикл души» и «КроссФит» были включены в число групп, приписывающих американской молодежи современную религиозную идентичность. «От него получаешь то же самое, что от религии, а именно ощущение, что твоя жизнь имеет смысл», – рассказала мне Чани Грин, 26-летняя актриса и убежденный последователь «Цикла души». Она живет в Лос-Анджелесе и помешана на тренировках. «Цинизм, который сейчас в тренде, практически антигуманен. Нам необходимо почувствовать связь с высшими силами, осознать, что мы посланы на Землю не просто так, чтобы позже умереть. В «Цикле душии я ощущаю эту связь на протяжении 45 минут».
Если сравнение спортивных тренировок с религией кажется вам кощунством, знайте, что, как бы ни было сложно дать определение термину «культ», в течение веков богословами велись куда более ожесточенные споры на тему классификации религии. У тебя может появиться чувство, что христианство – это религия, а фитнес – нет, и даже экспертам трудно понять почему. Мне нравится взгляд Бертон на этот вопрос: она говорит даже не о том, что такое религия, а о формировании следующих четырех категорий: смысл, цель, чувство общности и ритуал. Ищущие находят их в церкви все реже и реже.
Более того, для современных сектантских групп наступило раздолье потому, что они помогают обуздать разгул жизни в беспокойном мире, который почти всегда предлагает слишком много возможностей для спрашивающих, кем им стать (или хотя бы иллюзию этих возможностей). Однажды терапевт сказал мне, что неупорядоченная гибкость – это не гибкость, а просто хаос. Так сложилась жизнь многих людей. На протяжении большей части американской истории у человека было сравнительно немного возможностей реализоваться в таких сферах, как карьера, хобби, место жительства, романтические отношения, диета, эстетика – т. е. все, за что ни возьмись. Однако XXI век предлагает гражданам (правда, обладающим определенными привилегиями) богатейшее меню, как в ресторане «Чизкейк Фактори». Один только перечень «блюд» шокирует, особенно в эпоху радикального самосозидания, когда общественное мнение заставляет нас создавать сильный «личный бренд». И все-таки, наличие духовности и базового навыка выживания у современной молодежи вызывает куда большие опасения, чем раньше. Есть такая байка, что родители миллениалов говорили им, что, когда те вырастут, смогут стать, кем захотят, но затем этот магазинный отдел с овсяными хлопьями бесконечных «а что, если» и «как могло бы быть» привел их в такое замешательство, что им понадобился гуру, который показал бы, чтó именно следует выбирать.
«Я хочу, чтобы кто-нибудь говорил мне, какую одежду мне надевать каждое утро. Я хочу, чтобы кто-нибудь говорил мне, что я должна есть», – признается 33-летняя героиня Фиби Уоллер Бридж своему сексуальному священнику во втором сезоне сериала «Дрянь», получившего премию «Эмми». «Чтó ненавидеть, из-за чего злиться, чтó слушать, какую группу любить, на чтó покупать билеты, над чем смеяться, над чем не смеяться. Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, во что верить, за кого голосовать, кого любить, и как об этом говорить. Я просто думаю, что мне хочется, чтобы кто-то сказал мне, как жить».
Этот парадокс выбора упрощается, когда мы следуем за гуру, который дарит шаблон идентичности – от прически до политических убеждений. Эту концепцию можно применить к таким духовным экстремистам, как сайентологи и члены 3СO, а также к сторонникам таких «культовых брендов», как глянцевые журналы и знаменитости из соцсетей. Одно только право заявить: «Я девушка из глянца» или «Я последователь доктора Джо Диспенза» (сомнительная звезда учения о самопомощи, с ним мы познакомимся в шестой части книги) снимает с вас груз ответственности, вызванной необходимостью анализировать большое число независимых вариантов выбора на тему: чтó вы думаете и ктó вы такой? Эта необходимость сужает обескураживающее количество вариантов нужных вам ответов до нескольких приемлемых. Можно просто задать вопрос: «Как поступила бы девушка из глянца?» И на данной основе принимать все свои ежедневные решения – какими духами пользоваться, какие новости слушать.
Волна перемен, которая увела нас от господствующих в обществе институтов к нетрадиционным группам, совсем не нова. Это явление мы наблюдали во всех странах мира на разных этапах человеческой истории. Общественный интерес к так называемым культам (как желание вступить в них, так и просто увлечение этой темой) чаще наблюдается тогда, когда в обществе задаются экзистенциальные вопросы. Большинство альтернативных религиозных лидеров приходят к власти не ради эксплуатации своих учеников, а ради того, чтобы те успешно прошли через социальные и политические потрясения. Иисус из Назарета (наверное, вы знакомы с ним) явился в эпоху, которая считается самым тяжелым временем в истории Ближнего Востока (а это действительно о чем-то говорит). Жестокая, экспансионистская Римская империя[21] заставила людей искать проводника, который не принадлежал бы к традиционным институтам и мог бы их вдохновить и защитить. Полтора тысячелетия спустя, в бурные времена европейского Ренессанса, возникли десятки «культов» как противовес католической церкви. В Индии XVII века маргинальные группы образовались из-за социальных разногласий, возникших в результате перехода к сельскому хозяйству, а позже как протест против британского колониализма.
Неизменная популярность «культов» в США, в отличие от других развитых стран, связана с нашей разновидностью протестов. Как правило, в странах с самым высоким уровнем жизни самый низкий уровень религиозности. Но по сравнению с другими регионами[22], которые отличает высокий уровень образования и высокая продолжительность жизни, такими, как Япония и Скандинавия, население Штатов одновременно и высокоразвито и очень набожно (даже со всеми нашими «Никакими» и «Перемешанными»). Такое расхождение отчасти объясняется тем, что, в то время как граждане других развитых стран пользуются ассортиментом нисходящих благ, куда входят, например, всеобщее здравоохранение и всевозможные системы социальной защиты, в США подобное не практикуется. «Японцы и европейцы знают, что в трудную минуту правительство придет им на помощь», – пишет в «Сайколоджи Тудей» доктор Дэвид Ладден[23], психолог-лингвист из колледжа Гвиннетт в штате Джорджия. Но атмосфера невмешательства, царящая в Америке, вынуждает людей чувствовать себя абсолютно изолированно. Поколение за поколением это отсутствие институциональной поддержки подготавливает почву для роста альтернативных, иррационально настроенных групп.
Эта модель протестов также стала причиной роста сектантских движений в 1960—70-х годах, когда вследствие войны во Вьетнаме, борьбы за гражданские права и убийств братьев Кеннеди у американцев земля ушла из-под ног. Тогда духовные практики становились популярными, но открытое господство традиционного протестантизма шло на убыль, и поэтому возникали новые движения, призванные утолить этот культурный голод. Они включали в себя все: от христианских ответвлений «Евреи за Иисуса» и «Дети Бога», до восточных братств 3СO и буддизма «Шамбалы», от языческих групп («Завет богини» и «Церковь Афродиты») до научно-фантастических (сайентология и «Врата Рая»). Теперь некоторые ученые называют эту эпоху Четвертым Великим Пробуждением[24]. (Первые три эпохи представляли собой череду фанатичных движений евангелического возрождения, прокатившихся по северо-востоку Америки в 1700—1800-х годах.)
В отличие от более раннего протестантского евангелического возрождения, четвертую эпоху определяли искатели, обратившие свой взгляд на Восток и оккультные учения, а также вдохновившиеся на поиски личного просветления. Точно так же, как нынешние «последователи культов», эти страждущие были преимущественно молодыми, контркультурными, политически дивергентными фигурами, которые чувствовали подвох со стороны облеченных властью. Если вы подписаны на какое-нибудь астрологическое приложение или когда-либо посещали музыкальные фестивали, то есть вероятность, что в 1970-х могли столкнуться с каким-то «культом».
В конечном счете, потребность в идентичности, цели и чувстве солидарности существовала очень давно, и культовые группы всегда возникали во время культурной неопределенности, когда эти потребности оставались абсолютно неудовлетворенными.
Новое и важное здесь то, что в эпоху господства Интернета, когда гуру может быть безбожником, входной барьер опущен до плинтуса, когда людям, придерживающимся альтернативных верований, найти друг друга легче, чем когда-либо раньше, светские культы, от фитнес-студий с одержимыми коучами до стартапов, которые подменяют «корпоративную культуру» собственным «культом», растут как грибы после дождя. К счастью или к несчастью, но сегодня существует культ для всех.
Два года назад, когда я решила оставить престижную (хотя и в чем-то похожую на секту) театральную программу моего университета ради лингвистической специальности и обсуждала это решение в разговоре с матерью, она сказала мне, что моя перемена убеждений не стала неожиданностью для нее, потому что она всегда знала, что я в принципе «не приемлю культы». Я предпочла воспринять эти слова как комплимент, т. к. определенно не хотела бы, чтобы меня охарактеризовали в противоположном ключе, но все же не могла расценивать их как похвалу. Так случилось, потому что культы с темным началом овеяны ореолом таинственности, они содержат аспект нетрадиционности, мистицизма, интимности. В этом смысле слово «культ» включает практически полный ассортимент смыслов, которые нам обычно требуются.
Это слово не всегда имело зловещий оттенок. Самая ранняя версия термина «культ» встречается в источниках XVII века, и тогда она звучала куда более невинно. В те времена это просто означало «возвращение долга божеству» или жертвоприношение для задабривания богов. Слова «культура» и «возделывание», происходящие от одного и того же латинского глагола cultus, морфологически близки слову «культ».
В значении, близком к современному, термин стал употребляться в начале XIX века, во время религиозного переполоха в Соединенных Штатах. Американские колонии, практиковавшие свободу исповедания новых религий, приобрели репутацию безопасного убежища, где эксцентричные верующие могли чудить сколько душе угодно. Эта духовная свобода распахнула двери и для спасающихся бегством представителей альтернативных социальных и политических групп. В середине 1800-х годов сформировались и распались более сотни небольших идеологических объединений. Когда в 1830-х французский политолог Алексис де Токвиль посетил США, он не переставал удивляться тому, что «американцы всех возрастов, всех состояний и всех наклонностей постоянно организовывали различные ассоциации»[25]. К «культам» того времени[26] можно отнести такие группы, как «Коммуна Онейда», лагерь полиаморных коммунистов в северной части штата Нью-Йорк (забавно звучит), Общество Гармонии, эгалитарное сообщество любителей науки в Индиане (как мило) и (мой любимый) недолговечный культ веганского земледелия в Массачусетсе под названием «Фруктовые земли», который был основан философом Амосом Бронсоном Олкоттом, аболиционистом, борцом за права женщин и отцом автора романа «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт. Тогда «культ» просто служил своего рода церковной классификацией, наряду с «религией» и «сектой». Слово обозначало что-то новое или неортодоксальное, но не обязательно гнусное.
Термин начал приобретать мрачную репутацию ближе к началу Четвертого Великого Пробуждения. Именно тогда появление большого числа нонконформистских духовных групп напугало консерваторов старой школы и христиан. Вскоре «культы» стали ассоциироваться с шарлатанами, жуликами и еретически настроенными фриками. Но они по-прежнему не считались серьезной угрозой обществу или криминогенным фактором. Только после убийств, совершенных «семьей» Мэнсона в 1969 году, за которыми последовало массовое самоубийство в Джонстауне в 1978-м (мы расследуем его во второй части книги) слово «культ» наконец-то стало символом страха.
Ужасная смерть более 900 человек в Джонстауне (происшествие, повлекшее за собой самое большое число жертв среди гражданского населения Америки до 11 сентября 2001 года) повергла всю страну в шок. Некоторые читатели могут вспомнить последовавшую за этим «сатанинскую панику» 80-х, отличительной особенностью которой была параноидальная вера в то, что педофилы, поклонники Сатаны, терроризируют благополучные американские кварталы. Как писал социолог Рон Энрот в книге «Соблазн культов», вышедшей в свет в 1979 году: «Беспрецедентное освещение истории Джонстауна в СМИ… было предупреждением для американцев, заявлением, что внешне милосердные религиозные группы могут таить в себе адскую гниль».
Затем, когда страсти улеглись, культы стали выглядеть для широкой публики не только пугающими, но и привлекательными. Поп-культура 70-х породила такие термины, как «культовый фильм» и «культовая классика»[27], описывающие многообещающий жанр андеграундных индифильмов наподобие «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Такие группы, как «Фиш» и «Благодарный мертвец», прославились благодаря «культовым последователям» с бродяжническим образом жизни.
Спустя одно-два поколения после Четвертого Великого Пробуждения в среде интересующейся культами молодежи к этой эпохе начали относиться с прохладцей и ностальгией. Альтернативные группы из 70-х теперь могут похвастаться некоей репутацией стиля винтаж. В наше время одержимость «семьей» Мэнсона сродни обладанию богатой коллекцией винила и футболок времен хиппи. На прошлой неделе, находясь в салоне в Лос-Анджелесе, я подслушала, как женщина говорила своему стилисту, что собирается сделать прическу в стиле девушки Мэнсона: неухоженные волосы темно-коричневого цвета с пробором посередине. Недавно один мой знакомый 20 с небольшим лет устроил культовую вечеринку по случаю собственного дня рождения в нью-йоркской долине реки Гудзон – локации многочисленных исторических «культов» (включая «Семью»[28], «Нексиум» и бесчисленных ведьм) и музыкального фестиваля «Вудсток». Дресс-код? Все белое. Отфильтрованные фотографии гостей со стеклянными глазами в спортивных комбинезонах цвета слоновой кости и фразочки: «Ой, я не знал, что меня преследуют!» наводнили мою ленту в соцсети.
За прошедшие десятилетия слово «культ» было настолько романтизировано, что большинство экспертов, с которыми я разговаривала, даже не упоминают его. Их позиция состоит в том, что значение термина «культ» слишком широко и субъективно, чтобы его можно было употреблять, по крайней мере, в академической литературе. Казалось бы, совсем недавно, в 1990-е годы, социологи без проблем использовали этот термин для описания любой группы, «которую многие считают девиантной». Но не нужно быть социологом, чтобы увидеть в этой категоризации предвзятость.
Несколько ученых попытались уточнить и определить конкретные критерии «культа»: харизматичные лидеры, поведение, изменяющее сознание, сексуальная и финансовая эксплуатация, менталитет «мы – они» по отношению к не-членам, а также философия: «цель оправдывает средства». Стивен Кент, профессор социологии в Университете Альберты, добавляет, что термин «культ» обычно применяется к группам, которые в той или иной степени верят в сверхъестественное, хотя это не всегда так. (Ангелы и демоны обычно не пробираются в схемы пирамид косметических фирм. За исключением тех случаев, когда они это делают… Подробнее об этом в четвертой части книги.) Но Кент говорит, что все эти институты схожи в одном: дисбалансе сил, построенном на лояльности участников, поклонении героям и абсолютном доверии, что нередко способствует злоупотреблениям со стороны неподотчетных адептам лидеров. Связующий элемент, который поддерживает это доверие, – вера участников, что их лидерам доступна мудрость, которая выходит за пределы человеческого знания и позволяет им контролировать свою систему поощрений и наказаний, как здесь, на этом свете, так и на том. Судя по взятым мною интервью, эти качества, по-видимому, содержат в себе аспект, который многие обычные люди считают «настоящим культом» или «научным определением культа».
Но, как оказалось, у «культа» не существует официального научного определения. «Потому что оно по своей сути уничижительно, – пояснила во время телефонного интервью Ребекка Мур, профессор религиоведения в государственном университете Сан-Диего. – Оно просто используется для описания групп, которые нам не нравятся». У Мур свой подход к теме культов: две ее сестры погибли в бойне в Джонстауне, Джим Джонс смог заручиться их поддержкой для успешного осуществления своего плана. Но Мур сказала мне, что она не воспринимает слово «культ» всерьез, потому что оно, бесспорно, стало носить критический оттенок. «Как только кто-то его произносит, мы, как читатели, слушатели или отдельные лица, наверняка знаем, что надо думать об этой конкретной группе», – объяснила она.
Термин «промывание мозгов»[29] постоянно и точно так же муссируется в средствах массовой информации, но почти каждый ученый, с которым я консультировалась при написании этой книги, либо избегает, либо отвергает его. «Мы не говорим, что солдатам промывают мозги, чтобы они убивали людей, это начальная военная подготовка, – предполагает Мур. – Мы не говорим, что членам студенческой корпорации промывают мозги, чтобы подшутить[30] над их [клятвами], это влияние сверстников». Большинство из нас склонны воспринимать выражение «промывание мозгов» буквально, воображая, что во время внушения принципов культа происходит некая перестройка нейронов. Но промывание мозгов – это метафора. Она субъективна.
Мур была бы идеальным кандидатом, способным поверить в буквальное промывание мозгов, если учесть роль ее сестер в джонстаунской трагедии. Но она по-прежнему отвергает эту концепцию, потому что, во-первых, здесь игнорируется совершенно реальная способность людей к самостоятельному мышлению. Люди – не беспомощные трутни, чьи навыки принятия решений настолько неразвиты, что в любой момент их можно стереть с лица земли. «Если промывание мозгов было бы реальностью, – говорит Мур, – мы увидели бы гораздо больше опасных людей, суетящихся вокруг нас и планирующих осуществить предосудительные планы относительно нас». Проще говоря, ты не можешь заставить кого-то поверить во что-то, во что он не хочет верить ни при каких условиях, воспользовавшись неким инструментарием безнравственных методов для «промывания мозгов».
Во-вторых, утверждает Мур, «промывание мозгов» – это непроверяемая гипотеза. Чтобы теория соответствовала стандартным критериям научного метода, она должна быть спорной, т. е. надо иметь возможность доказать, что утверждение ложно. (Например, как только объекты начнут двигаться быстрее скорости света, мы поймем, что специальная теория относительности Эйнштейна ошибочна.) Но вы не сможете доказать, что «промывания мозгов» не существует. Как только ты скажешь, что кому-то «промыли мозги», разговор тут же закончится. Не будет возможности изучения подлинных мотивов человеческого поведения, что, оказывается, представляет собой куда более интересный вопрос.
Когда термины «культ» и «промывание мозгов» используются для описания любых сообществ: от сторонников политического кандидата до воинствующих веганов, они начинают пользоваться успехом в среде кабинетных терапевтов. Кому не хочется чувствовать себя лучше в психологическом и моральном отношении, при этом не задумываясь, в силу каких именно причин это происходит? И тот, кто называет целую группу людей последователями культа с промытыми мозгами, тоже не задумывается.
Это вредная и негативная тенденция, потому что не все «культы» порочны или опасны[31]. По статистике, таких вообще немного. Баркер (социолог из Лондонской школы экономики) рассказывает, что из нескольких тысяч с лишним задокументированных ею альтернативных групп, которые можно назвать «культами», подавляющее большинство никогда не участвовали в какой-либо преступной деятельности. Мур и Баркер отмечают, что экстремистские сообщества получают известность только тогда, когда они совершают что-то ужасное, как, например, это случилось с «Вратами Рая» или Джонстауном. (И даже эти группы не планировали убийства и кровавую бойню[32]. В конце концов, Джим Джонс начинал как пастор-интеграционист, а затем все более и более жаждал власти и обострял ситуацию, но большинство лидеров «культов» все же не зашли так далеко, как он.) Здесь возникает замкнутая обратная связь, только самые деструктивные культы привлекают внимание к себе, поэтому мы начинаем думать, что все культы деструктивны, и одновременно видим только деструктивные культы, поскольку те привлекают внимание, укрепляя свою негативную репутацию, и т. д., до бесконечности…
Тревожит и то, что слово «культ» слишком часто порочит религии, которые общество просто-напросто не одобряет. Многие из сегодняшних старейших религиозных конфессий (католицизм, баптизм, мормонство, квакерство, иудаизм, большинство индейских религий и т. д.) когда-то считались в Соединенных Штатах нечестивым богохульством, а ведь американская нация формировалась на основе свободы вероисповедания. Сегодня американские альтернативные религии (как репрессивные, так и нет), от Свидетелей Иеговы до магии, повсюду считаются «культами». Китайское правительство настойчиво осуждает культовое зло новой религии Фалуньгун, несмотря на ее объективно миролюбивые принципы, которые включают терпение и сострадание, достигаемые посредством медитации. Баркер отметила, что в официальных отчетах из Бельгии, где преобладают квакеры (практически самая бесстрастная конфессия), они осуждаются[33] как представители «культа» (фактически как секта, потому что слово culte сохранило во французском языке свой нейтральный оттенок).
Во всех странах мира культурная нормативность до сих пор связана с легитимностью религиозной группы, которую воспринимает общество, независимо от того, является ли ее мировоззрение более странным или более вредным, чем у группы с более прочным статусом. В конце концов, у какого крупного духовного лидера нет следов крови на руках? Как известно, религиовед Реза Аслан заявил: «Самая смешная шутка в религиоведении вот такая: культ + время = религия»[34].
В США мормонство и католицизм существуют достаточно долго и поэтому снискали одобрение. Завоевав статус религии, они пользуются определенным уважением и, что немаловажно, общественной защитой в соответствии с Первой поправкой к Конституции. Из-за этой ненадежности критериев определение какого-либо явления как «культа» становится не просто оценочным суждением, оно предопределяет реальные последствия, от которых зависит будет это явление жизнеспособным или уйдет в небытие. Процитирую Меган Гудвин[35], исследователя американских альтернативных религий из Северо-восточного университета: «Политические последствия определения какого-либо явления как культа реальны и нередко провоцируют насилие».
Как выглядят эти последствия? Копайте не глубже Джонстауна. Как только журналисты назвали жертв Джонстауна сектантами, их тут же отнесли к недоразвитому классу представителей человеческого рода. «Так публике было проще дистанцироваться от трагедии и ее жертв, отвергая их как слабых, легковерных, неприспособленных к жизни и недостойных посмертной славы», – писала Лаура Элизабет Вуллетт[36], автор романа «Красивый революционер», сочиненного по мотивам джонстаунских событий. «Тела не вскрывали. Семьям было отказано в своевременном возвращении останков родственников».
Возможно, самым значительным фиаско, вызванным демонизацией «последователей культа», стал эпизод с адептами «Ветви Давидовой» – жертвами печально известной осады Уэйко в 1993 году. Основанная в 1959 году, «Ветвь Давидова» представляла собой религиозное движение, восходящее к церкви адвентистов седьмого дня. На пике развития в начале 1990-х годов группа насчитывала около 100 членов, которые жили вместе в поселении Уэйко (штат Техас), готовясь ко Второму пришествию Иисуса Христа под авторитарным руководством Дэвида Кореша, утверждавшего, что он – пророк (как это делают многие эгоистичные лидеры новых религий). Обеспокоенные в силу понятных причин семьи адептов доложили о происходящем в ФБР, которое в феврале 1993 года попыталось взять штурмом резиденцию «Ветви Давидовой». Для «спасения последователей культа с промытыми мозгами прибыли несколько десятков агентов, вооруженных бронемашинами, винтовками и баллонами со слезоточивым газом. Но план штурма провалился. Он обернулся 50-дневной осадой, которая закончилась только после прибытия еще нескольких сотен агентов ФБР и применения слезоточивого газа, которым выкуривали сектантов из их укрытия. В итоге вспыхнул пожар, и около 80 сектантов погибли.
Вряд ли Кореша можно назвать невиновным во всем этом. Он был маниакальным и жестоким, и отчасти именно его упрямство стало причиной стольких жертв. Но свою роль здесь сыграл и страх, связанный со словом «культ». Если бы ФБР применило такое чрезмерное насилие к последователям более социально приемлемой религии, которая находится под защитой Первой поправки к Конституции, вероятно, это событие наделало бы гораздо больше шума. Однако осада резиденции «Ветви Давидовой» была санкционирована законом и одобрена обществом. «Религия является конституционно охраняемым институтом… и положение членов секты «Ветви Давидовой» в Уэйко выводит их из-под защиты государства», – объясняет Кэтрин Вессингер, религиовед из Университета Лойолы в Новом Орлеане. Возможно, ФБР отправилось «спасать» последователей секты, но, когда те погибли, мало кто из американцев волновался по этому поводу, потому что «Ветвь Давидова» не была церковью – она была «культом». Увы, такова семантика ханжества.
В классическом исследовании 1999 года известный стэнфордский психолог Альберт Бандура показал, что, если людей обзывали такими бесчеловечными кличками, как животные, другие участники охотнее били их током и причиняли им вред. Кажется, что ярлык «культ» может выполнять аналогичную функцию. Это не означает, что некоторые группы, которые могли или могут быть названы культами, безопасны, разумеется, многие из них опасны. И наоборот, слово «культ» настолько эмоционально заряжено и так сильно нуждается в объяснении, что оно само по себе не помогает нам установить: опасна ли та или иная группа? Мы должны приглядеться внимательнее, быть конкретнее.
Пытаясь найти менее предвзятый способ изучения нетрадиционных духовных сообществ, многие ученые использовали нейтрально звучащие термины, такие как «новые религиозные движения», «эмерджентные религии» и «маргинализированные религии». Но, хотя эти фразы хороши в научном контексте, я полагаю, что они не совсем точно отражают суть «КроссФита», многоуровневых маркетинговых компаний, университетских театральных программ и других, трудно поддающихся категоризации учреждений, присутствующих в континууме влияния. Нам нужен более универсальный способ описания сообществ, которые так или иначе напоминают культы, но не обязательно связаны с религией. Вот почему мне нравится слово «сектантский».
Я росла, очарованная всем, что связано с «культами», главным образом из-за моего отца. Ребенком он не по своей воле попал под влияние одного из них. В 1969 году, когда папе Крейгу Монтеллу было 14, его покойный отец и мачеха решили принять участие в только что созданном контркультурном движении. С юным Крейгом и двумя его сводными сестрами младенческого возраста они переехали в отдаленную социалистическую коммуну Синанон в пригороде Сан-Франциско. В конце 1950-х годов Синанон начал деятельность как реабилитационный центр для наркоманов, другими словами, «торчков», но позже круг участников расширился и стал принимать также ненаркозависимых «любителей образа жизни». В Синаноне дети жили в бараках вдалеке от своих родителей, и никому не разрешалось работать или ходить в школу за пределами коммуны. Некоторых участников заставили побрить голову, многие супружеские пары были разлучены, и бывшие мужья и жены получили новых партнеров. Но все жители поселения, безо всякого исключения, должны были играть в Игру. Она была ритуальным мероприятием: каждый вечер члены коммуны собирались в небольшие кружки и принимались часами прорабатывать свои ошибки. Эта практика являлась важнейшей составляющей жизни Синанона, на самом деле тамошняя жизнь делилась на две семантические категории: в Игре и вне Игры. Эти конфронтации были представлены в качестве групповой терапии, но в реальности являлись формой социального контроля. В Игре не было ничего смешного, она длилась каждый вечер часами и могла быть враждебной или унизительной для игрока, при этом все-таки сохраняла «игровой элемент». Как выяснилось, эта разновидность экстремальной «правдоискательской» деятельности не является чем-то необычным в культовых группах. Джим Джонс проводил подобные мероприятия под названием «Семейные собрания» или «Встречи катарсиса»: для этого все последователи устраивали «среды» в Материнской церкви и собирались по вечерам. Во время этих встреч всех, кто каким-либо образом оскорбил группу, вызывали на Этаж, чтобы их друзья и близкие могли «оклеветать» их, и таким образом доказать свою преданность Делу. (Подробнее об этом во второй части книги.)
Я выросла на рассказах о Синаноне, услышанных от отца, который сбежал оттуда в 18-летнем возрасте и в итоге стал успешным нейробиологом. Теперь его работа заключается в постановке трудных вопросов и поиске ответов на них, а также в поэтапных доказательствах выдвинутых гипотез. Отец никогда не скупился на рассказы, потакая моему наивному любопытству и повторяя одни и те же истории о мрачных бараках Синанона и скудной пище, о том как в 15 лет встретился с биологом общины, доверившим ему медицинскую лабораторию. Пока мальчишки его возраста за воротами Синанона ссорились друг с другом из-за неразделенной щенячьей любви к ровесницам и подавали заявления в университеты, отец брал мазки из горла у членов общины и пробы на туберкулезную палочку с кончиков пальцев у работников пищевых цехов. Для него лаборатория была убежищем. Это было одно из редких мест на территории Синанона, где действовали правила эмпирической логики. Когда отец не носил белый халат (и не играл в Игру), то сбегал из поселения на уроки в массовую среднюю школу в Сан-Франциско. Он был единственным ребенком в Синаноне, который стремился к знаниям за пределами закрытой системы коммуны и ради знаний совершал смелые поступки. Он молчал, скрывался от слежки и сомневался во всем.
Даже когда я была еще маленьким ребенком, в рассказах отца о Синаноне меня больше всего увлекал особый язык группы, такие термины, как «в Игре» и «вне Игры», «любовное состязание» (подразумеваются браки в Синаноне), «предумышленное поведение» (требование сохранять хладнокровие вне Игры и не вымещать злобу на людях до следующей Игры), РВ (родительская вахта, ротация взрослых, случайно выбранных в качестве вожатых детских бараков), «двери здесь нет» (подсказка для последователей, чтобы они знали, что им запрещено выходить из комнаты) и многое другое. Этот курьезный жаргон был самым надежным проводником в мирок группы.
Как дочь ученых, я полагаю, что некое сочетание характера, воспитания и историй о Синаноне, которые я слышала с детства, сделало меня очень недоверчивой, и с ранних лет я всегда остро воспринимала риторику, звучащую как сектантская, но иногда обманывалась ею. В средней школе я дружила с мальчиком, чья мать была новообращенной христианкой. По воскресеньям я иногда тайно прогуливала свою еврейскую школу и сопровождала лучшего друга и его семью в евангелическую церковь. Я была глубоко восхищена манерой речи прихожан – едва переступив порог здания, все переходили на «евангелический диалект». Это не была Библия короля Якова на английском языке, диалект звучал современно, смысл слов был совершенно ясен. Всякий раз, посещая богослужения, я начинала использовать их лексикон новомодных словечек, только чтобы посмотреть, как прихожане изменят свое отношение ко мне. Я выбирала такие фразы, как «в моем сердце» (синоним – «на моей памяти»), «возлюби ближнего своего» («выкажи свою любовь ближнему»), «в Слове» (библейские чтения), «отец лжи» (Сатана, зло, которое «правит миром») и, наконец, «осужденный» (тот, кому предназначено свыше совершить какой-либо поступок). Моя речь стала напоминать шифрованный язык эксклюзивного клуба. Хотя эти специальные термины не содержали ничего, что нельзя было бы сказать на простом английском языке, их использование ко времени и месту напоминало ключ, открывающий двери к признанию членов группы. Меня сразу же приняли за свою. Язык был паролем, маскировкой, сывороткой правды. Он оказался очень эффективен.
Специальный язык, который употребляют с целью воздействия на поведение и убеждения людей, так эффективен потому, что речь – это первое, что мы хотим изменить в себе, и последнее, от чего мы отказываемся.
В отличие от бритья головы, переезда в коммуну или даже переодевания, новая терминология усваивается мгновенно и (по-видимому) не требует никаких обязательств. Например, вы пришли на духовное собрание из чистого любопытства. В самом начале ведущий обратился к участникам с просьбой повторно пропеть псалом. Скорее всего, и вы запоете вместе с остальными. Возможно, сначала это действие покажется вам странным, и возникнет сопротивление общественному давлению, но вас же не просили подарить кому-то свои сбережения или совершить убийство? Что здесь такого? Язык культов функционирует так эффективно (и незаметно), что формирует наше мировоззрение не хуже гуру, и как только он усваивается, его уже не «отдерешь». Вы отрастите волосы, вернетесь домой, удалите приложение (избавитесь от чего угодно, что бы это ни было), но специальная терминология останется с вами. Во второй части этой книги мы познакомимся с человеком, которого зовут Фрэнк Лайфорд. Он пережил «Врата Рая», «культ самоубийц» 1990-х годов, и спустя 25 лет после дезертирства и отречения от их системы верований, продолжает набирать телефонные номера двух своих бывших лидеров, называет их прежними «монашескими» именами Ти и До, он называет группу «классной комнатой» и вспоминает мрачную судьбу бывших соратников, употребляя при этом эвфемизм «покинувшие Землю», как его научили более 20 лет назад.
Идея этой книги пришла мне в голову, когда моя лучшая университетская подруга решила бросить пить и записалась в общество «Анонимных Алкоголиков». В то время ее и меня разделяло расстояние в 5000 километров, так что мы виделись всего несколько раз в год, и я не могла наблюдать за событиями в ее жизни. Но однажды отправилась к ней в гости – в первый раз после того, как она отказалась от алкоголя. В тот вечер мы никак не могли определиться с меню на ужин, и с ее уст сорвалось следующее предложение: «Я весь день сидела голодная, злая, одинокая, уставшая, я с трудом удерживалась от слез на работе, но стараюсь не форсировать события. Уф, давай просто займемся ужином: как говорится, обо всем по порядку!»
Я воззрилась на нее как на трехголовую гидру. «Голодная, злая, одинокая, уставшая»? «С трудом удерживалась от слез»? «Старалась не форсировать события»? Да что же такое она говорит?[37] Три месяца среди «Анонимных Алкоголиков», и этот человек, который был мне до такой степени близок, что я могла иногда точно угадать смысл ее покашливаний, вдруг заговорил на чужом языке. У меня мгновенно сработала эвристическая реакция – я испытывала то же самое чувство, просматривая старые фотографии Таши Самар в пустыне, такая же реакция была у отца в тот день, когда он впервые ступил на землю Синанона. Выживший в Джонстауне однажды сказал мне: «Говорят, культ как порнография. Как услышишь его язык, так сразу узнаешь». Или, если вы такой же человек, как и я, узнаете его, когда услышите. Специфика культовых выражений является самой серьезной подсказкой. Разумеется, «Анонимные Алкоголики» – это не Синанон, они изменили жизнь подруги к лучшему. Но я не могла не различить новые слова в ее лексиконе.
Однако инстинкты – это не социальная наука, и, по правде говоря, я действительно не знала, что АА – это «культ». Но меня не покидало чувство, что там, в глубине, спрятано нечто серьезное и таинственное. Надо зреть в корень. Требовалось понять: каким образом язык группы подчинил себе мою подругу с такой быстротой? Как функционирует язык: к лучшему или к худшему, как он заставляет людей погрузиться в ревностную идеологию групп с неподконтрольными лидерами? Почему же они не выплывают из этого водоворота?
Я начала этот проект из-за болезненного пристрастия к культовым байкам у лагерного костра, которые знакомы многим. Но быстро поняла, что изучение взаимосвязей между языком, властью, группой и убеждениями способно помочь нам понять, чтó мотивирует фанатичное поведение людей в нашу вечно неспокойную эпоху, когда многоуровневые маркетинговые аферы маскируются под феминистские стартапы, лицемерные шарлатаны, рекламируют вредные советы для здоровья, онлайн-группы ненависти радикализируют своих новых членов и, наконец, дети обмениваются друг с другом смертельными угрозами, защищая любимый бренд. Чани, 26-летняя последовательница «Цикла души», рассказала мне, что однажды видела, как подросток направил оружие на другого из-за последней пары кроссовок на модной распродаже в Лос-Анджелесе. «Следующие крестовые походы будут не религиозными, а потребительскими», – предположила она. «Убер» против «Лифт». «Амазон» против бойкотирующих «Амазон». ТикТок против остальных соцсетей. Тара Изабелла Бертон замечательно выразилась: «Если границы между культом и религией уже размываются[38], то границы между религией и культурой еще более размыты».
Навязчивая, красивая, тошнотворная истина заключается в том, что, независимо от того, насколько вы считаете себя культофобом, все зависит от нашего отношения к вещам. Родились ли вы в семье пятидесятников, говорящих на глоссолалии, в 18 лет ушли из дома, чтобы присоединиться к сообществу кундалини-йогинов, попали в выматывающий стартап сразу после университета, в прошлом году стали постоянным членом клуба «Анонимных Алкоголиков» или всего лишь пять секунд назад кликнули мышкой по таргетированной рекламе, продвигающей не просто продукт по уходу за кожей, но и «бесценную возможность вступить в движение», вступить в группу, которая может иметь для вас колоссальное значение, причем на протяжении многих лет, – это тот фундамент, на котором мы строим жизнь. Человек необязательно стремится в эти структуры, потому что надломлен или расстроен. Опять-таки, мы можем висеть на крючке. Но часто упускаем из виду, что материал, из которого построены эти леса, тот самый материал, создающий нашу реальность, – это язык. «Мы всегда использовали язык, чтобы найти объяснение уже известным вещам, – писал английский ученый Гэри Эберле в книге «Опасные слова», вышедшей в 2007 году, но, самое главное, мы использовали его, чтобы докопаться до ранее неизвестного или непонятного»[39]. Словами мы вдыхаем жизнь в бытие.
Лингвистическая концепция, называемая теорией перформативности, утверждает, что язык не просто описывает или отражает нас такими, какие мы есть, он создает нас такими, какие мы есть. Потому что речь способна завершать действия, показывая уровень внутренней силы человека. (Самыми простыми примерами использования перформативного языка могут служить: обещание, свадебная церемония или вынесение судебного приговора.) Повторяясь снова и снова, речь обретает значимую, последовательную силу, способную конструировать и ограничивать нашу реальность. В идеале у большинства людей понимание реальности является универсальным и основано на логике. Впрочем, запутываясь в сетях группы, которая практикует лингвистические ритуалы, – пение, молитвы, речевые обороты, мы меняем «культуру общего понимания», о которой говорила Эйлин Баркер, и отрываемся от реальности. Мы сами порой не замечаем, как наше понимание самих себя и того, что мы считаем истиной, связывается с группой, лидером. И это происходит из-за языка.
В этой книге анализируется широкий спектр культов и их таинственных лексиконов, начиная с самых известных и откровенно ужасных, и заканчивая сообществами, которые выглядят настолько безобидными, что мы можем даже не сообразить, до какой степени они сектантские. Для того чтобы удержать количество этих историй в разумных пределах (ведь кто его знает, а вдруг я провела бы всю свою жизнь, интервьюируя людей про «культы» всех видов), мы собираемся сосредоточиться в основном на американских группах. Каждая часть книги будет посвящена отдельной категории «культов», и в ней одновременно будет проводиться анализ сектантской риторики, которая пронизывает нашу повседневность. Вторая часть посвящена пресловутым «культам самоубийц», таким как Джонстаун и «Врата Рая», в третьей части исследуются спорные религии, такие как сайентология и «Дети Бога», четвертая часть посвящена компаниям многоуровневого маркетинга, пятая – студиям «культового фитнеса», и наконец, в шестой части подробно анализируется феномен гуру социальных сетей.
Слова, что мы слышим и используем каждый день, могут дать подсказки, которые помогут определить, какие группы являются здоровыми, токсичными, а какие представляют собой смесь того и другого, и как далеко мы готовы зайти во взаимодействии с ними. С этих страниц начинается путешествие в любопытный (и в то же время знакомый) мир языков культов.
А сейчас, говоря словами многих лидеров культов: пойдемте. Следуйте за мной…
«Выпить «Кул-Эйд».
В этой фразе нет ничего особенного. На протяжении жизни американцы, вероятно, произносят ее десятки раз. В последний раз я слышала эти слова, когда кто-то мимоходом признавался в своей преданности сети закусочных «Свитгрин». «Кажется, мы только что выпили «Кул-Эйд», – ухмылялись посетители, забирая с собой киноа.
Я тоже когда-то произносила эту фразу так же рефлекторно, как и любую другую знакомую поговорку, например: «легок на помине», «не в бровь, а в глаз», «встречать по одежке». Но это было до того, как я узнала историю ее происхождения.
Сегодня фраза «выпить «Кул-Эйд» чаще всего используется американцами для описания ситуации, когда кто-то бездумно идет за толпой, или как намек, что мы сомневаемся в чьем-то здравомыслии. В 2012 году журнал «Форбс» назвал данное выражение «самым раздражающим клише»[40] лидеров бизнеса. Билл О’Рейли сослался на эту поговорку, чтобы списать со счетов своих критиков («Люди «Кул-Эйд» сходят с ума», – заявил он своим слушателям). Я натыкалась на эту фразу в самом разном контексте, например: «Да, я наконец-то купил «Пелотон» (вид домашнего велотренажера. – Прим. ред.). Кажется, я выпил «Кул-Эйд»!» или: «Он фанатеет от «Радиохэд» (британская рок-группа. – Прим. ред.) – он выпил «Кул-Эйд» еще в 90-е».
Большинство людей произносят эту поговорку, не моргнув глазом, и лишь немногие понимают, что она означает на самом деле. «Одна из самых гнусных фраз в английском языке. – так высказался о ней 71-летний Тим Картер. Эти слова были сказаны вовремя моего долгого телефонного разговора с Сан-Франциско. Тим тараторил без умолку, как будто торопился выплеснуть свое негодование: «Произнося эту фразу, люди понятия не имеют, о чем говорят».
Много лет назад пожилой сосед Тима по имени Оделл Роудс выразил ту же мысль в разоблачительном комментарии для «Вашингтон Пост»: «Эта поговорка – «выпить «Кул-Эйд» – одиозна…[41] и совершенно ошибочна». Тери Бьюфорд О’Ши, 67-летняя поэтесса, которая когда-то знала и Тима, и Оделла, прокомментировала фразу про «Кул-Эйд» примерно так же: «Меня бросает в дрожь от нее»[42].
Тим, Оделл и Тери придерживаются оригинальной точки зрения на фразу «выпить «Кул-Эйд», потому что в 1970-е годы все они были членами «Храма народов». У группы было много определений и названий: конгрегация (от лат. congregatio – «союз, соединение». – Прим. ред.), движение, образ жизни, сельскохозяйственный проект, эксперимент, Земля обетованная. Это было сделано специально. Лидеры теневых групп являются экспертами по ребрендингу, т. к. он позволяет им извлекать выгоду. Они используют приемы отвлечения внимания или придумывают загадочные новые термины, окружая их аурой таинственности.
«Храм народов» был основан в 1950-х годах как расовая интеграционистская церковь в Индианаполисе. Спустя 10 лет организация перебралась в Северную Калифорнию, где, согласно докладам ФБР, переродилась в более прогрессивное «социально-политическое движение». Но только в 1974 году, когда «Храм народов» переехал на отдаленные земли Южной Америки, он трансформировался в «культ», известный как Джонстаун.
О нем ходило множество мифов, но мало кто по-настоящему понимал его суть. Джонстаун представлял собой поселение площадью 15 квадратных километров, располагающееся в засушливой местности на северо-западе Гайаны. На момент развязки этой трагедии, в 1978 году, там проживали около тысячи жителей. Община была названа в честь своего печально известного лидера Джима Джонса. Впрочем, у него было много имен. В Индианаполисе, когда группа еще придерживалась религиозных взглядов, последователи Джонса называли его Богом или Отцом. («День отца» отмечался 13 мая, в день рождения Джонса.) К тому времени, когда группа перебралась в Гайану и изолировалась от внешнего мира, прозвище Джонса стало звучать еще нежнее: «Папа». В конце концов, члены коммуны начали называть организацию Конторой. Аналогично, косвенно упоминая короля, можно сказать: «во имя Короны». А в более поздние годы Джонс настаивал на придворном титуле Лидер-Основатель.
Джонс перевез своих последователей из Редвуд-Сити (штат Калифорния) в Гайану, обещая им социалистический рай за пределами царства зла на земле. Под злом подразумевался якобы угрожающий Соединенным Штатам фашистский апокалипсис. На грубо сделанных фотоснимках поселения изображен настоящий Эдем – дети всех рас безмятежно играют в игры, пока их родители заплетают друг другу волосы и заводят дружбу с обитающими по соседству дикими животными. На одном фотоснимке 25-летняя женщина по имени Мария Катсарис (одна из любовниц Джонса и член его ближнего круга) улыбается, положив указательный палец на кончик клюва тукана. Отбросьте исторический контекст, и картинка будет смотреться как отрезанный от внешнего мира райский уголок. Я уже представила себе, как все мои прогрессивные приятели из Лос-Анджелеса бегут в Гайану, спасаясь от администрации Трампа. «Домашний питомец – тукан», – звучит очень мило.
В наши дни большинство американцев слышали о Джонстауне или хотя бы видели посвященные ему иллюстрации: община в джунглях, проповедник-маньяк, отравленный пунш, трупы, сваленные в траву… Итак, Джонстаун прославился «благодаря» массовой гибели людей в результате убийства, обставленного как самоубийство. Жертвами акции стали более 900 последователей культа. Произошло это 18 ноября 1978 года. Большинство жертв, в том числе более 300 детей, встретили смерть, употребив ударную дозу смеси цианида и транквилизаторов. В чаны с виноградным соком, приготовленным из порошкообразного фруктового концентрата «Флейвор-Эйд», подсыпали яд. «Выпить «Кул-Эйд» – метафора, которая родилась в связи с этой трагедией. Название смертоносного эликсира ошибочно запомнилось как «Кул-Эйд», а не «Флейвор-Эйд», т. к. первый бренд имел нарицательное значение (например, некоторые люди называют все салфетки «Клинекс», хотя есть также «Паффс» и «Эйнджел Софт»). Но жители Джонстауна умерли, употребив более дешевую версию напитка с магазинной полки. Одни выпили его, другие получили в виде инъекций, причем многие сделали это против своей воли – под сильным давлением со стороны Джонса, утверждавшего, что «революционное самоубийство»[43] – это единственный способ «протеста против бесчеловечного мира».
Народ ехал в Гайану вовсе не для того, чтобы умереть неестественной смертью. Люди отправились туда в поисках лучшей жизни: желая примерить на себя социалистическую идеологию, или разочаровавшись в своей «домашней» религии, или желая сбежать подальше от американской полиции, где якобы служат расисты (что-то знакомое, верно?). На Земле обетованной Джим Джонс гарантировал своим адептам решение проблем во всех сферах жизни, а т. к. все правильные слова заворачивались в красивую обертку, ему верили.
Джонс, о личности которого было написано несколько десятков книг, обладал всеми классическими признаками служителя зла: на первый взгляд он казался политическим пророком и революционером, но в душе был маниакальным, лживым, параноидальным нарциссом.
Однако, как утверждает история, преданные ему люди так и не сорвали с него маску, пока не стало слишком поздно. Поначалу, как клялись мне многие выжившие в той трагедии, Джима Джонса вроде как все любили.
Он родился и вырос в Индиане. Подающему надежды новому пастору было всего лишь около 20, когда он создал первую общину. Несгибаемый интеграционист (то же, что глобалист. – Прим. ред.) и его жена стали первой белой парой в штате, усыновившей темнокожего ребенка, и вскоре в их доме появилось много других детей всех цветов кожи. Джонс называл своих домочадцев Радужной семьей[44]. Иначе говоря, он боролся за расовую справедливость не только как церковный деятель, но и как частное лицо.
Однако Джонс производил впечатление не только прогрессивного и благочестивого человека. Также он был красив – ну вылитый двойник Элвиса в юности. Лично я не нахожу в его внешнем облике особой привлекательности (думаю, это непопулярное мнение, но грубые, мультяшные черты лица Джонса всегда немного напоминали мне внешность Биффа Таннена, хулигана из трилогии «Назад в будущее»). Я полагаю, что невменяемые убийцы просто не в моем вкусе, хотя мне известно, что гибристофилия[45], влечение к брутальным преступникам – вполне реальное явление. У Джонса, Теда Банди и Чарльза Мэнсона были свои поклонницы. Даже знаменитый психолог Филипп Зимбардо, организовавший Стэнфордский тюремный эксперимент, открыто говорил о «непреодолимой сексуальной привлекательности»[46] Джонса.
Но в данном случае сексуальная привлекательность была связана не только с внешним видом Джонса, а еще и с умением поддерживать иллюзию близости между собой и поклонниками. Обратимся к воспоминаниям обитателей Джонстауна. Все, с кем я общалась, пели осанну невероятному обаянию этого человека, его умению легко находить язык с кем угодно, от белых представителей богемы и высшего среднего класса до темнокожих, прислуживавших в церкви. Перед молодыми прогрессистами (политическая партия в США. – Прим. ред.) из Сан-Франциско Джонс играл роль социалиста, соблазняя их академическими цитатами из Ницше, пятидесятникам старшего поколения он читал библейские стихи, в его голосе начинали звучать пасторские нотки. Несколько выживших после трагедии рассказали мне, что, когда они впервые заговорили с Джонсом, у них сложилось впечатление, что они знали его всю жизнь – он «говорил на их языке». Искреннее признание такого рода, которое позже заменяется на подчинение, некоторые социологи называют любовной бомбардировкой.
«Он общался с людьми любого круга[47] и всегда находил для них свободную минуту, – вспоминала Лесли Вагнер Уилсон, оратор и мемуаристка, выжившая в Джонстауне. – Он мог цитировать Священное писание, а потом развернуться на 180 градусов и начать проповедовать социализм». Лесли поведала мне свою историю – вплоть до того самого рокового дня она оставалась в общине, но в то утро, когда приключилась трагедия, бежала и скрылась в джунглях. 22-летняя темнокожая женщина в круглых очках и с пухлыми младенческими щеками прошла 50 километров по сучкам, корягам и зарослям, неся на спине привязанного простыней трехлетнего сынишку. Ее родные – мать, сестра, брат и муж – не выжили.
Перенесемся на девять лет назад: когда Лесли училась в средней школе, ее мать, в одиночку тянувшая на себе кучу детей, вступила в «Храм народов» в Редвуд-Сити, чтобы найти там помощь и поддержку. С 13 лет «Храм» стал для Лесли всем. Джонс был для нее Отцом и Папой. Он называл ее своей маленькой Анджелой Дэвис[48]. Поговорим о любовной бомбардировке: поскольку Лесли была подростком, ее личность еще не сформировалась, и сравнение с радикальной активисткой, женщиной, которая служит примером для подражания, лишь укрепило ее веру в Джонса. Каждый раз, когда он использовал это прозвище, ее вера в него росла. «Как искушенный шоумен, Джонс искусно манипулировал революционными устремлениями молодых афроамериканцев, которым надоели невразумительные обещания, высказываемые лидерами движения «Власть черных»[49] – пишет Сикиву Хатчинсон[50], феминистка, автор книги «Белые ночи, черный рай». Естественно, Лесли хотелось верить, что она – очередная Анджела Дэвис. Ее приучали к мысли: она является «символом надежды», который будет понятен общинникам.
Таким образом, людей привлекала не внешность Джонса, не его образ семьянина и даже не его идеи, пленявшие людей, а манера речи. «Судя по словам, которые произносил, он был великим оратором, – сказала Лесли. – Слова брали за душу, вдохновляли… Я была просто очарована»[51]. Однако Лесли любила умных людей, ориентированных на семью, а они объективно не могли иметь ничего общего с этим парнем. И, конечно, Джонс никогда не смог бы убедить их последовать за ним на край света, какие магические речевые формулы он ни использовал бы. «Причина заключалась в языке, – горячо втолковывал мне еще один выживший в Джонстауне. – Вот как ему удалось обрести и удержать власть».
Обладая одновременно интонацией и страстью баптистского проповедника, простодушным остроумием деревенского баснописца и свирепым рвением сумасшедшего тирана, а также выстраивая сложные теоретические рассуждения, подобно философу аристотелевского толка, Джим Джонс был лингвистическим хамелеоном. Он владел чудовищным арсеналом риторических приемов, позволявших привлечь на свою сторону последователей всех мастей. Вот как поступают самые хитрые лидеры культов: отказываясь придерживаться одной постоянной лексической формы для описания своей универсальной доктрины, они подстраивают свой язык под стоящего перед ними человека. Если вспомнить такие цитаты[52] из лексикона Джонса, как «Социализм намного старше Библии» или «Сознание капиталиста является самой низкой вибрацией, предложенной нам на этом и без того плотном уровне существования», можно прийти к выводу, что в его франкенштейновском ораторском искусстве политическая теория и метафизика часто стояли в одном ряду. «Его лексикон мог быстро меняться от провинциального и доморощенного до вполне себе интеллектуального, – вспоминал Гарри Ламбрев, поэт и ветеран «Храма народов» еще со времен Редвуд-Сити. – У него был огромный словарный запас. Он прочел невероятное количество книг. Не знаю, когда у него нашлось время на это».
Крайне волатильный словарный запас использовался для накопления социального капитала: лингвист скажет вам, что Джонс овладел хитрой практикой переключения лингвистических кодов или плавного перехода от одного лингвистического приема к другому. В языковых системах, не имеющих отношения к богословию, переключение лингвистического кода является эффективным (и, как правило, бессознательным) инструментом, который настраивает все имеющиеся в вашем распоряжении лингвистические ресурсы для наиболее успешной вербальной коммуникации. С помощью кодового переключения между диалектами или языками для перехода из одной среды в другую или даже в отдельно взятом разговоре с известным направлением, можно выделить то или иное утверждение, адаптироваться к социальным нормам или заявить об определенной идентичности. Ставки в этой игре могут быть достаточно высокими: они, возможно, гарантируют человеку уважение и даже выживание, как в случае с носителями определенных маргинализированных этнодиалектов, допустим, с теми, кто говорит на афроамериканском английском и учится переходить на стандартный английский, поскольку в противном случае его могут раскритиковать или наказать. И опять-таки, прием переключения лингвистического кода может быть использован в ловкой стратегии вхождения в доверие.
Такова была «специализация» Джима Джонса. Как я в 12 лет с макиавеллиевской изощренностью переходила на евангелистский язык в церкви, куда ходил мой приятель, так и Джонс научился общаться с каждым своим последователем на его лингвистическом уровне, тем самым моментально подавая собеседникам сигнал, что только он один в состоянии понять этих людей и их прошлое.
Начиная с раннего возраста Джонс тщательно изучал стили речи, присущие влиятельным популистским пасторам и политикам, от доктора Мартина Лютера Кинга-младшего и отца Дивайна (темнокожего духовного лидера и наставника Джонса) до Гитлера. Он присвоил себе их лучшие стилистические выверты и добавил свой «джонсовский» стиль. Он научился модулировать голос на манер проповедника пятидесятников и подбирал фразы, которые не полагалось знать белым… например, «проповедники Джека Уайта» – термин, используемый в некоторых темнкожих церковных группах для критики жуликоватых белых телевизионных проповедников. К тому времени, когда «Храм народов» переехал в Гайану, организация на три четверти состояла из афроамериканцев, хотя ближний круг Джонса почти полностью был представлен молодыми белыми женщинами (такими, как Мария Катсарис). Это являет собой пример злоупотребления властью: во главе группы – пожилой мужчина, а вокруг него клика светлокожих женщин в возрасте от 20 до 30 с лишним лет, которые безропотно соглашались обменять свой белый цвет кожи и привлекательность на малую толику власти.
Прибегая к модным политизированным словечкам, таким как «буржуазные суки» (термин, придуманный Джонсом, чтобы белым последователям было неповадно посещать известные собрания) и «церковность» (слово-гибрид, осуждающее лицемерных белых христиан), Джонс создавал иллюзию, что у темнокожего большинства больше привилегий, чем на самом деле.
«Он посещал церкви темнокожих, стоял у задних дверей и смотрел на проповедника, который гипнотизировал толпу из сотни человек», – вспоминала Лаура Джонстон Коль[53], одна из выживших в Джонстауне. У 72-летней Лауры чуть скошенное лицо и серебристые волосы ежиком, но все те же полные надежд глаза, которые пять десятилетий назад встретились с глазами Джима Джонса. Тогда она подумала: этот парень стоит на пороге чего-то великого. Вспоминая прошлое, Лаура, разумеется, видит его яснее: «Джима не заботила религия. Он изучал этих людей, потому что думал: «Они – именно то, что мне нужно, и даже больше».
22-летняя Лаура Джонстон Коль пришла в «Храм народов» как поборница гражданских прав. Дочь прогрессивной, политически активной матери-одиночки, она росла в гетто округа Колумбия, наблюдая вокруг расовую несправедливость. В 1968 году Лаура бросила университет и переехала в Калифорнию, чтобы полностью посвятить себя политической деятельности. «Мне хотелось жить в среде, которая представляла бы смесь всех рас, всех уровней денежного достатка, экономических статусов. Я вступила в «Храм народов» по политическим мотивам», – сказала мне Лаура во время одного из наших многочисленных телефонных разговоров. Она стремилась к социальному равенству и для его достижения планировала осуществить эксперимент. Когда Джонс заявил о проекте сельского поселения в другой стране, зрачки ее глаз расширились от предвкушения возможных перспектив. Она собрала единственную спортивную сумку и, полная энтузиазма, отправилась в Гайану.
Лаура смогла рассказать свою историю и выжила, потому что в день трагедии ее не было в Джонстауне. Она оказалась одной из немногих счастливчиков, которых отправили с заданием в Джорджтаун, столицу Гайаны. Им было дано поручение: обратиться с приветствием к конгрессмену из Калифорнии Лео Райану, который приехал в Джонстаун с расследованием, узнав от семей адептов, что там творится нечто подозрительное. Верная последовательница «Храма народов», Лаура наверняка произвела на Райана хорошее впечатление. Меж тем пока она очаровывала его, находясь в 250 километрах от Джонстауна, ей посчастливилось пропустить кровавую бойню от начала до конца.
Казалось бы, едва избежав гибели, ты должен навсегда отказаться от призрачных утопий, но уже два года спустя после трагедии, в 1980 году, Лаура присоединилась к другой секте: к Синанону, той самой коммуне, из которой восемью годами ранее бежал мой отец.
Несмотря на связь с двумя печально известными «культами», во время нашего разговора Лаура выглядела абсолютно уравновешенным человеком. Энергичная и любопытная, она напоминала мне половину моих сокурсниц по гуманитарному факультету. Она поведала о своем детстве и благополучной семье, где была всеобщей любимицей, о сходках «Черных пантер» (американская леворадикальная организация, ставившая целью продвижение гражданских прав темнокожего населения. – Прим. ред.) у нее на кухне, о любви к общественной деятельности. «В 70-е у нас была поговорка: в одиночку можно только шептать. Надо состоять в коллективе, чтобы занимать сильную позицию», – заявила мне Лаура. Поэтому, когда в возрасте немного за 20 она переехала в Сан-Франциско и встретила увлеченного активиста по имени Джим, трубившего о ненависти к господству белых и своем проекте социалистической гавани за пределами США, у Лауры возник только один вопрос: «Где подписаться?» Она никак не могла ожидать, что политический кумир уничтожит всех ее друзей, обставив этот акт как «революционное самоубийство».
Этот термин – один из многих, которые Джонс исказил, желая посеять эмоциональную вражду между последователями. «Революционное самоубийство» было, по сути, самой последней фразой, которую он произнес перед их смертью. Эти слова, придуманные лидером партии «Черные пантеры» Хьюи Ньютоном в конце 1960-х, изначально описывали демонстранта, погибающего от рук угнетателя. Идея заключалась в том, что, если вы выйдете на улицу протестовать против Человека, Человек может застрелить вас, но мятежники за вашей спиной поднимут знамя и продолжат идти вперед. Их тоже могут расстрелять, но движение будет продолжаться до тех пор, пока однажды ваш единомышленник не пронесет знамя до самого конца пути к свободе. В понимании Ньютона «революционное самоубийство» являлось фразой, которая могла прийтись по душе большинству последователей «Храма народов», и поэтому Джонс постепенно извращал ее, используя в различных контекстах в зависимости от целей, которые он преследовал. В одних случаях Джонс описывал революционное самоубийство как способ избежать плена или порабощения Человеком. В других – использовал термин, чтобы описать акт, когда мятежник входит в толпу врагов с бомбой и подрывает ее. Но, что хорошо известно, Джонс произносил эту фразу и в день учиненной им кровавой вакханалии, когда пытался изобразить смерть как политический протест против Тайных Правителей (глав якобы существующих секретных мировых правительств), вынуждая последователей беспрекословно смириться с уготованной им судьбой.
К 18 марта 1978 года многие последователи Джонса успели в нем разувериться. Его психическое и физическое здоровье уже давно было подорвано, он злоупотреблял коктейлем из фармацевтических препаратов и страдал от множества заболеваний (которые трудно диагностировать, поскольку он преувеличивал и лгал о многих из них, например, говорил своим помощникам, что у него был рак легких, но позже ему удалось самому исцелиться от болезни). Не говоря уж о суровых условиях жизни в Джонстауне. Оказалось, что Земля обетованная, которую ожидали найти последователи Джонса в Гайане, была малопригодна для выращивания сельскохозяйственных культур. Дети голодали, а их родители были ужасно перегружены работой, лишены сна и отчаянно мечтали уехать. Вот почему конгрессмен Райан прибыл в город.
Узнав от семей последователей культа, что тех насильственно удерживают в поселении, Райан прихватил с собой в поездку нескольких репортеров и делегатов. Джонс, как администратор поселения, сделал все возможное, чтобы скрыть правду об этом месте, и устроил для конгрессмена целое шоу с роскошным ужином, самоуверенно подшучивая над ситуацией. Но Джонс знал: эти люди никоим образом не дадут ему сорваться с крючка. Завершив визит в общину, Райан и его команда вернулись на небольшую взлетно-посадочную полосу Джонстауна, собираясь улететь восвояси. Несколько жителей поселения последовали за ними, пытаясь использовать ситуацию для побега. Джонс приказал своим помощникам выследить беглецов. Как только те попытались сесть в самолет, решив, что они теперь в безопасности, на них напали. Прихвостни Джонса открыли огонь и убили пятерых: одного беглеца из Джонстауна, троих журналистов и конгрессмена Райана.
Это событие и спровоцировало печально известное «самоубийство». Вопреки распространенному мнению, трагедия не была преднамеренной, по крайней мере, не до такой степени, как это описывалось в прессе. И большинство ее жертв не умирали по доброй воле. Во многих средствах массовой информации, освещавших события в Джонстауне, говорилось, что Джонс регулярно устраивал омерзительные репетиции самоубийства, известные как «Белые ночи»[54]. В процессе этих ритуалов его приближенные «с промытыми мозгами» выстраивались в очередь, как зомби, подвергшиеся лоботомии, и глотали из чашек пунш, готовясь к настоящему самоубийству, которое и произошло 18 ноября 1978 года. Впрочем, на деле все было несколько иначе.
Выжившие после трагедии в «Храме народов» утверждают, что настоящие Белые ночи являлись куда более завуалированными событиями, и никакого «контроля над разумом» участников не предполагали. Первоначально Джонс использовал фразу «Белая ночь» для обозначения любого кризиса и потенциальной смерти как разрешения этого кризиса. Он выбрал это конкретное словосочетание, чтобы завуалировать негативные ассоциации, чаще всего связанные с черным цветом: черный список, черный день, черная магия. Джонс решил, что фраза «Белая ночь» опровергнет эти устойчивые словосочетания. Неплохая идея, но очень плохой мотив.
Со временем, по мере того как Джонс становился все более невменяемым и жаждущим власти, этим словосочетанием стали обозначать множество пагубных явлений. Одни утверждают, что под «Белыми ночами» понимались эпизоды, когда Джонс убеждал адептов вооружаться самодельным оружием и не спать целыми днями, готовясь защищать до последней капли крови свою Землю обетованную от грядущих атак. Он клялся, что они вот-вот произойдут, но на общину так никто и не напал. Другие вспоминают, что эти слова употреблялись на некоторых собраниях, когда люди подходили к микрофону и заявляли о своей готовности умереть за Дело, причем, если потребуется, в ту же ночь (это означало, что они видят смысл жизни в служении общине, а не лично себе). Также существует версия, что «Белые ночи» были еженедельными мероприятиями, т. е. раз в неделю Джонс заставлял людей всю ночь бодрствовать и обсуждать проблемы общины. Наконец, согласно четвертой версии, «Белой ночью» именовалось любое собрание, на котором Джонс упоминал о смерти.
После визита конгрессмена старые опасения Джонса подтвердились: он не сможет продолжать свое дело вечно. Джонстаун потерпел неудачу. Слишком много людей пытались отсюда уйти. Джонс был обречен оказаться разоблаченным и свергнутым. Поэтому он собрал всех своих адептов в главном павильоне и сказал им, что враг собирается устроить засаду. «Они застрелят нескольких наших невинных младенцев… Они будут мучить наш народ. Они будут мучить наших стариков. Мы не можем допустить этого», – объявил он.
Бежать было уже поздно: «Назад дороги нет. Они не оставят нас в покое. Теперь они планируют очередную ложь, а значит, явятся еще больше конгрессменов. И нет никакого способа, который позволил бы нам выжить». Потом Джонс озвучил свое намерение: «Я считаю, что мы должны быть добры к детям, должны быть добры к старикам, и принять зелье, как это было принято в Древней Греции, чтобы тихонько перешагнуть за черту. Мы не совершаем самоубийство. Это революционный акт». Слова прозвучали, как всегда, спокойно, но жителям поселка, оцепленного вооруженной охраной, было предложено всего два варианта: умереть от яда[55] или быть застреленными при попытке к бегству.
Так поступали все лидеры полудюжины «культов самоубийц», оставивших след в истории. Занимая эсхатологическую позицию по отношению к Вселенной, ставя себя в ее центр, они уверяли, что их собственная кончина означает: все остальные тоже обречены на гибель. Для таких гуру жизни последователей – это просто пешки на шахматной доске, и, если они проиграют сами, то в любом случае можно пойти ва-банк. Но убийство собственными руками – грязное дело. Такие люди – оппортунисты и манипуляторы, но не убийцы. Потому, как только эти лидеры культов чувствуют, что их власть слабеет, они вооружаются прогнозами о приближении мира к ужасному, неотвратимому концу. Как проповедует гуру, единственным выходом в такой ситуации является самоубийство, которое, если его организовать правильным образом и в нужный момент, по меньшей мере сделает вас мучеником, а по большей – буквально перенесет вас в Царство Божие. Приверженцы таких лидеров поддерживают их, повторяя сказанные ими слова и заставляя следовать за ними всех сомневающихся.
В тот день несколько бесстрашных адептов «Храма народов» пытались дать отпор Джонсу. Одной из них была Кристин Миллер[56], темнокожая пожилая участница, которая часто спорила с Джонсом. Выросшая в бедной техасской семье и ставшая успешным клерком в Лос-Анджелесе, Кристин бессчетное количество раз открывала свой кошелек для Джонса, которому горячо верила. Но у ее готовности к компромиссам имелись пределы. Перебравшись в Гайану, где адептам учения предстояло жить в аскетических условиях, 60-летняя Кристин воспротивилась требованию сдать украшения и меха, ради которых упорно работала, т. к. она славилась непреклонной откровенностью, ее и Джонса связывали отношения любви и ненависти, нередко становившиеся напряженными. На одной из встреч Джонс так разозлился на возражающую ему Кристин, что наставил на нее пистолет. «Можете стрелять в меня, но сначала научитесь уважать», – заявила она, и он пошел на попятную. Если и был день, когда Джонсу следовало прислушаться к Кристин, то этим днем стало 18 ноября 1978 года. Кристин подошла к микрофону в передней части павильона и попыталась отстоять право своих соратников на жизнь, предлагая поискать альтернативные варианты – пощадить детей, может быть, бежать в Россию. «Дело не в том, что я боюсь умереть, но… Я смотрю на младенцев и думаю, что они заслуживают жизнь, понимаете? – возражала она Джонсу. – Я по-прежнему считаю: как личность имею право говорить то, что думаю, чувствую… Все мы имеем право на собственную судьбу как личности… Я чувствую, что пока есть жизнь, есть надежда».
Джонс позволил ей высказаться, он даже похвалил ее «взволнованность». Но в итоге выбор был сделан за нее. «Кристин, – сказал он, – без меня жизнь не имеет смысла. Я – лучшее, что у тебя когда-либо будет». Позже, в тот же день, все, кто находился под этой крышей, включая Кристин, охранников и, наконец, самого Джонса, приставившего к своей голове револьвер, ушли из жизни.
Можно получить лишь смутное представление о насильственном проповедническом стиле Джонса, прослушав аудиофрагмент, известный как «Лента смерти Джонстауна»[57]. 45-минутная запись зафиксировала последнюю речь Джонса, произнесенную им в павильоне. «Смерть вовсе не страшна, а вот жизнь проклята», – провозгласил он с кафедры, когда родители по его приказу впрыскивали жидкость из шприцов в рты своим чадам, а затем вводили дозы отравы себе или предоставляли это сделать кому-то другому. Проглотив горький пунш, последователи Джонса, держась друг за друга, выходили наружу и погибали. Их тела тряслись в предсмертных конвульсиях, падали на лужайку и замирали.
Будучи образцом гордыни, Джонс сам записал «Ленту смерти», теперь эта запись в открытом доступе, и ее можно слушать онлайн. Часть выживших, например Оделл Родс (он был одним из 33 человек, избежавших в тот день отравления, т. к. они прятались под зданием до наступления темноты), утверждают, что Джонс подделал запись, периодически ставя ее на паузу и вырезая фрагменты со вспышками протеста, паники и криками агонии. «Лента смерти» – предмет восхищения по меньшей мере полудюжины разных людей, в том числе религиоведов и агентов ФБР, которые взялись за расшифровку этого текста, крепко зажмурив глаза и установив полную громкость в наушниках, пытаясь разобрать каждое последнее слово.
Если от прослушивания перебранки почти тысячи человек с Джонсом и друг с другом, случившейся всего за несколько мгновений до печально известной трагедии, у вас еще не зашевелились волосы на голове, то запоминающийся саундтрек «Ленты смерти», бесспорно, придает ей оттенок кошмара. На фоне всех разговоров играет приглушенная музыка, которая звучит так, словно была добавлена позже для эффекта, как оказалось, изначально кассета содержала соул-мелодии. Джонс наложил звук прямо на них, в результате чего получилась «призрачная запись», на которой можно расслышать приглушенную музыку с искаженным темпом. В самом конце, после завершения речи Джонса, можно услышать песню «Мне жаль» группы «Дэлфоникс» в жанре ритм-энд-блюз, написанную в 1968 году и проигрываемую в замедленном темпе, как будто играет церковный орган.
Даже этот краткий отрывок заставляет испытать жуткое ощущение, вызванное ритмичным повторением слов Джонса и обманчивой гиперболой:
Если мы не можем жить в мире, то давайте умрем в мире… Нас предали. Нас так жестоко предали… Я никогда не лгал вам… Уход из этого проклятого мира – лучшее доказательство, которое мы можем предоставить… Сегодня я говорю как пророк. Я не сидел бы на этом месте и не говорил бы так серьезно, если бы не знал, о чем говорю… Мне не хочется видеть, как ты опять и опять, опять и опять проходишь через этот ад… [Смерти] не надо бояться, не надо бояться. Это друг, это друг… Давай уйдем, давай уйдем, давай уйдем… Смерть в 1 000 000 раз лучше, чем еще 10 дней в этой жизни… Спешите, дети мои… Сестры, я вас хорошо знаю… Боли больше нет, боли больше нет… Свободны наконец!
«Лента смерти» – это одновременно поэма, проклятие и мантра. Это предательство и преследование. И наконец, это доказательство смертоносной силы языка.
Я была странным ребенком, выросшим на байках о культах, и поэтому, с тех пор как себя помню, джонстаунские истории прочно откладывались у меня в памяти, стоило мне их услышать. Папа часто сравнивал Джима Джонса с Чаком Дитрихом, маниакальным лидером Синанона. Хотя Дитрих никогда не руководил «массовыми самоубийствами», сводная сестра отца Фрэнси, чьи школьные годы прошли в Синаноне, рассказала мне, что, останься Дитрих у власти еще ненадолго, она увидела бы такое самоубийство воочию. Пока отец находился в Синаноне, тамошние условия не были особенно жесткими, но с годами Дитрих, как и Джонс, становился кровожаднее. К концу 1970-х он создал военизированную коалицию под названием «Имперская морская пехота», совершившую десятки насильственных преступлений. В частности, ее члены практиковали массовые избиения беглецов, которых Дитрих называл раскольниками. Одного раскольника избили так сильно, что проломили череп, в итоге тот подхватил бактериальный менингит и впал в кому. В 1978 году, всего за несколько недель до массовой гибели в Джонстауне[58], адвоката по имени Пол Моранц, который помог нескольким раскольникам подать в суд на Синанон, укусила гремучая змея. Конечно же, не случайно. «Имперские морские пехотинцы» Дитриха подбросили ее в почтовый ящик законника. Впоследствии Дитрих был арестован, затем обанкротился, и к 1991 году община Синанон распалась. Как и большинство лидеров нетрадиционных общин, Дитрих все же не осмелился зайти так далеко, как Джонс.
Но спустя 19 лет после трагедии в Джонстауне вновь нашлись люди, готовые подойти к краю пропасти. В конце марта 1997 года газетные заголовки кричали о еще одном культовом самоубийстве, напоминавшем инцидент в Гайане. Это произошло на ранчо Санта-Фе в Калифорнии: 38 членов «Врат Рая» – группы, проповедовавшей теорию о том, что НЛО – предвестники Апокалипсиса, умышленно лишили себя жизни. Самоубийства продолжались в течение трех дней. Смерть наступила в результате употребления смеси яблочного пюре, водки и барбитуратов, а также самоудушения полиэтиленовыми пакетами. Акт суицида был совершен в стенах особняка площадью 855 квадратных метров, который последователи культа делили с «отечески заботливым» лидером Маршаллом Эпплуайтом. Последний также погиб за компанию со сторонниками. Это выглядело почти театральным представлением, как и в случае с Джонстауном.
65-летний семинарист-недоучка, получивший степень магистра театроведения, Эпплуайт выделялся неординарной внешностью: короткие белоснежные волосы и огромные глаза, похожие на блюдца. Также его отличала страсть к научно-фантастическим историям. Как и большинство представителей его психотипа, злоупотребляющих властью, Эпплуайт претендовал на статус пророка, а точнее, утверждал, что он и его к тому времени покойная коллега Бонни Неттлз (она скончалась от рака печени в 1985 году) являются возвышенными внеземными сущностями, временно обитающими в земных телах.
Если к моменту инициированной Джимом Джонсом массовой гибели людей многие из 900 с лишним последователей уже перестали быть ему верны, то Эпплуайт сумел сохранить непоколебимую поддержку членов своей небольшой общины до самого конца. В день массового самоубийства все 38 адептов «Врат Рая» были убеждены, что все осуществится по обещанному их гуру сценарию. Они верили, что якобы направляющийся к небесам космический корабль, следующий за кометой Хейла-Боппа, должен в марте 1997 года обогнуть Землю. У последователей культа появлялся шанс покинуть наш бренный мир и перенестись в другое пространственно-временное измерение, которое, как клятвенно заверял Эпплуайт, и является вожделенным Царством Божиим.
Эпплуайт говорил ласковым, но твердым тоном, используя определенные шаблоны. Заводя разговоры на тему эзотерики и космоса, он всегда строил длинные фразы и прибегал к синтаксису, заимствованному из латыни, чтобы его немногочисленные псевдоинтеллектуальные последователи чувствовали себя элитой. Согласно его убеждениям, наша планета, какой мы ее знаем, находилась на этапе переработки или перекопки, чтобы таким образом она могла восстановиться. «Человеческие «сорняки» захватили сад и испоганили его безвозвратно», – открыто заявлено на веб-сайте «Врат Рая». Кстати, по состоянию на 2020 год сайт продолжает поддерживаться двумя оставшимися в живых сторонниками культа, хотя дизайн, похоже, не претерпел значительных изменений (так, в нем по-прежнему используется шрифт вишнево-красного оттенка).
Итак, Эпплуайт обозначил выход из постигшей Землю ситуации: для преодоления своих генетических вибраций его последователи должны были покинуть свои транспортные средства. И тогда их сущности вновь окажутся на борту космического корабля, который перенесет их на сверхчеловеческий уровень Эволюционного Царства. Земные тела, по словам гуру, являлись просто сосудами, которыми можно было пренебречь ради более возвышенного существования. Души, которые не окончили обучение вместе с адептами, неизбежно достигнут определенной стадии деградации, и в конце Эпохи запустится механизм самоуничтожения (он же Апокалипсис). С точки зрения членов эксклюзивной Команды Отъезжающих, смерти не только «не надо бояться», а непременно воспользоваться «выпадающей раз в жизни возможностью» переезда в «вечный и нетленный» мир.
Как и Джонс, Неттлз и Эпплуайт также носили множество имен: самые известные из них – «Двое», Бо и Пип, а также Ти и До (произносится как «ти-и» и «до-о», подобно звучанию нот). Во «Вратах Рая», как и во многих других сектах, каждый ученик отказывался от своей фамилии и выбирал новое имя, которое, по указанию Эпплуайта, непременно заканчивалось суффиксом – оди[59]. Среди имен встречались Терстоноди, Сильвиоди, Элейноди, Кьюстоди, Срроди, Глноди, Эвноди и т. д. По-видимому, суффикс был производным от сокращенных имен До и Ти, и он служил лингвистическим доказательством грядущего воскресения участников секты по указанию их вождей.
«Язык символизировал нас – таких, какими мы становились», – вспоминал Фрэнк Лайфорд, он же Андоди, в течение 18 лет принадлежавший к числу адептов «Врат Рая»[60]. Когда Фрэнк присоединился к группе, он был лохматым юнцом 21 года от роду, решившим отправиться в «духовное путешествие» с давней подругой Эрикой Эрнст, которая впоследствии взяла себе имя Чкоди. Оба они представляли собой типичных последователей культа: белые, бывшие христиане, сторонники «Нью-эйдж», представители среднего класса, холостые и бездетные. В самом начале членства Фрэнка в организации Ти и До заявили, что переход с «человеческого уровня» на «следующий уровень» произойдет, пока все в группе живы и в добром здравии. «Так что это был бы сознательный переход, – объяснил мне Фрэнк в одном из интервью. – В действительности, никаких перемен не было до тех пор, пока не умерла Ти». Насколько Фрэнк может вспомнить, смерть Ти оказала травмирующее воздействие на психику До, он стал деспотичнее, и в его представлениях о переходе на следующий уровень произошли изменения. Именно тогда в общую картину вкралась идея прекращения физической формы жизни адептов.
К 90-м Фрэнк засомневался. В то время членам «Врат Рая» разрешалось устраиваться на обычную работу за пределами ранчо Санта-Фе и зарабатывать деньги для организации. Фрэнк был профессиональным программистом. Ему нравилась эта работа – она была творческой и вдохновляющей. К тому же босс часто его хвалил. Но наличие самостоятельной цели, выходящей за пределы интересов Команды Отъезжающих, полностью противоречило догме «Врат Рая». После почти двух десятилетий служения Ти и До, в течение которых его личность подавлялась, Фрэнк понял, что является всего лишь шестеренкой механизма, и это не выход из положения. Он дезертировал из общины в 1993 году. Хотя Фрэнк умолял Чкоди бежать вместе с ним, переубедить ее ему так и не удалось. Два года спустя она «покинула свое транспортное средство» вместе с остальной Командой Отъезжающих.
Сейчас Фрэнку за 60. У него худощавое лицо с меланхоличным выражением, серебристые волосы, на носу – прямоугольные очки без оправы. Фрэнк проживает в Канзасе, где работает коучем по личностному росту. Его и многих его клиентов разделяет большое расстояние. И он, не выходя из дома, делится с ними историями о бесконечных приключениях, произошедших с ним на его духовном пути. «Я считаю, что все мы пришли сюда с определенной целью, она связана с процессом познания на уровне души, – сказал он мне мягким, взволнованным тенором. – Эти переживания порой могут выглядеть как травма или еще что-то ужасное. Но, какими бы ни были наши мытарства, это знание существует, и его можно получить».
Как и Джим Джонс, Ти и До яростно осуждали господствующие в стране христианские организации и правительство Соединенных Штатов. Они называли их «абсолютно коррумпированными» и утверждали, что «Врата Рая» – единственное учреждение, которому под силу разрешить глобальные проблемы, угрожающие современному человечеству на Земле. Но на этом их сходство с Джонсом заканчивается. К тому времени, когда происходили эти события, несгибаемые 70-е уже давно ушли в прошлое, зато на риторику Эпплуайта сильно повлияла мания 1990-х годов, связанная с феноменом НЛО. В том 10-летии законодателями мод были такие сериалы, как «Секретные материалы», а также фильм о вскрытии инопланетянина, впоследствии оказавшийся постановкой. Человечество только начинало создавать цифровые технологии, не у всех имелся доступ к смартфонам и Интернету, а потому они были окружены флером загадочности. А последователям «Врат Рая» казалось, что технологии еще и дают новые ответы на многие извечные жизненные вопросы.
Эпплуайт был одержим телесериалом «Звездный путь: Следующее поколение», а особенно расой инопланетных киборгов, носивших коллективное имя Борг. У Боргов была любимая поговорка: «Сопротивление бесполезно. Вы будете ассимилированы». «Это нравилось До, – вспоминает Фрэнк Лайфорд. – Он придерживался менталитета пчелиного улья».
Чтобы соответствовать пропагандируемым тезисам, Эпплуайт разработал для «Врат Рая» целый лексикон, состоящий из специальных научно-фантастических терминов. Повседневная жизнь в особняке была строго регламентирована, и сленг помогал поддерживать порядок. К примеру, кухня называлась нутра-лабораторией, прачечная – волоконной лабораторией, а еда – лабораторными экспериментами. Группа именовалась классной комнатой, последователи – учениками, а Ти и До, принявшие на себя роль учителей, Старшими Участниками или клиницистами. Если последователи культа занимались какой-то деятельностью за пределами общины, это называлось «вне трудов». Если они что-то делали в стенах дома, который делили между собой, то это называлось «в трудах».
«Особая манера речи позволяла им занять риторическую позицию, в которой они могли представить себя в том конкретном мире, где им хотелось бы находиться», – такой анализ предлагает исследователь истории «Врат Рая» Бенджамин Э. Целлер, профессор религиоведения в колледже Лейк-Форест.
Ежедневно маринуясь в этом специфическом тематическом сленге на протяжении многих лет, адепты начали воображать себе жизнь на космическом корабле, дрейфующем к Царству Божиему. «Это была реальная религиозная работа, – считает Целлер. – Это была не просто пустая болтовня».
В день самоубийства члены Команды Отъезжающих не только смирились с предстоящим окончанием обучения, они были в восторге от предстоящей акции. Этот вывод следует из «Заявления о высадке»[61] – серии прощальных видеоинтервью учеников Эпплуайта, снятых за несколько часов до самоубийства и опубликованных на веб-сайте секты. (Я нашла эту серию клипов на Ютубе.) На этих видео члены «Врат Рая» предстают все с теми же сантиметровыми стрижками под ежик, одеты в пышные туники, и на их лицах написано все то же безмятежное выражение. За кадром слышится идиллическое чириканье птиц. Адепты размышляют на камеру об опыте, пережитом ими во «Вратах Рая», и объясняют, почему они готовы перейти на следующий уровень. Причем они вовсе не выглядят испуганными или растерянными, а выражают искреннюю и радостную готовность реализовать намеченный план. «Мне всего лишь хочется… сказать, как я благодарен и признателен за то, что нахожусь в этой классной комнате, – говорит стесняющийся камеры новичок, – и поблагодарить моего Старшего члена До и его Старшего члена Ти за то, что… они дали нам возможность превзойти этот мир и… вступить в истинное Царство Божие, стать сверхчеловеками и перешагнуть на следующую ступень эволюции».
Почти через неделю после того, как была сделана эта видеозапись, полиция обнаружила тела всех тридцати девяти последователей культа, включая тело Эпплуайта, аккуратно разложенными (и разлагающимися) на двухъярусных кроватях. Все мертвецы были одеты в одинаковую униформу: черный спортивный костюм с нашивкой на нарукавной повязке (надпись на ней гласила: «Команда Отъезжающих Врата Рая») и новехонькие черно-белые кроссовки «Найк». В карманах каждого лежала определенная сумма наличными: одна пятидолларовая купюра и три двадцатипятицентовика (по-видимому, «плата за проезд»). Сверху каждое тело и лицо покрывал пурпурный саван.
Джонстаун и «Врата Рая» были совершенно не связаны между собой, члены этих групп не имели практически ничего общего между собой с точки зрения политической, религиозной и расовой принадлежности, возраста и жизненного опыта. Картины мира, выдуманные лидером каждой из сект для своих последователей, также выглядели очень разными, как и описывающая их риторика. Но гротескные лингвистические коды, которыми пользовались эти группы, позволяют отнести их к одной и той же уникальной разновидности культов, неизменно будоража исследователей, репортеров и простых обывателей со всего мира, отчаянно пытающихся понять, как кому-то могли настолько «промыть мозги», что он покончил с собой. Наконец-то они получат ответ…
Внутри и за пределами сектантской среды язык может побудить человека к решению реального вопроса как жизни, так и смерти.
Работая волонтером на телефонной линии спасения для юных самоубийц, я из первых уст узнала, что язык, если его использовать определенным образом, способен помочь человеку выжить. И наоборот, язык может подтолкнуть человека к смерти.
В 2017 году произошел прецедент, когда причинно-следственная связь между словами и самоубийством была впервые подтверждена в судебном порядке. Я говорю о скандальном судебном деле Мишель Картер[62]. Эта молодая женщина была осуждена за непредумышленное убийство: она убедила своего парня покончить с собой, отправив ему текстовое сообщение. Дело Мишель Картер привело к первым серьезным общенациональным дебатам на тему: могут ли слова стать причиной смерти?
Мы постоянно задаемся вопросом: чтó побуждает людей присоединяться к таким культам, как Джонстаун или «Врата Рая»? Чтó заставляет их оставаться в этих организациях? Чтó заставляет их вести себя так дико, обескураживающе, а иногда и ужасающе? Ответ следующий: Джонс и Эпплуайт смогли причинить своим последователям непоправимый вред, физически не тронув их даже пальцем: они систематически использовали методы перемены убеждений, обусловливания и принуждения, применяя язык в качестве главного инструмента своей власти.
При всем многообразии влияний язык культов выполняет три функции. Во-первых, он заставляет людей чувствовать свою исключительность, осознавать, что их понимают. Подключается «любовная бомбардировка»: вы вроде как окружены вниманием и интересом к своей персоне, вы слышите вдохновляющие модные словечки, вам предлагают рассказать о своих слабостях. К примеру: «Уже одним своим существованием ВЫ были избраны, чтобы присоединиться к элитной Команде Отъезжающих, и судьба уготовила ей Царствие Божие». В мозгу одних эти фразы мгновенно вспыхнут красными флажками, идентифицирующими их как мошенническую уловку, другие решат, что у них эти слова просто не находят отклика, а вот у третьих в голове внезапно что-то «щелкнет». Спустя мгновение у них возникнет всепоглощающее чувство, что контакты с этой группой дадут ответ, что дороги назад нет. Обычно все эти мысли и ощущения «накрывают» человека одновременно, и именно они заставляют его «вступить» в культ. Вот тут-то и случается перемена в убеждениях[63].
Далее столкновение с еще одним набором языковых тактик ставит людей в зависимое положение от лидера, так что жизнь вне группы уже перестает казаться возможной. Запущен процесс, который называется обусловливанием – на подсознательном уровне адепта обучают, как реагировать на определенные стимулы. Обусловливание заставляет людей оставаться в группе[64] как можно дольше и по причинам, непонятным посторонним. И, наконец, язык, который используется в секте, подталкивает адептов к совершению поступков, полностью противоречащих параметрам их прежней реальности, этики и самоощущения. В них укореняется стереотип: «цель оправдывает средства», который в лучшем случае приводит к эмоциональному опустошению. Это называется принуждением.
Что собой представляет первый ключевой элемент языка, который используют лидеры культов? Выстраивание дихотомии: «мы – они». Тоталитарные лидеры не могут рассчитывать на обретение и удержание власти, не используя при этом язык для поддержания психологического раскола между своими последователями и всем остальным обществом. «Отец Дивайн говорил, что мы должны всегда делать различие между нами и ими, между нами и внешним врагом», – объяснила Лаура Джонстон Коль, ветеринар из Джонстауна. «Наши» должны понимать, что у них есть ответы на все вопросы, между тем как остальные люди, не принадлежащие к организации, не просто глупы, но и неполноценны. Когда вы убеждаете кого-то, что он на голову выше всех остальных, это помогает вам не только изолировать его от посторонних, но и также безнаказанно унижать, потому что таким образом можно оправдать все: от физического насилия до неоплачиваемого труда и словесных нападок – мол, это «особое отношение», зарезервированное исключительно для него.
Это отчасти объясняет, почему у многих культов имеется свой собственный сленг. Трудные для понимания аббревиатуры, инсайдерские мантры, и даже такие простые, казалось бы, названия, как «волоконная лаборатория», звучат интригующе, и поэтому потенциальным новобранцам наверняка захочется все разузнать. Позже, когда они пополняют ряды адептов секты, у них формируется дух товарищества, и вот уже бывшие новички начинают свысока смотреть на людей, не знакомых с этим эксклюзивным кодексом. С помощью языка можно вычислить потенциальных возмутителей спокойствия: если адепты сопротивляются употреблению новых терминов – это признак, что они могут быть не совсем согласны с идеологией секты и за ними пора наблюдать.
Но самым преданным членам группы этот специфический язык кажется забавным, он вызывает у них благоговение, подобно тому, как порой приводит в восхищение новая супермодная униформа работников той или иной компании. Последователи культа с энтузиазмом избавляются от своего старого лексикона. «Цель состояла в замене повседневных понятий терминами, которые могли бы напомнить о нашей прежней идентичности, – сказал мне Фрэнк Лайфорд, бывший участник «Врат Рая». – На мой взгляд, это было неплохо». Подобная цель предполагает изоляцию последователей культа от внешнего мира, и при этом они должны поддерживать тесную связь друг с другом. Также становится ясно, почему практически все сектантские группы (а также большинство монашеских сообществ) склонны переименовывать своих членов: Ти, До, Андоди, Чкоди… Ритуал подразумевает, что адепт как бы сбрасывает свою старую кожу и посвящает себя группе полностью.
Новые имена получают не только последователи, но и посторонние. Словарный запас Джонса и Эпплуайта был под завязку забит провокационными кличками, которые превозносили преданных группе и очерняли остальных. Члена «Врат Рая» можно было назвать «учеником Царствия Небесного», «воспреемником дара различения» или «ребенком участника Уровня Сверхчеловека». И наоборот, те, кто придерживался христианского мировоззрения, заносились в «люциферианскую программу». Считалось, что они поклоняются «вымышленному Богу», поддавшись влиянию «низших сил». Ти и До призывали своих учеников отдаляться от людей, которые не обладают «багажом знаний». Согласно учению «Врат Рая», всего лишь обладая «Истиной», участник «неизбежно» отдалялся от остального общества.
В «Храме народов» обращение «дети мои» было желанным титулом, которым Джонс награждал своих послушных сторонников, а термин «враждебные силы», разумеется, применялся ко всем, кто не следовал за ним. Еще более образное словечко «предатели» означало беглецов, таких как Гарри Ламбрев, которые узрели свет, но повернулись к нему спиной. «Тайными правителями» называли тех, кто «тайно управлял государствами». Одиозным термином «Небесный Бог» (мифическое христианское божество) обозначался враг «Бога во плоти», т. е. отца Джонса.
Но сами слова делали только половину дела, другая половина дела была театральным представлением. Как живо запомнилось каждому, кто когда-либо посещал проповеди Джима Джонса, у этого деятеля имелись явные способности к драматизации. С кафедры он произносил короткие, перегруженные гиперболами фразы, чтобы зажечь свою паству. Джим Джонс умело разжигал страсти, поскольку они играли ему на руку. Каждый раз, произнося проповедь, он выбирал какое-нибудь событие из последних новостей или истории и преподносил его как катастрофу.
Юланда Уильямс, одна из выживших в Джонстауне, вспоминает, как Джонс демонстрировал общине в Редвуд-Сити фильм под названием «Ночь и туман» о нацистских концентрационных лагерях. «Он сказал: Таков их план для цветных. Мы должны застроить нашу землю там, в Джонстауне, мы должны перебраться туда. Мы должны двигаться быстро, мы должны двигаться скоро, мы должны объединить наши ресурсы», – воспроизвела она речь Джонса.
Гарри Ламбрев не смог бы забыть напыщенный проповеднический стиль Джонса, даже если бы и попытался. «Он говорил что-то вроде: “Макулатура [таким термином он называл Библию] сгодится для этого, – и указывал на свою задницу, – т. е. он хотел сказать, сгодится как туалетная бумага”, – рассказывал Гарри. – Он театрально разодрал Библию на подиуме, и ее страницы разлетелись во все стороны. Потом он говорил что-то вроде: “Никому не трогать ее, она проклята. Он кудахтал, а мы смеялись”».
Данный феномен, когда слушатели ошибочно принимают за честность и прямоту отсутствие элементарной вежливости, хорошо знаком тем, кому довелось пережить правление сомнительного популиста[65]: например, Сильвио Берлускони в Италии, Владимира Мечьяра в Словакии, Дональда Трампа в США. Я думаю, что допустила бы оплошность, не упомянув о сходстве ораторских стилей Трампа и Джима Джонса[66], которые одинаково любят придумывать волнующие, зажигательные клички[67] своим оппонентам (например, «Фейк Ньюс» и «Продажная Хиллари» Трампа аналогичны «Тайным правителям» и «Небесному Богу» Джонса). Даже когда их заявления не имеют под собой никаких рациональных оснований, крылатых фраз и зажигательного исполнения будет достаточно, чтобы завоевать аудиторию. Когда кто-то с трибуны произносит такие высказывания, которые большинство из нас не позволили бы себе произносить даже в обществе самых близких друзей, это всегда завораживает. Как писал в 2019 году штатный обозреватель «Атлантик» Джордж Пэкер, сила популистского языка Трампа[68] состоит в его открытости: «Здесь не требуются экспертные знания… Так разговаривают люди, когда у них отказывают тормоза».
Со временем запоминающиеся прозвища и инсайдерская терминология обретают сильный эмоциональный заряд. Когда какое-нибудь отдельное слово или фраза получают столь образную нагрузку, что одно их упоминание способно вызывать такие эмоции, как страх, горе, ужас, ликование, благоговение (все что угодно), лидер культа может воспользоваться этими ассоциациями, чтобы начать управлять поведением своих последователей. Некоторые психологи называют такой сленг образным языком.
Иногда образный язык функционирует, искажая значение существующих слов до неузнаваемости, пока новое значение не затмит старое. Подобно тому, как в организации 3CO определение фразы «старая душа» перестало быть комплиментом и превратилось в нечто ужасное. Или вспомните, как прихожане евангелистской церкви из моего детства говорили о том, что они «осуждены». Или как Джим Джонс исказил значения понятий «революционное самоубийство» и «Дело», и определил «несчастные случаи» как «события, которые никогда не случаются, если только мы не заслуживаем их». Если бы Джонс сказал что-то вроде: «Мы должны сделать все возможное, чтобы предотвратить несчастные случаи», то, согласно общим семантическим правилам реальности, это предложение имело бы довольно безобидный смысл, с которым согласилось бы большинство собеседников. Но эффективная образность, которую оно несло для последователей Джонса, была бы утеряна, потому что для большинства из нас «несчастный случай» остается выражением, лишенным какой-либо идентичности, пока оно не имеет отношения к событиям, приключившимся лично с нами или нашими близкими.
В других случаях образный язык принимает форму вводящих в заблуждение эвфемизмов. Конечно, ни для кого не секрет, что, когда авторитетные фигуры употребляют слишком много расплывчатых речевых оборотов, такое большое количество может говорить об отсутствии у них логики или о чем-то зловещем, что кроется в подтексте. Также абсолютно верно, что эвфемизмы, не неся в себе заведомого негатива, могут смягчать неприглядные истины. В повседневном языке существует множество табуированных понятий, например, смерть. Связанные с ней эвфемизмы («скончаться», «уйти из жизни», «сыграть в ящик») мы можем использовать из соображений вежливости, чтобы не допустить дискомфорта и так или иначе воспротивиться смерти.
Но в эвфемизмах Джонса и Эпплуайта смерть переосмысливается как активно вдохновляющее явление. Джонс называл эту мрачную реальность «перемещением» или, находясь в более маниакальном настроении, «Великим переходом». В «Ленте смерти» он называет умирание второстепенной проблемой «безмятежного перехода на следующий уровень». Эпплуайт никогда не упоминал таких слов, как «умирание» или «самоубийство», – вместо этого он называл такие события «покиданием транспортного средства», «окончанием обучения», «завершением перехода» или «выходом из контейнеров для наследования тел следующего этапа». Эти термины являлись инструментами обусловливания, необходимыми для того, чтобы последователи Эпплуайта свыклись с идеей смерти, отказались от естественного страха перед ней.
В репертуаре каждого лидера культа имеется сопутствующий инструмент образного языка: так называемое клише, прекращающее мысли. Изобретенный в 1961 году психиатром Робертом Дж. Лифтоном, этот термин относится к броским фразам, которые призваны препятствовать выдвижению аргументов против сказанного и критическому мышлению и не позволяют продолжить нить рассуждений.
С тех пор, как я узнала об этой концепции, нахожу ее повсюду – например, в политических дебатах, в афористичных хэштегах, засоряющих мою ленту в соцсетях. Чтобы тотчас отвергнуть инакомыслие или рационализировать порочную логику, лидеры сект нередко обращаются к клише, прекращающим мысли, также известным как семантические стоп-сигналы. В своей книге «Реформа мышления и психология тотализма» Лифтон пишет, что с помощью этих стандартных изречений[69] «самые серьезные и сложные человеческие проблемы сжимаются в краткие, очень избирательные, категорично звучащие афоризмы, которые легко запомнить и выразить. Они становятся началом и концом любого идеологического анализа». Таким образом, тогда как образный язык способствует усилению эмоций, семантические стоп-сигналы служат командой прекращения мысли. Проще говоря, при их перекрестном использовании тело последователя вопит: «Делай все, что говорит лидер», а его мозг шепчет: «Не думай о том, что может произойти дальше», – и это очень коварная комбинация.
В сфере культов такие клише вовсе не являются чем-то экстраординарным. Как это ни парадоксально, рассуждения о «промытых мозгах»[70] тоже могут быть семантическим стоп-сигналом. Невозможно вступить в диалог с человеком, если он заявляет с порога: «Этому промыли мозги» или: «Вы состоите в секте». Подобная тактика просто неэффективна. Я вижу: каждый раз, когда ее применяют в социальных сетях, споры заходят в тупик. Как только эти фразы произносятся, они заглушают диалог, не оставляя надежды получить ответ на вопрос: чтó стоит за резким расколом в убеждениях?
Помимо ожесточенных споров, такого рода клише возникают и в наших бытовых разговорах. Возьмем такие выражения, как: «Что есть, то есть», «Мальчики останутся мальчиками», «Все происходит не просто так», «Все в руках Божьих» и, конечно же, «Не думай об этом слишком много». Общаясь с представителями движения «Нью-эйдж», я обнаружила, что семантические стоп-сигналы могут принимать форму таких туманных изречений, как: «Истина – это концепт», «Ничто из этого не имеет смысла в масштабах Вселенной», «Я предполагаю наличие множества параллельных реальностей», «Не позволь страху управлять собой» или: «Отметайте любые тревоги или сомнения как ограничивающие стереотипы». (Мы еще обсудим эту риторику в шестой части книги.)
Эти нравоучительные лозунги эффективны, потому что смягчают когнитивный диссонанс, неприятное ощущение дисбаланса, которое возникает, когда человек пытается придерживаться двух противоречивых убеждений одновременно. Например, у меня есть знакомая, которую недавно уволили с работы. Она жаловалась мне, какой неуместной была реакция людей на ее плохие новости. Они реагировали фразами типа: «Все происходит не просто так». На самом деле увольнение произошло из-за стечения скверных, запутанных обстоятельств, таких как спад в экономике, плохой менеджмент в компании, и, наконец, скрытый сексизм и неуравновешенный темперамент ее шефа, т. е. причин было много. Но друзья и старые коллеги моей знакомой не хотели думать об этом, потому что в противном случае им пришлось бы встревожиться и внезапно осознать, что, в принципе, жизнь тяготеет к энтропии, а им хотелось выглядеть в глазах этой женщины сочувствующими людьми. Поэтому ей скармливали фразу: «Все происходит не просто так», что позволяло упростить ситуацию и покончить со всеобщим когнитивным диссонансом.
«Думать – это работа, особенно если это касается вещей, о которых вы не хотите думать, – признается Дайан Бенскотер, бывший член Церкви Объединения (предосудительное религиозное движение 70-х ггодов, также известное как Церковь Муна). – Это облегчение, которого нет». Клише, прекращающие мысли, это такой успокоительный психотропный препарат.
У Джонса был заготовлен целый набор этих фраз, которые он выкрикивал, когда сомневающийся или взволнованный последователь пытался задать вопрос или просил тишины. «Во всем виноваты СМИ – не верьте им!» – звучало каждый раз, когда кто-то сообщал новость, противоречащую мнению Джонса. В день трагедии он произносил такие фразы, как: «Это не в нашей власти», «Выбор сейчас не за нами» и «Все смертны», чтобы заткнуть рты таким оппозиционеркам, как Кристин Миллер.
Лидеры «Врат Рая» Ти и До нередко повторяли заученные фразы вроде: «Каждая религия меньше, чем Истина», потому что не желали обсуждать другие системы верований. Чтобы приструнить обвинителей, уличающих их теории в нелогичности, они утверждали, что, мол, если «ИСТИНА об Эволюционном Уровне Сверхчеловека» еще не открылась вам, то они не виноваты. Значит, вы еще просто не научились «различению».
Подобные клише, прекращающие мысли, пускались в ход всегда, когда у адептов возникали неудобные вопросы. Например, как Джонстаун может быть для нас наилучшим вариантом, если мы все тут голодаем? Или: существует ли способ достичь просветления без самоубийства? Вы получали простой ответ: не беспокойтесь. Поиски дополнительной информации – яд для человека, злоупотребляющего властью, клише, прекращающие мысли, подавляют самостоятельное мышление. Они одновременно ставят последователя на место и освобождают его от ответственности. Если мысль «во всем виноваты СМИ» выжжена клеймом в вашем мозгу, вы быстро научитесь воспринимать СМИ как козла отпущения и не принимать во внимание никакие другие причины ваших страданий. Если у вас возникает слишком много вопросов, значит, что у вас просто нет дара различения, и в конце концов вы перестанете задавать вопросы, потому что дар различения – это то, что вам хочется иметь больше всего на свете.
Даже если кто-то заметит, что вы используете эту тактику, и захочет высказаться против нее, то на этот случай в самых репрессивных сектантских общинах заготовлены стратегии, которые могут заставить этих людей молчать себе в тряпочку. И Эпплуайт, и Джонс не позволяли своим последователям контактировать не только с внешним миром, но и друг с другом. Поселившись в Джонстауне, участники «Храма народов» вскоре заметили, что «Земля обетованная» – фикция и ничего более. Но как товарищи по несчастью могли сб
Моему папе
Примечание от автора
Некоторые имена и подробности были изменены из соображений конфиденциальности.
Часть 1
Повторяй за мной…
Все началось с молитвы.
Таше Самар исполнилось 13, когда до ее ушей впервые донеслось чарующее жужжание их голосов. Сначала ее внимание привлекли молитвенные четки и белые балахоны, закрывающие тело с головы до пят, но больше всего девочку манил их загадочный диалект. Она слышала его через окно студии кундалини-йоги, открывшейся в Кембридже (штат Массачусетс).
– Очень странные молитвы, и все на чужом языке, – рассказывает мне Таша, сидя напротив меня за чашкой кофе с макадамией и молоком в одном из уличных кафе Западного Голливуда. Сегодня ей 29. До эпицентра зловещих событий, приключившихся с ней всего каких-то три года назад, отсюда рукой подать. Глядя на ее накрахмаленный кремовый воротничок и переливающийся шелк волос, вы ни за что не угадали бы, что когда-то она завязывала на голове тюрбан с такой же легкостью, с какой любая другая молодая женщина на этом дворе стянула бы волосы в небрежный пучок.
– Ну да, я и сейчас завязала бы его, если бы потребовалось, – спешит заверить меня Таша, и ее изумительные акриловые бусы мелодично звякают о фарфоровую кружку. Таша, русская еврейка, оказавшаяся в Америке в первом поколении, все детские годы маялась от своей неприкаянности, и потому сплоченность этих йогинов тогда так ее поразила, что, неловко просунув голову в приемную, она поинтересовалась у секретарши, кто бы это мог быть.
– Девушка за стойкой начала втолковывать мне азы их учения, и чаще всего в ее речи слышались слова «наука сознания», – вспоминает Таша. – Я не знала, что это значит, но не забывала повторять себе: «Класс! Жуть как интересно попробовать!»
Таша узнала, когда будет следующее занятие, и ее родителям пришлось дать согласие на то, чтобы она посещала студию. Для посещения занятий постоянное членство не требовалось, единственным условием было «открытое сердце». Заучивая и повторяя друг за другом слова молитв на чужом языке, присутствующие склонялись перед мужчиной с длинной жгуче-черной бородой, чья фотография висела на стене студии, освещенной тусклой лампой. Девочка-подросток была очарована всем этим.
– Я словно перенеслась в древний мир, – говорит она. – Словно приобщилась святых тайн.
Кто были эти люди во всем белом? Адепты Сильной, Счастливой, Священной Организации, или 3СО, альтернативной религии, основанной в 1970-е годы и отпочковавшейся от сикхизма. Они проводили занятия по кундалини-йоге во всех североамериканских штатах. Кто был этот чувак с бородой? Харбхаджан Сингх Хальса (или Йоги Бхаджан), их обворожительный и, несомненно, очень влиятельный лидер, который претендовал (к неудовольствию своих противников) на официальное религиозное и административное руководство всеми западными сикхами[1] и к моменту своей смерти в 1993 году успел нажить состояние в сотни миллионов долларов. Что это был за язык? Гурмукхи (письменность современных пенджабцев) и язык священного писания сикхов. Чем являлось это учение? Неукоснительным соблюдением заповедей Йоги Бхаджана, относящихся к одному из ответвлений «Нью-эйдж». Они предполагали, например, воздержание от мясной пищи и алкоголя[2], согласие на договорной брак, подъем каждое утро в половине пятого для чтения священного писания и посещения занятий по йоге, а также запрет на дружбу со всяким, кто не является последователем учения… или вскоре перестанет им быть.
Таша махнула в Лос-Анджелес сразу, как только ей исполнилось 18, ведь там находилось одно из головных подразделений 3СО, и в течение следующих восьми лет целиком посвящала все свое время и силы организации. После ряда изнурительных тренировок она стала инструктором кундалини-йоги на постоянной основе, и уже через несколько месяцев после обучения проводила в Малибу занятия с людьми, чьи имена и сегодня у всех на слуху, со знаменитостями, интересующимися духовными практиками – Деми Мур, Расселлом Брэндом, Оуэном Уилсоном, Эдриеном Броуди. Хотя они не стали идейными последователями учения, их присутствие являлось для 3СО хорошим пиаром. Ташины учителя (свами) молились на нее: ведь она загребала огромные деньжищи, работая с богатыми и знаменитыми, и к тому же непрерывно вела поиск новых клиентов. Там же, в кафе, Таша вынула из кармана телефон и продемонстрировала мне старые фотографии, на которых она и Деми Мур, облаченные в белые мини-шорты и тюрбаны, кружились в танце в пустыне на фоне древовидных юкк (вечнозеленые растения вроде елей), очевидно, дело происходило на каком-то ретрите. Сейчас Таша медленно взмахивает нарощенными ресницами, а на ее лице расцветает недоуменная улыбка, как будто говорящая: надо же, сама не могу поверить, что занималась этой ерундой!
Такая форма послушания, как у Таши, сулила большие перспективы в будущем. Ей достаточно было заучить правильные слова и «присвоить» их. «Это была мантра, направленная на привлечение родственных душ, финансового благополучия, на максимальное улучшение внешности, на рождение более совершенного, более осознанного поколения детей», – поясняет Таша. Ослушались? В следующей жизни вы перевоплотитесь в обличье существа с более низкой вибрацией.
Овладев секретными мантрами и кодовыми словечками 3СО, Таша начинала понимать, что она не такая как все. Избранная. С более высокими вибрациями. Когда каждый член группы получал новое имя, этот акт сплачивал их. В обмен на членский взнос последователи 3СО получали особый код-прозвище, который рассчитывался с помощью так называемой тантрической нумерологии или алгоритма специально обученным человеком, назначаемым Йоги Бхаджаном. Все женщины получали одинаковое среднее имя Каур, а всем мужчинам давали имя Сингх. Все носили одну и ту же фамилию – Хальса, и были как одна большая семья. «Принятие нового имени являлось главным условием, – говорит Таша. – Многие даже меняли имена в водительских правах». Еще в прошлом году в калифорнийском удостоверении личности Таши Самар значилось: Дайя Каур Хальса.
Но часто за безобидными занятиями йогой и покровительством высокопоставленных лиц в 3СО таились очень опасные вещи – психологическое и сексуальное насилие со стороны Йоги Бхаджана, принудительное голодание и лишение сна, угрозы расправой всякому, кто попытается покинуть братство, и даже одно нераскрытое убийство. Как только последователи полностью усваивали жаргон братства, руководство начинало использовать его для контроля. Угрозы оформлялись в виде фраз: «куриные мозги», «негативное сознание», «мозг ящера». Откуси украдкой кусочек от аппетитного мясного бургера у товарища, пропусти занятие по йоге, и вот уже словосочетание мозг ящера, мозг ящера, мозг ящера каруселью кружится в твоей голове. Нередко знакомые фразы, которые когда-то несли позитивный смысл, переиначивались, чтобы обрести некое угрожающее значение. «Например, «старая душа», – говорит мне Таша. Для среднестатистического человека это словосочетание, скорее всего, означает, что кто-то умен не по годам. Это комплимент. Но в 3СО это выражение вызывало ужас. «Оно означало человека, перевоплощающегося из одной жизни в другую, которого эти перевоплощения так ничему и не учат», – объясняет Таша. Вот уже три года, как она спаслась бегством из 3СО, но до сих пор чувствует себя не в своей тарелке, когда слышит эту фразу.
В 2009 году, вскоре после прибытия Таши в Южную Калифорнию, где она собиралась посвятить жизнь 3СО, еще одна ее ровесница в возрасте 18 лет переехала в Лос-Анджелес, также планируя начать новую жизнь. Ее звали Алисса Кларк. Из Орегона она отправилась на калифорнийское побережье и поступила в университет. Чтобы не набрать пресловутые пять килограммов[3], Алисса решила попытаться записаться в фитнес-клуб. Ей никогда не нравилась ее внешность, но она потеряла всякую уверенность в себе, когда осознала, до какой степени развита лос-анджелесская фитнес-культура. Поэтому, встретившись в праздники с родственником, который недавно записался на новую физкультурную программу, но уже успел сбросить тонну веса и теперь под его блестящей кожей перекатывались мускулы, Алисса подумала: «Черт возьми, надо испытать это на себе».
Новый фитнес-клуб прозывался «КроссФит» и арендовал помещение прямо напротив общежития Алиссы. Возвращаясь с перерыва между учебой вместе со своим парнем, она записалась на вводное занятие. Взмокшие, словно изваянные скульптором инструкторы, излучавшие вдохновляющую энергию, открыли Алиссе огромный новый мир, насыщенный неслыханной ею прежде терминологией. Тренажерный зал был не тренажерный зал, а кабинка. Инструкторы не были преподавателями или тренерами, они были коучами. Их упражнения состояли из «функциональных движений». Ученику задавали УД (упражнение дня), которое могло заключаться во взятии штанги на грудь и ее последующем силовом рывке вверх. Ученик выполнял ЖШЛ (жим штанги лежа), ПШП (приседания со штангой на плечах), ПГП (подтягивание груди к перекладине) и наживал ОМС (отложенный мышечный спазм). Кто не любит запоминающихся аббревиатур? Алисса восхищалась мнимой дружностью кроссфитеров (такова была их культура) и жаргонизмами собственного сочинения этих преисполненных решимости людей.
Фотография основателя «КроссФит» Грега Глассмана (посвященные знали его под именем Отец УД или просто Коуч) висела на стене кабинки Алиссы рядом с одной из его самых известных цитат, мантрой фитнеса, которая вскоре отпечаталась в ее мозгу: «Ешь мясо и овощи, орехи и семена, немножко фруктов, горстку мучного и никакого сахара. Принимай пищу в количествах, необходимых для упражнений, но старайся не растолстеть. Практикуйся и тренируйся в подъеме тяжестей… изучай основы гимнастики, катайся на велосипеде, бегай, плавай, занимайся греблей… с упорством и быстротой. Пять или шесть дней в неделю». Алисса дивилась целеустремленности, с которой «КроссФит» формировал мировоззрение учеников не только в кабинке, но и в реальной жизни. Подбадривая учеников, чтобы те занимались с бóльшим упорством, коучи могли рявкнуть: «Жопой к земле!» (мотивационная фраза, которая отдавалась в голове Алиссы во время занятий и даже на работе). Помогая усвоить философию «КроссФит», они повторяли аббревиатуру ВВВ, что означало: «Все во всем».
Когда Алисса обратила внимание, что все в ее кабинке одеты в спортивную одежду от «Лулулемон», она пошла и выкинула 400 долларов на дизайнерское тренировочное барахло. (Даже у «Лулулемон» есть собственный узнаваемый жаргон. Изречения печатаются поперек всех пакетов фирмы[4], так что покупатели, выходя из магазина, уносят с собой не только пакет, но и мантры: «Немногое отличает наркомана от спортсмена-фанатика», «Представьте свою безвременную смерть» или «Друзья важнее, чем деньги» – в чеканных формулировках так называемого «племенного» вождя, основателя компании Чипа Уилсона, возрастной копии «солдата Джо», или того же Грега Глассмана, чьи адепты не менее набожны. Как знать, может быть, фитнес вдохновляет на религиозность?)
Как только Алисса узнала, что многие кроссфитеры придерживаются палеолитической диеты, она исключила из рациона глютен и сахар. Если она планировала загородную поездку и понимала, что пропускает урок, поднимала по тревоге приятеля, пока группа в соцсети не опорочила ее доброе имя за неявку. Все коучи и ученики встречались друг с другом, и поэтому после расставания с парнем Алисса сошлась с тренером, которого звали Флекс (от рождения он звался Энди, но сменил имя, когда записался в кабинку).
А теперь, внимание, вопрос: что общего у историй Алиссы и Таши?
Ответ: и первая, и вторая находились под влиянием культа. Если вы скептически относитесь к присваиванию одного и того же «сектантского» прозвища как 3СО, так и «КроссФиту», то это хорошо. Так и надо сделать. А пока что давайте договоримся: даже если одна из наших героинь разойдется с партнером, потеряет друзей, у нее возникнет ПТСР[5], а другая наживет себе растяжение ахиллова сухожилия, зато найдет покладистого партнера на социальном пособии и с ворохом заоблачно дорогих леггинсов, можете не сомневаться, что однажды Таша Самар и Алисса Кларк проснутся в разных уголках Лос-Анджелеса и поймут, во что вляпались, хотя не смогут сколько-нибудь внятно себе это объяснить.
Несмотря на то что ставки в игре и последствия их пристрастий значительно разнятся между собой, методы защиты власти культа до ужаса идентичны, как-то: выстраивание общности и солидарности, разделение мы – они, ориентация на коллективные ценности, оправдание подозрительного поведения, насаждение определенной идеологии и, наконец, внушение чувства страха.
А самые эффективные техники не имеют ничего общего с наркотиками, сексом, бритоголовостью, коммунами в сельской глуши, греческими туниками или отравленным соком «Кул-Эйд»… нет, они обходятся исключительно лингвистическими средствами.
Для современной американской культуры сектантские группы являются тотальным наваждением. Дебютный роман Эммы Клайн «Девочки» стал литературным открытием 2010 года. В романе описывается хроника летних событий конца 1960-х: скучающая девочка-подросток заигрывает с культом, построенным по модели «семьи» Мэнсона. По отзывам критиков, документальный фильм телеканала HBO о сайентологах «Путь к клиру» (2015) «никого не оставил равнодушным». Аналогично высокую оценку получил документальный сериал Нетфликс «Дикая-дикая страна» (2018). В нем рассказывается о гуру Ошо (Бхагван Шри Раджниш), чья личность вызвала немало споров, о его ашраме Раджнишпурам, причем события сопровождаются хипповым саундтреком и винтажными фотографиями рыжебородых апостолов Ошо. Лента завоевала премию «Эмми», и ее миллион раз просмотрели онлайн. Когда я начала писать эту книгу, все мои друзья только и говорили об ужастике «Солнцестояние» (2019), повествующем в жанре фолк о вымышленном кровожадном дионисийском культе, который практиковался в Швеции и сопровождался психоделическими секс-ритуалами и человеческими жертвоприношениями. А в 2020 году, когда я редактировала эту книгу, только и было разговоров, что о конкурирующих документальных сериалах «Клятва» и «Обольщенные». Речь там, в частности, шла о «Нексиуме», семинаре личностного роста, на самом деле представлявшем собой аферу, участники которой занимались торговлей людьми с целью сексуальной эксплуатации.
Колодец, куда проваливаются творения, чьи авторы вдохновлялись различными культами и интригами вокруг них, бездонен. Когда речь заходит о гуру и их групи, мы просто не можем оторваться от этой темы.
Я слышала, как психологи объясняют, что ротозейство на автострадах[6] вызывает абсолютно реальную физиологическую реакцию: человек наблюдает ДТП или другой несчастный случай (или просто читает газетный заголовок с новостями о несчастном случае), и миндалевидная железа, которая контролирует эмоции и память, отвечая за тактику выживания, начинает посылать сигналы в лобный отдел коры головного мозга, он же центр решения задач, чтобы тот нашел ответ: представляет ли этот несчастный случай непосредственную угрозу для человека? Даже если вы сидите ровно, режим «бей или беги» так или иначе активизируется. Разве не потому миллионы людей увлекаются документалками о культах или ныряют в кроличью нору расследований о Джонстауне и Кью-анон[7], что в нас сидит сгорбленный вуайерист, которого необъяснимо влечет к себе тьма? Все мы насмотрелись автомобильных катастроф и прочли достаточно разоблачительных материалов о культах, и, если бы нас интересовали только истории о привидениях, мы уже зевали бы со скуки. Но нам не скучно, потому что продолжаем охотиться за полноценным ответом на вопрос: с какого перепугу вроде бы нормальные люди вступают и, что важнее, сохраняют членство в фанатичных экстремистских группах с экстремистскими идеологиями? Выискивая опасности в окружающей среде, однажды мы удивляемся: неужели все люди поддаются сектантскому влиянию? Может ли это случиться с тобой? Или со мной? А если это случится с нами, то каким образом?
Обычно наша культура предлагает весьма поверхностные ответы на вопросы о влиянии культов, предпочитая отделываться туманными рассуждениями о «промывании мозгов». Почему погибли эти несчастные в Джонстауне? «Они выпили «Кул-Эйд!» Почему обесчещенные жены-сестры мормона Коди Брауна не пытаются выпутаться из опасной ситуации, как только у них появляется такой шанс? «Они внушаемые!» Ясно как божий день.
Но на самом деле все не так просто. По сути дела, промывание мозгов – это псевдонаучная концепция, разоблачаемая большинством психологов, с которыми мне удалось поговорить (подробнее об этом чуть позже). Менее далекие от истины ответы на вопрос о влиянии культа найдутся только тогда, когда будут заданы правильные вопросы: к каким техникам обращаются харизматичные лидеры, эксплуатируя базовые потребности людей в общении и смыслополагании? Каким образом они культивируют такую власть?
Как выясняется, ответ лежит вовсе не в сфере какой-то безумной, крышесносной магии, чьи адепты обжили забытую Богом коммуну, а участники наряжаются в цветочные венки и пляшут под солнцем (это Коачелла[8]… фестиваль, который тоже является своего рода культом).
Правильный ответ сводится к изобретению слов. От искусного переопределения имеющихся слов (и изобретения новых) до могущественных эвфемизмов, секретных кодов, переименований, модных словечек, песнопений и мантр, «говорения на языках», обетов молчания и даже хэштегов – главным средством всех уровней воздействия, похожего на сектантское, является язык.
Духовные гуру знают об этом, потому что они эксплуатируют психологию людей, но также об этом знают создатели пирамид, политики, генеральные директора стартапов, теоретики онлайн-заговоров, фитнес-тренеры и даже инфлюенсеры в социальных сетях. Как в положительном, так и в отрицательном смысле, «язык культов» – это то, что мы слышим и от чего ежедневно зависит наше настроение. Наша бытовая речь – на работе, занятиях по фитнесу, в социальных сетях – свидетельствует о разных уровнях нашей «культовой» вовлеченности. Просто надо знать, к чему прислушаться. Впрочем, пока мы отвлекаемся на эксцентричные наряды[9] «семьи» Мэнсона и другую китчевую «культовую» иконографию, упускаем из виду такой момент: один из самых важных факторов, приводящих людей к состоянию абсолютной лояльности и удерживающих их в этом состоянии, сокрыт от нашего взгляда.
Хотя у «языка культов» разные личины, все харизматичные лидеры – от Джима Джонса и Джеффа Безоса до инструкторов Цикла души – используют одни и те же основные лингвистические средства. Это книга о языке фанатизма во многих его ипостасях: о языке, который я называю сектантским (как тот же английский, испанский или шведский). В первой части этой книги я рассмотрю язык, который мы используем в разговоре о сектантских группах, одновременно развенчивая некоторые широко распространенные мифы о том, что вообще означает слово «культ». Затем, во второй, третьей, четвертой и пятой частях будут раскрыты ключевые элементы языка сект и их роль в разоблачении последователей таких деструктивных групп, как «Врата Рая» и сайентология… но также в их проникновении в нашу бытовую речь. Мы узнаем, почему на протяжении всей человеческой истории и в наши дни люди становятся фанатиками либо добра, либо зла. Как только поймете, как звучит «язык сект», вы уже не перепутаете его ни с каким другим.
Язык – это харизма лидера. Именно он толкает последнего на создание собственной мини-вселенной (системы ценностей и истин), а затем побуждает последователей прислушиваться к правилам их гуру. В 1945 году французский философ Морис Мерло-Понти писал, что язык – это среда обитания человеческих существ, так же как «вода – это среда обитания рыбы». Так что нельзя сказать, что иностранные мантры Таши и аббревиатуры Алиссы сыграли какую-то второстепенную роль в формировании их «культового» опыта. Скорее, поскольку слова являются средством, с помощью которого создаются, развиваются и крепнут системы верований, фанатизм принципиально не мог бы существовать без них. «Без языка нет верований, идеологии или религии», – писал мне Джон И. Джозеф из Шотландии, профессор прикладной лингвистики Эдинбургского университета. «Этим понятиям необходим язык как условие их существования». Без языка нет и не может быть никаких «культов».
Разумеется, можно придерживаться взглядов, не формулируя их в открытую, и также верно, что если Таша или Алисса не захотели бы уверовать в изречения своих лидеров, то никакой набор слов не смог бы удержать их от осуществления задуманного. Но при желании язык может эффективно подавить самостоятельность мысли, затуманить истины, возродить конформистские предрассудки и осуществить эмоциональную накачку событий, чтобы другой образ жизни выглядел для человека невозможным. Манера общения может многое рассказать нам о том, с кем человек отождествляет себя, кто повлиял на него, где заканчивается его лояльность.
Мотивы языка, в котором звучат сектантские словечки, не всегда являются мошенническими. Иногда они вполне разумные, скажем, направлены на укрепление чувства солидарности или сплачивания людей вокруг гуманитарной миссии. Одна из моих лучших подруг работает в некоммерческой организации помощи больным с онкологией и приносит с работы домой веселенькие истории про модные словечки вроде любовной бомбардировки, а также квазирелигиозные мантры. Сотрудники повторяют их, чтобы сборщики пожертвований не падали духом: «Потом – значит сегодня», «Это наша неделя побед», «Взлетим выше и дальше», «Вы – величайшее поколение воинов и героев в этой головоломной борьбе с онкологией». «Похожим образом выражаются сотрудники организаций многоуровневого маркетинга», – говорит она мне (имея в виду такие культовые компании прямых продаж, как «Мэри Кей» и «Амвей» – об этом чуть позже). – Напоминает культ, но ради благого дела и, кстати, это работает». В пятой части этой книги мы узнаем про все виды песен и гимнов, звучащих в студиях «культового фитнеса», которые могут выглядеть провокационно-сектантскими в глазах непосвященных скептиков, но на самом деле не таких уж деструктивных, если прислушаться.
Какими бы побуждениями мы ни руководствовались, дурными или хорошими, с помощью языка можно подвести членов группы к одной и той же идеологической точке зрения. Помочь им почувствовать себя частью бóльшего. «Язык обеспечивает культуру взаимопонимания», – говорит Эйлин Баркер, социолог Лондонской школы экономики, которая изучает новые религиозные движения. Но везде, где есть фанатично обожаемые лидеры и объединенные верой клики, присутствует и определенное психологическое давление. Эта ситуация может являться банальностью (как, скажем, распространенный случай синдрома упущенной выгоды) или коварством (как принуждение к совершению насильственных преступлений). «Откровенно говоря, язык – это все, – сказал мне приглушенным тоном один бывший сайентолог во время интервью. – Он изолирует человека. Он вынуждает его чувствовать себя особенным, как будто у него имеется знание, потому что имеется другой язык общения».
Однако, прежде чем займемся изучением основ языка культов, мы должны сосредоточиться на ключевом определении: что вообще означает слово «культ», если быть точным? Оказывается, что придумать одно убедительное определение как минимум непросто. Когда я занималась своими исследованиями и писала эту книгу, мне казалось, что я стала хуже понимать это слово. Его смысл стал расплываться. Я не единственный человек, который пришел в замешательство, пытаясь дать точное обозначение слову «культ». Недавно я провела небольшой уличный опрос в районе моего дома в Лос-Анджелесе. Я опросила пару десятков прохожих: что, по их мнению, означает это слово? Ответы варьировались: «группка верующих во главе с лживой фигурой, обладающей абсолютной властью» или «любая группа людей, которые чем-то серьезно увлечены». Были и такие: «допустим, может быть культ чего угодно, я прав? Например, культ кофе или культ серфинга». И ни в одном ответе не сквозило уверенности.
У этого пробела в области поиска смыслов есть своя причина. Она связана с тем, что захватывающая этимология слова «культ» (которую я вскоре изложу) точно соответствует вечно изменчивому отношению нашего общества к духовности, сплоченности, смыслу и идентичности – к отношению, которое становится довольно… странным. Изменения в языке отражают изменения в обществе, и на протяжении 10-летий, по мере того как наши источники солидарности и экзистенциальные цели менялись из-за таких феноменов, как соцсети, ускорение глобализации и отпадение от традиционных религий, мы наблюдали появление большего количества альтернативных подгрупп – одни из них опасны, другие не так чтобы… Понятие «культ» развилось и поглотило их целиком.
Я пришла к выводу, что «культ» стал одним из тех терминов, которые могут обладать совершенно разным смыслом в зависимости от контекста разговора и взглядов говорящего. Его можно использовать или как разоблачительное обвинение, подразумевающее смерть и падение, или как дерзкую метафору, предполагающую не что иное, как несколько одинаковых личин, или как позитивный настрой говорящего, или как практически все промежуточные состояния.
В современном дискурсе кто-то может употребить слово «культ» применительно к новой религии, группе онлайн-радикалов, стартапу, косметическому бренду, и т. д., и т. п. Несколько лет назад, работая в глянцевом журнале, я сразу обратила внимание на то, насколько привычным делом для косметических брендов было использование словечка «культ» в качестве маркетингового термина, вызывающего шумиху при выводе на рынок новой продукции. Беглый поиск этого слова в моем старом рабочем почтовом ящике принес тысячи результатов. «Только взгляните на следующее культовое явление», – говорится в пресс-релизе линии модной косметики, автор которого готов побиться об заклад, что новая пудра так называемой культовой лаборатории «приведет в бешенство не мыслящих себя без красоты и повернутых на макияже». Еще один ход косметической компании «ТрайбТокс»: она готова поклясться, что их «Культовый аресенал фавориток» за 150 долларов, представленный эликсирами, заряженными каннабидиолом, – «это не только уход за кожей, это бесценный подарок, шанс расслабиться, полюбить себя такой, какая ты есть, и справиться с любыми проблемами, на которые не скупится жизнь». Бесценная возможность? Панацея? Обещанные эффекты этого крема для глаз мало чем отличаются от обещаний духовного шарлатана.
Каким бы запутанным ни выглядел этот ассортимент «культовых» определений, похоже, что мы уверенно ориентируемся в нем. Социолингвисты обнаружили, что, как правило, слушатели неплохо соображают, делая контекстуальные выводы о смыслах и ставках игры, подразумеваемых всегда, когда в разговоре звучит знакомое слово. И можно сделать вывод, что, говоря о культе Джонстауна, мы подразумеваем нечто иное, чем «культ» средств по уходу за кожей с каннабидиолом или поклонники Тейлор Свифт. Конечно, может найтись и неверное толкование, как это бывает с языком. Но в целом большинство опытных собеседников понимают, что, описывая фанатов какой-то категории фитнеса как «последователей культа», мы можем подразумевать их глубокую лояльность этому виду фитнеса, которая иногда напоминает религиозность, но, вероятно, мы не будем беспокоиться, что их финансовое благополучие пошатнется и похоронит несчастных под обломками, или же они перестанут разговаривать с близкими (по крайней мере, это не является условием членства в клубе). Что касается поклонников Тейлор Свифт или слушателей курса «Цикл души», здесь слово «культ» может служить метафорой, допустим, можно сравнить школу или работу с тюрьмой, имея в виду репрессивную среду или строгое начальство, не задумываясь, что фрагмент текста о тюремных камерах воспримут буквально.
Когда я впервые обратилась с просьбой об интервью к Тане Лурманн, психологу-антропологу из Стэнфорда и известному специалисту по маргинальным религиям, она ответила: «Дорогая Аманда, я была бы рада поговорить. Я думаю, что «Цикл души» – это культ?». Но потом, вовремя нашего разговора, она уточнила, что это заявление было пародией или еще чем-то в этом роде, и она, конечно же, никогда не заявила бы об этом официально. Что я, разумеется, уже и сама успела понять. Мы еще встретимся с Таней на страницах этой книги.
Когда речь идет о таких группах, как «Цикл души», словом «культ» описывается яростная приверженность участников своему культурному кружку, что вполне может напомнить о некоторых аспектах, связанных с опасными сообществами, близкими к секте Мэнсона, – обязательствах в виде трат денег и времени, конформизме и пафосном лидерстве (все это, безусловно, может оказаться токсичным), но только не о полной изоляции от окружающих или несовместимой с жизнью лжи и насилии. Понятно, что потенциальная гибель членов или их физическая неспособность свести счеты с жизнью здесь не рассматриваются.
Но, конечно, в жизни не существует бинарной пары «хороший культ/плохой культ». Сектантское влияние не выходит за границы определенного диапазона. Стивен Хассан, консультант по психическому здоровью, автор книги «Культ Трампа» и один из крупнейших экспертов по культам в стране, описал континуум влияния, представляющий сектантские группы от здоровых и конструктивных до нездоровых и деструктивных. Хассан говорит, что группы, преследующие деструктивные цели, используют три вида лжи: замалчивание необходимых знаний, искажения ради допустимости любых слов и, наконец, наглая ложь. Одно из основных различий между так называемыми этическими культами (Хассан ссылается на любителей спорта и музыки) и деструктивными культами состоит в том, что этическая группа будет прямо описывать свои предмет веры, а также ожидания от вашего участия в группе. И уход оттуда практически не повлечет за собой серьезных последствий. «Если вы скажете: «я нашел группу получше» или «я больше не увлекаюсь баскетболом», остальные участники не станут вам угрожать, – поясняет Хассан. – У вас не будет иррациональных страхов, что вы сойдете с ума или будете одержимы демонами»[10].
Или, как верила наша бывшая участница 3CO, Таша, ты превратишься в таракана. «До глубины души», – ответила Таша, когда я поинтересовалась, действительно ли она верила, что если совершит серьезный проступок, например, переспит со своим гуру или покончит с собой, то возродится в виде омерзительного насекомого. Более того, Таша верила, что, если ты умрешь в присутствии святого, перевоплотишься на более высоком уровне. Однажды она обнаружила в общественном туалете таракана и была уверена, что это свами, который в прошлой жизни совершил ужасное преступление и пытался вернуться на более высоких вибрациях. «Я подумала: «Боже мой, он пытается умереть рядом со мной, потому что я благородный учитель», – содрогается Таша. Когда таракан шмыгнул в полную воды раковину, Таша открыла пробку, чтобы он не имел чести утонуть рядом с ней. «Я испугалась и выбежала из уборной, – вспоминает она. – Наверное, это была вершина моего безумия».
В свою очередь, наш кроссфитер Алисса Кларк рассказала мне, что больше всего она боялась, что ее обзовут в их группе в соцсети лентяйкой, если она пропустит тренировку. Или, если она решит бросить кабинку и вместо этого займется, скажем, велоаэробикой (не дай Бог), ее старые приятели и любовники могут медленно исчезнуть из ее жизни.
Именно с целью классификации данного широкого спектра культовых сообществ мы придумали речевые определения, такие как «последователь культа», «культовый» и (как же без него?) «сектантский».
На самом деле слово «культы» вовсе не случайно обрело такой хрестоматийный смысловой оттенок.
XXI век породил атмосферу социально-политических волнений и недоверия к таким давно устоявшимся институтам, как церковь, правительство, крупные фармацевтические компании и крупный бизнес.
Это идеальный социальный рецепт создания новых и нетрадиционных групп – от сообществ убежденных холостяков в Reddit до популярных зожников-инфлюенсеров, которые обещают ответить на вопросы, на которые не могут дать ответ стандартные группы, и поэтому первые выглядят свежо и привлекательно на фоне последних. Добавь сюда рост социальных сетей и рост числа разводов, и общекультурная тенденция к изоляции окажется на рекордно высоком уровне. А гражданская активность, наоборот, на рекордно низком[11]. В номере журнала «Форбс» за 2019 год одиночество назвали эпидемией.
Люди очень плохо переносят одиночество. Мы не созданы для него. Еще с первобытных времен[12] человечество с целью выживания объединялось в сплоченные группы, племена единомышленников. Но, помимо явных преимуществ с точки зрения эволюции, находясь в группе, мы ощущаем еще и таинственную вещь, называемую счастьем. Как установили нейробиологи, когда участвуем в сплачивающих религиозных ритуалах, например, в коллективных песнопениях и распевах[13], наш мозг вырабатывает такие приятные химические вещества[14], как дофамин и окситоцин. Наши предки, кочевники-охотники-собиратели, толпились на деревенских площадях, совершая ритуальные пляски[15], хотя никакой практической необходимости в них не было. Современные граждане таких стран, как Дания и Канада, где приоритетны связи внутри общины (благодаря превосходной работе общественного транспорта, соседским кооперативам и т. д.), сообщают о более высоком уровне удовлетворенности и самореализации. Все исследования показывают, что люди изначально являются социальными и духовными существами. Наше поведение обусловлено стремлением к солидарности и цели[16]. Мы – «сектанты» от природы.
Данное основополагающее и непреодолимое желание человека общаться выглядит трогательно, но, если его направить по неверному пути, в некоторых случаях даже здравомыслящий индивид может совершать абсолютно иррациональные поступки. Рассмотрим такое классическое исследование: в 1951 году психолог Соломон Аш из Суортморского колледжа собрал полдюжины студентов, чтобы провести с ними простенький «зрительный тест». Аш показал студентам четыре вертикальные линии, при этом все они, кроме одной, были одинаковой длины. Ученый попросил участников указать на две идентичные линии. Существовал один очевидно правильный ответ, для которого не требовалось никаких навыков, кроме зрительного, но оказалось, что, если первые пять студентов давали очевидно неправильный ответ, то далее 75 % испытуемых игнорировали свои здравые суждения и соглашались с мнением большинства. В некоторой степени, именно из-за сильной боязни остракизма и принуждения к подчинению принадлежность к группе кажется такой правильной. Харизматичные лидеры, от Йоги Бхаджана из 3СO до Грега Глассмана из «КроссФита», научились направлять и использовать эти факторы в своих целях.
Раньше, когда людям требовались сплоченность и ответы на вопросы, они по умолчанию обращались к организованной религии. Сегодня такое случается все реже. Ежедневно все больше и больше американцев отказываются от своей принадлежности к господствующим церквям и разбредаются кто куда. На титул «духовных, но не религиозных» людей претендуют большинство моих друзей старше 20 лет. Согласно данным исследовательского центра Пью в Вашингтоне за 2019 год, четверо из 10 миллениалов[17] не отождествляют себя ни с какой религиозной идентичностью, это почти на 20 % больше[18], чем семь лет назад. В ходе исследования, которое провела Гарвардская школа богословия в 2015 году[19], выяснилось, что молодые люди продолжают стремиться «как к глубокому духовному опыту, так и к общению», чтобы в их жизни появился смысл, но меньше, чем когда-либо, удовлетворяют эти потребности в традиционной вере.
С целью классификации этой стремительно растущей демографической группы отлученных от религии, ученые придумали такие термины, как «Никакие» и «Перемешанные»[20]. Последний термин изобрела Тара Изабелла Бертон, теолог, репортер и автор книги «Странные обряды: новые религии для безбожного мира». Термин «Перемешанные» означает, что современные искатели смешивают и сочетают верования и ритуалы разных групп (религиозных и светских), планируя день по своему духовному графику. Допустим, приложение для утренней медитации, дневной «Цикл души», а затем ультра-реформистская пятничная вечерняя встреча шаббата с друзьями.
Иногда духовный смысл учения никак не связан с Богом. В исследовании Гарвардской школы богословия «Цикл души» и «КроссФит» были включены в число групп, приписывающих американской молодежи современную религиозную идентичность. «От него получаешь то же самое, что от религии, а именно ощущение, что твоя жизнь имеет смысл», – рассказала мне Чани Грин, 26-летняя актриса и убежденный последователь «Цикла души». Она живет в Лос-Анджелесе и помешана на тренировках. «Цинизм, который сейчас в тренде, практически антигуманен. Нам необходимо почувствовать связь с высшими силами, осознать, что мы посланы на Землю не просто так, чтобы позже умереть. В «Цикле душии я ощущаю эту связь на протяжении 45 минут».
Если сравнение спортивных тренировок с религией кажется вам кощунством, знайте, что, как бы ни было сложно дать определение термину «культ», в течение веков богословами велись куда более ожесточенные споры на тему классификации религии. У тебя может появиться чувство, что христианство – это религия, а фитнес – нет, и даже экспертам трудно понять почему. Мне нравится взгляд Бертон на этот вопрос: она говорит даже не о том, что такое религия, а о формировании следующих четырех категорий: смысл, цель, чувство общности и ритуал. Ищущие находят их в церкви все реже и реже.
Более того, для современных сектантских групп наступило раздолье потому, что они помогают обуздать разгул жизни в беспокойном мире, который почти всегда предлагает слишком много возможностей для спрашивающих, кем им стать (или хотя бы иллюзию этих возможностей). Однажды терапевт сказал мне, что неупорядоченная гибкость – это не гибкость, а просто хаос. Так сложилась жизнь многих людей. На протяжении большей части американской истории у человека было сравнительно немного возможностей реализоваться в таких сферах, как карьера, хобби, место жительства, романтические отношения, диета, эстетика – т. е. все, за что ни возьмись. Однако XXI век предлагает гражданам (правда, обладающим определенными привилегиями) богатейшее меню, как в ресторане «Чизкейк Фактори». Один только перечень «блюд» шокирует, особенно в эпоху радикального самосозидания, когда общественное мнение заставляет нас создавать сильный «личный бренд». И все-таки, наличие духовности и базового навыка выживания у современной молодежи вызывает куда большие опасения, чем раньше. Есть такая байка, что родители миллениалов говорили им, что, когда те вырастут, смогут стать, кем захотят, но затем этот магазинный отдел с овсяными хлопьями бесконечных «а что, если» и «как могло бы быть» привел их в такое замешательство, что им понадобился гуру, который показал бы, чтó именно следует выбирать.
«Я хочу, чтобы кто-нибудь говорил мне, какую одежду мне надевать каждое утро. Я хочу, чтобы кто-нибудь говорил мне, что я должна есть», – признается 33-летняя героиня Фиби Уоллер Бридж своему сексуальному священнику во втором сезоне сериала «Дрянь», получившего премию «Эмми». «Чтó ненавидеть, из-за чего злиться, чтó слушать, какую группу любить, на чтó покупать билеты, над чем смеяться, над чем не смеяться. Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, во что верить, за кого голосовать, кого любить, и как об этом говорить. Я просто думаю, что мне хочется, чтобы кто-то сказал мне, как жить».
Этот парадокс выбора упрощается, когда мы следуем за гуру, который дарит шаблон идентичности – от прически до политических убеждений. Эту концепцию можно применить к таким духовным экстремистам, как сайентологи и члены 3СO, а также к сторонникам таких «культовых брендов», как глянцевые журналы и знаменитости из соцсетей. Одно только право заявить: «Я девушка из глянца» или «Я последователь доктора Джо Диспенза» (сомнительная звезда учения о самопомощи, с ним мы познакомимся в шестой части книги) снимает с вас груз ответственности, вызванной необходимостью анализировать большое число независимых вариантов выбора на тему: чтó вы думаете и ктó вы такой? Эта необходимость сужает обескураживающее количество вариантов нужных вам ответов до нескольких приемлемых. Можно просто задать вопрос: «Как поступила бы девушка из глянца?» И на данной основе принимать все свои ежедневные решения – какими духами пользоваться, какие новости слушать.
Волна перемен, которая увела нас от господствующих в обществе институтов к нетрадиционным группам, совсем не нова. Это явление мы наблюдали во всех странах мира на разных этапах человеческой истории. Общественный интерес к так называемым культам (как желание вступить в них, так и просто увлечение этой темой) чаще наблюдается тогда, когда в обществе задаются экзистенциальные вопросы. Большинство альтернативных религиозных лидеров приходят к власти не ради эксплуатации своих учеников, а ради того, чтобы те успешно прошли через социальные и политические потрясения. Иисус из Назарета (наверное, вы знакомы с ним) явился в эпоху, которая считается самым тяжелым временем в истории Ближнего Востока (а это действительно о чем-то говорит). Жестокая, экспансионистская Римская империя[21] заставила людей искать проводника, который не принадлежал бы к традиционным институтам и мог бы их вдохновить и защитить. Полтора тысячелетия спустя, в бурные времена европейского Ренессанса, возникли десятки «культов» как противовес католической церкви. В Индии XVII века маргинальные группы образовались из-за социальных разногласий, возникших в результате перехода к сельскому хозяйству, а позже как протест против британского колониализма.
Неизменная популярность «культов» в США, в отличие от других развитых стран, связана с нашей разновидностью протестов. Как правило, в странах с самым высоким уровнем жизни самый низкий уровень религиозности. Но по сравнению с другими регионами[22], которые отличает высокий уровень образования и высокая продолжительность жизни, такими, как Япония и Скандинавия, население Штатов одновременно и высокоразвито и очень набожно (даже со всеми нашими «Никакими» и «Перемешанными»). Такое расхождение отчасти объясняется тем, что, в то время как граждане других развитых стран пользуются ассортиментом нисходящих благ, куда входят, например, всеобщее здравоохранение и всевозможные системы социальной защиты, в США подобное не практикуется. «Японцы и европейцы знают, что в трудную минуту правительство придет им на помощь», – пишет в «Сайколоджи Тудей» доктор Дэвид Ладден[23], психолог-лингвист из колледжа Гвиннетт в штате Джорджия. Но атмосфера невмешательства, царящая в Америке, вынуждает людей чувствовать себя абсолютно изолированно. Поколение за поколением это отсутствие институциональной поддержки подготавливает почву для роста альтернативных, иррационально настроенных групп.
Эта модель протестов также стала причиной роста сектантских движений в 1960—70-х годах, когда вследствие войны во Вьетнаме, борьбы за гражданские права и убийств братьев Кеннеди у американцев земля ушла из-под ног. Тогда духовные практики становились популярными, но открытое господство традиционного протестантизма шло на убыль, и поэтому возникали новые движения, призванные утолить этот культурный голод. Они включали в себя все: от христианских ответвлений «Евреи за Иисуса» и «Дети Бога», до восточных братств 3СO и буддизма «Шамбалы», от языческих групп («Завет богини» и «Церковь Афродиты») до научно-фантастических (сайентология и «Врата Рая»). Теперь некоторые ученые называют эту эпоху Четвертым Великим Пробуждением[24]. (Первые три эпохи представляли собой череду фанатичных движений евангелического возрождения, прокатившихся по северо-востоку Америки в 1700—1800-х годах.)
В отличие от более раннего протестантского евангелического возрождения, четвертую эпоху определяли искатели, обратившие свой взгляд на Восток и оккультные учения, а также вдохновившиеся на поиски личного просветления. Точно так же, как нынешние «последователи культов», эти страждущие были преимущественно молодыми, контркультурными, политически дивергентными фигурами, которые чувствовали подвох со стороны облеченных властью. Если вы подписаны на какое-нибудь астрологическое приложение или когда-либо посещали музыкальные фестивали, то есть вероятность, что в 1970-х могли столкнуться с каким-то «культом».
В конечном счете, потребность в идентичности, цели и чувстве солидарности существовала очень давно, и культовые группы всегда возникали во время культурной неопределенности, когда эти потребности оставались абсолютно неудовлетворенными.
Новое и важное здесь то, что в эпоху господства Интернета, когда гуру может быть безбожником, входной барьер опущен до плинтуса, когда людям, придерживающимся альтернативных верований, найти друг друга легче, чем когда-либо раньше, светские культы, от фитнес-студий с одержимыми коучами до стартапов, которые подменяют «корпоративную культуру» собственным «культом», растут как грибы после дождя. К счастью или к несчастью, но сегодня существует культ для всех.
Два года назад, когда я решила оставить престижную (хотя и в чем-то похожую на секту) театральную программу моего университета ради лингвистической специальности и обсуждала это решение в разговоре с матерью, она сказала мне, что моя перемена убеждений не стала неожиданностью для нее, потому что она всегда знала, что я в принципе «не приемлю культы». Я предпочла воспринять эти слова как комплимент, т. к. определенно не хотела бы, чтобы меня охарактеризовали в противоположном ключе, но все же не могла расценивать их как похвалу. Так случилось, потому что культы с темным началом овеяны ореолом таинственности, они содержат аспект нетрадиционности, мистицизма, интимности. В этом смысле слово «культ» включает практически полный ассортимент смыслов, которые нам обычно требуются.
Это слово не всегда имело зловещий оттенок. Самая ранняя версия термина «культ» встречается в источниках XVII века, и тогда она звучала куда более невинно. В те времена это просто означало «возвращение долга божеству» или жертвоприношение для задабривания богов. Слова «культура» и «возделывание», происходящие от одного и того же латинского глагола cultus, морфологически близки слову «культ».
В значении, близком к современному, термин стал употребляться в начале XIX века, во время религиозного переполоха в Соединенных Штатах. Американские колонии, практиковавшие свободу исповедания новых религий, приобрели репутацию безопасного убежища, где эксцентричные верующие могли чудить сколько душе угодно. Эта духовная свобода распахнула двери и для спасающихся бегством представителей альтернативных социальных и политических групп. В середине 1800-х годов сформировались и распались более сотни небольших идеологических объединений. Когда в 1830-х французский политолог Алексис де Токвиль посетил США, он не переставал удивляться тому, что «американцы всех возрастов, всех состояний и всех наклонностей постоянно организовывали различные ассоциации»[25]. К «культам» того времени[26] можно отнести такие группы, как «Коммуна Онейда», лагерь полиаморных коммунистов в северной части штата Нью-Йорк (забавно звучит), Общество Гармонии, эгалитарное сообщество любителей науки в Индиане (как мило) и (мой любимый) недолговечный культ веганского земледелия в Массачусетсе под названием «Фруктовые земли», который был основан философом Амосом Бронсоном Олкоттом, аболиционистом, борцом за права женщин и отцом автора романа «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт. Тогда «культ» просто служил своего рода церковной классификацией, наряду с «религией» и «сектой». Слово обозначало что-то новое или неортодоксальное, но не обязательно гнусное.
Термин начал приобретать мрачную репутацию ближе к началу Четвертого Великого Пробуждения. Именно тогда появление большого числа нонконформистских духовных групп напугало консерваторов старой школы и христиан. Вскоре «культы» стали ассоциироваться с шарлатанами, жуликами и еретически настроенными фриками. Но они по-прежнему не считались серьезной угрозой обществу или криминогенным фактором. Только после убийств, совершенных «семьей» Мэнсона в 1969 году, за которыми последовало массовое самоубийство в Джонстауне в 1978-м (мы расследуем его во второй части книги) слово «культ» наконец-то стало символом страха.
Ужасная смерть более 900 человек в Джонстауне (происшествие, повлекшее за собой самое большое число жертв среди гражданского населения Америки до 11 сентября 2001 года) повергла всю страну в шок. Некоторые читатели могут вспомнить последовавшую за этим «сатанинскую панику» 80-х, отличительной особенностью которой была параноидальная вера в то, что педофилы, поклонники Сатаны, терроризируют благополучные американские кварталы. Как писал социолог Рон Энрот в книге «Соблазн культов», вышедшей в свет в 1979 году: «Беспрецедентное освещение истории Джонстауна в СМИ… было предупреждением для американцев, заявлением, что внешне милосердные религиозные группы могут таить в себе адскую гниль».
Затем, когда страсти улеглись, культы стали выглядеть для широкой публики не только пугающими, но и привлекательными. Поп-культура 70-х породила такие термины, как «культовый фильм» и «культовая классика»[27], описывающие многообещающий жанр андеграундных индифильмов наподобие «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Такие группы, как «Фиш» и «Благодарный мертвец», прославились благодаря «культовым последователям» с бродяжническим образом жизни.
Спустя одно-два поколения после Четвертого Великого Пробуждения в среде интересующейся культами молодежи к этой эпохе начали относиться с прохладцей и ностальгией. Альтернативные группы из 70-х теперь могут похвастаться некоей репутацией стиля винтаж. В наше время одержимость «семьей» Мэнсона сродни обладанию богатой коллекцией винила и футболок времен хиппи. На прошлой неделе, находясь в салоне в Лос-Анджелесе, я подслушала, как женщина говорила своему стилисту, что собирается сделать прическу в стиле девушки Мэнсона: неухоженные волосы темно-коричневого цвета с пробором посередине. Недавно один мой знакомый 20 с небольшим лет устроил культовую вечеринку по случаю собственного дня рождения в нью-йоркской долине реки Гудзон – локации многочисленных исторических «культов» (включая «Семью»[28], «Нексиум» и бесчисленных ведьм) и музыкального фестиваля «Вудсток». Дресс-код? Все белое. Отфильтрованные фотографии гостей со стеклянными глазами в спортивных комбинезонах цвета слоновой кости и фразочки: «Ой, я не знал, что меня преследуют!» наводнили мою ленту в соцсети.
За прошедшие десятилетия слово «культ» было настолько романтизировано, что большинство экспертов, с которыми я разговаривала, даже не упоминают его. Их позиция состоит в том, что значение термина «культ» слишком широко и субъективно, чтобы его можно было употреблять, по крайней мере, в академической литературе. Казалось бы, совсем недавно, в 1990-е годы, социологи без проблем использовали этот термин для описания любой группы, «которую многие считают девиантной». Но не нужно быть социологом, чтобы увидеть в этой категоризации предвзятость.