Ты под моими шрамами бесплатное чтение

Предупреждение

Посвящается всем, кому однажды сказали, что их нельзя любить. Это ложь. Вы достойны большего, чем вам позволили чувствовать.

Внимание

Эта книга содержит подробное изображение расстройства пищевого поведения (РПП), включая ограничительное питание, голодание, очистительное поведение, негативные мысли о теле, а также сцены физического и психологического насилия, попытку изнасилования и суицидальное поведение.

Текст может стать триггером для людей с РПП или другими ментальными расстройствами. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, позаботьтесь о себе и отложите чтение до лучших времён.

Если вам нужна помощь — обратитесь к специалисту. Вы не одни.

Глава 1

Сорим не помнит, когда впервые поняла, что любовь измеряется не поцелуями и не словами, которые шепчут перед сном, а набором еды в тарелке. В её семье забота всегда выглядела как полная миска риса, вторая порция бульона, третья порция мяса, которые мать пододвигала к ней с таким рвением, будто дочь могла исчезнуть, стоит тарелке опустеть. «Съешь ещё, для папы», — говорили родители, и Сорим ела, потому что полная тарелка означала разочарование родителей, а сытый, полный живот это единственное доказательство того, что её любят. Так, с молоком и кашей, она впитала железное правило: ты хорошо кушаешь, значит тебя хвалят и любят.

Потом родился брат, и всё, что было её, включая само право на существование в центре этого маленького мира, перекочевало к нему. Сорим не помнит, чтобы кто-то объяснял ей эту новую реальность. Просто в один день ласка, которой её кормили, закончилась, а на её месте осталась тишина. Громкая, давящая, как вата в ушах. И тогда сладости стали тем единственным, что умело ласкать душу там, где родители больше не трогали. Пирожные гасили обиду мягкой нежностью, шоколад растапливал комок в горле, который иначе задушил бы, а печенье на вкус было как память о том времени, когда она ещё была нужна. Тело откликнулось на эту любовь быстро и щедро, округлилось, обмякло, спрятало острые углы под слоем тёплого, защитного жира.

В зеркале жила милая девочка с пухлыми щеками и большими глазами, похожая на фарфоровую куклу с рождественской открытки. Люди улыбались, глядя на неё, и Сорим ещё не знала, что это тело, такое мягкое и податливое, скоро станет её крепостью и тюрьмой одновременно.

Перемена случилась незаметно. Брат подрос, и родители вдруг снова заметили дочь — но их внимание оказалось колючим, будто они гладили её ежовыми рукавицами. За семейными обедами, где раньше пахло уютом и суетливой любовью, теперь повисло напряжённое молчание, которое мать регулярно разрезала язвительными замечаниями. «Сорим, может, хватит уже? Посмотри на себя, щеки вот-вот стол отдельный потребуют», — говорила она, протягивая брату очередную порцию риса. Отец вторил, не отрывая глаз от тарелки: «Лучше брату оставь, он растущий организм, а тебе бы и построже диету держать». Каждое слово впивалось под кожу, оставляя там тонкие, невидимые раны, и Сорим молча отодвигала пустую тарелку, чувствуя, как жгучий стыд разливается по телу, разъедая его изнутри.

Еда, которая когда-то была её главным утешением, превратилась в повод для унижения. В голове медленно, но верно зарождалось что-то уродливое: глухая ненависть к родителям, которые сначала сделали еду синонимом любви, а теперь стыдили её за последствия. Но страшнее всего была другая мысль: липкая, въедливая, которую невозможно было вытравить: а вдруг они правы?

В школе оказалось не легче. Одноклассницы перешёптывались за спиной, обзывали, смеялись, когда она проходила по коридору, и Сорим делала вид, что не слышит. Она научилась смотреть сквозь людей, высоко держать голову, втягивать живот и делать лицо таким равнодушным, будто ей плевать на каждое брошенное в спину слово. Но по ночам, лёжа в кровати и глядя в потолок, она шептала: «Я нормальная. Со мной всё в порядке». И с каждым днём верить в это становилось всё труднее.

Чирлидинг стал точкой невозврата.

Сорим пришла на просмотр в команду, но, когда увидела стройные, подтянутые фигуры девушек из команды, их отточенные мышцы, сияющую кожу, уверенные улыбки, она вдруг отчаянно, до боли в груди, захотела стать одной из них. Она представила себя в яркой форме, с помпонами в руках, и на секунду ей показалось, что это возможно.

Но капитан команды, высокая спортивная девушка с лицом, не обещающим пощады, смерила её взглядом с ног до головы и бросила громко, на всю школу: «Милая, ты скорее пол под собой проломишь, чем оттолкнёшься для прыжка». Кто-то сзади сдавленно хихикнул, и этот смех въелся в память Сорим на годы вперёд.

Она не помнила, как добралась до дома. Заперлась в ванной, уставилась на своё заплаканное отражение, опухшее лицо, полные плечи, мягкие бока, выпирающие из-под футболки, ноги, совсем не такие, как у тех девчонок из команды, — и впервые по-настоящему увидела себя. Не милую девочку с пухлыми щеками, а неповоротливую, толстую, уродливую. Каждый сантиметр её тела вдруг превратился в свидетельство её неполноценности.

В тот вечер Сорим впервые отказалась от ужина. Мама удивлённо спросила: «Ты что, нездорова?», но она лишь покачала головой, чувствуя странное, почти сладкое смешение стыда и решимости. Это был первый шаг в войне против самой себя, и тогда она была полна решимости выиграть.

Она начала правильно, как учили в блогах: бег на рассвете, пока город ещё спал, приложение для подсчёта калорий, кухонные весы для каждой порции: сто граммов риса, пятьдесят индейки, овощи без соли и масла. Её жизнь превратилась в цифры, и этот новый порядок казался ей спасением. Но однажды стрелка весов замерла на месте, насмехаясь над её усилиями, и тогда в голову пришла простая, разрушительная мысль: если есть меньше, результат будет быстрее.

Сначала она убрала ужины. Потом сократила завтраки. Вскоре её дневной рацион умещался на одной ладони. Яблоко и горсть листьев салата. И весы наконец сдвинулись с мёртвой точки. Эта маленькая победа стала точкой невозврата, после которой Сорим погрузилась в омут экстремальных диет, голодовок и тренировок до седьмого пота.

К выпускным экзаменам никто не узнавал её. С лица исчезла отёчность, втянулся живот, ключицы опасно натягивали кожу, и одноклассницы, которые раньше смеялись за спиной, теперь подходили с завистливыми вопросами: «Ты так похудела! Как тебе это удалось?» «Просто правильно питаюсь и занимаюсь спортом», — улыбалась Сорим, и никто не видел головокружений по утрам, не слышал урчания пустого желудка по ночам, не знал, что её ногти стали ломкими, а кожа почти прозрачной. Люди видели только результат, и этот результат они одобряли. А для Сорим это было главным. Цена больше не имела значения.

Летом перед колледжем она довела себя до совершенства. Дни, заполненные тренировками, подсчётом калорий и борьбой с каждой маленькой слабостью, сделали своё дело. Когда она впервые примерила новую форму для чирлидинга и увидела в зеркале подтянутое, стройное тело с чёткими линиями мышц, в груди что-то ёкнуло. Это был тот самый идеал, тот образ, который годами жил в её голове и наконец воплотился в реальности. Когда тренер команды колледжа одобрительно кивнула и вписала её имя в состав, Сорим почувствовала головокружительную победу. В тот момент она решила: всё, хватит. Цель достигнута, война выиграна, можно остановиться.

Но оказалось, что демоны, которых она так усердно кормила, не собирались отпускать свою хозяйку. Обратного пути из лабиринта жёстких ограничений не существовало. Попытка «начать есть нормально» обернулась паникой: каждый лишний кусок, каждая съеденная без подсчёта калория вызывали приступ острого, почти животного страха. Страха потерять контроль, снова стать той самой толстой девочкой, которую все ненавидели. Тело, привыкшее к скудным порциям, бунтовало против мысли о нормальной еде, и Сорим оказалась в ловушке.

К счастью или к несчастью, на её сторону встала суровая реальность тренировок. Невозможно было выдерживать многочасовые нагрузки на пустой желудок: головокружения, тремор в руках, подкашивающиеся ноги после сложных элементов говорили громче любого внутреннего голоса. Еда снова, как в детстве, стала необходимостью, но теперь не для утешения, а для выживания. Сорим поглощала пищу без удовольствия, как топливо, с необходимостью, мысленно подсчитывая, сколько времени на беговой дорожке потребуется, чтобы сжечь каждую проглоченную калорию.

В колледже она расцвела, но цветком холодным и неприступным. Её популярность была стремительной и заслуженной: идеальная фигура, отточенные движения, ледяная аура, которой она научилась себя окружать. Сорим стала живой легендой — все знали её, многие восхищались, но никто не решался подойти близко. За все время учёбы ни одного свидания, ни одного поцелуя, ни намёка на роман. Одни шептались, что она слишком горда, другие, что у неё разбито сердце в прошлом. На самом деле эта неприступность была крепостью, построенной из страха: страха, что кто-то прикоснётся и почувствует под тонким слоем мышц ненавистный когда-то жирок; страха, что восхищение в глазах собеседника сменится отвращением, если он увидит её настоящую. Ту, что всё ещё жила внутри и помнила себя толстой и неуклюжей.

Большинство парней, получив вежливый, но недвусмысленный отказ, быстро отступали. Но в середине третьего курса на её горизонте появилась проблема. Новенький, которого все уже окрестили «золотым мальчиком» за спортивные победы и беззаботную улыбку. И он, в отличие от других, не собирался сдаваться после первой же неудачи.

Почти два года Сорим жила в хрупком, но желанном перемирии с собой. Она ела, не подсчитывая каждую калорию, тренировалась ради удовольствия от движения, а не из одержимости сжечь «грехи», и даже позволяла себе расслабиться в компании друзей. Мысли о диетах и весе отступили на второй план, став тихим, почти забытым шёпотом. Ей казалось, что она наконец вырвалась.

Но трясина никогда не отпускает по-настоящему. Она лишь выжидает, чтобы затянуть обратно.

Первым ударом в спину стали слова родителей, случайно услышанные в прихожей. «Тебе не кажется, что она опять поправляется? Снова щёки округлились…» — голос матери звучал обеспокоенно и брезгливо одновременно. В ушах зазвенело. Они снова обсуждали её. Тайком. Оценивали, взвешивали, выносили вердикт.

Второй удар пришёл от сокомандника, который после сложного прыжка, поймав её и опустив на землю, одобрительно хлопнул по плечу и бросил небрежно, с улыбкой: «Сорим, ты великолепна, как всегда! Но, знаешь, если бы скинула пару кило, мне было бы легче тебя ловить». Фраза, завёрнутая в комплимент, впилась в самое больное место.

Но самым унизительным стал, казалось бы, невинный эпизод на хэллоуинской вечеринке. Две милые девушки, слегка навеселе, подошли к ней, умильно улыбаясь: «Сорим, ну какое же у тебя милое личико! Такие пухленькие щёчки, прямо как у хомячка! Хочется потрогать!» В тот миг что-то внутри неё снова надломилось. Не «стройная», не «спортивная», не «сильная». А «пухленькие щёчки» и «Хомячок». Всё, чего она боялась, всё, с чем боролась годами, вернулось и было сказано вслух как нечто милое, безобидное, как комплимент. Её личный кошмар воплотился наяву, снова.

Тихое болото наконец накрыло её с головой.

С того дня сознание Сорим сузилось до размеров тарелки и цифр на весах. Весь мир поместился в подсчёте калорий, не больше пятисот в день, а чаще ноль. Пустота в желудке стала навязчивым спутником, слабость — новым состоянием бытия. Тренировки превратились в самобичевание: она изнуряла тело до темноты в глазах и дрожи в коленях, пытаясь сжечь даже не калории, а саму свою сущность, спрятанную внутри, ту девочку с «пухлыми щеками», которую все так любили обсуждать.

Но чем яростнее она боролась, тем труднее давались победы. Прыжки, которые раньше были лёгкими, теперь требовали нечеловеческих усилий. Тело, лишённое энергии, отказывалось подчиняться, и Сорим ловила на себе встревоженные взгляды друзей, слышала осторожные вопросы: «С тобой всё в порядке? Ты выглядишь уставшей». Из всего круга общения лишь Эшли, лучшая подруга со школы, знала всю подноготную, всю историю её многолетней войны с собой. Но остальные оставались в неведении. Зачем им знать, что идеальная, собранная Сорим на самом деле: истощённая, одержимая девушка, чьи мысли снова день и ночь крутятся вокруг еды, которую она себе запрещает? Лучше оставаться для всех сильной и неуязвимой. Пусть видят её худобу, но не слабость.

Выступление на недавней игре стало настоящей пыткой. Каждый взмах рукой, каждый шаг давались с невероятным усилием, а когда она отталкивалась для прыжка, мир на мгновение уплывал из-под ног, в висках стучало, в глазах темнело, земля уходила вниз. При приземлении её сильно качнуло, и она едва удержала равновесие, сделав два неуклюжих шага-рывка. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, но сила воли — единственное, что оставалось в истощённом теле, — заставила мышцы напрячься, а лицо расплыться в ослепительной, вымученной улыбке. Сорим махала болельщикам, кричала вместе со всеми, изображая безудержную радость, в то время как внутри всё замирало от ужаса и истощения.

Их футбольная команда в очередной раз победила. Трибуны ревели от восторга, и Сорим тоже хлопала, глядя на поле. Победа была во многом заслугой того самого «золотого мальчика», новичка, чья стремительная карьера в колледже уже стала легендой. Он забил решающий тачдаун, и его подбрасывали в воздух ликующие однокурсники. Сорим смотрела на эту сцену с горьковатым чувством. С одной стороны, именно этот новичок невольно стал частью её кошмара, причиной изнурительных тренировок и выступлений. С другой — в его победе была и её крошечная доля. Та самая, что далась ей ценой почти потери сознания на глазах у сотен людей.

Она улыбалась всё шире, чувствуя, как дрожь в ногах медленно сменяется ледяным онемением. Выступление закончилось. Но её собственная битва только начиналась.

Глава 2

Музыка давила на уши тяжелым, пульсирующим битом, смех и голоса сливались в единый гулкий шум, от которого через час начинало ломить виски. Вечеринка после игры — всегда одно и то же: те же лица, те же разговоры, то же пиво, которое Итан вертел в руках уже полчаса, но так и не сделал больше двух глотков. Он сидел в углу на потертом диване, сгорбившись так, будто пытался стать меньше, чем был на самом деле. Его широкая спортивная фигура, обычно излучавшая уверенность, сейчас выглядела почти потерянной: длинные пальцы в серебряных кольцах бесцельно скользили по влажному стеклу бокала, а взгляд был приклеен к одному месту в толпе.

— Ну скажи мне честно, — он вздохнул так безнадежно, будто речь шла о чем-то серьезнее, чем очередная попытка привлечь внимание девушки. — Что я делаю не так?

Картер закатил глаза с терпеливостью человека, который слышал этот вопрос раз пятьсот за последние полгода. Полгода, которые Итан провел не только в тренировках и учебе, но и в совершенно несвойственной ему любовной тоске. Причину нетрудно было вычислить. Сорим, высокая и грациозная, всегда выделялась из толпы, даже когда просто стояла у стены с бумажным стаканом в руке.

— Ты и так привлекаешь слишком много её внимания, — Картер устало провел ладонью по лицу. — Единственный работающий способ — заткнуться хотя бы на день и перестать ходить за ней по пятам.

Итан обиженно поджал губу, украшенную тонким пирсингом, и снова уставился в сторону Сорим. Она не выходила у него из головы с самого первого дня тренировок. Он благодарил всех мыслимых богов за то, что в тот осенний день пришел на отбор в университетскую команду. Именно там, на первой совместной разминке, он увидел её. Сорим была воплощением грации и силы, и, хотя в чирлидинге обычно ценились мышцы для силовых поддержек, Пак могла дать фору любому игроку на поле. Итан помнил тот момент до мельчайших деталей: как она, довольная только что выполненным элементом, обернулась и улыбнулась. Именно ему. Через пять минут он уже стоял рядом с командой поддержки и заикающимся голосом пытался представиться. А еще через минуту возвращался обратно, получив вежливый, но твердый отказ.

Три отказа подряд не остановили его. Полгода безнадежных попыток не заставили сдаться. И он не собирался прекращать делиться своими страданиями с Картером, сколько бы тот ни закатывал глаза.

— Ты просто не понимаешь, — Итан нервно поправил отросшие, чуть вьющиеся волосы. — Как я покажу ей серьезность своих намерений, если отступлю сейчас?

— Если будешь и дальше так на неё смотреть, она просто расплавится от твоего взгляда. Ты сейчас сожрешь её глазами, — хмыкнул Картер, забирая у друга бокал. — Все равно ты больше двух глотков никогда не выпиваешь.

— Может, я и хочу сожрать, но явно не глазами, — попытался пошутить Итан, но тут же подпер щеку ладонью, чувствуя себя влюбленным подростком. Он давал себе слово не беспокоить Сорим сегодня, но тихое, настойчивое волнение в груди не давало усидеть на месте. — Все, я не могу больше здесь сидеть. Развлекайся без меня.

— Не волнуйся, скучать не буду, все равно ты вернешься через минуту…— Картер утопил незаконченную мысль в пузырящемся пиве, провожая взглядом напряженную спину друга, которая неизбежно должна была оказаться рядом с Сорим.

Итан уверенно пробирался сквозь шумную толпу, не замечая заигрывающих взглядов и случайных прикосновений. У него была другая цель.

Сорим чувствовала, как усталость растекается по телу тяжелой, вязкой волной, вызывая легкую тошноту. Вечеринка оказалась последним местом, где ей хотелось находиться: музыка гремела слишком громко, смех вокруг звучал фальшиво, а воздух был густым от запаха парфюма и дешевого алкоголя. Эшли, лучшая подруга, бросила её ради нового увлечения и растворилась где-то в толпе. Остальные ребята из команды разбрелись: кто-то танцевал, кто-то участвовал в пивном пинг-понге, чьи-то радостные крики доносились из соседней комнаты. Сорим прислонилась спиной к прохладной стене и на мгновение закрыла глаза. Сегодняшняя тренировка вымотала до предела, а после был еще этот матч, эти прыжки, вымученная улыбка. Все, о чем она мечтала сейчас — кровать, тишина и темнота. Даже мысль о завтрашней пробежке, обычно приносившей странное удовольствие, вызывала только отвращение.

Она уже строила план побега, под шумок проскользнуть к выходу, пока никто не заметит, когда увидела его. Тот самый первокурсник, «золотой мальчик», чье внимание так раздражало своей настойчивостью. Он пробирался через толпу прямо к ней, и Сорим почувствовала, как плечи непроизвольно напрягаются.

— Привет, Сорим, — его лицо озарила неподдельная, почти щенячья улыбка, когда он оказался рядом. — Ты была потрясающей на сегодняшнем матче. Иногда мне кажется, что мы побеждаем только благодаря тебе. Не скучно здесь одной? Могу составить компанию.

Сорим выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как раздражение поднимается где-то из глубины уставшего тела. Она решила опередить его, пока он не начал свой привычный набор ничего не значащих фраз.

— Привет, Итан. Нет, я не скучаю. Нет, я не пойду с тобой на свидание. Нет, я не буду с тобой встречаться. Нет, я не буду с тобой спать. — Она сделала паузу, глядя прямо в его темные глаза. — Я ответила на все твои вопросы?

Внутри всё сжималось от досады. Почему он? Почему именно к ней, когда в колледже полно девушек, которые были бы в восторге от его внимания. Высокая стройная Эмили с модельной внешностью, или Розэ из её команды с идеальными чертами лица, или даже Кэролайн, чью харизму невозможно было не заметить. Любая из них идеально подошла бы такому парню, как Итан — успешному спортсмену, красивому, с безупречной репутацией. Его настойчивость казалась ей подозрительной, почти оскорбительной. Наверняка это было пари с капитаном футбольной команды. Или какая-то жестокая шутка. Парни вроде Итана никогда не смотрели на таких девушек, как она.

Итан даже не вслушивался в смысл сказанного, он уже научился читать её настроение по легкому напряжению вокруг губ и едва заметному сужению глаз. Пять предложений. Пять целых развернутых предложений Сорим посвятила ему — это был новый рекорд. Его собственная улыбка стала только шире.

— Ошибаешься, у меня еще куча вопросов, — сказал он с непоколебимым энтузиазмом. — Ты просто не всё еще услышала.

Сорим почувствовала, как бледнеет, и надеялась, что в тусклом свете вечеринки это незаметно. Руки предательски дрожали, когда она подносила стакан с водой к губам. Хуже всего было противное, предательское урчание в животе, сегодня она снова почти ничего не ела, и теперь организм напоминал об этом с унизительной настойчивостью. Она молилась, чтобы громкая музыка заглушала эти звуки, но от взгляда Итана, кажется, невозможно было ничего скрыть.

Он видел, как она устало опирается на стену, плечи сгорблены, лицо осунувшееся, и понимал, что сегодня его шансы ещё призрачнее, чем обычно. В обычные дни Сорим сияла: хитрая улыбка, звонкий смех, разносившийся по коридорам колледжа, та самая причина, по которой он никогда не пропускал пары. Но последние пару дней от неё веяло только усталостью. Конечно, интенсивные тренировки выматывали всех, но она выглядела по-настоящему измотанной. Истощенной, если быть честным.

— Если захочешь, я могу отвезти тебя домой, — предложил он, забыв о пиве, от которого отказался ещё час назад. Рядом с Сорим его организм вырабатывал столько адреналина, что алкоголь просто не успевал всасываться в кровь. — Я на машине. И клянусь, всю дорогу буду молчать!

Сорим хотела снова послать его куда подальше, но не успела открыть рот, рядом откуда-то оказалась Эшли, обнимающаяся с каким-то парнем, и её звонкий, слегка пьяный голос разрядил напряжение:

— О, Итан, привет! Ты как раз вовремя! — она лучезарно улыбнулась, нисколько не заботясь о том, что влезает в чужой разговор. — У меня срочные дела, не проводишь Сорим до дома? Не хочу отпускать её одну, уже поздно.

Сорим посмотрела на подругу со смесью ярости и изумления. Эшли прекрасно знала, что Итан нравится ей, в том смысле, что она вообще позволяла себе замечать его присутствие. Предательница. Счастливая, пьяная, влюбленная предательница.

— Эшли, черт бы тебя побрал, — прошипела Сорим. — Переспать с парнем — это не срочные дела!

Но подруга уже скрылась в толпе, оставив её одну. Сорим развернулась на пятках, чтобы уйти, но сделала шаг и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело, голова закружилась с такой силой, что пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то выше груди, воздух закончился, и на несколько секунд мир перестал существовать.

— Просто споткнулась, — выдохнула она, выпрямляясь и делая вид, что запнулась о невидимую преграду. Сорим надеялась, что в полумраке никто не заметил её лица, но знала — Итан видел всё.

Он действительно видел. Энтузиазм мгновенно угас, сменившись тревогой. Что-то было не так, и невозможность понять, что именно, бесила его. Он инстинктивно рванул вперед, чтобы подхватить её, но вовремя остановил себя. Прикасаться без разрешения было строжайше запрещено, и этот урок он усвоил пять месяцев назад, когда Сорим впервые отчитала его за попытку поймать её за локоть.

— Ладно, — неожиданно сдалась Сорим, голос звучал так, будто каждое слово давалось через силу. — Просто довези. Но это ничего не значит. И я всё ещё тебе не доверяю.

Итан просиял так, будто она только что согласилась выйти за него замуж.

— Просто довезу, — повторил он, кивая в сторону выхода. — И это ничего не значит.

Где-то позади раздался ошалевший свист Картера.

***

В машине было тихо. Слишком тихо для Итана, который раз десять за дорогу начинал открывать рот, чтобы задать один из своих бесчисленных вопросов, сделать очередной неуклюжий комплимент или просто спросить, как её дела. Но каждый раз он останавливал себя, он же дал слово. Гулкая, напряженная тишина повисла между ними, и Сорим была благодарна за это. Она сидела, откинувшись на спинку, закрыв глаза, и чувствовала, как усталость растекается по мышцам, делая их ватными и непослушными.

Итан осторожно вел машину по ночным улицам и прислушивался к её ровному, чуть прерывистому дыханию. Впервые он слышал его так близко и был готов слушать вечность. Но не звуки предательского урчания её желудка, которое в тишине салона звучало как рык голодного животного. Он пытался вспомнить, видел ли он, чтобы Сорим ела сегодня что-то, и с ужасом понимал, что нет. Только стакан на вечеринке, который она нервно сжимала в руках. Неужели у чирлидеров были настолько жесткие диеты?

— Прости, что нарушаю обещание, — начал он осторожно, останавливаясь на светофоре. — Может, заедем куда-нибудь? Не в кафе, конечно, просто взять что-то с собой. Ты сегодня вообще ужинала? После тренировок нужно восстанавливать силы.

— Я не голодна, — слова прозвучали резче, чем она планировала, и Сорим тяжело вздохнула, проводя ладонями по лицу, будто пытаясь стереть следы усталости. — Я разрешила тебе подвезти меня, но это не значит, что мы стали друзьями, Итан. Не надо делать поспешных выводов.

Её руки инстинктивно легли на живот, прижимаясь к нему с силой, будто она могла таким грубым движением заставить замолчать предательское урчание. Внутри всё ныло и сводило спазмами от голода, но она лишь стиснула зубы.

— Ты обещал молчать, — напомнила Сорим, глядя в темное окно, за которым мелькали редкие огни домов и черные очертания деревьев.

Итан сжал челюсти и замолчал. Но в его голове уже крутилась тревожная, настойчивая мысль: она что-то скрывает. Что-то, о чем он пока не имел права спрашивать.

Машина остановилась у невзрачного дома семьи Сорим, и она тихо прошептала:

— Спасибо. — Из вежливости или от полного истощения — она уже не могла различить.

Сорим открыла дверь и вышла на прохладный ночной воздух, и мир снова поплыл перед глазами. Пришлось ухватиться за дверцу, пережидая приступ головокружения. Потом, собрав волю в кулак, она направилась к дому, её походка была неуверенной, шатающейся, совсем как у человека, который перебрал лишнего. Именно так Итан и должен был подумать. Не иначе.

Глава 3

Прошло четыре дня после той поездки в машине, и Сорим почти убедила себя, что ничего не случилось. Она делала вид так хорошо, что сама почти поверила, просто устала, согласилась на поездку, потому что ноги не держали, а идти пешком было слишком далеко. Ничего личного. Ничего, что стоило бы запомнить. Она вставала затемно, бегала, пока город ещё спал, приходила в спортзал первой и уходила последней, заставляя девчонок отрабатывать элементы до дрожи в коленях. Тренировки стали жестче, чем обычно, она не могла позволить себе думать, а когда тело выложено до предела, мысли не лезут в голову.

Итан, напротив, не мог забыть ни одной детали того вечера. Её голос, уставший и холодный, когда она согласилась сесть в машину. Её руки, прижатые к животу, будто она пыталась утихомирить боль, которую не хотела показывать. Её лицо в полумраке салона, бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не скрывала даже темнота. Он прокручивал эти минуты снова и снова, пытаясь понять, что именно его так зацепило. Не красота, хотя она была прекрасна, даже уставшая и как обычно равнодушная. Что-то другое. Какая-то трещина в её ледяной броне, которую она сама, кажется, не замечала. Или замечала, но слишком устала прятать.

В колледже они пересекались каждый день: в коридорах, в столовой, во дворе. Сорим проходила мимо, не поднимая глаз, или смотрела сквозь него так, будто он был прозрачным. Иногда она бросала короткое «привет» в ответ на его, ровно настолько вежливое, чтобы не показаться грубой, и достаточно холодное, чтобы между ними снова вырос лёд. Итан не настаивал. Он улыбался, кивал, делал вид, что ему достаточно этих крошечных подачек. Но внутри кипело, он хотел большего.

Однажды он написал ей записку. Просто сложил листок вчетверо, написал одну фразу и положил на край её шкафчика, пока рядом никого не было. «Ты сегодня сияла на тренировке. Просто чтобы ты знала». Он не надеялся на ответ. Он вообще не был уверен, что она прочитает, а не выбросит, не взглянув. Но когда Сорим открыла шкафчик после занятий и увидела этот сложенный кусочек бумаги, она замерла на секунду. Прочитала. Сжала в кулаке так, что листок помялся. Выбросить не смогла, сунула в карман джинсов, будто это был фантик, который просто куда-то нужно было деть.

Эшли ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает, Сорим не была уверена. Подруга жила в своём шумном, ярком мире, где не было места подсчёту калорий или ночным кошмарам о еде, калориях, огромных ногах или необъятном животе. Её новый роман с Джейсоном (а в том, что это роман, сомневаться не приходилось, Эшли светилась, как новогодняя гирлянда) поглощал её целиком, и Сорим была даже рада. Меньше вопросов к ней. Меньше тревожных взглядов в её сторону. А значит меньше необходимости врать подруге.

В пятницу они встретились в небольшом кафе недалеко от колледжа, Эшли настояла, сказала, что соскучилась и что Сорим слишком много тренируется и слишком мало живёт. Они заказали тарелку закусок на двоих: начос с сыром, острые крылышки, овощные палочки с хумусом. Сорим смотрела на еду и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая волна паники. Она уже подсчитывала калории, уже прикидывала, сколько придётся бежать завтра утром, чтобы сжечь хотя бы половину.

— Итак, — Эшли откусила кусочек начос и зажмурилась от удовольствия, — рассказывай. Как прошел твой героический побег с Итаном в тот вечер? Только честно, я все равно узнаю, буду его расспрашивать, если сама не расскажешь.

Сорим взяла палочку сельдерея, поднесла ко рту и вовремя спохватилась — задала вопрос, чтобы не жевать.

— С чего ты взяла, что было что рассказывать? Он просто подвез меня.

Эшли проглотила, потянулась за следующим куском, не отрывая от подруги сияющих глаз.

— Просто? Милая, я видела его лицо, когда ты согласилась сесть в его машину. Этот парень готов ради тебя на всё. Даже уйти с вечеринки, организованной в его честь.

— Он молчал всю дорогу, потому что пообещал, — Сорим поднесла палочку к губам, отвлекла Эшли очередными словами, сделала вид, что откусила, и положила её обратно на тарелку. — И я всё ещё ему не доверяю.

— О, боже, — Эшли закатила глаза и потянулась за крылышком, обмакивая его в соус. — Ты никому не доверяешь. Ты ведь понимаешь, что не все футболисты такие же говнюки, как Кайл? Если тебе не повезло с одним, это еще ничего не значит.

Сорим промолчала, потому что это было правдой. Она взяла другой кусочек — маленькую, почти не содержащую калорий морковку — и снова поднесла ко рту, но в последний момент опустила руку, делая вид, что задумалась над ответом.

— Ладно, хватит обо мне, — сказала она, чувствуя, как желудок сводит спазмом от голода и страха одновременно. — Расскажи лучше про Джейсона. Вы оторваться друг от друга от не можете, у вас настолько все серьезно?

Эшли просияла так, будто её только что попросили рассказать самую любимую историю. Она отложила крылышко (уже третье), облизала пальцы и подалась вперёд, опираясь локтями на стол.

— Ты еще спрашиваешь? Мы вчера говорили о том, чтобы съехаться. Представляешь? Через три недели знакомства! Я думала, я сумасшедшая, но он сам предложил.

Сорим кивнула, делая вид, что жуёт. Очередная морковка, которую она так и не откусила, исчезла в салфетке под столом.

— Это слишком быстро, — сказала она задумчиво, хотя внутри всё сжималось от мысли, что кто-то может так легко, так безоглядно доверять другому человеку.

— Быстро, — согласилась Эшли, не замечая, что тарелка перед Сорим почти не тронута, а её собственная половина закусок давно съедена. — Но я чувствую, что это правильно. С ним легко. Понимаешь? С ним я могу быть просто собой. Я просто... я есть, и ему этого достаточно.

Сорим смотрела на подругу, счастливую, болтливую, полную жизни, и чувствовала, как между ними разверзается пропасть. Эшли говорила на языке, который Сорим разучилась понимать. Язык доверия. Язык, на котором можно попросить помощи, не боясь, что тебя предадут. Она когда-то знала его, но забыла. Или разучила намеренно, потому что проще было молчать и делать вид, что всё в порядке.

— Я рада за тебя, — сказала она, и это была чистая правда, даже несмотря на то, насколько разными они были.

Эшли улыбнулась и потянулась за последним куском начос, даже не заметив, что съела почти всё сама. Даже то, что Сорим перекладывала на ее тарелку, пока Эшли увлеченно рассказывала про Джейсона.

— Слушай, а ты не хочешь... — начала она, но Сорим перебила её, чувствуя, что ещё один вопрос о её личной жизни станет отправной точкой для чего-то, что она не готова раскрывать.

— Мне уже пора, у меня тренировка через час. И нужно ещё с ребятами разобрать программу.

Она поднялась, оставив на столе купюру, свою долю, которую Эшли как обычно попыталась вернуть, прекрасно зная финансовое положение подруги и её семьи. Сорим часто экономила на многом, но была слишком гордой, чтобы признать это. По дороге к выходу Сорим почувствовала, что голова слегка кружится, потому то она была слишком долго без еды, выпила слишком много кофе, и слишком мало спала. Она сделала вид, что споткнулась о порожек, и вышла на улицу, глубоко вдыхая холодный воздух.

Домой она шла пешком, хотя могла бы сесть на автобус, если бы не оставила только что эти деньги в кафе. По крайней мере она могла сжечь лишние калории, и пока живот урчал, она отвлекалась, считая шаги. Тысяча двести. Тысяча пятьсот. Сорим всегда превращала движение в цифры, а цифры в исчезающие килограммы. Воображаемое спокойствие.

Глава 4

Солнце клонилось к закату, вытягивая длинные тени по краям футбольного поля. С одной стороны бегали в синих футболках парни футбольной команды, с другой — на размеченной для тренировок площадке отрабатывали поддержки группа чирлидеров. Гул голосов, свистки тренера, хлопки ладоней по мячу и ритмичные команды Сорим — всё смешивалось в общий спортивный шум, который она любила больше звенящей тишины собственных мыслей.

— Джина, выше ногу, ты не на пляже. Марго, держи спину, а то я сама тебя выпрямлю.

Девушки засмеялись, потому что знали, Сорим никогда не кричала по-настоящему. Она была требовательной, даже жёсткой периодами, но справедливой. И они платили ей любовью и преданностью. Когда два года назад команда осталась без тренера, Сорим просто взяла эту роль на себя, сказав им, что она справится. И Сорим действительно справилась. Вытащила их с уровня «кое-как синхронно машем руками» до призёров соревнований между колледжами их штата. Ребята не только уважали её, но в неё они верили. Может быть, даже больше, чем она верила в себя.

— Сорим, смотри, что я научилась делать! — Ким, самая младшая в команде, первокурсница с вечно растрёпанным хвостом, попыталась выполнить сложный поворот в воздухе и приземлилась на пятую точку, вызвав новый взрыв смеха.

Сорим подошла, протянула руку и помогла подняться.

— Почти, — сказала она. Сорим звучала не насмешливо, она никогда не высмеивала чужие неудачи. Её голос был поддерживающим, как и её взгляд. — Ещё две недели и сделаешь идеально.

Ким просияла. А Сорим вдруг поймала себя на мысли, что эта первокурсница напоминает ей себя — ту себя, которая когда-то впервые пришла на просмотр, полная надежд и страха. Только у Ким всё будет иначе. Сорим сделает для этого всё, что сможет.

Слишком задумавшись, Сорим повернулась в сторону футбольной команды и даже не успела отвести взгляда.

На противоположной стороне поля, у дальней бровки, шла разминка футболистов. Итан получил мяч, отдал пас и должен был рвануть вперёд, но его взгляд зацепился за Сорим, он замер на секунду и пропустил передачу. Дэвид выругался, кто-то свистнул.

— Ли, ты там чирлидершу рассматриваешь или играть будем? — крикнул один из защитников, и парни заржали.

Итан отмахнулся, натягивая улыбку, но тут же снова посмотрел туда, где Сорим уже поправляла стойку Марго. Её движения были резкими, отточенными, но в свете низкого солнца она выглядела почти хрупкой: бледное лицо, глубокие тени под глазами, которых он раньше не замечал.

Кайл, капитан, пробежал мимо и негромко, так чтобы слышали только свои, бросил:

— Оставьте его, парни. У нашего малыша важная причина, правда, Итан?

В его голосе скользнуло что-то скользкое, почти незаметное, если не знать, к чему прислушиваться. Итан не понял подтекста — или сделал вид — и просто улыбнулся, возвращаясь в игру.

А Сорим на той стороне чувствовала его взгляд затылком, спиной, каждой клеткой, которая вопреки её воле трепетала под кожей. Ей хотелось обернуться, проверить, правда ли он смотрит, но она запретила себе. Запретила себе даже думать о том, почему ей вообще не всё равно.

Кайл что-то крикнул, и Итан наконец отвёл взгляд, но в голове Сорим продолжали появляться десятки вопросов. Почему он смотрит? Что ему нужно? Это часть игры? Кайл всегда устраивал пари. Все футболисты участвовали в нём. Значит, и Итан — один из них. Просто играет лучше других. Не сдается сразу, поэтому так убедителен.

— Сорим? — голос Джины вырвал её из темноты. — Всё нормально?

— Да, — отрезала она слишком резко. — Давай последний прогон, и закругляемся.

Домой идти не хотелось. Там было темно и тихо: родители уже не спрашивали, где она пропадает, брат существовал в параллельной вселенной, куда у неё не было доступа, а её комната давно перестала быть местом, где можно спрятаться от самой себя. Но и оставаться на пустеющем стадионе, когда команда разошлась, а сумерки начали сгущаться, было не лучше.

Сорим уже взяла сумку, когда из-за угла трибун появился Кайл. Она увидела его краем глаза и внутренне сжалась, но не позволила себе ускорить шаг или хотя бы изменить выражение лица. Ни за что.

— Смотрю, ты очень стараешься, свинка, — протянул он, поравнявшись с ней. Голос был приторно сладким, почти ласковым, от чего становилось только противнее. — Итан уже клюнул? Или ты его всё ещё динамишь?

Сорим не ответила. Сжала лямку сумки и продолжила идти, глядя прямо перед собой.

— Красиво работаешь, — крикнул он вдогонку. — Только зря. Он не для таких, как ты. И ты это знаешь.

Он ушёл, посмеиваясь, но Сорим эти звуки невольно напоминали гиен. Она остановилась, потому что ноги перестали слушаться. Внутри всё горело от стыда, от ненависти, от бессилия, которое она не могла побороть. Кайл прав? Конечно, прав. Он всегда прав в одном: она не для таких, как Итан. Никогда не была. И не станет. Они из разных миров, а Итан просто… Просто не хочет проиграть Кайлу пари.

Сорим выдохнула и заставила себя сделать шаг. Потом ещё один.

Туалетные комнаты в торце стадиона были пусты. Вечерний свет пробивался сквозь грязные окна, рисуя на полу бледные полосы. Сорим заперлась в кабинке, села на крышку унитаза и уронила голову в ладони.

— Всё в порядке, — прошептала она в пустоту. — Ты в порядке. Ты просто устала.

Но это была ложь, и она это знала.

Голод превратился в постоянного, въедливого спутника: он ныл под рёбрами, тянул желудок пустыми спазмами, делал мысли вязкими, а тело — чужим и непослушным. Она уже не помнила, когда ела в последний раз. Вчера? Позавчера? Яблоко, которое она держала в руках, но так и не надкусила. Кофе. Вода. Снова кофе. Тело требовало еды, а мозг приказывал молчать, потому что голод был единственной вещью, которую она могла контролировать. Единственным её спутником, которого она чувствовала и который никогда её не оставлял.

Из горла поднимался кислый, горький комок, который Сорим ощущала во рту. Она быстро поднялась, обернулась и наклонилась вперёд, обхватив унитаз дрожащими руками, и её вывернуло жёлчью, потому что в желудке ничего не было уже давно. Спазмы накатывали один за другим, выкручивая внутренности, а когда всё закончилось, она села на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене, и не могла остановить дрожь.

Слёзы потекли не сразу. Сначала ощущалась пустота. Мёртвая, выжженная тишина, в которой Сорим могла слышать, как бьётся её сердце — слишком быстро, но очень слабо. А потом слёзы хлынули, солёные на вкус, сопровождаемые тихим, беззвучным рыданием. Она не знала, почему именно плаче. Она жалела себя? Плакала из-за того, что не может остановиться? Или из-за того, что Итан смотрит на неё так, будто она что-то значит, и она почти хочет в это поверить, но не может, не смеет, потому что верить больно, а врать себе безопаснее?

— Я не хочу так жить, — прошептала она в пустоту кабинки.

Но тут же заставила себя замолчать. Нельзя. Нельзя говорить такие вещи даже самой себе. Потому что если признать вслух, что всё плохо, то придётся что-то с этим делать. А она не знала, что делать. Она знала только, как изнурять себя голодом, как доводить, бежать. Как считать калории и превращать цифры в единственную систему координат.

Через десять минут или через час, она не могла сказать точно, Сорим поднялась. Умылась и спрятала заплаканное лицо за маской равнодушия, которую носила так долго, что она стала ей привычнее и роднее искренних эмоций. Сполоснула рот холодной водой из крана, чтобы избавиться от противного привкуса, посмотрела на себя в мутное зеркало — бледная, с красными глазами, с поволокой страха на дне зрачков.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению. Голос не дрожал, она не позволила бы ему дрожать. — Ты всегда справляешься.

Сорим вышла на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо: свежий, зимний, но всё ещё теплый в их южном штате. Сорим обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь, которая не была связана с погодой. Холодно было внутри. Холодно и пусто. Она шла медленно, считая шаги — тысяча двести до автобусной остановки, если идти напрямик, но она пошла в обход, потому что нужно было сжечь лишние калории. Потому что Кайл был прав. Потому что если остановиться, то придётся думать. А думать она не хотела.

Тени деревьев ложились на асфальт чёрными, рваными пятнами. Где-то вдалеке лаяла собака. Сорим сжала пальцы на плечах сильнее, впиваясь ногтями в ткань кофты, но боли не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этого ледяного, всепоглощающего одиночества.

Никто не узнает, думала она. Никто никогда не узнает, как плохо ей было сегодня. Она продолжит улыбаться завтра на тренировке, скажет «привет» одногруппникам, сделает вид, что всё в порядке. И они поверят. Потому что она всегда выглядит так, будто у неё всё под контролем.

Сорим почти улыбнулась этой мысли. Почти.

Дома её никто не ждал. Она открыла дверь своим ключом, разулась в прихожей, прошла в свою комнату, ни с кем не поздоровавшись. Закрыла дверь, села на кровать, обхватив колени руками, и долго смотрела в темноту за окном.

На телефоне зажёгся экран. Сообщение от Итана: «Ты сегодня отлично выглядела на тренировке. Выспись, завтра новый день».

Она прочитала один раз. Потом второй. Пальцы зависли над клавиатурой, но Сорим не нашла слов, чтобы ответить. Но не потому что не хотела. А потому что если она напишет хоть что-то, даже «спасибо», это будет означать, что она признаёт его существование в своей жизни. А Сорим не могла себе этого позволить.

Она выключила телефон, положила его на тумбочку экраном вниз и закрыла глаза. Спать не хотелось. Есть — тем более. Сорим просто лежала в темноте, прислушиваясь к урчанию пустого желудка, и считала удары сердца, которые отдавались пульсацией в висках.

Один. Два. Три.

Пятьсот двадцать семь.

Сегодня она почти победила.

Глава 5

Спортзал опустел ещё полчаса назад. Ребята разбежались кто в душ, кто в столовую, кто на пары, оставив после себя только запах пота, резины и дешёвого дезодоранта, который Сорим последние дни почему-то не выносила. Она осталась одна, и это было запланировано — могла уйти с ними, но зачем спешить домой, где её никто не ждёт, в комнату, где стены давно перестали быть уютными, в тишину, которая только громче кричала о том, как она одинока. В голове было слишком много мыслей, и единственный способ их заглушить — двигаться, пока тело не забудет, что оно вообще способно чувствовать что-то кроме усталости. И голода.

Музыка в наушниках била по перепонкам, заглушая урчание в животе, и Сорим начала заново: прыжки, повороты, поддержки, которые днём отрабатывала с командой, теперь повторяла одна, в пустоте, без лишних глаз. Она падала, вставала, начинала сначала, и в этом бесконечном повторении было что-то замедляющее. Она не думала, не боялась, а просто делала то, что привыкла делать, пока мышцы не начнут отказываться подчиняться. Тренировка давно перестала быть способом стать лучше и превратилась в самоистязание, но Сорим не умела иначе — если она не выложится на сто процентов, если не упадёт от изнеможения, если не почувствует ту самую глухую, ноющую боль, которая означает, что она ещё жива и всё ещё контролирует хоть что-то, то какой во всём этом смысл?

Тело не слушалось. Каждый прыжок давался тяжелее предыдущего, ноги дрожали при приземлении, а перед глазами иногда плыли тёмные пятна, которые она привычно списывала на усталость. Она мало спала, много тренировалась, почти ничего не ела, конечно, голова кружилась, конечно, мир иногда терял резкость, становясь размытым акварельным пятном без чётких границ. Нормально. Всё нормально. Ещё один подход, ещё один прыжок, ещё один, последний, а потом можно будет пойти домой и рухнуть в кровать, забывшись сном без сновидений, который последнее время приходил всё реже.

Она оттолкнулась для очередного простого элемента, слишком знакомого, буквально отработанного до автоматизма, такого, который делала тысячу раз и могла бы повторить с закрытыми глазами, и в этот момент мир просто перестал существовать. Резкая темнота, накрывшая глаза, ослабившая ноги, ставшие вдруг ватными и чужими, и потерянно-беспомощное ощущение полёта вниз, когда ты уже не можешь ничего исправить. Сорим успела сделать шаг к стене, но не дошла, колени подогнулись, спина съехала по шершавой поверхности, и она оказалась сидящей на холодном полу, прижимающейся затылком к бетону, и не понимающей, почему потолок так странно вращается.

Сорим не потеряла сознание совсем, это было бы даже легче, провалиться в чёрную пустоту и не чувствовать ничего, — она застряла в липком, тягучем полусознании, когда понимаешь, что происходит, но не можешь пошевелиться, не можешь позвать на помощь, не можешь даже испугаться по-настоящему, потому что страх требует сил, а сил ни на что не осталось. Даже на то, чтобы закрыть глаза и сделать вид, что её здесь нет.

Она не знала, сколько так просидела, возможно минуту, или пять, или целую вечность, за которую можно было прожить маленькую отдельную жизнь и умереть в ней от стыда, но потом где-то в конце коридора послышались быстрые, тяжёлые, уверенные шаги. Она хотела открыть глаза, но веки не слушались, и оставалось только сидеть, прижимаясь спиной к холодной стене, и ждать, когда её найдут. Жаль, что она не могла стать невидимкой или просто исчезнуть.

— Сорим? — Голос был встревоженным, чуть хриплым, но она узнала его сразу — этот голос снился ей по ночам, хотя она никогда бы в этом не призналась, даже под пыткой, даже если бы от этого зависела её жизнь. — Сорим, чёрт, ты меня слышишь?

Она почувствовала, как руки тепло и осторожно касаются её плеча, почти невесомо, будто он боялся, что она сломается от одного прикосновения. Итан. Конечно, Итан — кто же ещё найдёт её в таком состоянии, кто же ещё, кроме этого упрямого, настойчивого, невыносимого «золотого мальчика», который не умеет сдаваться даже тогда, когда его уже десятки раз послали ко всем чертям?

Сорим заставила себя открыть глаза, и первое, что она увидела — его лицо прямо перед ней, испуганное, бледное, с глазами, которые метались по её лицу, пытаясь считать повреждения, определить масштаб катастрофы. Обычно он улыбался. На самом деле всегда, даже когда она посылала его куда подальше, даже когда игнорировала или когда смотрела сквозь него так, будто его и вовсе не существовало. Но сейчас на его лице не было и намёка на улыбку, только растерянность и что-то ещё, что она не могла понять и не хотела даже пытаться.

— Что случилось? — спросил Итан. Голос дрогнул на середине фразы, но он тут же взял себя в руки. — Ты упала? Ударилась? Голова не кружится?

Сорим покачала головой, или ей только показалось, потому что ни шея, ни всё остальное тело не слушались, а мир всё ещё плыл где-то далеко, не желая возвращать себе резкость.

— Я просто устала, — едва слышно прошептала она, но даже этот шёпот стоил ей невероятных усилий. Было сложно шевелить даже губами. — Я в порядке.

Она врала ему, и для Сорим это было нормой. Она врала всем и всегда, потому что правда была слишком страшной, слишком постыдной, чтобы вытаскивать её на свет. Но почему-то именно сейчас, глядя в его встревоженные глаза, врать стало почти физически больно. Итан смотрел так, будто видел её насквозь, будто знал, что за словами «я в порядке» скрывается нечто гораздо более тёмное и тяжёлое, и это понимание причиняло ему боль почти такую же, какую причиняла Сорим сама необходимость скрывать правду.

— Вставай, — сказал Итан. В его голосе вдруг появилась твёрдость, которой она раньше не слышала. Обычно он был мягким, улыбчивым, почти щенячьим в своей преданности, но сейчас перед ней стоял кто-то другой. Тот, кто не собирался спрашивать разрешения или ждать, пока она соизволит принять помощь. — Я отведу тебя в медпункт.

— Не надо, — Сорим попыталась подняться сама, упёрлась ладонями в пол, но руки дрожали так сильно, что она едва могла удерживать собственный вес, не то, что подняться. Итан подхватил её под локоть: аккуратно, почти не касаясь, будто боялся, что любое лишнее движение причинит ей боль. Сорим вдруг остро, до слёз, почувствовала, насколько он сильнее и надёжнее, насколько его руки теплее холодного бетона, к которому она прижималась спиной. Она даже не сопротивлялась, когда Итан подхватил её на руки, поняв, что Сорим просто не дойдёт сама.

Медпункт был пуст, дежурная медсестра, пожилая женщина с уставшими глазами и вечно недовольным выражением лица, только охнула, когда Итан втащил Сорим внутрь, что-то быстро объясняя на ходу.

— Истощение, — сказала она после быстрого осмотра, но от чего-то её голосе не было ни удивления, ни сочувствия. Медсестра видела такое каждый день и давно перестала удивляться тому, как студенты доводят себя учебой, особенно перед сессией. — Вызову скорую.

— Нет. — Сорим выпрямилась на кушетке, чувствуя, как мир снова плывёт перед глазами, но заставляя себя говорить более твёрдо и чётко. — Не надо скорой. Я просто отравилась недавно, бывает. Ничего не могу есть, сразу выворачивает. Со мной всё в порядке.

Медсестра посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, привыкшим отличать правду от лжи, потом перевела взгляд на Итана, который стоял у двери, сжав челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки, и сказала:

— Пак Сорим, если вы не будете следить за своим здоровьем, мне придётся поставить в известность руководство колледжа. А пока ограничимся звонком родителям.

— Я буду, — соврала Сорим, глядя прямо в глаза. Но внутри всё сжалось. Звонить родителям было ещё хуже. — Обещаю.

Медсестра не поверила, Сорим прекрасно это понимала. Но женщина не стала бы помогать насильно тем, кто от этой помощи отказывался. Свою часть работы она выполнила: осмотрела Сорим, поставила в известность её мать, пускай Сорим и попросила её этого не делать, обещая рассказать им дома обо всём. Делать этого она бы конечно же не стала, но даже так не удалось переубедить медсестру. Сорим вышла из кабинета, едва ей стоило услышать недовольный голос матери из динамика чужого телефона.

Через пятнадцать минут они сидели в машине Итана, и он не заводил двигатель, просто смотрел на руль, сжимая его так, что побелели костяшки, и молчал. Гулкая, тяжёлая тишина повисла между ними, и Сорим не знала, как её нарушить, да и хотела ли вообще её нарушать. Легче было сидеть вот так, глядя в тёмное окно, и делать вид, что ничего не произошло, что она не теряла сознание, что её не выворачивало наизнанку в пустом спортзале, что Итан не держал её на руках, не нёс в медпункт, не смотрел на неё так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным, что можно разбить одним неосторожным движением. Сорим вообще не хотела садиться в его машину, но он настоял. А она была слишком слаба, чтобы найти в себе силы для отказа. Сорим просто очень устала.

— Ты как? — спросил он наконец глухим, тихим голосом, будто звучи он громче, что-то бы точно сломалось.

— Нормально.

— Ты ведь врёшь.

Она повернула голову к окну, потому что не могла смотреть на него в этот момент, не могла видеть его глаза, в которых читалось что-то, что она не хотела понимать, боялась понять, потому что если поймёт, то ей придётся признать, что всё это время она, возможно, была не права на его счёт. А признавать ошибки было страшно. Ошибки означали, что она могла доверять. Доверие означало уязвимость. А уязвимость — боль, такую сильную, что она поклялась себе больше никогда её не испытывать.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Итан без вопроса в голосе. Спорить с ним Сорим просто не хотелось, как и разговаривать.

Машина ехала по ночным улицам, и Сорим смотрела на редкие огни домов, на тёмные очертания деревьев, на пустые тротуары, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром она была уверена, что ненавидит этого парня, что он раздражает её своей настойчивостью, своей улыбкой, своим упорством, с которым продолжал появляться в её жизни, несмотря на все отказы. А теперь она сидит в его машине, пахнущей мятой и чем-то сладким, и не может заставить себя выйти, когда они останавливаются у её дома.

В окнах виднелись тени. На первом этаже горел свет, на втором тоже, даже в машине, через закрытые окна были слышны крики и голоса, и Сорим знала, что это значит: отец был снова пьяный в стельку, мать вернулась с рабочей смены и снова с ним ругалась, брат заперся в своей комнате и не выходил. В доме была вся её семья, но Сорим предпочла бы тишину: ту самую тишину, которая была заглушала любые крики и страшные ссоры. Пусть даже в ней было только одиночество, её собственное, личное, въевшееся в стены и мебель одиночество, от которого невозможно было спрятаться. Лучше она, чем разочарование и ненависть собственных родителей.

— Сорим? — Итан повернулся к ней. В его голосе снова появилась та осторожная, почти боязливая нотка, которая появилась после того, как он нашёл её на полу в коридоре. — Ты чего? Мы приехали.

Она знала, что нужно выйти. Открыть дверь, сказать «спасибо», захлопнуть дверь, зайти в дом, включить свет в прихожей, подняться к себе, лечь в кровать и притвориться, что этого вечера не было. Но она не могла. Не могла заставить себя сделать ни одного из этих движений, потому что знала, что как только она войдёт в этот дом, буря накроет её с головой, и она не выдержит. Не выдержит ещё одной ночи в криках, ещё одного утра без завтрака, ещё одного дня, в котором нет ничего, кроме тренировок, подсчёта калорий и тщетной попытки убедить себя, что всё в порядке.

Лишь неожиданное уведомление на телефоне заставило её вернуться в реальность. «Мне звонили из колледжа. Поговорим дома» было прочитано строгим, злым голосом матери. И стало последней каплей отчаяния Сорим.

— Я могу переночевать у тебя? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто сама боялась этого вопроса, боялась того, что он означает, что он разрушит последнюю стену между ними. Ту, которую она так долго и так упорно строила.

Итан замер. Его рука, лежащая на руле, дрогнула, и он смотрел на Сорим так, будто она сказала что-то на языке, которого он не знал, но очень, очень хотел понять, будто она предложила ему ключ от двери, которую он пытался открыть полгода, и он не мог поверить, что она наконец-то повернулась.

— Конечно, — сказал он. Итану хотелось задать миллион вопросов «почему», но он промолчал, понимая, что так будет лучше. Он не позволил себе даже намёка на то, что он воспринимает это как что-то большее, чем просто просьбу. Даже если Итан действительно был добр к ней из-за спора с Кайлом, Сорим слишком отчаялась. Из двух зол на этот раз она выбрала меньшее. — Конечно, можно.

Итан развернул машину и повёз её к себе, и всю дорогу Сорим смотрела в окно и не позволяла себе плакать, потому что если она заплачет сейчас, то уже не сможет остановиться, а она не могла позволить себе такой роскоши. Итан и так видел слишком многое.

Дом Итана оказался больше, чем она ожидала: уютный, тёплый, с мягким светом в прихожей и запахом корицы, который, казалось, пропитал каждую стену. Никто не кричал из кухни, не хлопал дверями, не включал телевизор на полную громкость. Только тишина, но совсем другая, не та, от которой она сбежала. Эта тишина была доброй, уютной, почти осязаемой, и Сорим стало больно внутри от понимания, что именно такой должна быть жизнь — спокойной, тихой, без страха, что в любую минуту кто-то начнёт орать или бросит в стену бутылку.

— Родители на работе, — сказал Итан, будто оправдываясь, пускай она и не спрашивала. — Вернутся только утром. Так что… можешь чувствовать себя как дома.

Сорим не знала, что значит «чувствовать себя как дома» — дома она никогда не чувствовала себя в безопасности, — поэтому просто кивнула и пошла за ним в ванную.

Он дал ей полотенце и свою одежду: огромный серый свитшот, который пах так же, как его машина, мятой и чем-то сладким, и спортивные штаны, которые пришлось завязывать на поясе, чтобы они не упали. В зеркале она выглядела чужой. Бледной, худой, с глазами, которые смотрели оттуда с уставшим равнодушием, будто видели всё это уже тысячу раз и давно перестали удивляться. Она провела ладонями по лицу, пытаясь стереть следы усталости, но они были слишком глубокими, чтобы исчезнуть от одного прикосновения. Но куда хуже было то, что сама Сорим видела себя иначе. Не изнеможденное тело, а всё ту же толстую девочку, над которой издевались в школе.

Когда она вышла из ванной, Итан уже перестелил постель в своей комнате.

— Гостевая на ремонте, — сказал он, виновато пожимая плечами, и его улыбка была такой же мягкой и немного неловкой, как и всегда. — Так что придётся тебе спать здесь. А я на диване.

— Не надо, — возразила Сорим, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на стыд. — Я могу на диване.

— Исключено, — отрезал он и тут же добавил мягче, почти шёпотом: — Ты в гостях. И тебе нужно отдохнуть.

Она не стала спорить, потому что сил не было даже на то, чтобы притворяться, что она может принимать решения.

Она легла в кровать Итана, пахнущую им, тем самым мятно-сладким запахом, который теперь будет ассоциироваться у неё с этим вечером, с его руками, которые держали её, пока несли в мед кабинет, с его голосом, который говорил с неё слишком ласково так, будто речь шла о чём-то гораздо большем, чем просто ночлег, и почувствовала, как усталость накрывает её с головой, смывая все мысли, страхи, все голоса, которые обычно не давали спать по ночам, шепча о том, что она недостаточно хорошая, недостаточно худая, недостаточно ценная.

— Спокойной ночи, Сорим, — сказал Итан, проходя мимо комнаты. Его голос был таким тихим и тёплым, что у неё сжалось сердце. Даже если он сфоткает её в кровати, даже если отправит эти фото Кайлу или разошлёт всему колледжу. Как бы сильно ей не хотелось ему верить, она понимала, что если произойдет что-то подобное, она это заслужила, просто своим существованием.

Сорим не ответила, лишь прижалась щекой к подушке и закрыла глаза, слушая, как Итан возится с диваном в гостиной, как вздыхает, как выключает свет. А потом наступила тишина, но не та, от которой она сбежала, а другая, полная невысказанных слов и смутного, неясного чувства, которое она боялась назвать даже про себя.

Сорим провалилась в сон почти мгновенно, и впервые за долгое время ей не снились кошмары, только темнота, тёплая и мягкая, как одеяло, в которое можно укутаться с головой и спрятаться от всего мира.

Глава 6

Сорим проснулась от тишины. Это было так не похоже на привычное утро, что несколько долгих секунд она просто лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, где находится и почему ей настолько спокойно. Кровать пахла всё той же мятой, тем самым запахом, который въелся в её память ещё вчера, когда она сидела в машине Итана и делала вид, что смотрит в окно. Хотя на самом деле просто боялась, что если отвернётся, то не сможет дышать. Подушка казалась слишком мягкой, одеяло тёплым. Но самое главное, никто не кричал, не хлопал дверьми, не напоминал о том, что она лишняя в этом мире, и именно это спокойствие было страшным. Потому что оно заставляло Сорим чувствовать себя в безопасности, а безопасность была обманом, который она не могла себе позволить.

Она села на кровати достаточно резко, и мир поплыл перед глазами. Знакомая темнота подкралась с краёв, сужая обзор до крошечного, ограниченного круга. Ей пришлось замереть, упираясь ладонями в матрас, и ждать, когда всё встанет на места. Голод был постоянным спутником последних дней. Настолько привычным, что она почти перестала его замечать, но сейчас, после нескольких часов нормального сна, тело вдруг напомнило о себе с новой силой. Тянуло пустотой под ложечкой, лёгкая дрожь ощущалась в пальцах, а тупая боль в животе. Но её она научилась игнорировать ещё в школе, когда впервые отказалась от ужина и поняла, что голод можно контролировать. Ведь контроль над собой был единственным, что у неё осталось.

Сорим осторожно встала, стараясь не шуметь, и на цыпочках прошла в ванную. Там было чисто и пахло чужим гелем для душа. Этот запах казался ей почти неприличным, вторжением в чужую жизнь, в которой у неё не было права находиться. Она заперлась, прислонилась спиной к двери и выдохнула. Тяжёлая смесь стыда и благодарности душили её с того самого момента, как Сорим открыла глаза.

Потом она подняла взгляд на зеркало.

Оттуда на неё смотрело чужое, бледное отражение, с тенями под глазами, которые не мог скрыть даже самый крепкий сон, с сухими, потрескавшимися губами и спутанными волосами, которые она забыла расчесать перед тем, как рухнуть в постель Итана без сил. Но Сорим вновь не видела этого. Её взгляд скользнул по отражению и зацепился за то, за что всегда цеплялся первым делом: мягкие бока, которые выпирали из-под резинки чужих штанов, и живот, который не был плоским, сколько бы она ни голодала, и эти проклятые пухлые, округлые щёки, как у хомяка, как у той девочки из школы, над которой смеялись в коридорах, как у дочери, которую мать стыдила за обеденным столом, как у толстой, никчёмной Сорим, которая никогда не станет достаточно хорошей, достаточно стройной, достаточно ценной, чтобы кто-то полюбил её просто так.

Она грубо провела ладонями по лицу, будто пыталась стереть своё отражение, размазать его по стеклу, чтобы не видеть, чтобы забыть, как выглядит. Пальцы дрожали, и Сорим ненавидела эту дрожь. Чёрт возьми, она провела ночь в доме Итана. В доме футболиста. Сорим было страшно представить, что ждало её в колледже после этого.

— Уродина, — прошептала она в тишину. Её голос не дрогнул, потому что она привыкла говорить себе такие вещи — Толстая, никчёмная... посмотри на себя. Кому ты такая вообще нужна?

Вопрос повис в воздухе, но ответа на него не было. Сорим и так его прекрасно знала.

Она умылась ледяной водой, растёрла щёки до красноты, пытаясь вернуть им хоть немного жизни, и вышла из ванной, оставив там своё отражение. Ту девочку с пухлыми щеками и потухшими глазами, которую Сорим прятала в себе с самого детства, которая не исчезала, сколько бы килограммов она ни сбросила, сколько бы тренировок ни вытерпела, сколько бы раз ни смотрела на себя в надежде увидеть кого-то другого.

Итан уже проснулся. Он стоял на кухне в растянутой футболке и домашних штанах, с взъерошенными после сна волосами. Перед ним на плите стояла сковородка, на которой что-то шипело и пахло так, что у Сорим свело желудок от голода и страха одновременно. Он обернулся, увидел её, и его лицо озарилось улыбкой: тёплой и чуть сонной, от которой внутри Сорим что-то болезненно сжалось.

— Доброе утро, — сказал он хрипловатым голосом. — Я тут подумал, может, позавтракаем вместе? Я приготовил яичницу, и тосты тоже. Или ты больше по сладкому? У нас где-то хлопья были, но мама их прячет, говорит, я ем слишком много сахара.

Итан говорил слишком много и неловко. Он нервничал, всё же не каждый день в его постели ночевала девушка, за которой он бегал больше полугола и в которую был безумно влюблен. Итан улыбнулся своей шутке, а Сорим смотрела на сковородку и не могла вымолвить ни слова. Масло шипело на раскалённой поверхности, и этот звук отдавался в висках, потому что он означал еду, еда означала панику, а паника означала, что она не выдержит, сорвётся, съест что-нибудь, а потом будет ненавидеть себя за это весь день. Пойдёт в спортзал и будет бегать, пока не упадёт, и после... она не могла себе этого позволить. Не сегодня. Не после того, как уже позволила слишком много.

— Я не голодна, — сказала она резче, чем она планировала. В голове промелькнула мысль, что Итан не заслужил этой грубости, что она обижала его. Только он продолжал оставаться футболистом, бегать по приказам Кайла… Итан просто притворялся хорошим, Сорим не сомневалась в этом ни секунды.

Он не настоял. Итан просто кивнул, выключил плиту, поставил сковородку обратно, но ни в его движениях, ни во взгляде не было обиды или разочарования. Итан продолжал улыбаться ей самой мягкой, которую она уже привыкла видеть на его губах. Это раздражало. Если бы он спорил, если бы настаивал, если бы говорил «ну пожалуйста, хотя бы кусочек», ей было бы легче. Она могла бы разозлиться, могла бы накричать, потому что он не имеет права, кто он такой, чтобы лезть в её жизнь. Но Итан просто кивнул головой, отошёл в сторону, давая ей пространство, и тихо произнёс:

— Хорошо, я понял, как ты скажешь.

Сорим ушла, пока он был в душе.

Это было подло и постыдно, выскользнуть так, не попрощавшись, не сказав даже «спасибо», но она не умела по-другому. Сорим не умела говорить «спасибо» тем, кто был добр без причины, потому что эта доброта без причины была подозрительной, и каждый раз, когда кто-то оказывался добрым, это оказывалось ловушкой. Сорим забрала его одежду: свитшот, штаны, полотенце, всё, что он дал ей вчера, чтобы она не мёрзла и чувствовала себя в безопасности, и ушла, прижимая к груди пакет с вещами, которые нужно было постирать.

На улице впервые за эти зиму было серо и холодно, но Сорим пошла пешком. Денег на автобус не осталось, все ушли на химчистку, куда она заскочила по дороге, протягивая пакет девушке за стойкой с коротким «срочная обработка» и отсчитывая последние купюры, которые копила на проезд до колледжа.

Дома было пусто и тихо, родители уже разошлись, отец на работу, мать на смену, брат на учебу. Сорим быстро переоделась в привычные для себя вещи: джинсы и свободную кофту, которая скрывала всё, что должно было быть скрыто: рёбра, позвонки, ключицы, торчащие слишком остро, и то, как штаны висели на бёдрах, потому что она похудела ещё на пару килограммов за последнюю неделю, и это было единственной победой, которую она могла себе засчитать. В зеркале в прихожей она снова увидела толстую девочку. Выпирающий живот, который не исчезал, сколько бы она ни голодала, и полные бёдра. И эти щёки, эти проклятые щёки, которые сделали её свинкой в глазах Кайла, игрушкой в глазах одноклассников, проблемой в глазах матери. Сорим сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, причиняя боль, и вышла на улицу, не оглядываясь.

Колледж встретил её гулом голосов, запахом кофе из автомата и привычной суетой, которая отвлекала от мыслей. Сорим прошла к шкафчику, открыла его, чтобы достать учебники, и в этот момент краем глаза заметила Итана . Он стоял в конце коридора и смотрел на неё. Он не подходил, к счастью Сорим. И впервые даже не помахал, как это было все предыдущие шесть месяцев. Итан просто смотрел, но в его взгляде не было привычной щенячьей восторженности, которая так раздражала её раньше. Сорим показалось, или она заметила лишь легкое разочарование и грусть?

Сорим быстро отвернулась, закинула сумку на плечо и ушла в библиотеку, где можно было забиться в самый дальний угол и сделать вид, что она учится, хотя мысли разбегались, как тараканы по тёмной кухне, и ни одна не желала задерживаться дольше чем на секунду. Библиотека была почти пустой, только пара первокурсников у окна и старый библиотекарь за стойкой, который дремал над газетой и не обращал ни на кого внимания. Сорим села за дальний стол, уткнулась в конспекты, но буквы плыли перед глазами, не складываясь в слова, а в голове крутилось одно и то же: что если он снял её на видео? Пока она спала, пока была в душе, пока стояла на кухне в его одежде. Действительно ли она, Сорим, такая уязвимая, такая глупая, такая доверчивая? Нет, не доверчивая, просто слабая, загнанная в угол, где единственным выходом был его дом и его ни к чему не обязывающая доброта.

Ни одного фото в сети не появилось. Ни одного видео. Даже ни одного смешка за спиной. Итан вёл себя обычно: смотрел, кивал, не подходил, не спрашивал, не напоминал о том, что случилось. Но для Сорим молчание было хуже любых обидных слов, потому что она не знала, что оно значит. Может, он просто ждал подходящего момента? Или ему было стыдно? Или Итан действительно выделил ей свою кровать по доброте душевной? Но разве мог кто-то относиться к ней с подобной добротой? Разве она её заслужила?

Сорим ненавидела эту неуверенность. Она привыкла к предсказуемому миру, где каждый поступок был либо предательством, либо насмешкой, либо равнодушием, но Итан не вписывался ни в одну из этих категорий, и это сводило с ума. Потому что если он не такой, как все, то что, если все её страхи: о пари, о фотографиях, о жестокой шутке — были просто плодом её больного воображения?

Сорим не заметила, как он вошёл в библиотеку. Она подняла глаза, а он уже стоял напротив, держа в руках книгу, которую, кажется, даже не собирался читать. Итан не улыбался, но смотрел всё с той же тоской.

— Можно? — спросил он тихо, кивнув на стул напротив.

Сорим хотела сказать нет. Хотела встать и уйти, как делала всегда, когда он появлялся слишком близко или когда его присутствие становилось невыносимым, когда она чувствовала, что ещё немного и её броня даст трещину. Но что-то остановило. Может быть, усталость, которая копилась годами, может быть, любопытство, которое она отказывалась в себе признавать, а может быть, то самое чувство, которое не имело права появляться, но появлялось снова и снова, вопреки всему.

Сорим осторожно кивнула.

Итан сел, положил книгу на стол, открыл на первой странице и замер. Сорим знала, что он не читает, потому что сама делала то же самое уже полчаса, с тех пор как вошла в библиотеку и попыталась убедить себя, что может сосредоточиться на учёбе, когда в голове была одна сплошная каша из страха и стыда и невысказанных вопросов.

Тишина между ними ощущалась напряженной настолько, что волоски на руках щекотали кожу. Сорим чувствовала его присутствие каждой клеточкой: тепло, исходящее от его ладоней, лежащих на столе, запах мяты и всё той же корицы, тот самый запах, который пропитал подушку, на которой она спала, и который теперь стал воспоминанием об этой ночи, с его улыбкой.

— Сорим, — сказал он наконец, но так тихо, что она едва расслышала за шелестом страниц, которые перелистывал библиотекарь на другом конце зала. — Ты ушла сегодня и даже ничего не сказала… Я сделал что-то не так?

«Наоборот, ты все делаешь слишком так». — Хотелось ответить Сорим, но она упорно молчала. Почему он просто не показал никому фото, чтобы она наконец-то смогла в нём разочароваться? Почему Итан не мог быть как Кайл? Всем было бы проще, если бы правда вскрылась? Потому что Сорим больше не могла успокаивать себя и твердить, что эта доброта и его влюбленный взгляд ненастоящие.

— Я спешила домой, — ответила Сорим первое, что пришло ей в голову.

— Ты избегаешь меня, а я никак не могу понять почему.

Она подняла глаза. Итан смотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание и внутри всё перевернулось. Итан никогда не лез к ней в душу, у них впервые состоялся подобный разговор. И Сорим он не нравился. Она хотела сбежать, а не оправдываться.

— Какая разница, если ты всё никак не отвяжешься? — ответила она слишком холодно. В голосе звучала та самая сталь, которую она научилась закалять годами тренировок, отказов, одиночества, и которая была единственным, что защищало её от мира.

Итан кивнул, будто ожидал этого. Он уже привык к её грубости и отказам, поэтому даже не расстроился. Наоборот, на губах проскользнула улыбка. Вот теперь он узнавал свою Сорим. Не уставшую, загнанную девушку, а ту, кто обжигал его своим холодом. Этот парень вообще не умел сдаваться.

— Знаешь, — сказал он после паузы. — Тут в столовой сегодня день пасты. — Он помолчал, будто собирался с мыслями, и добавил:

— Может, сходим вместе?

Сорим почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое. Паника, которая всегда приходила, когда речь заходила о еде. И злость, которую она направляла на него, потому что не знала, на кого ещё ей злиться. И страх, что Итан видит её насквозь, что он догадывается, что он знает и просто издевается, притворяясь добрым, чтобы потом ударить побольнее.

— Ты что, не понял ещё? — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Они были резкими, такими грубыми, что Сорим сама вздрогнула от их жесткости. — Оставь меня в покое. Мне надоели твои взгляды, твоё лицо, весь ты! Ты слышишь? Ничего мне от тебя не нужно. Отвали, Итан!

Она сама не знала, что из этого было правдой, а что ложью, которую она произносила так часто, что она стала родной, въелась ей под кожу. Итан замер. Пауза растянулась между ними натянутой лентой, готовой вот вот лопнуть Его лицо не изменилось: ни тени обиды, ни злости. Едва заметно он сжал челюсть, но тут же проглотил это напряжение, и мягкая и немного грустная улыбка коснулась его губ. Улыбка, от которой у Сорим разорвалось сердце на тысячу мелких осколков.

— Я тебя понял, — тихо ответил Итан.

Он закрыл книгу, которую так и не начал читать, встал из-за стола и вышел из библиотеки. Итан не обернулся, не бросил на прощание ни одного слова, которое она могла бы использовать как доказательство того, что он такой же, как все, что её страхи имеют основания, что она права и не зря держит его на расстоянии.

А Сорим осталась сидеть, глядя на пустой стул напротив, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Не знакомая и голодная, с которой она научилась жить и которую научилась игнорировать, а другая, холодная, высасывающая тепло из всех уголков души, оставляя после себя только один вопрос, который она боялась задать даже самой себе, потому что ответ мог разрушить всё, во что она верила.

А если он не снимал? Если он просто был добр к ней? И ему действительно не всё равно? Если он смотрел на неё не потому, что заключил пари, а потому что видел в ней что-то, чего она сама в себе не видела?

Она сжала край стола так, что побелели костяшки, и заставила себя отвернуться к окну. За стеклом было солнечно, вопреки тому, что ощущалось у неё внутри, в её сердце, которое она заколотила досками и обмотала колючей проволокой, чтобы никто не мог войти, никто не мог сделать больно, чтобы никто не мог увидеть ту девочку с пухлыми щеками, которая жила где-то глубоко и всё ещё верила, что её можно полюбить просто так.

Сорим бы хотела, что внутри у неё тоже светило солнце. Но пока что там разливалась лишь противная, липкая вина.

Глава 7

Библиотека опустела не сразу. Ещё несколько минут Сорим сидела, глядя на пустой стул напротив, и не могла заставить себя пошевелиться. А если она останется на месте достаточно долго, Итан вернётся, сядет обратно и скажет что-нибудь простое и тёплое, от чего у неё защиплет в груди, а она снова нагрубит и снова сбежит, потому что не умеет иначе? Но он не вернулся. За дверью стихли шаги, и тишина стала пустой. Сорим наконец поднялась, закинула сумку на плечо и вышла в коридор, не оглядываясь.

Она не заметила Эшли, которая сидела в соседнем ряду, спрятавшись за стеллажом с учебниками по истории искусств, и слышала каждое слово. Каждую резкую фразу Сорим: «оставь меня в покое», тихое «я тебя понял», принадлежащее Итану, долгую паузу, когда воздух между ними стал таким плотным, что можно было резать ножом, и наконец грубое «мне ничего от тебя не нужно», после которого Итан вышел, а Сорим осталась. Даже отсюда, из-за стеллажа, было видно, как дрожали её руки, когда она собирала учебники.

Эшли подождала несколько минут. Она знала подругу и понимала, что если столкнуться с ней сейчас, то нарвёшься на очередную порцию колючек и ничего, кроме драмы, из этого не выйдет. Когда за Сорим закрылась дверь, Рид встала, выдохнула и пошла за Итаном.

Она нашла его в конце коридора у окна. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его плечи были напряжены так, будто он нёс на себе груз, который был ему не по силам. Обычно Итан улыбался, даже когда получал очередной отказ, даже когда Сорим смотрела сквозь него, даже когда внутри, наверное, было больно, потому что кто же не чувствует боли, когда тебя отшивают снова и снова. Но сейчас он не улыбался, и Эшли вдруг остро почувствовала, как сильно этот парень отличается от всех остальных, кто подходил к Сорим за последние годы. От всех остальных футболистов.

— Итан, — позвала она тихо, чтобы не напугать. Он вздрогнул и обернулся. В его глазах была растерянность, смешанная с чем-то ещё, что она не могла прочитать, но что делало его старше и серьёзнее, чем обычно. — Пойдём на улицу, тут душно.

Он кивнул и пошёл за ней. Итан даже не спросил зачем. Казалось бы наоборот, Эшли была подругой Сорим и могла наговорить ему многое. Но он всё равно последовал за Рид на улицу, потому что… Мечтал наконец-то услышать хоть что-то внятное.

На улице действительно было тепло. Южный штат в середине зимы не баловал снегом и морозами, и даже в январе солнце припекало достаточно, чтобы можно было сидеть на скамейке без куртки, подставив лицо лёгкому ветру. Они устроились в дальнем конце двора, под старой акацией, которая цвела даже зимой, источая сладковатый, чуть приторный запах, от которого у Эшли всегда кружилась голова. Но сейчас этот запах казался уместным, он смягчал тяжесть разговора, который ей предстояло начать.

— Тебе ведь нравится Сорим? — спросила Эшли без предисловий, глядя прямо в глаза Итану. Вопрос прозвучал скорее как факт, который она хотела услышать из его уст, чтобы убедиться, что не ошибается в людях в который раз.

Итан не отвел взгляд, он смотрел на неё всё так же спокойно. В его глазах не было ни тени сомнения или желания казаться круче, чем он есть.

— Да, — сказал он просто. — С первого дня, как увидел её на тренировке. Она улыбнулась тогда кому-то из своей команды, но я подумал: «Вот оно». И до сих пор так думаю.

Эшли выдохнула. Она несла груз внутри себя целую вечность и наконец получила разрешение его сбросить. Рид смотрела на Итана и видела перед собой не «золотого мальчика», которому всё достаётся легко, не звезду футбольной команды, вокруг которой вьются толпы поклонниц, а простого парня. Молодого первокурсника, очень искреннего, который не знает, в какую историю он ввязался, но готов идти до конца, потому что его сердце выбрало Сорим, а сердцу, как известно, не прикажешь.

— То, что я тебе сейчас скажу… — Начала она осторожно, подбирая слова так, чтобы не наговорить лишнего, но и не упустить главного, — Сорим меня убьёт, если узнает. Но я устала смотреть, как она разрушает себя. И устала смотреть, как ты пытаешься до неё достучаться, не зная, с чем на самом деле имеешь дело.

Итан слушал молча, не перебивая. Эшли видела, как его лицо медленно напрягается, как он готовится услышать что-то важное.

— Кайл и Сорим учились в одной школе, — сказала она. Слова давались ей с трудом, потому что она была свидетельницей этой истории и видела, как её лучшая подруга превращалась из пухлой, улыбчивой девочки в ту, кто боится собственного отражения в зеркале. — Он был тогда в выпускном классе. Ты знаешь, Сорим всегда была обычным ребенком. Мы дружим с детства, и сколько я себя помню, она была красивой девочкой. С обычной детской припухлостью, розовыми щечками. Кайл решил, что она была идеальной жертвой для его издевательств: кореянка, полненькая, наивная. Он поспорил с одноклассниками, что влюбит в себя Сорим. А спустя время его ухаживаний, когда она призналась ему, оказалось, что они сняли всё на камеру и разослали всей школе. Он издевался над ней всё время. Каждый день. Называл её «свинкой», говорил, что она толстая и никчёмная, что никто никогда не полюбит такую, как она. А Сорим тогда верила ему. Она была ребёнком, Итан. А он её личным монстром. Но Кайл выпустился, а издевательства в школе продолжались.

Глаза Итана потемнели. Эшли видела, как внутри него что-то переворачивается, как мышцы на челюсти напрягаются, и он сжимает кулаки, чтобы не выдать всю ту ярость, которая, наверное, закипала где-то глубоко, обжигая всё на своём пути.

— Это ещё не всё, — продолжила она, потому что если уж начала, то нужно было говорить до конца, выложить всё начистоту. — Кайл заключал пари с командой. Каждый футболист, который попадёт к нему, должен был... затащить Сорим в постель. Он смеётся над этим, говорит, что она шлюха, которая ломается, но в итоге всё равно даст. И те, кто пробовал раньше... они делали это не потому что хотели, а потому что боялись Кайла. Или потому что им было всё равно на неё. Сорим просто не может… ты футболист, Итан. Под крылом Кайла. Сложи два плюс два.

Итан сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Эшли видела, как он борется с собой, как хочет что-то сказать, но пока не может, потому что слова застревают в горле. Правда оказалась страшнее любых его догадок. Ох, это святое неведение.

— Ты должен знать, — Эшли осторожно взяла его за руку, чтобы поддержать, — ни с кем из них она конечно же не спала, Сорим всех всегда отшивала. Ты — первый, кого она впустила в свою жизнь. Первый, кого она хотя бы заметила. И я надеялась... я думала, что у тебя получится. Что ты сможешь до неё достучаться. Потому что ты не похож на других. Кайл просто видел твой искренний интерес и пользовался этим.

— Почему она мне не сказала? — голос Итана был хриплым, будто он только что пробежал марафон или проплакал всю ночь. Эшли понимала, что он просто переваривал информацию, которая была слишком велика для его молодого, ещё не привыкшего к такой жестокости сердца. — Почему ты не сказала раньше?

— А что бы изменилось? — Эшли горько усмехнулась, отпуская его руку и откидываясь на спинку скамейки. — Ты бы подошёл её жалеть, а она ненавидит сочувствие больше всего на свете. Или полез бы разбираться с Кайлом, а это только подтвердило бы её страхи, что ты такой же, как все, что ты играешь роль рыцаря, чтобы потом предать. Сорим нужно время. Ей нужно... не знаю. Чудо, наверное.

Итан молчал долго. Так долго, что Эшли уже начала беспокоиться, не переборщила ли, не сказала ли лишнего, не разбила ли этим разговором что-то, что только начинало клеиться между ними. В другом конце двора послушался смех, Рид перевела взгляд на Джейсона, с которым, казалось бы, у них начинались какие-то отношения. Но он находился в компании девчонок, одна из них сидела на его коленях. И Эшли лишь подняла руку, показывая ему средний палец. Свои драмы ей были ни к чему, хватало чужих.

Итан вдруг резко поднялся со скамейки и посмотрел на неё В его глазах горело что-то, чего она раньше не видела: холодная, твёрдая решимость человека, который принял решение и не собирается отступать.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что сказала.

— Не благодари, — Эшли покачала головой, чувствуя, как внутри всё ещё колотится от напряжения. — Просто... Итан, если я узнаю, что ты такой же как они, тебе придется иметь дело со мной.

Взгляд Эшли вдруг потемнел. Но спустя секунду она ему дружелюбно, поддерживающе улыбнулась:

— Ах, ну и что бы вы без меня вообще делали!

Она не стала его останавливать, когда Итан развернулся и зашагал к входу в колледж. Она только смотрела ему вслед и думала о том, что, возможно, только что совершила самую большую ошибку в своей жизни или, наоборот, единственный правильный поступок, который мог спасти её лучшую подругу от неё самой.

***

В раздевалке было пусто и тихо. Пары ещё не закончились, до тренировок было достаточно времени. Итан пришел сюда за тишиной, чтобы подумать, что ему делать дальше и как поступить.

Он не ожидал увидеть Сорим.

Она стояла у стены в коридоре между раздевалками, прижатая чужим широким торсом, согнувшаяся, будто пыталась стать меньше, незаметнее, невесомее, будто могла раствориться в воздухе, если очень сильно захотеть. Кайл нависал над ней, одной рукой упираясь в стену рядом с её головой, другой сжимая её подбородок так, что она не могла отвернуться. Его голос звучал ни то приторно ласково, ни то грубо и колюче.

— Бедный малыш Итан, — говорил Кайл. Его колкие слова ощущались физической болью. — Что ж ты, свинка, продолжаешь издеваться над мальчишкой? Он так старается. Ах да, точно, просто ты ему не нужна, он использует тебя, как хотели и остальные. Таких уродин не любят.

Он усмехнулся, и Сорим вздрогнула всем телом. Она не издала ни звука, даже когда Кайл сжал сильнее пальцы на ее лице. Итан не понимал, как она могла молчать. Или это означало, что Сорим привыкла. Привыкла к этому голосу, к этим словам, к этому унижению, которое длилось годами и, казалось, не закончится никогда.

— Кайл, — голос Итана прозвучал ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, внутри которого всё кипело и рвалось наружу, требуя выхода, действия, крови. Обычно заботливый и нежный Итан выпускал весь свой пар, энергию и ярость на футбольном поле. Но сейчас он понимал, что не сможет сдержать всё это внутри себя.

Кайл обернулся медленно, не торопясь, и на его лице расплылась ухмылка. Именно из-за неё Итану хотелось разбить ему лицо при первой же встрече, но он сдерживался, потому что не был уверен, что имеет право, потому что Кайл был капитаном команды, в которую он вступил, желая играть в футбол. Но сейчас он не мог больше ждать. Не мог больше смотреть, как этот человек прикасается к Сорим. Не мог больше слышать его голос и видеть, как он ломает всё, что находится рядом с ним. Итан раньше никогда не думал, что существуют настолько отвратительные люди. Но вот он, Кайл, стоял перед ним живым воплощением.

— О, малыш Итан, — протянул Кайл, отпуская подбородок Сорим и делая шаг в сторону Ли, будто приглашая его вступить в игру, правила которой были известны только ему одному. — А мы тут как раз тебя обсуждали. Правда, милая? — он оглянулся на Сорим, которая не двинулась с места, застыв у стены с широко открытыми глазами и побелевшими губами. — Рассказывайте, у вас уже что-то было или она так и строит из себя недотрогу?

— Отойди от неё, — сказал Итан низким, тихим голосом.

— Или что? — Кайл рассмеялся, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, слишком быстро, чтобы Итан мог быть в этом уверен, но достаточно отчётливо, чтобы понять: Кайл боится. Не его, может быть, не сейчас, не в эту секунду, но боится того, что контроль ускользает из его рук, что Итан не такой, как другие, что он не отступит. — Или ты меня ударишь? Хочешь вылететь из команды или колледжа? Я устрою.

Итан не стал отвечать. Он просто подошёл ближе и когда расстояние между ними сократилось до одного удара, он врезал Кайлу в челюсть.

Всё происходило слишком быстро. Итан играл не по правилам, потому что Кайл не заслуживал этого, не заслуживал ничего, кроме боли, которую он причинял другим годами. Итан бил точно и сильно, не давая противнику опомниться, и каждое его движение было пропитано яростью, которую он копил все эти месяцы: с того самого дня, как увидел Сорим впервые, и не мог понять, почему она такая холодная, почему не доверяет никому, почему смотрит на мир так, будто ждёт предательства в любой секунде.

Теперь он знал почему. И эта ярость была за не: за каждое обзывательство в её сторону, за каждую насмешку. Итан пропустил всего лишь один удар, и кулак Кайла разбил ему губу. Ли сплюнул на пол кровь и ударил в ответ, под ребра, не жалея собственных сил.

Кайл упал, и Итан навис над ним, тяжело дыша, с разбитыми костяшками и кровью на губах.

— Если ты ещё раз подойдёшь к ней, — сказал он тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышали только они двое, — если ещё раз посмотришь в её сторону, если ещё раз назовёшь её так, как называл, я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился на свет. Я не шучу, Кайл. Ты меня понял?

Кайл не ответил — он лежал на грязном полу, прижимая руку к разбитому носу, и смотрел на Итана с ненавистью и страхом, которые смешались в его глазах в одно липкое, отвратительное чувство.

Итан дернул его ворот, пнул куда-то чуть выше живота, заставляя Кайла болезненно простонать, и наступил на его ладонь, вжимая пальцы в пол подошвой своего ботинка.

— Ты собираешь свои вещи и добровольно уходишь с поста капитана. Время в больнице позволит тебе подумать, что ты будешь делать дальше. А если захочешь на меня заявить, мой отец адвокат с удовольствием посадит тебя за ежедневные издевательства и домогательства.

Итан выпрямился, бросил на стонущего Кайла презрительный взгляд и повернулся к Сорим.

Она не двигалась, всё так же стояла у стены, прижавшись к ней спиной, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на него широко открытыми глазами, в которых читалось что-то, чего он никогда раньше не видел. Сначала это показалось страхом, разочарованием, а позже…сожалением?

— Сорим, — сказал он, его голос дрогнул. Впервые за весь день, потому что перед ней он не мог быть сильным и спокойным, потому что вся его ярость испарилась, потому что перед ней он всегда был немного растерянным мальчишкой, который не знает, как подобрать нужные слова, как сделать правильно, как не спугнуть её окончательно. — Ты как?

Она молчала долго, так долго, что он уже начал бояться, что она сейчас развернётся и уйдёт, как делала всегда, когда он подходил слишком близко. Но она не ушла. Она просто смотрела на него: на его разбитые костяшки, на кровь на губе, в его глаза, в которых ещё не остыла ярость, но уже появилась та самая мягкость, от которой у неё перехватывало дыхание, и не могла вымолвить ни слова.

Потом Сорим сделала шаг вперёд. Затем ещё один. И Итан замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, почти нереальное доверие, которое впервые за все эти месяцы возникло между ними.

Она протянула руку и медленно, неуверенно, будто сама не верила, что делает это, коснулась его пальцев, сжатых в кулак. Просто прикоснулась, подушечками пальцев провела по его сбитым костяшкам, и у Итана перехватило дыхание.

Но спустя пару секунд Сорим опустила руку. Она отступила на шаг. И Итан подумал, что она снова уходит. Но Сорим лишь заглянула в раздевалку, выходя оттуда с аптечкой в руках.

— Идём, — сказала она, кивая в сторону спортзала. Оставаться рядом с Кайлом, за которым сейчас скорее всего прибегут друзья, не было никакого желания.

Итан кивнул. Он бы пошёл за ней куда угодно, лишь бы Сорим продолжала смотреть на него так, как смотрела сейчас, как на человека, а не на врага.

Глава 8

Спортзал встретил их полумраком и тишиной, солнце уже клонилось к закату, и косые лучи падали на пол через высокие окна, вытягиваясь в длинные золотистые прямоугольники, в которых танцевали невесомые пылинки. Сорим толкнула дверь, пропуская Итана вперёд, но он замер в дверях на секунду. Хотелось обернуться, убедиться, что она шла за нам.

— Садись, — сказала Сорим, кивнув на скамейку у стены, и сама опустилась рядом, положив между ними небольшую аптечку, которую достала из тумбочки в углу. Её голос звучал ровно, почти спокойно, но Итан видел, как дрожали её пальцы, когда она открывала пластиковый контейнер и доставала бинты, вату, перекись водорода. Все эти обыденные вещи выглядели так обычно, так буднично, что не вязались с тем, что произошло пять минут назад в коридоре между раздевалками, где ещё, наверное, лежал на полу Кайл и собирал себя по кусочкам. Или звонил своим друзьям.

Сорим осторожно, почти невесомо взяла его руку, будто боялась, что он отстранится. Но он не отстранился, он смотрел на её хмурые брови, прикрытые челкой, на то, как она сосредоточенно смачивала вату перекисью, и не мог поверить, что это происходило наяву. Сорим впервые была настолько рядом. Она держала его за руку. Она не убежала, не закрылась, не наговорила колкостей, от которых хотелось провалиться сквозь землю, а просто сидела и обрабатывала его разбитые костяшки. Это прикосновение для Итана было дороже всех слов, которые он когда-либо слышал.

— Больно? — спросила она, не поднимая глаз. Её голос звучал неожиданно заботливо. Итан боялся, что те ноты нежности, которые он уловил, были просто его воспаленной фантазией.

— Нормально, — ответил он, и это было правдой. Итан почти не чувствовал боли, потому что всё его внимание было приковано к её пальцам, которые скользили по его коже, такие холодные и такие нежные, что хотелось зажмуриться и запомнить это ощущение навсегда.

Сорим осторожно касалась ваткой каждой разбитой костяшки, которые кровоточили. Итан бил Кайла не жалея сил, выпуская всю ту энергию, которую обычно тратил на поле. Спустя пару минут она закончила, но рук Итана из своих ладоней не выпустила, задумавшись.

— Сорим, — позвал он тихо, и она вздрогнула, будто очнулась ото сна. Сорим отпустила его пальцы, но не отодвинулась, не вжалась в стену, как делала всегда, когда он оказывался слишком близко. Она просто сидела рядом, глядя на свои руки, и ждала… чего? Вопросов? Объяснений? Извинений?

— Зачем? — спросила Сорим наконец. Тяжелый вопрос повис в воздухе. Он отдавал горьким привкусом, как запах перекиси, который разъедал ноздри и напоминал о том, что только что произошло. — Зачем ты это сделал? Ты мог пройти мимо. Ты мог не вмешиваться. Ты мог сделать вид, что ничего не видишь, как делают все. Зачем тебе это?

Итан смотрел на неё. На её профиль, острый и бледный в вечернем свете, на её руки, которые сжимали край скамейки так, что побелели костяшки, на её плечи, напряжённые и хрупкие, как крылья бабочки, которые могут сломаться от одного неосторожного прикосновения.

— Потому что я не могу смотреть, как тебе делают больно, — сказал он. Его голос звучал тихо, но твёрдо, потому что он устал скрывать то, что чувствовал, устал притворяться, что ему всё равно, и ждать, когда она сама догадается, насколько она для него важна. — Потому что ты не заслуживаешь этого. Никто не заслуживает.

Она не смотрела на него, продолжала сверлить взглядом стену напротив. Итан видел, как дрожит её подбородок, как она кусает губу, чтобы не разреветься, как внутри неё борется желание поверить и страх снова оказаться обманутой, снова быть преданной, снова стать посмешищем для команды, которая, возможно, уже обсуждала эту драку и делала свои глупые выводы.

— Ты знал про пари? — спросила она. И пускай это больше звучало как утверждение, и Итан вдруг остро, почти физически почувствовал, как много в этом «ты знал» было боли. От прошлых обманов, от парней, которые подходили к ней с улыбками и уходили, посмеиваясь, от Кайла, который превратил её жизнь в ад, а она не могла ничего с этим поделать, потому что он был сильнее, потому что все были на его стороне, потому что она была одна.

— Нет, — тихо ответил он, боясь сломать то хрупкое равновесие, которое появилось между ними. Сорим наконец повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Я не знал. Ни про пари, ни про школу, ни про то, что он тебе делал. Эшли сказала мне сегодня. Перед тем, как я пошёл в раздевалку. Если бы я знал раньше... Сорим, если бы я знал, я бы...

Он замолчал, потому что не мог подобрать слов, потому что любые слова были слишком слабыми, слишком маленькими для того, что передать то, что он чувствовал. Он хотел сказать, что защитил бы её раньше, что не позволил бы Кайлу приблизиться к ней, что разбил бы ему лицо при первой же встрече, ещё в сентябре, когда только узнал, кто он такой и как он на неё смотрит. Но это было бы неправдой. Он не знал, не понимал, не видел того, что происходило у него под носом, потому что был очень занят своей любовью, слишком ослеплён её красотой, крайне наивен, чтобы представить, что кто-то может быть таким жестоким без причины.

— Прости, — в его голосе были слышны и сожаление, и стыд, и боль от того, что он не смог защитить её раньше, что позволил ей страдать, что его любовь была слепой и беспомощной, когда она нуждалась в защите. — Я не знал. Я правда не знал. И мне так жаль, что я... что я пугал тебя всё это время. Своей настойчивостью, этим вниманием, и тем, что не отставал... я думал, я просто пытаюсь показать, что ты мне небезразлична, а получалось, наверное, что я такой же, как они. Как те, кто подходил к тебе по приказу Кайла. Я не хотел быть похожим на них. Я просто... не знал, как иначе.

Сорим молчала долго, так долго, что Итан уже начал бояться, что она снова уйдёт в себя, спрячется за своей стеной, и все его слова разобьются об эту стену, не долетев до неё. Но Сорим сидела, глядя на свои руки, и молчала. Слишком много мыслей, страхов, опасений роились в её голове. Ей так сильно хотелось ему верить и одновременно с этим она боялась это делать. Что бы ни произошло там, в коридоре, внимание Итана всё ещё было слишком подозрительным. Ну просто потому, что не могла такая, как Сорим, нравиться такому парню, как Итан. Они были слишком на разных уровнях. Она до его не могла дотянуться, а ему нельзя было так низко опускаться.

— Я думала, ты врёшь, — сказала она наконец. Её голос звучал глухо, будто слова приходилось выталкивать из себя, преодолевая сопротивление многолетней привычки никому не верить, никого не подпускать и никому не открываться. — Я думала, что ты такой же, как все. Что ты поспорил с Кайлом, что ты хочешь надо мной посмеяться, что я для тебя — просто... развлечение.

Она запнулась на последнем слове, и Итан увидел, как её лицо исказилось. Сорим действительно зажмурилась, ей было страшно даже признаваться в этом.

— Мы с ним действительно учились в одной школе, — продолжила она тише, почти шёпотом, будто она боялась, что кто-то услышит, хотя в спортзале никого не было, кроме них двоих. — Кайл всегда был таким. Я узнала позже, что он издевался не только надо мной. Но если бы я знала три года назад, что учится в этом же колледже, обошла бы его стороной. Кайл меня узнал и… как видишь, всё продолжилось. Каждый новенький из вашей команды пытался затащить меня в… на встречу. Я была уверена, что ты такой же, просто не умеешь сдаваться.

Итан слушал внимательно. Ему хотелось вернуться туда, в коридор, и сломать Кайлу еще парочку рёбер за всё то, что он творил эти годы. Но Итан лишь развернулся к Сорим и осторожно коснулся её ладоней пальцами. Она вздрогнула, тут же захотелось спрятать эти толстые, уродливые руки. Сорим пришлось зажмуриться, чтобы перебороть это желание.

— Я не такой же, — ответил Итан дрогнувшим голосом. Он хотел быть честным, и сейчас, глядя в её заплаканные глаза, он желал только одного — чтобы она поверила. — Я всерьёз, Сорим. С первого дня. С той секунды, когда ты улыбнулась на тренировке. Я не знаю, как тебе это доказать. Я не знаю, как сделать так, чтобы ты поверила. Но я никуда не уйду. Я не Кайл. И я не тот, кто будет над тобой смеяться. Я просто... я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. Если нет, я всё равно буду рядом, но немного на расстоянии. — Итан неловко улыбнулся. Всё таки Сорим уже была знакома с его настойчивостью. — Но я не уйду.

Сорим смотрела на него. Внутри неё, где-то глубоко, под слоями льда, боли, недоверия и многолетнего одиночества, зажглась маленькая искра, такая хрупкая и слабая, что любой другой человек не заметил бы её, но Сорим заметила. Потому что эта искра была надеждой, а надежда была тем, что она похоронила в себе много лет назад, когда впервые услышала от матери, что у неё слишком пухлые щёки, а от отца, что пора бы уже следить за фигурой, и от Кайла, что никто не полюбит такую, как она.

Она не знала, можно ли верить Итану. Она не знала, не ошибается ли снова, не попадёт ли в ту же ловушку, из которой выбиралась годами, теряя по пути кусочки себя, своей души, своей веры в то, что существуют люди, которым можно доверять. Но она смотрела на его разбитые костяшки, на разбитую губу, в его глаза — тёплые, карие, с золотистыми искрами в глубине, — и думала о том, что, возможно, стоит рискнуть. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы немного. Хотя бы на это крошечное «идём», которое она сказала ему в коридоре, и он пошёл за ней, не спрашивая куда, потому что верил ей, даже когда она не верила себе.

— Не уходи, — сказала она тихо, слишком неуверенно.

Итан кивнул, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий момент, который был дороже всех побед на поле, всех голов и кубков, которые он выигрывал за свою карьеру. Он сидел и смотрел на неё, а за окном медленно темнело, и в спортзале становилось всё темнее, но им обоим казалось, что света достаточно, чтобы видеть друг друга, достаточно, чтобы не потеряться в темноте, достаточно, чтобы сделать следующий шаг, который для Сорим был страшнее всех предыдущих. Потому что этот шаг был в сторону доверия, а доверие было самым хрупким, самым ценным, что только могло быть между двумя людьми.