Насколько реальность реальна: путаница, дезинформация, коммуникация. Лёгкое введение в теорию коммуникации бесплатное чтение
Скачать книгу
© 1977, Vintage Book Edition
© 2026, ООО «И-трейд»
* * *
Предисловие
Эта книга о том, как общение, или коммуникация, создаёт то, что мы называем реальностью. На первый взгляд это может показаться весьма необычным утверждением, ведь реальность – это то, что есть, а общение – это просто способ выразить или объяснить это.
Вовсе нет. Как вы увидите из этой книги, наши повседневные, традиционные представления о реальности – это заблуждения, на поддержание которых мы тратим значительную часть своей жизни, даже рискуя тем, что факты будут подгоняться под наше определение реальности, а не наоборот. И самое опасное заблуждение из всех – это то, что существует только одна реальность. На самом деле, существует множество различных версий реальности, некоторые из которых противоречат друг другу, но все они являются результатом коммуникации, а не отражением вечных, объективных истин.
Тесная связь между реальностью и коммуникацией – относительно новая идея. Хотя физики и инженеры уже давно решили проблему эффективной передачи сигналов, а лингвисты на протяжении веков занимались изучением происхождения и структуры языка, а семантики углублялись в значения знаков и символов, прагматика коммуникации – то есть способы, с помощью которых люди могут сводить друг друга с ума, и совершенно разные взгляды на мир, которые могут возникать в результате коммуникации, – стала самостоятельной областью исследований только в последние десятилетия.
Я беззастенчиво намереваюсь развлечь читателя, представив в форме анекдотов некоторые избранные темы из этой новой области научных исследований – темы, которые, как я надеюсь, необычны, интригующи и, в то же время, имеют очень практическое, непосредственное значение для объяснения того, как возникают различные взгляды на реальность и в чём заключаются человеческие конфликты.
Некоторые из приведённых примеров, взятых из художественной литературы, шуток, игр и головоломок, могут показаться легкомысленными, но они не должны скрывать серьёзность замысла. Существуют два метода научного объяснения. Один из них заключается в изложении теории, а затем в демонстрации того, как наблюдаемые факты подтверждают её.
Другой подход заключается в том, чтобы привести примеры из самых разных контекстов, чтобы наглядно продемонстрировать их общую структуру и вытекающие из неё выводы. При первом подходе примеры используются в качестве доказательства. При втором их функция метафорична и иллюстративна – они призваны что-то продемонстрировать, перевести на более понятный язык, но не обязательно что-то доказать.
Я выбрал второй подход и надеюсь, что с его помощью читатель сможет, так сказать, войти в поле формирования реальности через заднюю дверь. Предварительных знаний по теме не требуется; никаких теорий или формул не приводится. Но библиография в конце книги содержит необходимые ссылки и материалы для тех, кто хочет глубже изучить любую из предложенных здесь областей. Мне хотелось бы думать, что студент, изучающий социальные или поведенческие науки, возможно, найдёт на этих страницах идеи для своего исследовательского проекта или темы для диссертации.
Я надеюсь, что эта книга послужит и другой цели. Как я уже говорил, убеждённость в том, что твой собственный взгляд на реальность является единственной реальностью – самое опасное из всех заблуждений. Это по-прежнему опасно, если сочетается с миссионерским рвением просветить остальной мир, независимо от того, хочет ли остальной мир быть просвещённым или нет. Тот, кто всем сердцем отказывается от наперёд заданного определения реальности (например, идеологии), осмеливается смотреть на мир иначе, может проявить "критику мышления" в истинно оруэлловском смысле по мере того, как мы неуклонно приближаемся к «1984». Хотелось бы думать, что этот обзор может внести свой вклад, хотя бы и небольшой, как способ привлечь внимание к тем формам психологического насилия, из-за которых современным насильникам, промывателям мозгов и самозваным спасителям мира может быть трудно проявить свою злую силу.
Моё первоначальное образование в области современных языков и философии, многолетний практический опыт в области криминалистики и работы в сфере безопасности и, особенно, двадцать четыре года работы в качестве клинического психотерапевта, четырнадцать из которых я провёл в качестве научного сотрудника и исследователя в Институте психических исследований в Пало-Альто, учреждении, занимающемся изучением межличностного общения и его нарушений в семьях и более широких социальных контекстах, позволили мне напрямую контактировать с большей частью представленного здесь материала. Другие части книги основаны на моей преподавательской и консультационной деятельности в качестве клинического доцента-профессора психиатрии в Стэнфордском университете и приглашённого лектора в различных университетах и психиатрических исследовательских или учебных институтах в США, Канаде, Латинской Америке и Европе. Некоторые темы, упомянутые в книге, я знаю лишь косвенно и теоретически, но, разумеется, ответственность за любые ошибки лежит исключительно на мне.
Книга разделена на три части. Часть I посвящена путанице, то есть тем сбоям в коммуникации и сопутствующим искажениям, которые возникают непроизвольно. Часть II рассматривает несколько экзотическую концепцию дезинформации, под которой я подразумеваю такие уловки, тупики и заблуждения, которые могут возникать в процессе активного поиска или намеренного сокрытия информации. Часть III посвящена увлекательным проблемам, связанным с установлением коммуникации в тех областях, где её ещё не существует, то есть с созданием реальности, которой могут с пользой для себя делиться люди и другие существа, особенно животные и инопланетяне.
Часть I. Путаница
1. Трудности перевода
«…сойдём же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого»
Бытие 11:7
Чтобы выжить, все живые существа нуждаются в достоверной информации об окружающей среде. Великий математик Норберт Винер однажды предположил, что мир «можно рассматривать как бесчисленное множество сообщений для тех, кого это может касаться». Обмен этими сообщениями мы называем коммуникацией. А когда одно из сообщений искажается, оставляя получателя в состоянии неопределённости, возникает путаница, которая вызывает эмоции – от лёгкого недоумения до острой тревоги, в зависимости от обстоятельств. Естественно, когда речь заходит о человеческих отношениях и взаимодействии людей, особенно важно добиться максимального понимания и свести к минимуму путаницу. Повторим здесь часто цитируемое высказывание Томаса Гора: «Чтобы понять самого себя, человек должен быть понят другим. Чтобы он был понят другим человеком, ему нужно понять другого [73]».
Путаница обычно не рассматривается как самостоятельный предмет, особенно теми, кто изучает коммуникацию. Это что-то плохое, от чего нужно избавиться. Но поскольку это в некотором смысле зеркальное отражение «хорошей» коммуникации, оно может многое рассказать нам как о наших успехах, так и о наших неудачах в достижении взаимопонимания.
Перевод с одного языка на другой представляет собой необычайно благодатную почву для путаницы. Это выходит далеко за рамки простых ошибок при переводе и просто плохих переводов. Гораздо интереснее путаница, вызванная разными значениями идентичных или похожих слов. Например, «Burro» означает «масло» по-итальянски и «осёл» по-испански, и это приводит к ряду странных недоразумений – по крайней мере, в кульминационных моментах испано-итальянских шуток. Киавари (с ударением на первом «а») – красивый курорт на итальянской Ривьере; chiavare (с ударением на втором «а») – итальянское разговорное выражение, обозначающее занятия любовью. Излишне говорить, что это послужило поводом для множества непристойных шуток, в которых фигурируют туристы, не умеющие говорить по-итальянски.
Несколько более серьёзной и менее простительной является удивительно частая путаница таких слов, как французское actuel (эквивалент испанского actual, итальянского attuale, немецкого aktuelt и т. д.), которое звучит так же, как английское actual (в значении «реальный» или «фактический»), но означает «настоящий», «в данный момент» и даже «актуальный». То же самое можно сказать о французском eventuellement (испанском и итальянском eventualmente и немецком eventuell, которое не имеет ничего общего с английским eventually (в значении «наконец-то» или «в конце концов»), но означает «возможно», «может быть». Значительно более серьёзной является частая ошибка, которую допускают переводчики при использовании числительного «billion», которое в США и Франции означает тысячу миллионов (108), а в Англии и большинстве стран континентальной Европы – миллион миллионов (1011). Там американский миллиард называется miliardo, Milliarde и т. д. Читатель оценит по достоинству тот факт, что путаница между маслом и ослом не так уж важна, но разница между 108 и 1011 может привести к катастрофе, если она скрыта, скажем, в учебнике по ядерной физике.
Эта путаница в значениях, кстати, характерна не только для людей, как следует из Книги Бытия. Из исследований учёного, лауреата Нобелевской премии Карла фон Фриша мы знаем, что у пчёл есть сложные и эффективные «языки» танца, которые различаются у разных видов. Поскольку виды не могут скрещиваться, между ними не может возникнуть языкового барьера. Однако, есть поразительное исключение, которое фон Фриш обнаружил несколько лет назад у австрийских и итальянских пчёл [46]. Они принадлежат к одному виду и поэтому могут скрещиваться, но, хотя они говорят на одном языке, они используют разные «диалекты», в которых одни и те же сообщения имеют разное значение. Когда пчела находит источник пищи, она возвращается в улей и исполняет особый танец, который не только сообщает другим пчелам о находке, но и указывает на качество и расположение пищи. Фон Фриш обнаружил, что существует три вида таких танцев:
1. Если источник нектара находится совсем рядом с ульем, пчела исполняет круговой танец, двигаясь по кругу то вправо, то влево.
2. Если источник находится на среднем расстоянии, пчела исполняет серповидный танец, названный так потому, что он напоминает плоскую восьмёрку, согнутую в полукруг, который выглядит как серп. Острие серпа указывает направление к пище, и, как всегда в её танцах, скорость движения указывает на качество нектара.
3. Если источник находится дальше, пчела привлекает внимание своих сородичей в улье виляющим танцем, перемещаясь на несколько сантиметров по прямой линии к цели, а затем возвращаясь в исходную точку и повторяя движение. Двигаясь в направлении источника пищи, пчела виляет брюшком.
Итальянская пчела использует виляющий танец на расстоянии более сорока метров, но для австрийской пчелы этот танец означает гораздо большее расстояние. Таким образом, австрийская пчела, действуя на основании информации, полученной от итальянской соседки по улью, будет искать пищу слишком далеко. И наоборот, итальянская пчела не полетит достаточно далеко, если её предупредит о наличии пищи виляние австрийской коллеги.
Пчелиные языки врождённые, а не выученные. Когда фон Фриш вывел австро-итальянских гибридов, он обнаружил, что у шестнадцати из них рисунок на теле был очень похож на рисунок их итальянского родителя, но они «говорили по-австрийски», то есть использовали серповидный танец для обозначения промежуточных дистанций в 65 из 66 случаев. Пятнадцать гибридов, которые были похожи на своего австрийского родителя, использовали круговой танец в 47 из 49 случаев, когда хотели обозначить то же расстояние. Другими словами, они «говорили по-итальянски».
Самое важное в этом примере то, что мы, люди, сталкиваемся с точно такой же путаницей, когда используем язык тела, который «унаследован» от традиций, и о котором мы почти ничего не знаем, пока не увидим, как представитель другой культуры использует его иначе: так, что нам это кажется странным или неправильным. Члены любого общества разделяют множество моделей поведения, которые были «запрограммированы» в них в результате взросления в определённой культуре, субкультуре и семейных традициях. Некоторые из этих моделей поведения могут не иметь одинакового значения для постороннего человека.
Этнологи говорят нам, что в разных культурах существуют буквально сотни способов, например, поприветствовать другого человека или выразить радость или горе. Один из основных законов коммуникации заключается в том, что любое поведение в присутствии другого человека имеет коммуникативную ценность в том смысле, что оно определяет и изменяет отношения между этими людьми. Любое поведение что-то говорит: например, полное молчание или отсутствие реакции явно подразумевают: «Я не хочу иметь с тобой ничего общего». И поскольку это так, легко понять, сколько здесь места для недопонимания и конфликтов.
В каждой культуре существует определённая дистанция, которую соблюдают двое незнакомцев при встрече лицом к лицу[1]. В Центральной и Западной Европе, а также в Северной Америке это пресловутая дистанция вытянутой руки, в чём читатель может легко убедиться, попросив двух любых людей подойти друг к другу и остановиться на «правильном» расстоянии. В странах Средиземноморья и в Латинской Америке дистанция значительно короче. Таким образом, при встрече североамериканца и южноамериканца оба пытаются занять то, что они считают правильной дистанцией. Латиноамериканец приближается; северянин отступает на то расстояние, которое он бессознательно считает правильным; латиноамериканец, чувствуя себя неуютно на таком расстоянии, приближается и т. д. Оба чувствуют, что другой ведёт себя неправильно и пытаются «исправить» ситуацию.
Это создаёт типичную для людей проблему, когда корректирующее поведение одного партнёра вызывает обратную корректировку у другого [183]. А поскольку, по всей вероятности, рядом нет никого, кто мог бы перевести для них их собственные языки тела, они оказываются в худшем положении, чем безуспешно ищущие пчёлы, потому что будут винить друг друга в своём дискомфорте.
Драматический пример этого можно найти в книге Лэйнга, Филипсона и Ли «Межличностное восприятие» [81]:
Муж и жена, прожившие в браке восемь лет, описали одну из своих первых ссор. Это произошло на вторую ночь их медового месяца. Они оба сидели в баре отеля, когда жена завела разговор с парой, сидевшей рядом. К её разочарованию, муж отказался присоединиться к разговору, оставался отстранённым, угрюмым и враждебно настроенным как по отношению к ней, так и по отношению к другой паре. Почувствовав его настроение, она разозлилась на него за то, что он создал неловкую социальную ситуацию и заставил её чувствовать себя «не в своей тарелке». Накалились страсти и дело закончилось ожесточённой ссорой, в которой каждый обвинял другого в невнимательности.
Теперь, восемь лет спустя, они понимают, что подошли к ситуации «медового месяца» с двумя совершенно разными интерпретациями, наивно полагая, что, «конечно же», на «языке» другого человека это слово имеет то же значение. Для жены медовый месяц стал первой возможностью опробовать свою новообретенную социальную роль: «Я никогда раньше не разговаривала с другой парой как жена. До этого я всегда была „подругой“, „невестой“, „дочерью“ или „сестрой“».
Однако, муж интерпретировал «медовый месяц» как период исключительной близости, «золотую возможность», как он выразился, «не обращать внимания на остальной мир и просто исследовать друг друга». Для него разговор жены с другой парой означал, что он не соответствует её требованиям. И опять же, не было переводчика, который мог бы заметить их «ошибку в переводе».
Даже при сознательном использовании вербального языка переводчик в привычном смысле этого слова (то есть человек, который обучен переносить смысл с одного разговорного языка на другой) должен знать гораздо больше, чем просто оба языка. Перевод – это искусство, и даже плохой переводчик-человек намного лучше самой лучшей из существующих машин для перевода. Но это разочаровывающее искусство, потому что даже самый лучший перевод влечёт за собой потери – возможно, не столько объективной информации, сколько той неуловимой сущности любого языка, его красоты, образов и метафор, для которых не существует прямого перевода.
У итальянцев есть известная поговорка «Traduttore, traditore», выражение, которое само по себе является ярким примером описываемой им трудности. Как однажды заметил известный лингвист Роман Якобсон, если перевести эту поговорку на английский как «Переводчик – это предатель», то мы лишим её параномастической[2] ценности. Другими словами, это правильный перевод, но это не то, что означает оригинал.
Дополнительная проблема заключается в том, что язык не только передаёт информацию, но и выражает мировоззрение. Лингвист XIX века Вильгельм фон Гумбольдт однажды заметил, что разные языки – это не столько обозначения одного и того же, сколько разные взгляды на него. Это становится особенно очевидным на международных встречах, где сталкиваются идеологии, а переводчик, владеющий языками, но не понимающий идеологий, оказывается в безвыходном положении. Демократия – это не совсем то же самое, что народная демократия. Оттепель в советском лексиконе означает совсем не то же самое, что в лексиконе НАТО. Одно и то же явление может называться «освобождением» для одних и «порабощением» для других.
Таким образом, переводчик, а тем более устный переводчик, который должен принимать решения за доли секунды без помощи словарей, может непреднамеренно привести к серьёзным последствиям из-за незначительных ошибок или из-за благонамеренной попытки «уточнить». Профессор Роберт Эквалл, переводчик с восточных языков, который на протяжении многих лет участвовал в самых деликатных дипломатических переговорах на Дальнем Востоке, описал классический пример этого:
На заключительном заседании Женевской конференции по Корее летом 1954 года Пол Анри Спаак был переговорщиком от имени Организации Объединенных Наций против коалиции Северной Кореи, Китая (в лице Чжоу Эньлая) и СССР. Спаак считал, что всеобъемлющий характер и правдивость предложения Организации Объединенных Наций делают излишним рассмотрение любого другого предложения, и поэтому он закончил свое выступление словами: «Cette declaration est contenue dans notre texte. [Это заявление содержится в нашем тексте.] Синхронная английская версия, которая прозвучала в моем другом ухе, гласила: …Это заявление содержится в тексте соглашения о перемирии. Позже выяснилось, что переводчик услышал слова "dans notre texte" как "dans l'autre texte" и, решив, что "l'autre – осенний текст" является расплывчатым и требует пояснения, добавил свое собственное пояснение, вставив слова "соглашение о перемирии".
С этого момента ситуация обострилась. Чжоу начал обвинять Спаака в том, что он сделал необоснованное утверждение, что вопреки тому, что сказал Спаак, предложение делегации Китайской Народной Республики не было частью соглашения о перемирии.
Пол Анри Спаак наблюдал за Чжоу Эньлаем с выражением легкой, заинтересованной отстраненности, смешанной с явным удивлением по поводу того, из-за чего весь сыр-бор. Кроме того, возможно, он подумал, что пронзительные китайские слоги были странным ответом на утончённую красоту того, что было так хорошо сказано по-французски, но всё же захотел узнать, что означают эти незнакомые слоги. Он добродушно поправил наушники. Но когда смысл сказанного, переведённый с китайского на английский, а затем на французский, наконец стал ему понятен, настала его очередь сердито встать и жестом и голосом попросить слова.
Делегаты, которые слушали оригинальную речь Спаака на французском языке были удивлены реакцией Чжоу, в то время как те, кто пользовался только «обогащённым» китайским переводом (китайцы и северокорейцы), очевидно, сочли возмущение Спаака неуместным.
Следующей ошибкой в переводе стала ещё одна оплошность. Спааку удалось донести мысль о том, что он никогда не произносил роковых слов «о соглашении о перемирии». Как это часто бывает после разрыва отношений, и он, и его бывший противник пытались перещеголять друг друга в стремлении объяснить и прояснить ситуацию раз и навсегда. Затем Чжоу сказал:
Если декларация, выдвинутая шестнадцатью государствами ООН и последнее предложение, выдвинутое делегацией Китайской Народной Республики, хотя и имеют некоторые различия, исходят из общего стремления, то почему бы вместо одностороннего заявления шестнадцати стран девятнадцати государствам, представленным на этой Женевской конференции, не выразить это общее стремление в общем соглашении?
Ключевой фразой в этом заявлении, очевидно, была та, что выделена жирным курсивом, но, поскольку переводчики уже были на взводе, переводчик Чжоу допустил оплошность и опустил эти ключевые слова, которые определяли и ограничивали всё заявление.
То, что Спаак в итоге услышал на французском, было всеобъемлющим призывом к соглашению, основанному на общем стремлении к урегулированию. Это, возможно, прозвучало даже как запоздалое признание Китаем точки зрения, которую он так красноречиво отстаивал. Возможно, он почувствовал, что наконец-то убедил Чжоу быть благоразумным. В жарких дискуссиях о непонимании он перешел грань холодного, жесткого мышления и, стремясь показать, что он тоже разумен, дал волю своим порывам.
"En ce que me concerne et pour eviter toute doute, je suis pret a affirmer que jaccepte la proposition du delegue de la republique chinoise” [Что касается меня и во избежание каких-либо сомнений я готов заявить, что принимаю предложение делегата Китайской республики.]
Результаты были просто сенсационными. Разразился бедлам. Спаак, великий и уважаемый лидер западного мира, "фактически" предал свою сторону, откололся – цитирую Эквалла —
от соглашения и единства, к которым так тщательно стремился перед финальной встречей, и перешел на сторону врага. Премьер-министр Австралии Кейси, вице-президент Филиппин Гарсия и главы других делегаций попросили слова. Генерал Беделл Смит, глава делегации Соединенных Штатов, пытался сделать одновременно две вещи: предоставить слово и фактически физическим сдерживанием удержать делегацию Южной Кореи на месте, поскольку эта делегация, внезапно убедившись в предательстве, начала уходить. Сэр Энтони Иден, захваченный неразберихой происходящего, очевидно, не знал, уступил ли Спаак землю или пошел на неожиданную уступку со стороны китайцев. Мог ли он быть уверен, кому из многих заявителей он должен предоставить слово, и, таким образом, он тоже, казалось, колебался в неуверенности. [38]
Эквалл только намекает на то, что, поскольку он знал все используемые языки, он был, вероятно, единственным человеком на всем пленарном заседании этого решающего международного совещания, который заметил истоки путаницы и все этапы ее последующей эскалации. Но работа переводчика – это быть «полезным эхом», как выразился Эквалл, и ни один переводчик не должен принимать активного участия в разбирательстве.
Это, конечно, уместно, если говорить о переговорах как таковых. Но что касается потока общения, то переводчик занимает в нём еще более важное положение, чем председатель.
Как и у любого посредника, у переводчика есть большая тайная власть[3]. Он нужен обеим сторонам и ни одна из них не может (как правило) его контролировать. Иногда велик соблазн быть чем-то большим, чем просто верным эхом. Есть старая история, восходящая к временам Австро-Венгерской империи, о военном отряде, наступающем на албанскую деревню. У коменданта был приказ применить карательные меры, если жители деревни не выполнят в полной мере определённые требования австрийцев.
Так получилось, что никто из австрийцев не знает албанского, а никто из жителей деревни не говорит ни на одном из множества языков, которые использовались в австро-венгерской армии. Наконец, находят переводчика. Он, как оказалось, обладает богатым опытом общения с людьми, что отличает жителей земель к востоку и югу от Вены. В ходе долгих переговоров он едва ли хоть раз перевёл правильно. Вместо этого он говорит каждой стороне то, что она хочет услышать или готова принять, вставляя то тут, то там незначительные угрозы и обещания, пока обе стороны не сочтут друг друга достаточно разумными. Австрийский офицер не видит смысла настаивать на своих требованиях, а жители деревни не отпустят его, пока он не согласится на то, что, по его мнению, является добровольным возмещением ущерба, но что они считают прощальными подарками.
В то время, когда предположительно произошла эта история, термин «психотерапия» ещё не был придуман, но то, что делал толмач, явно носило терапевтический характер. Читателю может показаться странным использование этого термина, поскольку он далёк от исследования бессознательного и обретения инсайта. На самом деле, эта история представляет собой паутину лжи, продуманных манипуляций и намеренного введения в заблуждение. Но давайте зададимся важным вопросом: какая ситуация была более запутанной и, следовательно, «болезненной» – та, что существовала до вмешательства переводчика, или та, что возникла после него? Какой ценой была куплена… «честность»?
Нам придется вернуться к этому вопросу и сомнительным ответам на него позже, когда мы будем обсуждать те странные контексты общения, где все является правдой, а также её противоположностью. На данный момент позвольте мне лишь предположить, что более глубокое понимание коммуникации не только дает нам новый взгляд на проблемы, но и заставляет нас подвергать сомнению наши старые способы их решения.
2. Парадоксы
Думать, что я больше не буду думать о тебе – значит всё ещё думать о тебе. Тогда позволь мне постараться не думать о том, что я больше не буду думать о тебе.
Поговорка дзэн-буддистов
Перевод ни в коем случае не является основной причиной недопонимания. Иногда недопонимание заложено в самой структуре сообщения. Опять же, лучше всего это объяснить на примерах:
1. Согласно очень древней истории, которая не даёт покоя как философам, так и богословам, дьявол однажды усомнился во всемогуществе Бога, попросив Его создать камень настолько огромный, что даже сам Бог не смог бы его поднять. Что же было делать Богу? Если Он не может поднять скалу, значит, Он больше не всемогущ; если Он может поднять скалу, значит, Он не может сделать её достаточно большой.
2. Когда восьмилетнего мальчика спросили, почему, по его мнению, Мона Лиза улыбается, он, якобы, ответил: «Ну, однажды вечером, когда мистер Лиза вернулся с работы, он спросил её: «Как прошёл твой день, дорогая?» И Мона Лиза улыбнулась и сказала: «Представь, Леонардо да Винчи пришёл и написал мой портрет».
3. Существует популярная наклейка на бампер с надписью: «Мои убеждения не для публичного обсуждения».
4. «Я рад, что не люблю цветную капусту, потому что если бы любил, то ел бы её, а я её ненавижу». (Аноним)
5. Философ Карл Поппер в шутку утверждает, что однажды отправил коллеге следующее письмо:
Уважаемый М. Г.,
Пожалуйста, верните мне эту открытку, но не забудьте написать «Да» или поставить другую отметку по вашему выбору в пустом прямоугольнике слева от моей подписи, если и только, если вы считаете, что у вас есть основания полагать, что по возвращении открытки я обнаружу, что это место по-прежнему пустое.
С уважением,
К. Р. Поппер [134]
Если к этому моменту читатель почувствовал, как в его разум закрадывается странный паралич, значит, он уже столкнулся с этой формой замешательства. Давайте рассмотрим ещё один пример, на этот раз из книги «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс. Мэри Поппинс, английская няня, привела двух своих маленьких подопечных, Джейн и Майкла, в магазин пряников, принадлежащий миссис Кори. Это была крошечная, похожая на ведьму старушка с двумя большими, грустными дочерьми, Фанни и Энни. Далее следует разговор:
«Полагаю, моя дорогая, – обратилась она к Мэри Поппинс, которую, казалось, очень хорошо знала, – полагаю, ты пришла за имбирными пряниками?»
«Всё верно, миссис Корри, – вежливо ответила Мэри Поппинс».
«Хорошо. Фанни и Энни дали тебе что-нибудь?» – Она посмотрела на Джейн и Майкла, произнося эти слова.
«Нет, мама», – робко ответила мисс Фанни.
«Мы как раз собирались, мама…» – испуганным шепотом начала мисс Энни.
Миссис Корри выпрямилась во весь рост и с яростью посмотрела на своих дочерей-великанш. Затем она произнесла тихим, яростным, наводящим ужас голосом:
«Просто собирались? О, в самом деле! Это очень интересно. А кто, позволь спросить, Энни, разрешил тебе раздавать мои пряники?»
«Никто, мама. И я не раздала их. Я только подумала…»
«Вы только подумали! Это очень любезно с вашей стороны. Но я буду благодарна, если вы не будете думать. Я сама могу подумать обо всем, что здесь нужно!» – сказала миссис Корри своим тихим, но ужасным голосом. Затем она разразилась резким хохотом:
«Посмотрите на неё! Только посмотрите на неё! Зайчишка-трусишка! Плакса!» – взвизгнула она, указывая узловатым пальцем на дочь. Джейн и Майкл обернулись и увидели, как по огромному печальному лицу мисс Энни катится крупная слеза. Им не хотелось ничего говорить, потому что, несмотря на свой маленький рост, миссис Корри заставляла их чувствовать себя маленькими и напуганными. [172]
За полминуты миссис Корри умудрилась подавить бедную Энни во всех трёх сферах человеческой деятельности: в поведении, мышлении и чувствах. Сначала она намекает, что было бы правильно дать детям немного имбирных пряников. Когда её дочери собираются извиниться за то, что ещё не сделали этого, она внезапно отрицает их право на такое действие. Энни пытается оправдаться, говоря, что на самом деле она этого не делала, а только думала об этом. Миссис Корри тут же даёт ей понять, что она не должна думать. То, как мать выражает своё недовольство не оставляет сомнений в том, что это важный вопрос и что её дочери лучше бы извиниться за случившееся. Этим она доводит Энни до слёз, а затем тут же высмеивает её чувства.
Давайте не будем совершать ошибку и отмахиваться от этой истории только потому, что это вымысел, да ещё и детский. Исследования стилей общения в семьях, где у одного из членов есть психические расстройства, а также в более масштабных человеческих конфликтах показывают, что такая модель поведения встречается очень часто [13, 80, 82, 166, 167, 168, 174, 185]. Это называется «двойная ловушка». Что общего у этой двойной ловушки и предыдущих примеров? Все они построены по принципу парадоксов или антиномий в формальной логике. Но в то время как для большинства из нас формальные парадоксы – это всего лишь забавные воспоминания о школьных днях, содержащиеся в этой книге парадоксы имеют огромное практическое значение. Как и в истории о Мэри Поппинс, существует три основных варианта парадоксальной темы:
1. Если человек будет наказан за правильное восприятие окружающего мира или самого себя кем-то из значимых для него людей (например, ребенок – родителем), он научится не доверять данным своих органов чувств. Затруднительное положение такого рода возникает, когда, скажем, отец-алкоголик требует, чтобы его дети видели в нём нежного, любящего родителя, даже, или особенно, когда он приходит домой пьяный и угрожает им всем расправой. Тогда дети вынуждены воспринимать реальность не так, как кажется на первый взгляд, а как определяет за них их отец. Человеку, который неоднократно сталкивался с подобным замешательством, будет очень сложно вести себя подобающим образом во многих жизненных ситуациях. Он может тратить неоправданно много времени на попытки понять, как ему «следует» воспринимать реальность. Если рассматривать его поведение вне межличностного контекста, оно будет соответствовать диагностическим критериям шизофрении.
2. Если значимая персона ожидает от индивида, что он будет испытывать чувства, отличные от тех, которые он на самом деле испытывает, то в конечном счёте он будет чувствовать себя виноватым за то, что не может испытывать то, что должен испытывать, чтобы заслужить одобрение этого важного для него другого человека. Это чувство вины само по себе может считаться одним из тех чувств, которые он не должен испытывать. Чаще всего дилемма такого рода возникает, когда родитель воспринимает обычную детскую грусть (или разочарование, или усталость) как молчаливое обвинение в родительской несостоятельности. Родитель обычно реагирует так: «После всего того, что мы для тебя сделали, ты должен быть счастлив!» Таким образом, печаль становится ассоциацией с чем-то плохим и неблагодарностью: в своих тщетных попытках не чувствовать себя несчастным ребёнок демонстрирует поведение, которое, если рассматривать его вне контекста, соответствует диагностическим критериям депрессии. Депрессия также возникает, когда человек чувствует или считает себя ответственным за что-то, на что он не может повлиять (например, за супружеский конфликт между его родителями, болезнь или косяк родителя, или брата/сестры, а также за свою неспособность соответствовать ожиданиям родителей, которые превышают его физические и/или эмоциональные возможности).
3. Если значимый другой человек даёт указания, которые одновременно требуют и запрещают определённые действия, возникает парадоксальная ситуация, в которой человек (опять же, особенно ребёнок) может подчиниться, только нарушив запрет. Прототипом этого является фраза: «Делай то, что я говорю, а не то, что я хотела бы, чтобы ты делал». Это послание от матери, которая хочет, чтобы её сын-подросток был одновременно законопослушным и смелым. Скорее всего, результатом будет поведение, которое, если рассматривать его вне контекста, будет соответствовать социальному определению правонарушения. Другой пример – родители, которые придают большое значение победе любыми средствами, честными или нечестными, но при этом говорят ребёнку, что «нужно всегда быть честным»; или мать, которая с самого раннего возраста начинает предупреждать дочь об опасностях и неприглядности секса, но при этом настаивает на том, чтобы та была «популярной» среди мальчиков [180].
Есть и четвёртый вариант этой темы, и он, вероятно, наиболее распространён в человеческом общении. Это происходит, когда кто-то требует от другого человека поведения, которое по своей природе должно быть спонтанным, но теперь не может быть таковым, потому что от него этого требуют. «Будь спонтанным» – линейка парадоксов, которые варьируются от незначительных неудобств до трагических ловушек, в зависимости от важности потребности, которая через них выражается. Одним из недостатков человеческого общения является то, что невозможно добиться от другого человека спонтанного удовлетворения потребности, не создав при этом саморазрушительный парадокс. Жена, которой нужен знак внимания от мужа, в конце концов говорит ему: «Я бы хотела, чтобы ты иногда дарил мне цветы». Просьба вполне понятна, но, озвучив её, она безвозвратно лишила себя шансов получить желаемое: если муж проигнорирует её просьбу, она будет недовольна. Если он принесёт ей цветы, она тоже будет недовольна, потому что он сделал это не по своей воле.
Примерно такая же ситуация возникает между ребёнком и его родителями, когда они считают, что он недостаточно настойчив. Так или иначе, они дают ему понять: «Не будь таким послушным». Опять же, остаются только две альтернативы, и обе неприемлемы: либо ребёнок остаётся нерешительным (в этом случае родители будут недовольны, потому что он им не подчиняется), либо он становится более решительным (в этом случае они будут недовольны, потому что он поступает правильно, но по неправильной причине – то есть подчиняется им). Человек в такой ситуации не может победить, но и тот, кто выдвинул парадоксальную просьбу, тоже не может.
(Вариация темы «Будь спонтанным», или, скорее, её противоположность, которую некоторые управляющие отелями считают «приятным отношением» показана на картинке. Приветствие, выраженное с помощью нагрудной пуговицы, не только не соответствует [противоречит] выражению лица официантки, но и само утверждение «Мы рады, что вы здесь» не соответствует тому, как оно было произнесено. Приветствие имеет смысл только в том случае, если оно индивидуальное и спонтанное. Но в качестве письменного сообщения, которое каждый сотрудник отеля носит как часть униформы, оно не просто бессмысленно, оно даёт гостю представление о том, какого «индивидуального» обслуживания он может ожидать. Здесь парадокс заключается не в требовании спонтанного поведения, а в неизбирательном, шаблонном проявлении такого поведения.)
Модель «Будь спонтанным» – это универсальный парадокс. Как показали недавние достижения в логике, особенно в компьютерных науках, а также в чистой математике, многие, казалось бы, однозначные концепции в конечном счете парадоксальны (например, вычислимость, доказуемость, непротиворечивость, вероятность). То же самое можно сказать и о более общих понятиях, таких как спонтанность, доверие, здравомыслие или даже власть.
Власть действительно может порождать собственные парадоксы и двойные ловушки, как показано в статье под названием «Японский Гамлет», в которой исследуются отношения между Соединёнными Штатами и Японией в середине 1960-х годов. Автор, Петер Шмид, немецкий журналист, известный своим анализом международных отношений, рассматривал Японию как Гамлета, раздираемого противоречивыми идеями безопасности и добра:
Сила – аргументировал он – это зло: поэтому я отказываюсь от неё – не полностью, но настолько, насколько это возможно. Друг защищает меня. Он могуществен… и поэтому зол… Я презираю его, я ненавижу его за это, и всё же я должен протянуть ему руку помощи. Я бессилен, потому что хотел бы быть хорошим… поэтому мой злой друг имеет надо мной власть. Я осуждаю то, что делает он, могущественный, и всё же содрогаюсь при мысли, что он может оступиться. Ибо если мой защитник оступится, как и подобает злому, то и я, добрый, оступлюсь. [159]
Власть, как сказал лорд Эктон, развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Легко заметить пагубное влияние власти. Гораздо сложнее осознать парадоксальные последствия, которые возникают, когда отрицается существование власти. Идея общества, свободного от власти и принуждения, – это давняя утопическая мечта, которая в настоящее время переживает одно из своих периодических возрождений. Современные идеалисты заново открыли концепцию Руссо о том, что в основе своей человек добр, но общество его развращает. Для них, по-видимому, не имеет значения, что сегодня, как и во времена Руссо, этот тезис не объясняет, как совокупность «естественных людей» превращается в тёмную зловещую силу, ответственную за угнетение, психические заболевания, самоубийства, разводы, алкоголизм и преступность. Они продолжают настаивать на том, что человечество можно и нужно вернуть в блаженное состояние полной свободы, если потребуется, силой. Но, как предупреждал Карл Поппер в своём знаменитом трактате 1945 года «Открытое общество и его враги», рай счастливого первобытного общества (которого, кстати, на самом деле никогда не существовало) навсегда закрыт для тех, кто вкусил плод с древа познания: «Чем больше мы пытаемся вернуться в героическую эпоху трайбализма, тем ближе мы подходим к инквизиции, тайной полиции, романтизированному бандитизму» [135].
Чтобы рассмотреть этот парадокс в более конкретных рамках, давайте обратимся к современным психиатрическим больницам. В них прилагаются огромные усилия для того, чтобы избежать любого проявления власти в отношениях между врачами, персоналом и пациентами. Целью лечения является возвращение пациента к нормальной жизни – цель, которой он не может достичь самостоятельно, иначе ему не пришлось бы ложиться в больницу. Но как бы мы ни пытались дать определение нормальной жизни с медицинской, психологической или философской точки зрения, на практике оно относится к очень специфическим нормам поведения, которые должны соблюдаться спонтанно, а не потому, что у пациента нет другого выбора. В этом и заключается парадокс: пока пациенту нужно помогать вести себя подобающим образом – он пациент. Не так уж много нужно, чтобы продемонстрировать притворство, отсутствие принуждения, спонтанность и равенство. Например, во время недавнего пикника в психиатрической больнице один из пациентов жарил стейки. К нему подошёл врач и начал с ним разговаривать, в то время как у них на глазах стейки чернели. Когда позже этот случай обсуждался, выяснилось, что пациент считал, что врач мог и должен был что-то сделать со стейками, ибо они равны, а психиатр же решил, что не должен спасать стейки, потому что это заставило бы пациента подумать, что он не считает его способным их приготовить.
Самой масштабной попыткой создать в нашем обществе среду, свободную от принуждения, стал так называемый «центр выхода из кризиса». Это небольшое стационарное лечебное учреждение, в котором за пациентами с серьёзными психическими расстройствами ухаживают преданные своему делу помощники в предположительно полностью свободной от ограничений среде. Но, конечно, даже в таких центрах не обходится без структуры власти и иногда очень жёстких правил в отношении определённого поведения, такого как насилие по отношению к другим, сексуальные домогательства, злоупотребление наркотиками и попытки самоубийства. В этих ограничениях не было бы абсолютно ничего плохого, если бы они не вводились в контексте якобы полной свободы от власти и принуждения. Но утверждение о том, что принуждения не было, которое необходимо поддерживать любой ценой, требует странного, почти шизофренического отрицания очевидного. Это делает такие места более похожими на дом для пациентов, чем хотелось бы думать терапевтам. Следует добавить, что заключённый, который, например, имеет привычку поддаваться сильному внутреннему желанию разбить все окна в холодную зимнюю ночь, в конце концов будет вынужден покинуть дом и снова оказаться во власти общества, которое, как считается, его и погубило[4].
К сожалению, разрешить парадоксальные ситуации гораздо сложнее, чем диагностировать вызванное ими замешательство. Во многом это связано с тем, что для их разрешения требуются действия, выходящие за рамки здравого смысла, абсурдные или даже кажущиеся нечестными, как показывают два известных исторических примера.
Карл V правил империей, над которой не заходило солнце. Это создавало фантастические проблемы с коммуникацией для чиновников короны в отдалённых заморских владениях. Они должны были неукоснительно выполнять императорские приказы, поступавшие из Мадрида, но часто не могли этого сделать, потому что директивы либо издавались без учёта местной ситуации, либо приходили через недели, а то и месяцы после издания, и к тому времени уже устаревали. В Центральной Америке эта дилемма привела к очень прагматичному решению: «Подчиняются, но не выполняют». Благодаря этому рецепту центральноамериканские владения процветали не благодаря, а вопреки императорским приказам из Эскориала. Два столетия спустя это средство получило официальное признание в правление императрицы Марии Терезии, когда был учрежден орден Марии Терезии. Она оставалась высшей военной наградой Австрии вплоть до конца Первой мировой войны (Венгрия даже успешно вступила во Вторую Мировую войну). С освежающей абсурдностью это звание присваивалось исключительно офицерам, которые переломили ход сражения, взяв дело в свои руки и активно игнорируя приказы. Конечно, если что-то шло не так, их не награждали, а отдавали под трибунал за неповиновение. Орден Марии Терезии, пожалуй, является высшим примером официального контрпарадокса, достойного нации, чьё отношение к ударам судьбы всегда характеризовалось девизом: «Ситуация безнадёжна, но не серьёзна».
Структурно схожий, но более несостоятельный парадокс можно найти в романе Джозефа Хеллера «Уловка-22» [66]: Йоссариан, пилот бомбардировщика времён Второй мировой войны, служит в американской эскадрилье в Средиземном море. Он чувствует, что начинает сходить с ума из-за нечеловеческого стресса, вызванного ежедневными боевыми вылетами. Единственный выход – это не погибнуть в бою, а получить отставку по психиатрическим причинам. Он начинает изучать эту возможность вместе с хирургом Хайтом, доктором Даникой, и узнаёт, что это вполне реально. Всё, что ему нужно сделать – это попросить о заземлении. Йоссариан, старый знаток военной логики, не может до конца поверить в простоту этого решения и при дальнейших расспросах доктор Даника рассказывает ему всю правду: есть одна уловка, которая называется "Уловка-22", основанная на неоспоримом факте, что бояться за себя в опасной ситуации – совершенно нормальная реакция. Следовательно, любой, кто готов участвовать в боевых вылетах, должен быть сумасшедшим, а будучи сумасшедшим, он может быть отстранён от полётов по психиатрическим причинам. Ему нужно только попросить об этом. Но сам факт того, что он просит об этом, то есть не хочет больше участвовать в боевых вылетах, свидетельствует о его нормальности и исключает возможность отстранения по психиатрическим причинам. Таким образом, любой, кто выполнял боевые задания, был действительно безумен и поэтому мог быть отстранён от полётов; но если он не хотел их выполнять, то реагировал соответствующим образом, нормально, и у него не было оправданий для того, чтобы не выполнять их.
Мир войны и любой мир, в котором используется тоталитарное насилие, сам по себе безумен, и в нём здравомыслие становится проявлением безумия или порочности. Будь то кабина пилота бомбардировщика или «народный суд», вершащий самое реакционное или самое революционное правосудие, человеческие ценности и законы коммуникации переворачиваются с ног на голову, и тьма замешательства опускается как на жертв, так и на тех, кто их преследует.
3. Преимущества путаницы
Может показаться, что в путанице нет ничего хорошего, но это не совсем так. Предположим, все начинают смеяться, когда я вхожу в комнату. Это меня очень смущает, потому что остальные либо видят ситуацию совсем не так, как я, либо обладают какой-то информацией, которой у меня нет. Моя первая реакция – искать подсказки: от оглядки через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не стоит, до размышлений о том, не говорили ли обо мне только что; от похода к зеркалу, чтобы проверить, нет ли у меня на лице пятна, до требования объяснений.
После первоначального шока путаница вызывает немедленную реакцию, чтобы уменьшить тревогу, присущую любой неопределённой ситуации. В результате наблюдается необычное повышение концентрации внимания в сочетании с готовностью предполагать наличие причинно-следственных связей даже в тех случаях, когда такие связи могут показаться совершенно бессмысленными. Такой поиск может быть расширен и включать в себя такие незначительные этиологические факторы или такие «отдалённые возможности», что это приводит к ещё большей путанице, но это также может привести к новым и творческим способам осмысления реальности.
Любой, кто находится в замешательстве, скорее всего, сделает поспешные выводы, ухватившись за первое, на первый взгляд, надежное доказательство, которое он обнаружит сквозь туман своего замешательства[5]. Это тоже можно обратить в свою пользу. Знаменитый гипнотерапевт доктор Милтон Х. Эриксон разработал из этого сложное терапевтическое вмешательство под названием "Техника замешательства". Он описывает свое открытие следующим образом:
Однажды в ветреный день… из-за угла здания выбежал мужчина и сильно толкнул меня, когда я стоял, прикрываясь от ветра. Прежде чем он смог прийти в себя и заговорить со мной, я демонстративно взглянул на часы и вежливо, как будто он спросил, который час, ответил: «Ровно десять минут третьего», хотя на самом деле было ближе к четырём часам дня, и пошёл дальше. Примерно через полквартала я обернулся и увидел, что он всё ещё смотрит на меня, несомненно, всё ещё озадаченный и сбитый с толку моим замечанием. [39]
Эриксон показал, что, создавая подобную путаницу с помощью расплывчатых, двусмысленных и загадочных утверждений, можно добиться того, что испытуемый, находящийся под гипнозом, с большой вероятностью воспримет первую конкретную и понятную информацию, которую он получит, как нечто необычайно важное и достоверное. А поскольку психотерапия – это, по сути, искусство изменения взгляда человека на реальность, метод замешательства является особенно эффективным. (Излишне говорить, что в руках неэтичного человека он может быть использован в крайне негативных целях.)
Другими словами, замешательство обостряет наши чувства и внимание к деталям. В необычных обстоятельствах, например в случае большой опасности, человек действует иначе, чем в обычной повседневной жизни. «За долю секунды» и «не задумываясь» можно принять правильное решение, которое спасёт жизнь. То же самое происходит и в менее экстренных ситуациях, когда мы теряемся. Чаще всего это происходит, когда по той или иной причине мы попадаем в ситуацию, находясь в почти рассеянном состоянии. Рассеянность во многом схожа с растерянностью. Например, кто-то в спешке снимает пиджак и небрежно бросает его в сторону стула. К его большому удивлению, пиджак аккуратно ложится на спинку стула. Если он попытается повторить этот трюк, у него ничего не выйдет и у него останется смутное ощущение, что его сознательное желание сделать это каким-то образом привело к неудаче. На эту тему существует обширная и интересная литература, особенно тексты Дальнего Востока. И даосская концепция «у-вэй» («преднамеренное невнимание»), и дзенское учение об отпускании и освобождении разума, описанные в прекрасной маленькой книге Херригеля «Дзен в искусстве стрельбы из лука» [67], являются частью этого.
Я не компетентен судить о том, задействованы ли во всём этом какие-то «высшие» силы разума, но нет никаких сомнений в том, что определённая степень сознательной невнимательности позволяет нам быть более восприимчивыми к бесчисленным минимальным невербальным подсказкам, присущим всем ситуациям взаимодействия, будь то между людьми или между людьми и животными. Животные действительно обладают необычайной способностью воспринимать и правильно интерпретировать очень незначительные подсказки, как наглядно демонстрирует история об Умном Гансе.
Случай Умного Ганса
В 1904 году научное сообщество Европы охватила волна возбуждения: сбылось одно из древнейших и самых заветных мечтаний человечества – было установлено общение человека с животным. Животным был Ганс, восьмилетний жеребец, принадлежавший бывшему берлинскому школьному учителю, Вильгельму фон Остену. Судя по рассказам современников [например, 32, 169], ажиотаж распространился от самых уважаемых и трезвомыслящих ученых того времени до широкой публики. Зоологи, психологи, врачи, нейропсихиатры, физиологи, ветеринары, целые группы экспертов и академические комитеты, сформированные специально для этой цели, совершали паломничества в прозаичный мощеный дворик в северном пригороде города, где у Умного Ганса, как его стали называть, была конюшня и где он давал свои удивительные представления. Многие из этих посетителей были настроены скептически, но, судя по всему, все они ушли полностью убеждённые и буквально потрясённые увиденным.
Чего добился фон Остен, с его явно безграничной верой в свою профессию[6], так это того, что он перенёс свои педагогические таланты с маленьких детей на свою прекрасную лошадь и научил её не только арифметике, но и таким дополнительным навыкам, как определение времени, распознавание фотографий людей, с которыми она встречалась, и многим другим невероятным способностям [125].
Умница Ганс сообщал о своих ответах, постукивая копытом. Нечисловые ответы он печатал на немецком, буква за буквой; его научили алфавиту и тому, что одно нажатие соответствует букве «а», два – букве «б» и так далее. Он прошёл чрезвычайно тщательные научные испытания, призванные исключить даже малейшую возможность того, что его хозяин каким-то образом подаёт ему тайные сигналы. Но он с честью прошёл все испытания, тем более что в отсутствие фон Остена он справлялся почти так же хорошо, как и в его присутствии. 12 сентября 1904 года комиссия, состоявшая из тринадцати учёных и экспертов, некоторые из которых были членами Прусской академии наук, а другие – профессорами Берлинского университета, опубликовала отчёт, в котором исключалась возможность обмана или непреднамеренной подачи сигналов, а этой удивительной лошади придавалась высочайшая научная значимость и респектабельность.
Не прошло и трёх месяцев, как был опубликован ещё один отчёт. Его автором был профессор Карл Штумпф, один из членов сентябрьской комиссии. Он продолжал изучать странную лошадь. Судя по всему, это был Оскар Пфунгст, один из его ассистентов (позже он написал книгу на эту тему [124]), который не мог смириться с трогательной идеей о лошади-гении и сделал решающее открытие. Но Пфунгст был всего лишь кандидатом философских и медицинских наук (аспирантом по философии и медицине), и в соответствии с академической традицией официальным автором отчёта был Штумпф. Открытие Пфунгста, цитирую отчёт, заключалось в том, что:
лошадь давала неверные ответы всякий раз, когда решение поставленной перед ней задачи было неизвестно никому из присутствующих. Например, когда перед лошадью клали написанное число или предметы, которые нужно было сосчитать, но они были невидимы для всех остальных, и особенно для того, кто задавал вопросы, лошадь не могла дать правильный ответ. Следовательно, она не может ни считать, ни читать, ни решать арифметические задачи.
Лошадь снова ошибалась, когда ей мешали видеть людей с помощью достаточно больших шор. Особенно это касалось того, кто задавал вопросы, ведь ему было известно решение. Поэтому лошади требовалась какая-то визуальная помощь.
Однако, эти средства необязательно должны были использоваться намеренно – и это особенно интересно в данном случае. [127]
Далее в отчёте объясняется:
Насколько я могу судить, единственное объяснение, которое согласуется с этими фактами – следующее. Лошадь, должно быть, научилась в ходе длительного периода решения задач внимательнее следить во время постукивания по земле за незначительными изменениями в положении тела, с помощью которых хозяин бессознательно сопровождал шаги в своих мыслительных процессах, и использовать их в качестве сигналов к завершению. Мотивом для такого направления и концентрации внимания было регулярное вознаграждение в виде моркови и хлеба. Этот неожиданный вид самостоятельной деятельности, а также уверенность и точность восприятия минимальных движений, которых удалось достичь, поражают в высшей степени.
Движения, вызывающие реакцию лошади, в случае с господином фон Остеном настолько незначительны, что легко понять, как они могли ускользнуть от внимания даже опытных наблюдателей. Однако, господин Пфунгст, чей предыдущий лабораторный опыт позволил ему тонко воспринимать визуальные стимулы малейшей продолжительности и интенсивности, сумел распознать в господине фон Остене различные виды движений, лежащие в основе разнообразных достижений лошади. Кроме того, ему удалось контролировать свои движения (о которых он до сих пор не подозревал) в присутствии лошади, и в конце концов он стал настолько искусным, что смог заменить эти непреднамеренные движения намеренными. Теперь он может по своему желанию вызывать у лошади самые разные реакции, совершая соответствующие произвольные движения, не задавая при этом никаких вопросов и не отдавая никаких команд. Но мистер Пфунгст добивается такого же успеха, когда не следит за совершаемыми движениями, а вместо этого как можно более сосредоточенно думает о желаемом числе, поскольку в этом случае необходимое движение происходит независимо от того, хочет он этого или нет. [128]
Как можно себе представить, фон Остен (чья честность никогда не подвергалась сомнению) был глубоко расстроен этими открытиями. Сначала его гнев был направлен на Умного Ганса, что Пфунгст описывает как трагикомическую ситуацию, но вскоре он снова поверил своему коню и не стал проводить дальнейших расследований.
Как это свойственно людям, он предпочёл взглянуть на реальность в соответствии со своими убеждениями, а не с неоспоримыми фактами. Этой темой мы снова займёмся во второй части книги.
Негативный эффект Умного Ганса
К тому времени, когда об открытии Пфунгста стало известно широкой публике, в Эльберсфельде были обнаружены и другие одарённые лошади с такими же или даже более развитыми способностями. В Мангейме также были говорящие (лающие) собаки и другие животные, в том числе свиньи, которые научились выполнять фантастически сложные вычисления и в свободное время поражали своих собеседников остроумными или философскими замечаниями.
Суровая правда результатов Пфунгста разрушила все это, и маятник качнулся в другую крайность, от которой этология (современное название психологии животных) до сих пор не оправилась. Профессор Х. Хедигер, бывший директор Цюрихского зоопарка, написал прекрасную статью об этой травме, в которой так резюмирует ее последствия:
Очевидно, что из всего этого движения, связанного с общением животных с помощью постукивания, которое, в конце концов, длилось более четверти века и вызвало споры во всём мире, а также породило огромное количество литературы, из этого гигантского провала до сих пор были извлечены только негативные последствия: избегание ошибки «Умного Ганса» путём абсолютного предотвращения любой непроизвольной подачи сигналов, что на практике означает: строгое исключение любого прямого контакта между животным и человеком в психологических экспериментах с животными. [64]
Но, как отмечает Хедигер, это всё равно что выплеснуть ребёнка вместе с водой из ванны. Теперь не уделяется внимания ни фантастической способности животных воспринимать и правильно интерпретировать мышечные (особенно мимические) движения размером всего 1/5 мм (факт, который Пфунгст подтвердил экспериментально в своей работе с Умным Гансом), ни тому, что мы, люди, постоянно излучаем сигналы, о которых не подозреваем и которые не можем контролировать. «Для животного, – утверждает Хедигер, – мы часто прозрачны в неприятной (для нас) степени. Как ни странно, это осознание, которое в некотором смысле вызывает неловкость, до сих пор было лишь объектом подавления, но никогда не становилось отправной точкой для исследования более интенсивных способов понимания и коммуникации.»[65].
Несмотря на то, что эти сигналы официально игнорируются, они являются предметом множества очаровательных и удивительных историй о взаимодействии животных и людей. То, что животные должны быть экспертами в чтении и интерпретации минимальных подсказок, не слишком удивительно. В своей повседневной жизни они постоянно сталкиваются с ситуациями, в которых выживание зависит от мгновенной оценки и принятия решения. «Ты обезьяна», – однажды объяснил исследователь приматов Рэй Карпентер антропологу Роберту Ардри:
ты бежишь по тропинке мимо скалы и неожиданно встречаешь лицом к лицу другое животное. Теперь, прежде чем ты поймёшь, стоит ли нападать на него, убегать от него или проигнорировать его, ты должен принять ряд решений. Это обезьяна или нет? Если нет, то она за обезьян или против обезьян? Если обезьяна, то самец это или самка? Если самка, то заинтересована ли она? Если самец, то взрослый он или детёныш? Если это взрослый, то из моей группы или из какой-то другой? Если из моей группы, то какой у него ранг, выше или ниже моего? У вас есть примерно одна пятая секунды, чтобы принять все эти решения, иначе на вас могут напасть. [8]
Любой, кто поддерживает близкие отношения с животным, особенно с кошкой, собакой или лошадью, знает, насколько невероятно восприимчивым может быть животное, когда дело касается эмоциональных проблем. То есть тех проблем, которые заставляют людей отказаться от некоторых своих интеллектуальных установок и стать более непосредственными и понятными для животных. Хедигер ссылается на историю о медведе-талисмане британского артиллерийского подразделения, который в боевой ситуации во время Второй мировой войны, не будучи обученным этому, спонтанно поднял 15-миллиметровый снаряд и упал рядом с носильщиками боеприпасов [57].
Ещё одна очаровательная история, якобы произошедшая на самом деле, – «Медведь, который пришёл на ужин» Роберта Ф. Лесли [87], техасца, который любит проводить отпуск, катаясь на горных велосипедах, рыбача и сплавляясь на каноэ. Однажды днём, когда он рыбачил в глуши на западе Канады, к нему подошёл огромный чёрный медведь.
Поскольку он был один и безоружен, у него были все основания попытаться убедить медведя в своих дружеских чувствах, надеясь на ответную симпатию, которая могла бы спасти ему жизнь. Это была явно не та ситуация, в которой разум и интеллект могли бы помочь, потому что у него не было прошлого опыта, на который можно было бы опереться. В этом типичном примере творческого смятения, не сдерживаемого бесполезными размышлениями, он кормил медведя каждой пойманной форелью. Медведь стал довольно дружелюбным и даже прислонялся к нему, когда они оба сидели на берегу реки. Постепенно, в течение нескольких дней, между ними установились самые необычные отношения, основанные, главным образом, на потребностях и капризах медведя, а также на его растущей уверенности в том, что человек может и будет их удовлетворять. Хедигер, который вёл обширную переписку с Лесли по поводу всех деталей этой необычной истории, считает, что она правдива, особенно в свете многих других подобных сообщений о поведении медведей.
Тонкая сила
Одним из исследователей, которому удалось не поддаться негативному эффекту «Умного Ганса», но при этом полностью осознавшим важность изучения минимальных подсказок, которыми обмениваются экспериментаторы и их испытуемые, был психолог Роберт Розенталь, выпустивший английское издание истории «Умного Ганса». Его имя связано с экспериментами в Гарвардском университете, которые показали, до какой поразительной степени неявные предположения и предубеждения экспериментатора могут влиять на поведение крыс, даже если экспериментатор полностью уверен, что не допускает предвзятости [145].
Розенталь также изучал влияние намеренной, но скрытой предвзятости людей. Испытуемым показывали фотографии людей и просили использовать те критерии, которые, по их мнению, были полезны для оценки степени успеха (по шкале от -10 до +10, где -10 означает «очень неуспешный», а +10 – «очень успешный») этих людей в их жизни. (На фотографиях были изображены люди, не известные широкой публике. В ходе серии стандартизированных тестов с участием большого количества испытуемых было установлено, что они вызывают преимущественно «нулевые» реакции.) Случайная оценка по шкале от -10 до +10 была присвоена каждому экспериментатору произвольным образом. Экспериментаторам было дано указание каким-то образом повлиять на испытуемых, чтобы они оценили эти изображения как можно ближе к присвоенной произвольным образом оценке. Эксперименты были сняты на видео и показаны большой группе наблюдателей, которые знали, в чём заключается эксперимент, но не знали, какое число экспериментатор пытался заставить выбрать испытуемых. Задача наблюдателей состояла в том, чтобы угадать это число, посмотрев видео. Как сообщает Розенталь, точность их предположений показала, что оценки, которые каждый экспериментатор пытался заставить испытуемых выбрать (не упоминая их напрямую), были одинаково доступны наблюдателям.
Таким образом, мы снова видим, что в ситуациях, когда наши обычные перцептивные и интеллектуальные способности не могут дать ответ, мы обращаемся к другим способностям, которые, по-видимому, не контролируются сознанием, но активируются из-за загадочных и сбивающих с толку аспектов ситуации. Работа Розенталя не оставляет сомнений в том, что все мы подвержены влиянию факторов, о которых не подозреваем и которые практически не контролируем сознательно. Что ещё более пугающе, так это то, что мы сами, какими бы осторожными и осмотрительными мы себя ни считали, постоянно оказываем влияние на других способами, о которых мы можем иметь лишь смутное представление или не иметь его вовсе. На самом деле мы можем неосознанно нести ответственность за влияние, о котором мы ничего не знаем и которое, если бы мы о нём знали, сочли бы совершенно неприемлемым.
Это особенно заметно в семейном взаимодействии. Например, в примерах двойной привязанности в семьях, упомянутых на страницах 24–27 настоящей книги, половина парадоксального послания часто передается невербально и скрыто, как в случае с матерью малолетнего преступника, которая демонстрирует два совершенно разных отношения к своему отпрыску: одно "официальное", карательное, цензурное, которое на словах требует хорошего поведения и уважения к правилам общества; и другое, невербальное, соблазнительное, о котором она, возможно, и не подозревает, но который очень заметен стороннему наблюдателю и, особенно, правонарушителю, который слишком остро реагирует на блеск в ее глазах и тайное восхищение ею его сомнительными подвигами. Точно так же психотерапевт может невольно усугубить проблему своего пациента, если по той или иной причине он чувствует себя беспомощным или испытывает отвращение к проблеме. Это может произойти, если проблема связана с чем-то, что он сам не может решить в своей личной жизни, например с алкоголем. Тогда он может говорить в позитивном ключе, но незаметно оказывать на пациента крайне негативное влияние. (Точно так же профессиональные страхи терапевта могут привести к тому результату, которого он боится, как сказано в старой поговорке о гипнотерапии: эффект от гипноза может быть опасен, если гипнотизёр верит, что эффекты гипноза могут быть опасны.)
Когда Розенталь и другие начали публиковать свои открытия в этой области, возникло множество споров о том, как передаются эти едва уловимые, но мощные сигналы. Одно дело – влиять на чьё-то мнение в целом, и совсем другое – добиться от него такой конкретной реакции, как якобы независимая оценка от -10 до +10.
Тем временем другое весьма оригинальное и новаторское исследование в этой области, проведённое Эклардом Х. Хессом из Чикагского университета, дало некоторые частичные ответы. Хесса к этой работе подтолкнуло случайное событие:
Однажды ночью, лет пять назад, я лежал в постели и листал книгу с поразительно красивыми фотографиями животных. Моя жена случайно взглянула на меня и заметила, что свет, должно быть, плохой – у меня были необычно большие зрачки. Мне казалось, что от прикроватной лампы достаточно света, и я сказал об этом, но она настаивала, что у меня расширены зрачки. [68]
В последующих экспериментах, проведённых после этого случая, Хесс обнаружил, что размер зрачка определяется не только интенсивностью света, попадающего в глаза (как иногда полагают), но и эмоциональными факторами.
Как это часто бывает, писатели, похоже, знали об этом уже давно: «его глаза сузились от ненависти», «её глаза наполнились любовью». Но Хессу предстояло показать, что такие выражения – это не просто поэтические образы. Он обнаружил, что фокусники часто следят за внезапными изменениями в размере зрачков. Когда человеку показывают карту, о которой он думал, его зрачки, скорее всего, расширятся. Китайские торговцы нефритом следят за такой же реакцией в глазах потенциального покупателя и таким образом получают представление о том, какое украшение ему нравится и за какое он, возможно, готов заплатить высокую цену.
Один из экспериментов Хесса заключался в том, что испытуемым показывали две фотографии привлекательной молодой женщины. Они были напечатаны с одного и того же негатива и, следовательно, идентичны, за исключением того, что на одной из фотографий зрачки были увеличены.
«Средняя реакция на эту фотографию, – пишет Хесс, – была более чем в два раза сильнее, чем на фотографию с маленькими зрачками. Тем не менее, когда мужчин опросили после эксперимента, большинство из них сообщили, что две фотографии идентичны. Некоторые сказали, что одна из них «более женственная», «красивее» или «мягче». Никто не заметил, что у одной из них зрачки были больше, чем у другой. На самом деле им нужно было показать разницу. Ещё в Средние века женщины расширяли зрачки с помощью белладонны (что в переводе с итальянского означает «красивая женщина»). Очевидно, что большие зрачки привлекают мужчин, но реакция на них – по крайней мере у наших испытуемых – по-видимому, происходит на невербальном уровне. Можно предположить, что привлекательность больших зрачков у женщин заключается в том, что они свидетельствуют о необычайном интересе к мужчине, с которым она находится!» [69]
Исследования этих чрезвычайно тонких каналов коммуникации пока что затрагивают лишь малую часть, несомненно, очень обширного поля, но мы уже знаем, что размер зрачков – это лишь один из многих способов невербальной коммуникации, основанных на определённых реакциях организма и включающих не только зрение и слух, но и обоняние и осязание.
Экстрасенсорное восприятие
Всё это указывает на одно: мы гораздо более восприимчивы и гораздо больше подвержены влиянию нашего восприятия, чем нам кажется. Другими словами, мы постоянно участвуем в обмене информацией, о котором ничего не знаем, но который во многом определяет наше поведение[7]. Читатель, склонный к подобным экспериментам, мог бы легко провести эксперимент типа Райна, в котором практически любого человека можно было бы превратить в эксперта по экстрасенсорному восприятию (ЭСВ). В этих экспериментах используется колода карт с пятью символами: крестом, кругом, квадратом, пентаграммой или волнистыми линиями. Экспериментатор смотрит на одну карту за другой, следя за тем, чтобы испытуемый их не видел. Испытуемый должен с помощью экстрасенсорного восприятия угадать, на какой из пяти символов смотрит экспериментатор. На каждую карту даётся одна попытка, и после каждой попытки экспериментатор сообщает испытуемому, был ли он прав или нет. Это снова одна из тех ситуаций, в которых кажущаяся невыполнимость задачи приводит к творческому замешательству, в котором большинство из нас обращается к своим самым тонким способностям восприятия – вероятно, от полного отчаяния. Если бы экспериментатор давал минимальную подсказку, когда испытуемый смотрел на определённый символ, или если бы в этот момент в соседней комнате всегда раздавался тихий шум, кривая «экстрасенсорного восприятия» испытуемого резко пошла бы вверх, а процент успешных ответов приблизился бы к 100 %, при условии, конечно, что одна и та же минимальная подсказка всегда давалась для одного и того же символа. Излишне говорить, что таким образом можно провернуть множество мошеннических трюков. Но что действительно интересно, так это то, что такой вид передачи сигналов настолько удивительно эффективен, хотя – или, как раз поэтому – он остаётся совершенно неосознанным для субъекта. По всей вероятности, многие случаи чтения мыслей и ясновидения при личном общении основаны на естественной восприимчивости некоторых людей к этим минимальным подсказкам.
Задолго до того, как учёные-бихевиористы узнали об этих феноменах, Эдгар Аллан По использовал эту способность в качестве основы для своего рассказа «Убийство на улице Морг». Рассказчик и его друг Дюпен, которого описывают как необычайно внимательного наблюдателя даже за самыми незначительными фактами и событиями, прогуливаются по Парижу. Внезапно Дюпен говорит: «Он очень маленький, это правда, и ему больше подошло бы выступать в театре „Варьете“». Рассказчик ошеломлён.
«Дюпен, – говорит он серьёзно, – это выше моего понимания. Я без колебаний скажу, что я поражён и едва могу поверить своим чувствам. Откуда ты узнал, что я думал о… Здесь я сделал паузу, чтобы убедиться, что он действительно знает, о ком я думаю. – О Шантийи, – сказал он, – почему ты замолчал? Ты про себя отметил, что его миниатюрная фигура не подходит для трагедии. Именно это и стало предметом моих размышлений. Шантийи был бывшим сапожником с улицы Сен-Дени, который, помешавшись на сцене, попробовал себя на роли Ксеркса в трагедии Кребийона "Так называемая трагедия" и получил широкую известность.
«Скажите мне, ради всего святого, – воскликнул я, – что за метод, если такой вообще существует, с помощью которого вы смогли проникнуть в мою душу в этом вопросе».
Устами Дюпена По даёт научно обоснованную убедительную реконструкцию событий, произошедших с двумя мужчинами за последние пятнадцать минут, предвосхищая такие неизвестные в то время концепции, как свободная ассоциация, невербальная коммуникация и другие виды анализа поведения, благодаря которым эта полностью вымышленная реконструкция читается как часть современного исследования поведения.
Прежде чем завершить этот раздел о пользе путаницы, стоит сделать небольшое замечание о единственной забавной стороне такой серьёзной темы, как психоанализ. Как известно, пациента, проходящего психоанализ, укладывают на кушетку. Он должен практиковать особую форму умственного замешательства, называемую свободными ассоциациями, то есть говорить всё, что приходит ему в голову. Аналитик сидит позади него, вне поля зрения пациента. Официальная причина такого расположения заключается в том, что оно способствует свободному потоку ассоциаций, особенно самых неловких, поскольку пациент меньше ощущает присутствие аналитика. Но, если использовать психоаналитическую аналогию, то то, что выбрасывают через парадную дверь, пробирается через чёрный ход: пациент не только не забывает о присутствии аналитика, но и начинает особенно остро реагировать на малейшие акустические сигналы, доносящиеся из-за его спины. Скрип пера врача, скрип его кресла, почти неуловимый звук, с которым он поглаживает бороду – всё это постепенно превращается в очень важные сообщения, которые подсказывают пациенту, что он должен говорить в свободном ассоциативном ключе, а что нет, пока определённый тип ритмичного дыхания не сообщит ему, что его психотерапевт наконец задремал.
Часть II. Дезинформация
4. Неизбежность, или появление мировоззрений
Порядок – первый закон небес.
– Александр Поуп
Это теория, которая определяет, что мы можем наблюдать.
– Альберт Эйнштейн
До сих пор мы рассматривали ситуации, в которых смысл сообщения не был «донесён» либо потому, что с ним что-то произошло в процессе передачи (и/или перевода), либо потому, что само сообщение было построено таким образом, что противоречило (дискредитировало) само себя и создавало парадокс. В любом случае результатом стала неразбериха, которая, порождая неопределённость, служит мощным стимулом для поиска структуры и порядка.
Теперь мы увидим, как можно создать состояние неопределённости не из-за некомпетентности, отсутствия информации или парадокса, а экспериментальным путём, чтобы можно было изучить поведение организмов, пытающихся избавиться от неопределённости.
Далее мы обратимся к реальным жизненным ситуациям, в которых «экспериментатор» больше не является человеком, а рассматривается как некое довольно расплывчатое понятие порядка, которое, в зависимости от философских предпочтений читателя, может называться реальностью, природой, судьбой или Богом. Приведённые выше эпиграфы Поупа и Эйнштейна призваны предупредить читателя о том, насколько противоречивыми могут быть результаты этого поиска порядка.
Это приведёт к возникновению ситуаций, в которых, с одной стороны, общение между двумя партнёрами физически невозможно, но, с другой стороны, необходимо принять совместное решение. Наконец, мы рассмотрим проблемы активного сокрытия правдивой информации и предоставления ложной, как в случае с контрразведкой и, особенно, с работой с двойным агентом.
Независимо от того, являются ли эти коммуникационные тупики результатом эксперимента, обусловлены ли они конкретными препятствиями или созданы намеренно, у них есть общий знаменатель, для обозначения которого я использовал термин «дезинформация» из области разведки. Его значение станет понятным из того, что будет сказано далее.
Существует целый ряд экспериментов, направленных на проверку и изучение того, как животные или люди находят или привносят порядок в контекст дезинформации. Что объединяет все эти эксперименты, так это то, что они требуют от испытуемого максимальной изобретательности, чтобы найти порядок там, где его на самом деле нет. Это приводит к результатам, представляющим большой интерес с точки зрения психиатрии и философии. Они отличаются от гораздо более известных экспериментов по обучению тем, что между результатами испытуемого и вознаграждением или наказанием, которые он получает, нет никакой связи, но он об этом не знает. Он верит, что если ему удастся ответить "правильно", то он будет вознагражден, а если потерпит неудачу, то будет наказан – или, другими словами, что реакция, которую он получит, зависит от его результатов. На самом деле это не так, отсюда и термин "эксперименты с нежелательным вознаграждением".
Вот несколько примеров дезинформации, полученной экспериментальным путем, в порядке возрастания сложности:
Лошадь-невротик
Если лошадь получает слабый удар током от металлической пластины на полу своего стойла каждый раз, когда звонит колокольчик, она очень скоро начнёт ассоциировать колокольчик с неизбежным ударом током и будет поднимать копыто, чтобы избежать его. Как только этот условный рефлекс закрепится, механизм подачи тока можно будет отключить, и лошадь будет продолжать поднимать копыто при каждом звонке колокольчика. И каждый раз, когда она это делает, «успех» действия, то есть отсутствие удара током, ещё больше убеждает её в том, что поднять копыто – это «правильная» реакция. Она так и не поняла, что за звонком больше не следует удар током.
По сути, у неё появился невротический симптом, проявляющийся в действии, которое когда-то было уместным, но больше таковым не является. И, разумеется, не стоит забывать, что подобные проблемы возникают не только у животных [181].
Суеверная крыса
Суеверие обычно считается исключительно человеческим недугом, с помощью которого мы надеемся навести порядок в капризном и непредсказуемом мире вокруг нас и получить над ним хоть какой-то контроль. Но его довольно легко вызвать у животных, например у лабораторных крыс (а также у голубей [115, 165]). Крысу выпускают из клетки в помещение длиной около метра, в дальнем конце которого стоит лоток с едой. Через десять секунд после того, как крыса оказывается в помещении, в лоток бросают еду. Если крыса добирается до лотка менее, чем за десять секунд после того, как её выпустили, она не получает еду. Вскоре крыса с её практичным умом «складывает два и два». Поскольку крысе требуется всего две секунды, чтобы добежать до кормушки, дополнительное время она должна потратить на что-то, что в целом противоречит её привычке бежать прямо к еде. В таких условиях задержка приобретает псевдопричинное значение. Что бы крыса ни делала в течение этих восьми секунд, в её глазах это становится «необходимым» действием, которое «приводит» к появлению еды или «вознаграждается» ею. Эти модели поведения, конечно, различаются у разных крыс, что придаёт им особенно капризный вид: движения вперёд-назад, определённое количество пируэтов вправо или влево, прыжки (которые поначалу крыса могла совершать совершенно случайно) – всё это неукоснительно повторяется раз за разом. И каждый раз, когда крыса находит в лотке еду, её убеждение или вера, что конкретное поведение – это то, что приводит к вознаграждению. Такое поведение является очевидным эквивалентом навязчивых человеческих суеверий, которые часто основаны на смутном убеждении, что они нужны какому-то «божественному экспериментатору».
Чем сложнее, тем лучше
Профессор Алекс Бавелас, известный специалист по взаимодействию в малых группах, в ходе нескольких экспериментов показал, что такого рода дезинформация оказывает сильное влияние на восприятие человеком реальности.
В одном из экспериментов два испытуемых, А и Б, сидели лицом к проекционному экрану. Между ними установлена перегородка, так что они не могут видеть друг друга, и их просят не общаться. Затем им показывают медицинские слайды со здоровыми и больными клетками и говорят, что они должны научиться распознавать, какие из них есть, методом проб и ошибок. Перед каждым из них расположены две кнопки с надписями "Здоров" и "Болен", соответственно, а также две сигнальные лампочки с надписями "Правильно" и "Неправильно". Каждый раз, когда проецируется слайд, они должны нажать одну из кнопок, после чего замигает один из двух сигнальных индикаторов.
А получает достоверную обратную связь, то есть индикаторы показывают ему, было ли его предположение верным или нет. Его задача – простая дифференциация, и в ходе эксперимента большинство испытуемых А учатся отличать здоровые клетки от больных с достаточной степенью точности (то есть примерно в 80 % случаев).
Ситуация с Б сильно отличается. Его обратная связь основана не на его собственных предположениях, а на предположениях А. Поэтому не имеет значения, что он решит по поводу конкретного слайда; ему говорят «правильно», если А угадал верно, и «неправильно», если А угадал неверно. Б этого не знает; его убедили в том, что существует порядок, который он должен выявить, и что он может сделать это, угадывая и проверяя, прав он или нет. Но когда он спрашивает «сфинкса», то получает очень запутанные ответы, потому что не знает, что сфинкс с ним не разговаривает. Другими словами, он никак не может обнаружить, что получаемые им ответы не зависят от обстоятельств, то есть не имеют ничего общего с его вопросами, и что, следовательно, он ничего не узнаёт о своих предположениях. Таким образом, он ищет порядок там, где его нет и где он не может его обнаружить.
А и Б в конце концов получают задание обсудить то, что они пришли считать правилами различения здоровых и больных клеток. Объяснения А просты и конкретны; объяснения Б по необходимости очень тонкие и сложные.
В конце концов, ему пришлось сформулировать свою гипотезу на основе очень шатких и противоречивых догадок.
Удивительно то, что А не отмахивается от объяснений Б как от излишне сложных или даже абсурдных, а впечатляется их утончённым «блестящим» подходом. А склонен чувствовать себя неполноценным и уязвимым из-за банальной простоты своего предположения, и чем сложнее «иллюзии» Б, тем больше вероятность, что они убедят А. (Эта заразность иллюзий слишком хорошо известна за пределами лаборатории исследователей коммуникации, и позже мы рассмотрим несколько ярких примеров.)
Прежде чем пройти второй, идентичный тест (но с новыми презентациями), А и Б попросили угадать, кто из них справится лучше, чем в первом тесте. Все участники Б и большинство участников А говорят, что Б справится. На самом деле Б почти не демонстрирует улучшений, но, если сравнивать, кажется, что дела идут лучше, потому что А, который теперь разделяет хотя бы некоторые из сложных идей Б, справляется значительно хуже, чем в первый раз [18].
Гениальный эксперимент Бавеласа имеет далеко идущие последствия: он показывает, что как только в нашем сознании закрепилось предварительное объяснение, информация, противоречащая ему, может привести не к его корректировке, а к его развитию. Это означает, что объяснение становится «самодостаточным»; это гипотеза, которую невозможно опровергнуть[8]. Но, как показал Поппер [133], опровержимость (фальсифицируемость) – это непременное условие научного объяснения. Подобные предположения, которые мы здесь рассматриваем, являются псевдонаучными, суеверными и, в конечном счёте, в самом прямом смысле слова, психотическими. Изучая мировую историю, мы обнаруживаем, что столь же «неопровержимые» предположения стали причиной самых страшных злодеяний.
В качестве примеров сразу приходят на ум инквизиция, идеи о расовом превосходстве и заявления тоталитарных идеологий о том, что они нашли окончательный ответ.
Многорукий бандит
Сложность изменения чьего-либо мировоззрения после того, как такая гипотеза заставляет его смотреть на мир определённым образом, подтверждается другим экспериментом. Читатель, вероятно, знает, что такое однорукий бандит: это игровой автомат, в котором три или четыре диска вращаются, пока игрок тянет за рычаг («руку»). Если два или более диска останавливаются в одном и том же положении, игрок выигрывает. Если (что гораздо более вероятно) этого не происходит, автомат проглатывает монету, которую игрок вставил, чтобы разблокировать рычаг. Таким образом, игрок противостоит капризному, непредсказуемому «поведению» автомата, и неудивительно, что у него появляются суеверия относительно внутренней жизни однорукого бандита. (Это такое же безобидное заблуждение, как и забавные ужимки боулера после того, как он отпустил мяч. Эти ужимки, по-видимому, должны корректировать траекторию движения мяча по дорожке.)
Похожая на первый взгляд, но гораздо более сложная машина была создана психологом Джоном К. Райтом, который назвал её многоруким бандитом. Строго говоря, у неё нет рук, а есть шестнадцать кнопок, расположенных по кругу на наклонной панели. Они не имеют маркировки и неотличимы друг от друга, за исключением расположения. В центре круга находится семнадцатая кнопка, идентичная остальным. Над кругом на вертикальной панели расположен трёхзначный счётчик (см. рисунок).
Многорукий бандит
Испытуемый садится перед этим устройством и получает следующие инструкции:
Это эксперимент по решению задач. Ваша задача – нажимать на эти кнопки так, чтобы набрать на счётчике максимальное количество очков. Конечно, сначала вы не будете знать, как это сделать, и вам придётся действовать наугад, но со временем вы сможете улучшить свои результаты. Каждый раз, когда вы нажимаете правильную кнопку или одну из правильных кнопок в последовательности, вы слышите звуковой сигнал, и ваш счётчик увеличивается на одно очко. Вы никогда не заработаете больше одного очка за раз и никогда не потеряете ни одного очка.
Вы должны начать с того, что один раз нажмёте на любую кнопку по периметру круга. Затем нажмите на центральную кнопку, чтобы проверить, заработали ли вы только что одно очко. Если да, то при нажатии на центральную кнопку вы услышите звуковой сигнал. Затем вернитесь к периметру и нажмите на кнопку (ту же или другую) и снова проверьте, нажав на центральную кнопку. Таким образом, каждый раз, когда вы нажимаете кнопку периметра, после должна быть центральная кнопка[9].
Испытуемый не знает, что его «вознаграждение» (звуковой сигнал, сообщающий ему, что он нажал «правильную» кнопку или кнопки) не зависит от его действий, то есть между его действиями и звуковыми сигналами нет никакой связи.
Эксперимент состоит из непрерывной серии из 325 нажатий на кнопку (проб), разделённых на 13 блоков по 25 проб в каждом. В течение первых 10 блоков (первых 250 испытаний) участник получает определённый процент случайных наград. В блоках 11 и 12 (следующих 50 испытаниях) он не получает никаких наград. В блоке 13 (последних 25 нажатиях на кнопку) он каждый раз получает награду в виде звукового сигнала.
Поставьте себя на место участника: после нескольких неудачных нажатий на кнопки внезапно раздаётся звуковой сигнал. Это происходит в первый раз. Поскольку одним из условий эксперимента является то, что вам не разрешается вести записи, вы должны попытаться восстановить в памяти, что именно вы сделали правильно. Вы пробуете снова, но безуспешно. Поначалу кажется, что в наградах нет никакой логики. По мере продвижения вперёд появляются некоторые предварительные правила. Но затем случается катастрофа (блоки 11 и 12); внезапно оказывается, что всё, что вы делаете, неправильно. К счастью, когда кажется, что всё потеряно и надежды нет, вам в голову приходит новая идея, и с этого момента (блок 13) вы оказываетесь абсолютно правы: вы нашли решение!
На этом этапе испытуемым рассказывают правду об эксперименте. Но поначалу они не могут в это поверить. Некоторые даже предполагают, что это экспериментатор заблуждается, что они обнаружили закономерность в работе устройства внутри машины, которую экспериментатор никогда не замечал. Другим нужно наглядно показать, как устроено оборудование, прежде чем они поверят в неизбежность эксперимента[10].
Этот относительно простой эксперимент точно воспроизводит суть универсальной человеческой проблемы: как только мы пришли к решению, и в процессе его поиска заплатили сравнительно высокую цену в виде тревоги и ожиданий, – наши вложения в это решение становятся настолько большими, что мы можем предпочесть исказить реальность, чтобы она соответствовала нашему решению, а не жертвовать самим решением.
Райт смог доказать, что самые сложные заблуждения о «правильном» способе нажатия на кнопки возникали, когда испытуемый получал вознаграждение в 50 % случаев в блоках с 1-го по 10-й. У испытуемых, которые получали вознаграждение чаще, чем в 50 % случаев, возникали довольно простые теории; те, кто получал вознаграждение гораздо реже, склонны были считать задачу невыполнимой и, возможно, сдавались. Опять же, параллель с реальной жизнью очевидна – и тревожна.
5. Случайность и правила
«Природа не терпит пустоты», – процитировал Спиноза Цицерона, и те из нас, кто не является философом от науки, в целом считают правдоподобным предположение о том, что природа каким-то образом стремится поддерживать порядок. Но если бы мы перемешали колоду карт, а затем обнаружили, что они аккуратно распределились по четырём мастям, от туза до короля, мы бы сочли это слишком упорядоченным, чтобы в это можно было поверить. Когда статистик говорит нам, что этот результат в точности так же вероятен, как и любой другой, мы не совсем его понимаем, пока до нас наконец не доходит, что на самом деле любой порядок, полученный в результате перетасовки, так же вероятен или так же невероятен, как и только что упомянутый. Этот случай кажется необычным по причинам, которые не имеют ничего общего с вероятностью, а скорее связаны с нашим представлением о порядке. Мы придали исключительное значение, важность и доминирующую роль этому одному исходу, а все остальные сгруппировали вместе, назвав их беспорядочными или случайными (рандомными), как гласит технический термин.
С этой произвольной точки зрения случайность кажется правилом, а порядок – невероятным исключением, и это само по себе является приятным противоречием, которое с самого начала предупреждает нас о том, что за этим могут последовать ещё более странные вещи.
Обычно мы считаем, что в последовательности чисел нет никакого порядка, то есть что она случайна, если нам кажется, что ни одна цифра или группа цифр не встречается намного чаще (или реже), чем другие. Другими словами, последовательность не даёт нам никакой подсказки, которая позволила бы нам предсказать, какое число будет следующим. С другой стороны, если мы рассмотрим ряд 2, 5, 8, 11, то без труда сможем предсказать, что следующее число, скорее всего, будет равно 14 и что в основе этого ряда лежат последовательные шаги по три.
Теперь предположим, что мы имеем дело с последовательностью 4, 1, 5, 9, 2, 6, 5, 3. Насколько мы можем судить, в этой последовательности нет внутреннего порядка. Если предположить, что к ней постоянно добавляются отдельные цифры с помощью какой-то машины, то у нас нет возможности предсказать следующую цифру точнее, чем с вероятностью один шанс из десяти. Не успели мы прийти к такому выводу, как математик показал нам, что эта последовательность является частью числа «пи» (п), а именно его второй, третьей, четвёртой, пятой, шестой, седьмой, восьмой, девятой и десятой десятичными цифрами. Таким образом, оказывается, что эта последовательность цифр вовсе не случайна; она строго упорядочена, и любая последующая цифра полностью предсказуема. Другими словами, наш ошибочный вывод был основан на незнании внутреннего порядка этой последовательности.
Хорошо, – говорим мы, – но должны существовать и действительно случайные ряды. Под «действительно» мы подразумеваем, что такие ряды не имеют никакого внутреннего порядка, несмотря на Спинозу. На этом этапе для неспециалиста всё становится довольно невероятным, поскольку большинство математиков сходятся во мнении, что таких рядов не существует и существовать не может. Их аргумент интригует:
Предположим, у нас есть устройство для генерации случайных чисел, которое печатает строки из отдельных цифр, и предположим далее, что где-то в очень длинной и, на первый взгляд, беспорядочной строке мы встречаем последовательность 0123456789. На первый взгляд может показаться, что генератор случайных чисел дал сбой, ведь эти десять цифр «явно» образуют закономерность и, следовательно, не являются случайными. Но это та же ошибка, которую мы уже совершили с карточками: последовательность 0123456789 так же закономерна или так же случайна, как и любая другая комбинация из десяти цифр.
«Сущность случайности, – пишет Дж. Спенсер Браун в своей прекрасной маленькой книге «Вероятность и научный вывод», – заключается в отсутствии закономерности. Но до сих пор никто не утверждал, что отсутствие одной закономерности логически требует наличия другой». Утверждать, что в ряду нет закономерности, – это математическое противоречие. Самое большее, что мы можем сказать, то, что в нём нет закономерности, которую кто-либо мог бы искать. Понятие случайности имеет смысл только в отношении наблюдателя. Если два наблюдателя обычно ищут разные виды закономерностей, они неизбежно будут расходиться во мнениях относительно ряда, который они называют случайным. [23]
Таким образом, мы вернулись, так сказать, через чёрный ход, в сферу коммуникации – вероятно, как раз в тот момент, когда читатель начал задаваться вопросом, какое отношение всё это имеет к теме книги. На этот раз стало понятно, что, вопреки распространённому мнению, порядок и хаос не являются объективной истиной, но как и многие другие вещи в жизни, определяются точкой зрения наблюдателя[11], поэтому коммуникация и некоторые нарушения коммуникации могут быть изучены с новой точки зрения. И мы должны быть готовы к тому, что наши открытия могут резко отличаться от общепринятых психологических, философских и даже теологических взглядов.
Но прежде чем перейти к ним, давайте совершим краткий экскурс в другой аспект только что описанного явления. Это связано с его общей значимостью для нашей темы.
«Экстрасенсорные» способности
Давайте ещё раз вернёмся к задаче построения, насколько это возможно, последовательности случайных чисел, используя, скажем, десятипозиционный спиннер, предназначенный для рандомизации десяти цифр в нашей десятичной системе счисления. Мы увидели, что по мере увеличения длины нашей строки неизбежно возникают определённые закономерности, которые с определённого момента мы уже не можем игнорировать, поскольку они угрожают случайному характеру нашей последовательности. Если, например, цифра 2 будет встречаться заметно чаще, чем любая другая цифра, нам придётся начать исключать некоторые из этих 2, чтобы их общая вероятность снизилась примерно до уровня вероятности других цифр. Мы должны это сделать, потому что в противном случае в ряду будет наблюдаться предвзятость в пользу цифры 2 и ряд не будет достаточно случайным. Мы продолжаем corriger la fortune[12] (как сказали бы французы), нашим методом дополнительной рандомизации случайности. Далее составляем довольно длинную последовательность цифр и передаём её статистику для проверки на случайность. Мы удивлены его диагнозом, ведь он показывает нам, что в этой нашей последовательности есть странная рекуррентная модель: определённые участки последовательности приводят к значениям, намного превышающим вероятность, но, внезапно, снова становятся незначимыми. Он, конечно же, имеет в виду, что мы исправили, то что казалось невероятным в нашей последовательности, как только узнали об этом.
Точно такую же закономерность можно обнаружить во многих экспериментах по экстрасенсорному восприятию, в частности в угадывании карт. Как уже упоминалось, эти эксперименты заключаются в том, что испытуемому нужно угадать последовательность карт, на каждой из которых изображён один из пяти символов. В этом двустороннем взаимодействии между экспериментатором и испытуемым некоторые люди делают правильные предположения, которые значительно превышают статистическую вероятность (которая, конечно же, составляет один к пяти, поскольку используется пять символов), и это считается доказательством того, что испытуемый обладает экстрасенсорными способностями. Однако эти способности капризны и ненадёжны – они исчезают почти так же быстро, как и появляются в ходе эксперимента. Насколько мне известно, первым на сходство случайных последовательностей и экспериментов с экстрасенсорным восприятием указал Дж. Спенсер Браун. Он предполагает,
что мы можем наблюдать явление, при котором определённый вид предвзятости сначала достигает высокой значимости, а затем постепенно ослабевает. Это действительно часто наблюдается в парапсихологических исследованиях. Но гораздо более драматичным является случай, когда значимость, нараставшая в течение какого-то времени, внезапно замечается экспериментатором, после чего она полностью исчезает. Подобные явления стали настолько распространёнными, что увлечённые исследованием паранормальных явлений попытались разработать способы их предотвращения при планировании своих экспериментов. Эти способы заключаются главным образом в том, чтобы не смотреть, происходит ли что-то необычное, до конца эксперимента. [24]
А в приложении к своей книге он делает интригующее заявление о том, что можно проводить эксперименты с экстрасенсорным восприятием, используя таблицу случайных чисел вместо человека, и получать результаты, идентичные тем, которые получают исследователи паранормальных явлений. Поскольку его гипотеза несколько сложна, то я отсылаю читателя непосредственно к источнику [25], который предоставляет отправные точки для потенциально очень интересных и новаторских исследовательских проектов.
В любом случае, тот факт, что весь смысл какой-либо последовательности может измениться в результате применяемого к ней форсированного упорядочения является важным аспектом коммуникативного взаимодействия и подводит к нашей следующей теме.
6. Пунктуация
Есть шутка, известная большинству студентов-психологов, в которой лабораторная крыса говорит о своем экспериментаторе: "Я натренировала этого человека так, что каждый раз, когда я нажимаю на этот рычаг, он дает мне еду". Очевидно, что крыса воспринимает последовательность S-R (стимул – реакция) совершенно иначе, чем экспериментатор. Для экспериментатора нажатие крысой на рычаг – это условная реакция на предшествующий стимул, который он ей предъявил. Для крысы же нажатие на рычаг – это стимул, который она предъявляет экспериментатору. Для человека еда представляется наградой для крысы, а для неё – это реакция. Другими словами, эти двое по-разному пунктуируют (упорядочивают) коммуникационную последовательность[13].
Упорядочивание последовательностей тем или иным способом создаёт то, что, без излишнего преувеличения, можно назвать разными реальностями. Это особенно очевидно в некоторых видах человеческих конфликтов. Мать может считать себя связующим звеном между мужем и детьми: если бы не она, между ними не было бы никакой связи или контакта. Муж не только не разделяет эту точку зрения, но и видит в ней препятствие между собой и своими детьми: если бы не её постоянное вмешательство и контроль, у него были бы гораздо более близкие и тёплые отношения с ними. Если мы не будем помнить о том, что это проблема пунктуации, а не проблема выбора одного способа поведения вместо другого, мы можем стать жертвами того же заблуждения, что и родители, и считать одного из них сумасшедшим или плохим. Это типичные обвинения, которые выдвигаются, когда коммуникация нарушается из-за несовпадения пунктуации в последовательностях поведения, пережитых совместно. Как и в случае с крысой и экспериментатором, они по-разному воспринимают не сами события, а их предполагаемый порядок, и это придаёт им диаметрально противоположные значения.
Муж считает, что его жене не нравится появляться с ним на публике. В качестве доказательства он описывает случай, когда они опоздали на помолвку и, быстро выйдя из машины, она держалась позади него. "Как бы я ни замедлял шаг, – объясняет он, – она всегда оставалась на несколько шагов позади меня". "Это неправда", – возмущенно возражает она. "Как бы быстро я ни шла, он всегда держался на несколько шагов впереди меня".
В данном случае не индивидуальные особенности партнёров привели к тому, что они по-разному восприняли одно и то же событие. Всё было «наоборот»: у них уже были разные взгляды на отношения, и поэтому они склонны были воспринимать события в соответствии со своими индивидуальными взглядами. Это очень похоже на замечание Эйнштейна: «Именно теория определяет, что мы можем наблюдать». Но в человеческих отношениях «теория» сама по себе является результатом пунктуации. И мы сталкиваемся с проблемой курицы и яйца: что появилось раньше – проблема или пунктуация? Люди постоянно не замечают своих противоречивых взглядов и наивно полагают, что существует только одна реальность и только один правильный взгляд на неё (а именно их собственный). Поэтому любой, кто смотрит на вещи иначе, должен быть либо сумасшедшим, либо плохим человеком. Но есть убедительные доказательства того, что во взаимодействии между организмами существует круговая закономерность: причина порождает следствие, а следствие влияет на причину, становясь её причиной [177]. Результат очень похож на ситуацию, когда два человека пытаются общаться, говоря на двух разных языках, или два игрока пытаются играть в игру с двумя разными наборами правил.
В последние годы Второй мировой войны и в первые послевоенные годы сотни тысяч американских солдат находились на территории Великобритании или проезжали через неё, что дало уникальную возможность изучить последствия масштабного проникновения одной культуры в другую. Одним из интересных аспектов было сравнение моделей ухаживания. И американские солдаты, и британские девушки обвиняли друг друга в сексуальной распущенности. Расследование этого любопытного двойного обвинения выявило интересную проблему с пунктуацией. В обеих культурах ухаживание, начиная с первого зрительного контакта и заканчивая окончательным сближением, проходило примерно через тридцать этапов, но последовательность этих этапов была разной. Например, в североамериканской модели поцелуи начинаются относительно рано (скажем, на пятом этапе) и относительно поздно в английской модели (предположим, на 25-м этапе), где они считаются очень эротичным поведением. Итак, когда американский солдат каким-то образом почувствовал, что настал подходящий момент для поцелуя без прелюдии, девушка не только почувствовала себя обманутой после двадцати шагов, которые, по её мнению, были бы правильным поведением с его стороны, но и поняла, что ей нужно быстро принять решение: разорвать отношения и сбежать или подготовиться к половому акту. Если она выбрала второе, солдат столкнулся с поведением, которое, согласно его культурным нормам, можно было назвать только бесстыдным на столь раннем этапе отношений.
1 Стоять рядом – это совсем другое дело. В большинстве культур допустимо подходить очень близко и даже соприкасаться локтями, если руки не обнажены.
2 Парономазия (от греч. para – «возле» и onomazo – «называю») – стилистическая фигура речи, которая заключается в намеренном сближении слов, сходных по звучанию, но разных по значению. Простыми словами, это игра словами, в ходе которой возникают ассоциативные смысловые связи.
3 Хорошим примером могут служить персы, которые после того, как их изгнали с персидской родины из-за распространения ислама, стали изолированным меньшинством. Они жили среди населения, говорящего на языках маратхи и гуджарати, на территории современного Большого Бомбея и по необходимости выучили оба языка. С приходом Ост-Индской компании, а затем и британской колониальной администрации они стали посредниками между британцами и местным населением, особенно, в качестве поставщиков, корабельных снабженцев, торговцев и т. д. Они сколотили огромные состояния и приобрели большое влияние, но при этом никогда не переставали быть меньшинством.
4 Реми де Гурмон, должно быть, размышлял над подобным парадоксом, когда писал: «Quand la morale triomphe, il se passe des choses tres vilaines. (Когда мораль торжествует, происходит много очень плохих вещей).
5 Это может помочь объяснить часто встречающийся факт, что эмоционально смущающее состояние первого сексуального возбуждения и оргазма может быть связано с каким-то совершенно не связанным с ним фактором, который оказался рядом в тот момент, что может привести к странным сексуальным фиксациям и ритуалам. Например, сообщалось, что у мужчины возникала эрекция только тогда, когда его партнёрша тянула его за ухо, и это восходило к его первому успешному акту мастурбации, во время которого его застал учитель и потянул за ухо. Se non e vero i ben trovato (Если это неправда, значит, это хорошо придумано), – говорят итальянцы. В фильме «Каин и Авель» 1970 года высмеивается именно этот механизм: Марчелло Мастроянни играет роль героя, который может заняться любовью, только если ситуация крайне опасная или у него очень мало времени. К несчастью для него, судьба снова и снова приводит его к совершенно безопасным встречам с красивыми женщинами, у которых есть все время в мире, так что он либо становится импотентом, либо вынужден прибегать к забавным крайностям, чтобы сделать ситуацию опасной или неотложной. Похожую сцену можно найти в фильме Вуди Аллена "Все, что вы хотели знать о Южной Корее, но не решались спросить".
6 В предисловии к книге, посвящённой этому делу [126], профессор Карл Штумпф описал фон Остена следующим образом: Бывший преподаватель математики в Генуэзской гимназии, страстный наездник и охотник, чрезвычайно терпеливый и в то же время вспыльчивый, либеральный в том, что касается использования лошади в течение нескольких дней, и в то же время деспотичный в том, что касается глупых условий, умный в своей методике преподавания и в то же время не имеющий ни малейшего представления о самых элементарных научных методах – всё это и многое другое характеризует этого человека. Он фанатичен в своих убеждениях, у него эксцентричный склад ума, наполненный теориями – от френологии Галля до веры в то, что лошади способны говорить про себя.
7 Существует множество литературы о неосознанном поведении, и часть из неё была кратко изложена в журнальной статье Джо Адамса в 1957 году [5].
8 Вооружившись своеобразной логикой самозакрывающейся предпосылки, можно прийти к своего рода абсолютной уверенности. Если предположить, что молитва может исцелить болезнь, то смерть пациента «доказывает», что ему не хватало веры, что, в свою очередь, доказывает правильность предпосылки. В том же духе лауреат премии имени Ленина Сергей Михалков в недавнем интервью как ни в чём не бывало объяснил: «Ни один убеждённый коммунист не может стать антикоммунистом. Солженицын никогда не был коммунистом» [101]. В споре о том, является ли поведенческая терапия быстрым и надёжным методом лечения фобий, представитель психоаналитической стороны подвёл итог, сказав о книге, посвящённой поведенческому подходу к лечению фобий, что автор «даёт определение состояния, которое приемлемо только для сторонников теории обусловливания и не соответствует критериям психиатрического определения этого расстройства». Следовательно, его утверждения следует отнести не к фобиям, а к какому-то другому состоянию» [152]. Вывод напрашивается сам собой: фобия, которую можно вылечить с помощью поведенческой терапии, по этой причине не является фобией.
9 Здесь представлено не только это руководство, но и всё описание эксперимента, значительно сокращённое по сравнению с [189] и [190].
10 Антрополог Грегори Бейтсон однажды задумался о том, что сказал бы в этой ситуации, так называемый, шизофреник, и решил, что он пришёл бы к такому выводу: «Эти кнопки ничего не значат – в соседней комнате есть кто-то, кто нажимает на кнопку, когда ему вздумается» [17].
11 Конечно, этот принцип был сформулирован задолго до Брауна, но его всё равно трудно принять, потому что он угрожает нашей вере в постоянство и упорядоченность мира. В знаменитом разговоре с Эйнштейном в 1926 году даже такой гений, как Гейзенберг, всё ещё утверждал, что при создании теории следует учитывать только наблюдаемые величины. Эйнштейн, который когда-то сам выдвинул эту гипотезу, предположительно ответил: «Совершенно неправильно пытаться построить теорию только на основе наблюдаемых величин. На самом деле происходит прямо противоположное. Это теория определяет то, что мы можем наблюдать. (Курсив мой.)»
12 Исправлять состояние (франц.)
13 Поскольку я более подробно рассматривал это явление в другой статье [176], здесь я хочу ограничиться менее теоретическими примерами. Я рассмотрю вопрос о том, почему необходимо упорядочивать, то есть накладывать порядок, или гештальт, на последовательность событий, окружающих любое живое существо и связанных с ним. Просто указываем на очевидное: без этого порядка мир был бы по-настоящему случайным, то есть хаотичным, непредсказуемым и крайне опасным. Гештальт-психологи ещё в 1920-х годах показали, что этот порядок заложен в самых глубоких слоях нейрофизиологии нашего восприятия, и его влияние можно проследить вплоть до высших уровней функционирования человека, например, в творческой деятельности и юморе, как в анекдоте, где мужчина попадает в рай и видит там своего старого друга с роскошной молодой женщиной на коленях. «Вот это рай, – говорит новоприбывший, – это твоя награда?» «Нет, – печально отвечает старик, – я – её наказание». Очевидно, что дело в пунктуации!
Скачать книгу